Читать книгу: «Галопом за счастьем»

Глава 1

Какой красивый жеребец, — выдохнула Элла, и её глаза цвета тёмного шоколада засияли от восхищения. — Какая стать, какая мускулатура, какой высокий!

Она стояла у белоснежного забора элитного конного клуба «Грация», вцепившись в деревянную перекладину так, что побелели костяшки пальцев. Перед ней, в манеже, и правда возвышался Адонис — жеребец ганноверской породы, чёрный, как южная ночь, с гривой, в которой, казалось, запутались звёзды. Его мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, как волны ласкового моря.

Элла вздохнула. Не просто так. С желанием. Со щемящей, почти невыносимой мечтой, от которой в груди становилось тесно.

Рядом раздалось деликатное покашливание.

— Хорош, правда? — произнёс томный женский голос, от которого у Эллы, трудившейся ветеринаром в простой районной клинике, почему-то всегда сводило скулы. — Это Адонис.

Обладательницей голоса оказалась Марго — местная королева выездки, упакованная в идеально облегающие бриджи цвета кофе с молоком. Она смотрела на Эллу с лёгкой брезгливостью, как на навоз под своими безупречными сапогами.

И тут Элла, сама от себя не ожидая, выпалила:

— Я хочу на нём поездить.

Марго звонко, оскорбительно рассмеялась.

— Ты? Дорогуша, на Адониса очередь из элиты. А ты кто? Простушка. Ветеринар для хомячков? Иди и лечи их, не позорься.

Стыд обжёг щёки. Не за себя. За то, что Марго права: она, Элла, с её вечно растрёпанной русой косой и руками, пахнущими собачьим шампунем, — кто угодно, только не королева этого блестящего мирка. Она попятилась, мечтая провалиться под землю, и, конечно же, споткнулась о свой же рюкзак. Прямо в чьи-то заботливо подставленные, крепкие объятия.

— Осторожнее, — пробасил глубокий, спокойный голос. От него пахло сеном, лошадьми и чем-то невероятно уютным, древесным. — Здесь дамы иногда падают. Прямо в мои руки. Я уже начал привыкать.

Элла подняла глаза. Перед ней стоял мужчина. Он был в простой, слегка запылённой футболке, с широкими, сильными ладонями и лицом, которое не назовёшь модельным, но в его зелёных, чуть насмешливых глазах плясали такие золотые искорки, что у Эллы перехватило дыхание. Иначе, чем от вида Адониса, но перехватило.

— Я Матвей, — представился он, не разжимая рук, которые придерживали её за локти. — Конюх. И, кажется, я только что нашёл самую красивую причину для своего существования.

Элла глупо моргнула. Марго за её спиной пренебрежительно фыркнула:

— О, Матвей, ты всё шутишь?

Матвей, не обращая на Марго ни малейшего внимания, продолжал смотреть на Эллу. Его взгляд был тёплым и каким-то... понимающим.

— Значит, на Адонисе хочешь поездить? — спросил он тихо, одними уголками губ. — Будет тебе Адонис. Завтра, на рассвете. Когда вся эта... мишура ещё спит.

У Эллы сердце ухнуло в пятки. От его слов, от его обещания, от того, как его большой палец легко, почти невесомо погладил сгиб её локтя.

— Я... я правда ветеринар, — зачем-то сказала она. — Я не умею... на таких, как он.

— А на каких умеешь? — его зелёные глаза смеялись.

— На таких, как ты, — выпалила Элла и тут же залилась краской до корней волос.

Матвей расхохотался. Чисто, открыто, заразительно.

— Договорились, — сказал он. — Считай, это свидание. Только вместо ресторана — манеж. И вместо цветов — сено в волосах. Идёт?

Он ушёл, а Элла осталась стоять с бешено колотящимся сердцем. Рядом снова материализовалась Марго.

— И ты растаяла? От конюха? — она покачала головой, цокая языком. — Ой, не могу. Ладно, иди. Но помни: внешность — это всё.

Элла смотрела вслед Матвею, который легко и ловко подхватил тюк сена и понёс его в конюшню. Его спина была прямой, походка — уверенной, и в каждом его движении чувствовалась какая-то настоящая, не показная сила.

Она вдруг подумала: «Стать. Мускулатура. Высота...» И впервые за день её восхищение адресовалось не безупречному жеребцу, а простому конюху с глазами цвета тёплого мха.

 
___
 

Элла не спала всю ночь. Ворочалась в постели, сбивая простыню в жгут, и без конца прокручивала в голове завтрашнее утро. Вернее, уже сегодняшнее. За окном едва начала сереть предрассветная мгла.

«Свидание. Вместо ресторана — манеж. Вместо цветов — сено в волосах».

Она фыркнула в подушку, но сердце предательски забилось быстрее. Элла не верила своему счастью. Такой мужчина, как Матвей — живой, уверенный, с этими своими искрами в глазах — обратил на неё внимание? А уж поездка на Адонисе... Такой жеребец ей мог только сниться, а прокатиться на нём она и мечтать не смела.

В назначенный час она уже стояла у ворот клуба, дрожа то ли от утренней свежести, то ли от волнения. Из конюшни, потягиваясь, вышел Матвей. Он был в простой серой футболке, которая предательски обтягивала плечи, и в старых джинсах, сидящих на бёдрах так, что у Эллы пересохло во рту.

— Пунктуальность — вежливость королев, — улыбнулся он, и у неё тут же потеплело в груди. — Пошли, твой принц заждался.

Адонис в стойле косил на неё умным, слегка высокомерным глазом. Элла замерла в двух шагах, не решаясь приблизиться.

— Он меня сожрёт, — прошептала она.

— Не выдумывай, — Матвей взял её за руку. Просто, уверенно, будто имел на это полное право. Его ладонь была тёплой и шершавой. — Он только выглядит как сноб. На самом деле любит, когда чешут за ухом. Так же, как и я.

Элла засмеялась, и напряжение чуть отпустило. Матвей показал, как дать лакомство, как положить ладонь на бархатистый нос, как почувствовать дыхание огромного зверя на своей коже. От его близости, от его низкого голоса, который терпеливо объяснял ей каждую мелочь, у Эллы кружилась голова. И это было в сто раз пьянее любого шампанского.

— Ну что, рискнёшь? — спросил он, кивая на седло.

— А ты?

— А я на Грозе. Она моя девочка. Не такая выставочная, но с характером. Как и ты.

Элла замерла с ногой в стремени.

— Я — с характером?

— Ещё с каким, — он подсадил её в седло, и на секунду его руки задержались на её талии дольше, чем требовала необходимость. — Ты не клевала на мою лесть вчера. Редкое качество.

Они выехали на манеж. Первые лучи солнца позолотили опилки, и в этом мягком свете всё казалось волшебным. Элла неуверенно держалась в седле, но Адонис, словно поняв, что перед ним новичок, шёл плавно и осторожно. Матвей на своей гнедой кобыле ехал рядом, и между ними завязался лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор.

— Значит, ветеринар для хомячков? — поддразнил он.

— И для собак, и для кошек, и даже для одной очень наглой шиншиллы, — Элла улыбнулась. — А ты? Не похож ты на простого конюха.

— Почему это?

— Речь. Манера держаться. Ты уверен в себе так, будто весь мир у твоих ног.

— Может, так и есть? — он загадочно улыбнулся.

В этот момент в манеж вплыла Марго. Даже в шесть утра она выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Конный спорт». Увидев Эллу на Адонисе, она застыла, и её лицо исказилось от злости.

— Что здесь происходит?! — её голос взрезал тишину, как хлыст. — Матвей, ты с ума сошёл? Кто ей разрешил?

— Я разрешил, — раздался властный голос от входа.

Все обернулись. В проёме стоял мужчина в безупречном костюме для верховой езды. Тот самый Алан, миллионер и владелец Адониса, которого Элла до этого видела только на фото в журнале. Он был ослепительно красив, холоден и словно высечен из мрамора.

Марго тут же расцвела и, покачивая бёдрами, направилась к нему.

— Алан, дорогой, ты только посмотри! Этот твой конюх позволяет себе немыслимую фамильярность. Посадил на твоего элитного жеребца непонятно кого!

— Алан, — произнёс он ледяным тоном, даже не взглянув на Марго, и направился прямиком к Элле.

Она замерла в седле, чувствуя себя нашкодившей школьницей.

Он остановился рядом, и его взгляд скользнул по ней. Не оценивающе, как у Марго, а... с любопытством.

— Значит, это вы — та самая Элла, которая лечит хомячков и не верит в свою красоту?

Элла потеряла дар речи. Откуда он знает её имя? И при чём тут красота?

— Я видел вас вчера, — пояснил Алан, чуть склонив голову. — И слышал вашу перепалку с Марго. Должен признать, вы держались достойно. Адонис, кстати, отчего-то капризничал последние дни. Но с вами он спокоен. Это талант.

Марго стояла позади с открытым ртом, напоминая выброшенную на берег рыбу. Матвей же, спешившись, подошёл к Элле и снял её с лошади. Его руки снова задержались на ней, на этот раз с явным собственническим жестом.

— Алан, утро доброе, — сказал он спокойно. — Я как раз показываю Элле, что элита — это не всегда те, у кого сапоги дороже.

Алан и Матвей обменялись странными взглядами. В них не было враждебности, скорее — давнее, непонятное Элле соперничество, замешанное на уважении.

— Что ж, — протянул Алан, переводя взгляд на раскрасневшуюся Эллу. — Раз уж у нас тут такое столпотворение, предлагаю пари. Маленькие соревнования. Я на Адонисе. Матвей на Грозе. А судить будет Элла.

— Я?! — пискнула она.

— Вы, — его губы тронула едва заметная улыбка. — И награда будет необычной. Победитель получит не кубок, а ужин с вами. В «Золотом павильоне».

У Матвея потемнели глаза.

— Алан, это нечестно. Она не приз.

— А я и не говорю, что приз — она, — холодно парировал Алан. — Приз — это возможность узнать её получше. Вы оба, кажется, этого хотите?

Элла стояла между ними — живым, горячим Матвеем и ледяным, безупречным Аланом — и чувствовала себя героиней какого-то невероятного, головокружительного романа. Марго за её спиной, кажется, скрипела зубами.

А Элла смотрела на Матвея. На то, как вздулась жилка на его шее, как он сжал кулаки. Не от злости. От азарта. И от желания победить не ради пари, а ради неё.

— Я согласен, — сказал он хрипло, не сводя с Эллы своих зелёных глаз, в которых плясал огонь. — Но предупреждаю, Алан. Я играю на победу. Всегда.

— Я тоже, — ответил тот с лёгким поклоном. — Завтра, в полдень. Элла, вы не опоздаете?

Сердце Эллы колотилось где-то в горле. Она посмотрела на Матвея. Он едва заметно кивнул ей: «Соглашайся».

— Я приду, — тихо сказала она, и её голос прозвучал гораздо увереннее, чем она себя чувствовала. — Я приду.

Когда она уходила из клуба, Матвей догнал её у ворот.

— Эй, — он взял её за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Я не отдам тебя этому айсбергу. Даже не надейся.

— А я и не твоя, — улыбнулась она, чувствуя, как от его прикосновения по телу бегут мурашки. — Чтобы меня отдавать.

— Пока не моя, — поправил он, его голос прозвучал ниже, интимнее. — Но я очень, очень терпеливый. Ты даже не представляешь насколько.

Он отпустил её и пошёл обратно к конюшне, а Элла прижала ладонь к бешено бьющемуся сердцу. А то, что делал с ней этот мужчина одними только взглядами и словами, было горячее, чем любой секс в её прошлой жизни.

 
___
 

В полдень манеж клуба «Грация» напоминал светский приём. Марго, не сумев отменить соревнования, сделала всё, чтобы превратить их в шоу. Собрались зеваки, инструкторы, пара журналистов из местного глянца. Элла чувствовала себя неуютно в простом летнем платье среди этих разодетых павлинов. Она пришла без косметики, с всё той же косой, но с прямой спиной — Матвей вчера сказал, что её уверенность красивее любых бриллиантов.

Алан на Адонисе был божественно хорош. Чёрный фрак для выездки сидел как влитой, движения жеребца были плавны и точны, как балетный танец. Зрители ахнули, когда они выполнили сложнейшую связку — пируэт на галопе.

Матвей на своей гнедой Грозе был другим. Не таким вышколенным, не таким глянцевым. Но в каждом его движении, в том, как он сидел в седле, чувствовалась такая первобытная, мужская сила и связь с лошадью, что у Эллы перехватывало дыхание. Они дышали в унисон, человек и животное, и в этом был свой, дикий магнетизм.

Но чуда не случилось. Адонис был машиной, созданной побеждать. Алан финишировал первым с отрывом в долю секунды. Марго первой бросилась к нему с поздравлениями, буквально отпихнув кого-то локтем.

— Браво, Алан, дорогой! — проворковала она. — Блестящая победа. И какой чудесный урок этому... Каждый должен знать своё место.

Алан спешился, даже не взглянув на неё. Он подошёл к Матвею, который спрыгнул с Грозы и гладил её морду.

— Отличный заезд, — сказал Алан спокойно. — Ты стал ещё лучше.

— Недостаточно, — Матвей криво усмехнулся. — Твой выход. Не заставь даму ждать.

Алан кивнул и направился к Элле. Марго шла за ним, как приклеенная.

— Элла, — он слегка поклонился. — Сегодня в восемь. Я пришлю за вами машину.

— Она не готова к таким местам, — фыркнула Марго. — Алан, посмотри на неё! Она же опозорит тебя перед твоими партнёрами. Возьми лучше меня. Я знаю, как себя вести, что говорить...

— Марго, — голос Алана был тих, но разрезал воздух, как лезвие. — Если я захочу услышать чьё-то мнение, я спрошу. Вас это не касается. Никоим образом.

Марго отшатнулась, как от пощёчины. Её лицо перекосило, и Элла увидела в её глазах не просто обиду — чистую, концентрированную ненависть. Смешанную с желчью, которая копилась годами. Марго резко развернулась и, чеканя шаг, удалилась в конюшню.

Элла посмотрела на Матвея. Он стоял поодаль, скрестив руки на груди. В его глазах была буря, но он взял себя в руки и подошёл.

— Поздравляю, — сказал он Алану. — Заслуженно.

— Спасибо, — Алан чуть прищурился. — Я надеюсь, ты не будешь валять дурака?

— Я никогда не валяю дурака, — в голосе Матвея зазвенела сталь. — Я найду способ. Я всегда нахожу.

Он повернулся к Элле и, не обращая внимания на Алана и на всех зрителей, взял её за руку. Его пальцы переплелись с её, тёплые и надёжные.

— Сегодня ты ужинаешь с ним, — сказал он тихо, только для неё. — Но завтра... завтра я украду тебя на целый день. Без пари, без соревнований. Просто ты, я, пикник у озера и никакого высшего света. Только честно. Ты хочешь этого?

Элла смотрела в его зелёные глаза, в которых бушевало обещание, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он не давил. Он не торопил. Он просто ждал её «да», словно от этого зависело всё.

— Да, — выдохнула она. — Я хочу.

Матвей улыбнулся краешком рта и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Вот и славно. А теперь иди. Но помни: я буду ждать.

 
___
 

Весь оставшийся день Элла провела как в тумане. Она перебрала весь свой шкаф в поисках приличного наряда, пыталась читать, смотреть телевизор, даже взялась перемывать и без того чистую раковину — но мысли кружили только вокруг двух мужчин. Один — горячий, земной, с руками, пахнущими сеном, и глазами, от которых внутри всё переворачивалось. Второй — загадочный, холодный аристократ, похожий на ожившую мраморную статую. И оба хотели её внимания.

В шесть вечера в дверь позвонили.

Элла открыла и замерла. На пороге стоял посыльный — молодой человек в идеально сидящей униформе, с коробками в руках. За его спиной переминалась с ноги на ногу женщина с кожаным чемоданчиком — визажист, как Элла поняла позже.

— Элла Викторовна? — учтиво произнёс посыльный. — Вам просили передать. От господина Раевского.

Он вручил ей три коробки: большую, среднюю и маленькую. А также конверт из плотной кремовой бумаги. Элла, всё ещё не веря в происходящее, приняла подарки и впустила визажиста в квартиру. Руки дрожали.

В большой коробке лежало платье. Элла ахнула, когда развернула тончайшую бумагу. Это было не просто платье — это была мечта. Длинное, струящееся, цвета глубокого вина, с открытыми плечами и деликатным вырезом, который обещал намёк, но не кричал о нём. Ткань струилась сквозь пальцы, как вода, и пахло от неё чем-то невероятно дорогим и неуловимым.

В средней коробке обнаружились туфли. Идеальные, серебристые, на такой высоченной шпильке, что у Эллы закружилась голова от одной мысли, что ей предстоит на них ходить. Маленькая коробочка хранила клатч — расшитый камнями, переливающийся в свете лампы.

Элла вскрыла конверт. Почерк был твёрдым, мужским, буквы — угловатыми и точными.

«Элла, я хочу, чтобы этот вечер был для Вас особенным. Вы достойны самого лучшего, и я надеюсь, эти скромные дары помогут Вам почувствовать себя королевой. Не откажите в любезности принять и услуги стилиста — Светлана лучшая в городе. Она поможет Вам собраться. Моя машина будет у подъезда ровно в 19:30. С нетерпением жду встречи. Ваш Алан»

Элла перечитала записку трижды. «Скромные дары». Она даже боялась представить, сколько это всё стоит. Её месячная зарплата? Две? Годовая?

Светлана, визажист, оказалась милейшей женщиной с лёгкой рукой и безупречным вкусом. Она усадила Эллу перед зеркалом и принялась колдовать. За час из зеркала на Эллу взглянула совершенно незнакомая женщина. Волосы, которые она привыкла заплетать в косу или закручивать в небрежный пучок, теперь мягкими волнами спадали на плечи. Глаза стали огромными и загадочными, скулы — точеными, губы — манящими.

Она надела платье. Ткань обняла её фигуру так, словно была сшита специально для неё. Туфли добавили роста и заставили спину распрямиться, плечи — развернуться. Клатч лёг в ладонь, как продолжение руки. Элла смотрела на себя и не узнавала. Из зеркала глядела героиня глянцевого журнала. Девушка, которая привыкла к роскоши. Девушка, у которой нет проблем с деньгами.

— Вы прекрасны, — искренне сказала Светлана, собирая инструменты. — Господин Раевский будет сражён.

Чёрный автомобиль с кожаным салоном ждал у подъезда. Водитель открыл перед ней дверь, и Элла, подобрав подол платья, скользнула внутрь. В салоне пахло дорогой кожей и едва уловимым мужским парфюмом. Она провела ладонью по сиденью. Вот так, оказывается, живут некоторые люди.

Ресторан «Золотой павильон» находился на последнем этаже небоскрёба. Окна во всю стену открывали захватывающий вид на ночной город — россыпь огней до самого горизонта. Алан ждал её за столиком у окна. При виде Эллы он поднялся, и в его обычно холодных глазах мелькнуло что-то тёплое, почти восхищённое.

— Вы ослепительны, — произнёс он, целуя ей руку. Его губы были сухими и тёплыми. — Я знал, что это платье создано для вас.

— Вы слишком щедры, — Элла чувствовала, как горят щёки. — Я не привыкла... к такому.

— Привыкайте, — он улыбнулся уголками губ и отодвинул для неё стул. — Сегодня я хочу, чтобы вы просто наслаждались.

И она наслаждалась. Оказалось, Алан умеет быть не только ледяным и властным. Он был внимательным слушателем, тонким собеседником. Он расспрашивал её о работе, о любимых книгах, о детстве, и в его вопросах не было праздного любопытства — был настоящий интерес. Он рассказывал о своём бизнесе, о том, как строил «Грацию», о путешествиях, которые хотел бы совершить. Элла смеялась его шуткам, задавала встречные вопросы, чувствуя, как с каждой минутой тает лёдок настороженности.

Она поймала себя на мысли, что он нравится ей. Не как абстрактный миллионер с обложки, а как мужчина. Уверенный, зрелый, умеющий брать на себя ответственность. Рядом с ним она чувствовала себя защищённой. Хрупкой. Ценной. Это было совершенно новое ощущение.

Они ели какие-то невероятные блюда с французскими названиями, пили белое вино, которое Алан выбрал сам, и говорили, говорили, говорили. Оказалось, у них много общего: оба любили старые фильмы, оба предпочитали горы морю, оба были «совами» и терпеть не могли рано вставать.

— Знаете, что я подумал, когда впервые вас увидел? — спросил Алан, когда подали десерт. Его голос стал мягче, интимнее.

— Что я ветеринар для хомячков? — усмехнулась Элла, вспоминая вчерашнюю фразу Марго.

— Нет, — он покачал головой и посмотрел ей прямо в глаза. — Я подумал: «Вот женщина, которая не знает, насколько она красива». И в этом есть что-то невероятно притягательное.

У Эллы перехватило дыхание. Она не нашлась, что ответить, и просто опустила глаза. Алан не давил. Он улыбнулся и сменил тему, словно понимал, что ей нужно время, чтобы переварить услышанное.

Когда он провожал её до машины, было уже далеко за полночь. У подъезда он снова поцеловал ей руку и задержал ладонь в своей чуть дольше, чем позволяли приличия.

— Я бы хотел повторить этот вечер, — сказал он негромко. — Если вы позволите.

— Я... я не знаю, — честно ответила Элла. — Всё это так... непривычно.

— Я не тороплю, — он отпустил её руку. — Доброй ночи, Элла.

Дома она сняла платье и повесила его на дверцу шкафа. Оно мерцало в темноте, как напоминание о волшебном сне. Она умылась, стёрла остатки макияжа, натянула любимую старую футболку и легла в постель. Но сон не шёл. Перед глазами стояли двое.

Алан — воплощение стабильности, богатства, красивой и беззаботной жизни. С ним она могла бы забыть о счетах за квартиру, о кредитах, о вечной экономии. С ним она стала бы частью того мира, где платья присылают с посыльными, а ужины проходят на вершине небоскрёба.

И Матвей. Живой, настоящий, с руками, пахнущими сеном, и глазами, в которых пляшут золотые искры. Тот, кто обещает украсть её на озеро. Тот, кто не сулит золотых гор, но заставляет сердце биться чаще одним своим присутствием.

Два мира. Два мужчины. И она — между ними, не зная, кого выбрать. И даже не подозревая, что у этих миров гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд.

Засыпая, она улыбнулась. Завтра — озеро. Завтра — Матвей. А там... будь что будет.

Глава 2

Утро следующего дня выдалось солнечным и прозрачным, словно сам мир решил напомнить Элле, что бывают дни, когда не нужно выбирать — можно просто быть счастливой. Она проснулась рано, без будильника, с чувством лёгкого волнения в груди. Сегодня — озеро. Сегодня — Матвей.

Она нарочно оделась просто: лёгкий сарафан в мелкий цветочек, который был ей немного коротковат, но в котором она чувствовала себя собой, босоножки на плоской подошве и соломенная шляпка. Никакой косметики, только бальзам для губ с ароматом клубники. Коса через плечо. Из зеркала смотрела не героиня глянцевого журнала, а та самая Элла, которая лечит хомячков, смеётся в голос и терпеть не может светские условности. И почему-то именно сегодня она нравилась себе гораздо больше, чем вчера в роскошном платье.

Ровно в девять у подъезда засигналил старенький, но ухоженный джип Матвея. Элла выпорхнула из подъезда и замерла, увидев его. Он стоял, облокотившись на капот, в простой белой футболке, которая предательски обтягивала плечи и грудь, и в выцветших джинсах. В одной руке он держал плетёную корзину, из которой торчало горлышко бутылки и край клетчатого пледа.

— Доброе утро, хомячий доктор, — улыбнулся он своей фирменной улыбкой, от которой у Эллы сразу же перехватило дыхание. — Ты сегодня ещё красивее, чем вчера. И это при том, что вчера ты была богиней.

— Льстец, — она улыбнулась в ответ и подошла ближе. — Это что, пикник? Серьёзно?

— Обижаешь, — он приложил руку к сердцу. — Я готовился. В корзине магазинные круассаны и пирожки с вишней собственного приготовления, клубника, сыр трёх сортов и мой фирменный лимонад. И никаких устриц. Устрицы — это для тех, у кого денег больше, чем фантазии.

Элла рассмеялась, и Матвей открыл ей дверь. В салоне джипа пахло деревом, лошадьми и чем-то родным, что она не могла объяснить словами. На сиденье лежала простая ромашка — он, оказывается, сорвал её по дороге.

— Это вместо платья от кутюр, — сказал он, проследив её взгляд. — У меня нет миллионов, Элла. Но у меня есть это. Ромашка. Озеро. И целый день, который я хочу подарить тебе.

У неё защипало в носу. Она взяла ромашку и вдохнула её тонкий, летний запах. Почему-то именно сейчас, в этом простом жесте, было столько искренности, что вчерашний вечер в «Золотом павильоне» показался вдруг красивой, но пустой декорацией.

Они ехали около часа, болтая о всякой ерунде. Матвей рассказывал смешные истории из жизни конюшни: как Гроза однажды стащила у него из кармана яблоко и потом делала вид, что ничего не было, как один из клиентов перепутал вольты и пируэты и чуть не вылетел из седла. Элла хохотала до слёз, чувствуя, как с каждой минутой уходит напряжение последних дней.

Озеро оказалось спрятанным в лесу, словно драгоценный камень в зелёной оправе. Вода была прозрачной и спокойной, в ней отражались верхушки сосен и белые облака. На берегу — ни души. Только они двое и целый мир.

Матвей расстелил плед, разложил еду, и они устроились в тени старой ивы. Разговор тёк легко и свободно: о детстве, о мечтах, о том, как Элла когда-то хотела стать балериной, но стала ветеринаром, потому что больше всего на свете любила животных. О том, как Матвей в пятнадцать лет сам построил себе скворечник и с тех пор мечтал о собственном доме — не огромном особняке, а уютном, деревянном, с камином и собакой.

— У тебя совсем нет амбиций? — спросила Элла, откусывая круассан. — Ты не хочешь большего? Карьера, деньги?

Матвей помолчал, глядя на воду.

— Хочу, — сказал он тихо. — Но не так, как все. Я хочу заниматься любимым делом и получать за это достаточно, чтобы моя женщина и дети ни в чём не нуждались. Но я не хочу, чтобы деньги становились смыслом. Смысл — это вот это, — он обвёл рукой озеро, небо, её. — Это моменты. Это люди. Всё остальное — просто бумага.

Элла замерла. В его словах была такая глубокая, спокойная правда, что она вдруг почувствовала себя очень глупой со своими вчерашними метаниями. И в то же время... Вчерашний вечер был прекрасен. Платье, ресторан, внимание красивого, успешного мужчины. Разве это плохо — хотеть красивую жизнь?

— О чём задумалась? — Матвей приподнялся на локте и заглянул ей в лицо.

— О вчерашнем вечере, — честно ответила она. — Алан прислал мне платье. И туфли. И машину. Всё было... как в сказке. Я чувствовала себя Золушкой.

Матвей не отвёл глаз. Не помрачнел. Только уголки его губ чуть дрогнули.

— И как, понравилось быть Золушкой?

— Понравилось, — призналась она, и от этой честности вдруг стало легко. — Но сегодня... сегодня я чувствую себя настоящей. Понимаешь?

— Понимаю, — он кивнул. — Знаешь, Элла, я не буду тебе врать. Я не смогу подарить тебе платье от кутюр. У меня нет личного водителя и счёта в швейцарском банке. Но у меня есть это, — он положил руку на грудь, туда, где билось сердце. — И оно бьётся ради тебя.

У Эллы перехватило горло. Она смотрела в его зелёные глаза и чувствовала, как внутри всё переворачивается от нежности. Он не давил. Не требовал. Не ставил условий. Просто дарил ей свой мир и ждал, захочет ли она в него войти.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала она. — Вы оба... Вы такие разные. И вы оба мне нравитесь.

— Я знаю, — Матвей взял её за руку и легонько сжал пальцы. — И я не тороплю тебя. Думай. Выбирай. Но пока ты думаешь, я буду рядом. Я буду дарить тебе ромашки и возить на озеро. Пока ты сама не поймёшь.

Они замолчали, глядя на озеро. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золото. Элла чувствовала спиной тепло его присутствия, слышала его спокойное дыхание и думала: как же сложно, когда сердце разрывается на две части. Два мира. Два мужчины. И где-то глубоко-глубоко — тайна, которая связывает эти миры воедино, но о которой она пока не знает.

В машине, на обратном пути, они снова болтали о пустяках, и Элла поймала себя на мысли, что ей не хочется, чтобы этот день заканчивался. У подъезда Матвей заглушил мотор и повернулся к ней.

— Завтра увидимся? Я покажу тебе, как чистить Грозу. Это очень медитативно.

— Увидимся, — улыбнулась она. — Спокойной ночи, Матвей.

Он наклонился и поцеловал её в щёку — легко, почти невесомо, но у неё всё равно закружилась голова.

— Сладких снов, хомячий доктор. Пусть тебе приснится что-то хорошее.

Она поднялась в квартиру, прижимая к груди ромашку, которая уже начала вянуть. Поставила её в стакан с водой, долго смотрела на неё и думала: почему самый простой цветок может приносить столько радости? И почему самый простой мужчина может быть таким сложным и глубоким?

И почему, чёрт возьми, Алан тоже никак не выходит у неё из головы?

 
___
 

А тем же вечером в клубе «Грация» происходил совсем другой разговор.

Марго сидела в пустом баре клуба, вцепившись в бокал с мартини так, что побелели костяшки. Она представила, как Алан был с Эллой. И желчь подступала к горлу. Она столько лет добивалась Алана, столько раз была в его постели, столько раз надеялась, что он наконец-то увидит в ней не просто удобную любовницу, а женщину, с которой можно построить будущее. А он... он охладел. Перестал звонить. Перестал замечать.

Теперь он смотрит на эту... ветеринаршу.

В бар, насвистывая что-то себе под нос, вошёл Матвей. Он был в приподнятом настроении после чудесного дня и собирался проверить Грозу перед сном.

— О, какие люди, — протянула Марго, даже не пытаясь скрыть яд в голосе. — Счастливый конюх вернулся с пикника. И как, ромашки всё ещё работают?

Матвей остановился. Посмотрел на неё — на её злое, перекошенное лицо, на пустой бокал, на тени под глазами. И вместо того, чтобы огрызнуться, вдруг подошёл и сел напротив.

— Марго, — сказал он спокойно. — Ты долго ещё будешь себя травить?

— Не твоё дело, — отрезала она.

— Знаю, — он пожал плечами. — Но послушай. Я тебя не осуждаю. Ты любила Алана. Он — яркий, сильный мужчина. Трудно не влюбиться. Но он вытер об тебя ноги. Ты была для него удобной, пока была интересна. А теперь он пошёл дальше. И это говорит о нём, Марго, не о тебе.

Она подняла на него глаза, полные злых слёз.

— Ты не понимаешь. Ты не знаешь, каково это — когда тебя используют и выбрасывают.

— Знаю, — негромко сказал Матвей, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. — Мою мать тоже использовали. Дали денег и вышвырнули из жизни. Но знаешь, что она сделала? Она не стала травить себя обидой. Она вырастила меня. Она научила меня, что жизнь — она продолжается. Всегда продолжается. И никто не стоит того, чтобы из-за него разрушать себя.

Марго молчала. По её щеке скатилась слеза, но она быстро смахнула её.

— Ты красивая, сильная женщина, — продолжил Матвей. — Да, с характером, порой невыносимая, — он усмехнулся, и она невольно фыркнула в ответ. — Но ты достойна большего, чем быть чьей-то бывшей. Пойми это, Марго. Не ради меня. Ради себя.

Он встал, легко коснулся её плеча и вышел, оставив её одну.

Марго долго сидела в тишине, глядя на пустой бокал. А потом вдруг вытерла слёзы, достала телефон и удалила номер Алана из избранного. Не потому, что простила. А потому, что впервые за долгое время кто-то сказал ей правду, в которой не было желания уколоть.

 
___
 

А Элла тем временем лежала в постели и смотрела в потолок. В голове крутились две картинки: Матвей, который держит в руках ромашку, и Алан, который смотрит на неё поверх бокала с вином.

Она знала только одно: завтра она увидит Матвея. А послезавтра, возможно, Алан снова пришлёт машину. И ей придётся выбирать. Но не сейчас. Сейчас — спать. И пусть приснится что-то хорошее.

Как сказал Матвей.

 
___
 

Прошло три дня. Три дня, наполненных перезвонами, сообщениями и цветами. Алан взял осаду Эллы с той же холодной, продуманной методичностью, с какой, наверное, заключал свои миллионные сделки. Каждое утро курьер привозил букет — белые розы, потом нежно-розовые пионы, потом веточки орхидей, которые пахли ванилью. К каждому букету прилагалась записка, написанная тем же твёрдым, угловатым почерком: «Доброе утро, Элла. Надеюсь, день будет к Вам благосклонен. А.», «Эти пионы напомнили мне Вас — такие же нежные и сильные одновременно. А.», «Сегодня важные переговоры, но мысли всё равно возвращаются постоянно к Вам. А.»

Элла ловила себя на том, что ждёт этих записок. Что перечитывает их по нескольку раз. Что идёт на работу с лёгкой улыбкой, а возвращаясь домой, первым делом смотрит на экран телефона — не написал ли он.

Матвей тоже писал. Но его сообщения были другими: смешными, тёплыми, с фотографиями Грозы, с вопросами о том, как прошёл её день. Он не дарил орхидей — он приносил пирожки, которые пёк сам, и смешные магнитики на холодильник из тех мест, где бывал когда-то давно. Элла отвечала ему, смеялась его шуткам, и внутри становилось тепло. Но... цветы от Алана были красивее. Записки — изысканнее. А перспектива — ослепительнее.

Она начала склоняться к выбору. Сама того не замечая, она всё чаще думала: а почему бы и нет? Алан — взрослый, состоявшийся мужчина. Он умён, обходителен, щедр. С ним её ждёт жизнь, о которой она даже не мечтала: путешествия, приёмы, отсутствие нужды считать каждую копейку. Да, в нём было меньше живого огня, чем в Матвее, но, может быть, огонь — это не главное? Может быть, главное — это надёжность?

В четверг вечером Алан позвонил лично.

— Элла, в субботу благотворительный приём в «Империале», — его голос звучал, как всегда, спокойно и уверенно. — Я был бы счастлив, если бы Вы составили мне компанию.

— Приём? — Элла растерялась. — Алан, я никогда не была на таких мероприятиях. Я не знаю, как себя вести, что говорить...

— Вы будете самой красивой женщиной в зале, — перебил он мягко. — Остальное не имеет значения. Я пришлю платье. И Светлану. Просто скажите «да».

Она помолчала, глядя на букет орхидей на столе. Потом выдохнула:

— Да.

— Благодарю, — в его голосе послышалась улыбка. — Машина будет в семь.

В субботу всё повторилось, но с ещё большим размахом. Платье на этот раз было из тёмно-синего шёлка, струящееся и холодное на ощупь, как лунный свет. К нему прилагались бриллиантовые серьги — не в подарок, как уточнил посыльный, а «на вечер, с возвратом». Элла, примеряя их перед зеркалом, впервые задумалась: каково это — носить драгоценности, которые тебе не принадлежат? И каково это — быть женщиной, которую так же «одалживают» на вечер?

Но Светлана уже колдовала над её лицом, машина уже ждала у подъезда, и сомнения отступили на второй план, вытесненные волнением и предвкушением.

«Империал» оказался огромным особняком в центре города, перестроенным под место для светских раутов. Мраморные ступени, красная ковровая дорожка, шеренга фотографов у входа. Когда чёрный автомобиль Алана остановился, Элла на мгновение зажмурилась — вспышки камер ослепляли. Алан вышел первым и подал ей руку.

— Не бойтесь, — шепнул он, чуть наклонившись к её уху. — Это всего лишь свет. Он не кусается.

Элла вышла, и фотографы защёлкали затворами с удвоенной силой. Она слышала обрывки фраз: «...новая спутница Раевского...», «...кто она?..», «...какое платье!..» Алан вёл её сквозь толпу, уверенно и бережно, и она чувствовала себя редкой драгоценностью, которую наконец-то извлекли из шкатулки.

Внутри всё было ещё ослепительнее: хрустальные люстры, шампанское рекой, дамы в бриллиантах и мужчины в смокингах, которые говорили вполголоса и смотрели оценивающе. Алан представлял её каким-то людям — фамилии тут же выветривались из памяти, — и все улыбались, кивали, говорили дежурные комплименты. Элла улыбалась в ответ, стараясь не выдать своего смятения. Она чувствовала себя рыбой, которую выбросили на берег, но которая изо всех сил пытается делать вид, что так и надо.

И всё же... Было в этом что-то пьянящее. Чувство избранности. Когда Алан клал руку на её талию, когда подносил ей бокал шампанского, когда смотрел с лёгкой гордостью — она забывала о неудобных туфлях и о том, что серьги надо вернуть. Она чувствовала себя женщиной на миллион. Женщиной, которая наконец-то попала в сказку.

 
___
 

Элла заметила Марго не сразу. Та стояла у колонны, в алом платье, которое слишком откровенно облегало её фигуру, с бокалом в руке и с выражением лица, которое Элла не смогла бы описать иначе как «предвкушение катастрофы». Она была прекрасна, если не вглядываться в глаза — а в них плескалась такая смесь боли и ярости, что становилось не по себе.

Марго выждала момент, когда Алан отошёл к группе мужчин, обсуждавших какую-то деловую тему, и направилась прямиком к Элле.

— Ну здравствуй, Золушка, — произнесла она достаточно громко, чтобы окружающие начали оборачиваться. — Освоилась?

— Марго, — Элла постаралась, чтобы её голос звучал ровно. — Добрый вечер.

— Добрый? — Марго криво усмехнулась. — Для тебя, может быть. Пока что. Только не обольщайся, дорогуша. Ты не первая, кого Алан выводит в свет. И далеко не последняя.

Элла ничего не ответила. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от предчувствия беды. Алан, заметив, что происходит что-то неладное, поспешил к ним, но Марго уже вошла в кураж.

— Алан, милый! — её голос зазвенел на весь зал. — Я смотрю, ты нашёл себе новую игрушку? Симпатичная. Только надолго ли?

— Марго, успокойся, — Алан говорил тихо, но в его голосе был лёд. — Ты выпила лишнего. Пойдём, я вызову тебе такси.

— Такси?! — она расхохоталась, и в этом смехе не было ничего весёлого. — Ты меня выставляешь? Меня?! Да я была с тобой два года! Два года, Алан! Я спала в твоей постели, я знаю все твои секреты, я терпела твой холод и твою занятость! А ты меня вышвырнул, как только наигрался!

В зале повисла тишина. Оркестр, кажется, даже перестал играть. Элла стояла ни жива ни мертва, чувствуя на себе взгляды десятков людей. Алан побледнел, но сохранил самообладание.

— Марго, это не место и не время. Мы поговорим позже.

— Нет! — она шагнула вперёд и ткнула пальцем в Эллу. — Ты думаешь, ты особенная? Думаешь, он тебя любит? Очнись, дура! Он использовал меня, использует и тебя! Ему просто нравится процесс! Охота! А когда ты ему надоешь, он точно так же вышвырнет тебя и найдёт новую!

— Охрана, — негромко произнёс Алан, и двое мужчин в чёрном мгновенно выросли рядом с Марго.

— Не трогайте меня! — она вырвалась, но было видно, что силы её на исходе. По её щекам текли слёзы, размазывая тушь. — Я любила тебя, Алан... Я правда любила... А ты... Ты просто вытер об меня ноги...

Её вывели. В зале постепенно возобновились разговоры, но атмосфера была уже не та. Алан повернулся к Элле.

— Простите, — сказал он тихо. — Этого не должно было случиться.

— Кто она? — спросила Элла, хотя уже знала ответ.

— Моя бывшая, — он поморщился. — Мы расстались несколько месяцев назад. Она не смогла смириться.

— Она сказала, что вы были вместе два года.

— Да, — он не стал отрицать. — Мы были вместе. А потом я понял, что это никуда не ведёт. Я честно сказал ей об этом. Но она... она не хочет принимать реальность.

— И что, вы всегда так расстаётесь? — Элла сама удивилась тому, как холодно прозвучал её голос. — Женщины выходят, а вы вызываете охрану?

— Элла, — он взял её за руки. Его ладони были сухими и тёплыми, как тогда, в ресторане. — То, что было у нас с Марго — это совсем другое. Она хотела замуж, хотела статус. Я этого не предлагал. С вами всё иначе. Вы другая.

— Откуда вы знаете? — она высвободила руки. — Мы знакомы несколько дней.

— Я знаю, — повторил он, глядя ей в глаза. И в этом взгляде была такая убеждённость, что Элла на мгновение заколебалась.

Оставшуюся часть вечера она провела как в тумане. Алан был безупречен: заботлив, внимателен, не отходил от неё ни на шаг. Он представил её каким-то важным людям, заставил улыбнуться, даже рассмешить сумел. Но слова Марго звучали в голове Эллы набатом: «Он использовал меня, использует и тебя... ему просто нравится процесс... охота...»

Когда машина везла её домой, Алан сидел рядом и молчал, словно понимал, что сейчас лучше не давить. У подъезда он поцеловал ей руку, как всегда, и сказал:

— Я понимаю, этот вечер был непростым. Но я прошу вас: не судите меня по словам обиженной женщины. Дайте мне шанс показать, кто я на самом деле.

Элла кивнула, но внутри неё уже поселилось сомнение.

Дома она сняла платье, положила серьги в бархатную коробочку и села на кровать, глядя в одну точку. Марго выглядела ужасно — но она не выглядела сумасшедшей. Она выглядела раненой. Женщиной, которая действительно любила и которую действительно выбросили.

«А что, если и со мной так будет?»

Эта мысль была горькой и холодной. Элла вспомнила, как Алан говорил: «Она хотела замуж, хотела статус. Я этого не предлагал». А что предлагает он ей? Цветы, платья, рестораны. Это и есть ухаживания — или это та самая «охота», о которой говорила Марго?

Она достала телефон. Сообщение от Матвея, отправленное ещё днём, пока она готовилась к приёму: «Как дела, хомячий доктор? Мы с Грозой скучаем. Я сегодня испёк булочки с корицей. Очень вкусные, даже сам удивился. Завтра привезу тебе парочку на дегустацию»

Элла улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы. Матвей не дарил ей бриллиантов. Не водил по мраморным залам. Но он пёк булочки. И писал «скучаем». И ни разу не заставил её усомниться в своей искренности.

Она отложила телефон и легла, накрывшись одеялом с головой.

Два мира. Двое мужчин. Один обещает золото, но пахнет холодом. Другой обещает только себя, но пахнет корицей и сеном.

И она по-прежнему не знает, что выбрать.

 
___
 

После скандального приёма в «Империале» прошла неделя. Неделя, в течение которой Элла старательно избегала и Алана, и Матвея, ссылаясь на срочную работу и плохое самочувствие. Ей нужно было подумать. Разобраться в себе. Понять, чего она на самом деле хочет и кому из этих двоих мужчин можно верить.

Алан, впрочем, отступать не собирался. Каждое утро — новый букет. Каждый вечер — короткий звонок или сообщение, выдержанное в том же спокойном, уверенном тоне: «Я понимаю, Вам нужно время. Я умею ждать». И это «я умею ждать» почему-то трогало её больше самых пылких признаний.

Матвей тоже не давил. Он написал всего один раз, на третий день её молчания: «Элла, если тебе нужно побыть одной — я понимаю. Но если захочешь поговорить или просто помолчать вместе — я рядом. Гроза передаёт привет и требует, чтобы ты приехала почесать ей за ухом. Она говорит, что никто не чешет так хорошо, как ты. Я с ней полностью согласен». Элла тогда рассмеялась сквозь подступающие слёзы и чуть не ответила, но всё-таки удержалась. Ей правда нужно было время.

Глава 3

В пятницу днём, когда Матвей чистил Грозу в деннике, а Алан просматривал финансовые отчёты в своём кабинете, к воротам клуба подкатил длинный чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Из него вышел мужчина лет шестидесяти, высокий, поджарый, в дорогом костюме, которое сидело на нём с элегантной небрежностью. Серебристые виски, породистое лицо, холодные серые глаза — те самые, которые Алан унаследовал.

Виктор Романович Раевский-старший собственной персоной.

Он не был в клубе сына больше трёх лет. Их отношения после давней истории стали натянутыми, почти формальными: поздравительные открытки на Рождество, сухие деловые письма. Алан общался с отцом чаще — бизнес есть бизнес, — но теплоты в их разговорах не было. Слишком много старых обид, слишком много невысказанных упрёков.

Виктор Романович оглядел территорию клуба с видом человека, который привык оценивать и выносить вердикты. Взгляд скользнул по конюшням, по манежу, по административному зданию. Ни одобрения, ни критики — только холодная констатация факта.

— Добрый день, господин Раевский, — у входа его встретила Марго. Она была в строгом жакете и с идеальной укладкой, ни следа той истерички, которую выводили под руки из «Империаля» неделю назад. Увидев гостя, она на мгновение замерла, но быстро взяла себя в руки и натянула профессиональную улыбку. — Алан не говорил, что вы приедете.

— Алан вообще мало что говорит, — сухо заметил Виктор Романович, разглядывая Марго с вежливым, но оценивающим интересом. — А вы, полагаю, Маргарита? Мы, кажется, виделись пару лет назад, на каком-то приёме. Вы были с моим сыном.

— Да, я работаю в клубе, — ответила она уклончиво, не желая вдаваться в подробности своих прошлых отношений с Аланом. — Помощник управляющего, инструктор по выездке.

— И, судя по кубкам в холле, весьма успешный инструктор, — Виктор Романович чуть склонил голову, и в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Приятно видеть, что мой сын окружает себя профессионалами.

Марго расцвела. Она не привыкла к комплиментам от мужчин такого уровня — мужчин, которые не просто богаты, но обладают настоящей, старой властью, той, что не кричит о себе, а просто существует, как существуют горы или океан. Алан никогда не говорил с ней так... уважительно. Для него она всегда была просто удобной спутницей, а потом — досадной помехой.

— Позвольте, я покажу вам клуб, — предложила она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. — За последние годы многое изменилось.

— С удовольствием, — Виктор Романович подал ей руку, и она, поколебавшись секунду, оперлась на неё.

Они шли по территории клуба, и Марго рассказывала о новых программах тренировок, о лошадях, которых приобрели недавно, о соревнованиях. Виктор Романович слушал внимательно, задавал точные, умные вопросы, иногда вставлял замечания, которые выдавали в нём человека, знающего толк в лошадях. Оказалось, в молодости он сам занимался выездкой, даже выигрывал какие-то турниры, пока бизнес не поглотил всё его время.

— Вы удивительно разбираетесь в лошадях, — заметила Марго, когда они остановились у денника Адониса. — Алан никогда не говорил...

— Алан многого обо мне не говорит, — перебил Виктор Романович, и в его голосе послышалась едва уловимая горечь. — Мы с ним... не особенно близки. Увы. Это моя вина, я полагаю. Когда-то я совершил ошибку, о которой жалею до сих пор. Ошибку, которая разрушила нашу семью.

Марго слушала, затаив дыхание. Она знала о той «ошибке», но она не знала, что сам Виктор Романович способен говорить об этом с такой откровенностью.

— Иногда мы теряем то, что любим, — продолжал он, глядя куда-то вдаль, поверх её плеча. — И потом всю жизнь пытаемся это вернуть. Но время не идёт вспять, не так ли?

— Не идёт, — эхом отозвалась Марго, думая о своём. О том, как Алан смотрел сквозь неё. Как выставил её из своей жизни, словно она была не женщиной, которую он когда-то целовал, а надоевшей вещью.

Виктор Романович повернулся к ней и вдруг улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка у него была неожиданно тёплой, почти мальчишеской, и Марго на мгновение увидела в нём не пожилого миллионера, а красивого мужчину, который когда-то сводил с ума женщин.

— Маргарита, а не согласитесь ли вы поужинать со мной сегодня? — спросил он просто. — Я давно не был в этом городе и, признаться, не знаю приличных мест. А вы, кажется, знаете.

Марго опешила. Она ожидала чего угодно — делового предложения, просьбы устроить встречу с Аланом, — но только не приглашения на ужин.

— Я... — она запнулась. — Я не уверена, что это уместно. Алан...

— Алан — взрослый мальчик, — отрезал Виктор Романович. — И он не имеет права диктовать, с кем вам общаться.

Марго вдруг почувствовала странный, мстительный азарт. Алан её выбросил? Алан променял её на ветеринаршу для хомячков? Что ж... Посмотрим, как ему понравится, если его родной отец окажется к ней более благосклонен.

— Хорошо, — сказала она, поправляя волосы. — Я знаю одно место. Тихое, уютное, с отличной кухней. Заеду за вами в семь.

— Договорились, — Виктор Романович кивнул и, прощаясь, поцеловал ей руку — так же, как это делал Алан, но, странное дело, в исполнении отца этот жест казался более искренним. Или ей просто хотелось так думать.

 
___
 

Вечером они сидели в маленьком итальянском ресторанчике на тихой улочке, пили красное вино и говорили. Оказалось, что Виктор Романович — блестящий рассказчик. Он говорил о своей молодости, о том, как начинал бизнес в девяностые, как впервые сел на лошадь и сразу понял, что это любовь на всю жизнь. Марго слушала, забыв о времени. Он не пытался её впечатлить — просто был собой. И это подкупало.

— Знаете, Маргарита, — сказал он, когда подали десерт, — я давно не встречал женщину, с которой было бы так... легко. Обычно люди либо хотят от меня денег, либо боятся. А вы, кажется, не хотите и не боитесь.

— Я действительно не хочу, — она улыбнулась краешком рта. — И не боюсь.

— Вот за это и выпьем, — он поднял бокал, и они чокнулись.

Провожая её до машины, он взял её за руку и задержал в своей чуть дольше, чем следовало.

— Маргарита, я знаю, что это может прозвучать странно, — он слегка нахмурился, подбирая слова. — Но я бы хотел увидеть вас снова. Не как помощницу моего сына. Не как инструктора. А просто... как красивую, умную женщину, с которой мне интересно.

— Это и правда звучит немного странно, — она усмехнулась, но руку не отдёрнула. — Но я подумаю.

— Думайте, — он улыбнулся. — Я остановился в «Гранд-отеле», номер 501. Если надумаете — позвоните.

И уехал, оставив её стоять на тротуаре с бешено бьющимся сердцем и чувством, что жизнь только что сделала самый неожиданный поворот в её судьбе.

 
___
 

А через три дня Алан позвонил Элле.

Она сидела дома, перебирала старые фотографии и думала о том, что пора, наверное, уже ответить хоть кому-то: Матвею, который, наверное, с ума сходит от неизвестности, или Алану, чьи букеты уже не помещались в квартире. И когда зазвонил телефон, она вздрогнула.

— Элла, — голос Алана звучал мягче, чем обычно. — Я знаю, вы просили время. И я дал вам его. Но я хочу сделать вам предложение.

— Какое? — она насторожилась.

— В эти выходные я еду в своё шале в горах. Это чудесное место: камин, сосны, тишина. Никаких светских приёмов и никаких фотографов. Только вы, я и снег за окном. Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

Элла замерла. Шале в горах. Это звучало как приглашение, у которого может быть только одно продолжение. Она не была наивной: мужчины не зовут женщин в уединённые дома в горах, чтобы просто поговорить о погоде.

— Алан, я...

— Я понимаю ваши сомнения, — перебил он. — И я не тороплю. Если вы не готовы — я приму это. Но я хочу, чтобы вы знали: я никогда не встречал женщину, ради которой был бы готов ждать. Ради вас — готов. И хочу просто провести время с вами. Без продолжения.

И это стало решающим доводом. Не цветы, не платья, не бриллианты. А эти слова: «ради вас — готов. Просто время. Без продолжения».

— Хорошо, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я поеду.

 
___
 

Шале оказалось именно таким, каким она его представляла: огромный деревянный дом на склоне горы, с панорамными окнами, за которыми простиралась долина, укрытая пушистым одеялом снега. Внутри пахло деревом и хвоей, в огромном камине потрескивали дрова, на полу лежали мягкие ковры, в которые хотелось зарыться босыми ногами. Никакой прислуги — только они вдвоём.

Алан в этом месте был другим. Не холодным аристократом, не расчётливым бизнесменом, а просто мужчиной, который наслаждается покоем. Он сам приготовил ужин — простое, но изысканное блюдо из форели и овощей, — и они сидели у камина, пили белое вино и говорили, говорили, говорили.

Он рассказывал о своём детстве: об отце, который всегда был слишком занят, о матери, которая умерла, когда ему было пятнадцать, об одиночестве, которое он привык считать нормой. Элла слушала, и лёд в её сердце понемногу таял. Она видела перед собой не холодного хищника, каким его выставляла Марго, а человека — сложного, раненого, но настоящего.

— Я никогда никому этого не рассказывал, — признался Алан, глядя в огонь. — С вами... с вами почему-то хочется.

 
___
 

Ночью, когда вино было допито, а дрова в камине прогорели до мерцающих рубиновых углей, Алан подошёл к ней. В комнате было тепло, почти жарко, и Элла сидела на мягком ворсистом ковре, подобрав под себя ноги, глядя на угасающий огонь. Она слышала его шаги — мягкие, уверенные, — и сердце забилось чаще.

Он опустился рядом с ней, взял её руку в свою. Его ладонь была тёплой и сухой, а прикосновение — удивительно бережным для мужчины, который привык повелевать. Элла подняла глаза и встретилась с его взглядом. В серых глазах Алана, обычно холодных, как зимнее небо, сейчас плясали отблески огня, и в них было что-то, чего она раньше не видела. Уязвимость. Настоящая, живая, неприкрытая.

— Элла, — произнёс он, и её имя прозвучало в его устах как молитва. — Я хочу, чтобы ты знала: я не играю. Не охочусь. Не пытаюсь завоевать трофей. Ты — не трофей. Ты... Ты просто ты. И я хочу быть с тобой.

Она смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри, где-то глубоко-глубоко, ослабевает последняя ниточка сопротивления. Она больше не думала о Марго, о её истерике в «Империале», о предупреждениях, которые звенели в ушах ещё вчера. Сейчас, в этом доме, затерянном среди заснеженных гор, всё это казалось далёким и неважным. Важным было только одно: он здесь, он смотрит на неё так, будто она — единственная женщина на всей планете, и она хочет ему верить.

Она не ответила словами. Вместо этого она подалась к нему вперёд, чуть ближе. И Алан её поцеловал, а она ему сразу ответила.

Это был не робкий поцелуй. Не тот, каким целуют на первом свидании, проверяя, не оттолкнут ли. Это был поцелуй-приглашение, поцелуй-согласие, поцелуй, в который она вложила всё, что боялась сказать вслух. Их губы были мягкими и тёплыми, с лёгким привкусом вина.

Его руки скользнули вверх по её плечам, зарылись в распущенные волосы. Он целовал её медленно, со сдержанной, почти мучительной нежностью, словно боялся спугнуть, словно она была драгоценной фарфоровой статуэткой, которая может разбиться от одного неловкого движения. Но Элла не хотела, чтобы с ней обращались как с фарфором. Она хотела чувствовать. Хотела, чтобы он позволил себе быть настоящим.

Она потянула его за ворот рубашки, притягивая ближе, и её пальцы легли на его шею, туда, где под кожей бился пульс — частый, горячий, живой. Алан застонал, едва слышно, и этот звук, сорвавшийся с его губ, стал для неё лучшим признанием, чем любые слова.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, отрываясь от её губ и касаясь лбом её лба. — С первого дня. С первой секунды, когда я увидел тебя там, у манежа. Ты стояла, вцепившись в забор, и смотрела на Адониса, а я смотрел на тебя и думал: «Вот оно».

— Что «оно»? — спросила она, задыхаясь.

— То, чего я не искал, но нашёл.

Он опустил её на ковёр и на мгновение замер, просто глядя на неё. Элла лежала перед ним, раскинув волосы, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, и в её глазах читалось и желание, и лёгкий испуг, и безграничное доверие.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты это знала. Не потому, что я так говорю. А потому, что это правда.

Он начал раздевать её медленно, мучительно медленно, словно разворачивал самую драгоценную обёртку в своей жизни. Сначала платье — тонкий шёлк соскользнул с плеч и лёг к её ногам лужицей лунного света. Потом кружевное бельё, которое он снимал с трепетом, касаясь пальцами каждого сантиметра обнажающейся кожи. Его губы следовали за пальцами: запястье, локтевой сгиб, ключица, впадинка у основания шеи, где бился её пульс — такой же частый, как у него. Элла выгибалась навстречу его прикосновениям, и каждый поцелуй отзывался в ней горячей волной, которая прокатывалась от макушки до кончиков пальцев.

Она тоже хотела касаться его. Стянула с него рубашку, провела ладонями по его плечам, по спине, чувствуя, как перекатываются мышцы под гладкой, горячей кожей. Алан не был таким массивным, как Матвей — в нём была другая сила, жилистая, точёная, как у хищника, который никогда не делает лишних движений. Но сейчас, под её пальцами, эта сила дрожала. Он тоже был уязвим. Он тоже хотел.

Когда он вошёл в неё, Элла ахнула. Не от боли — от полноты ощущения, от того, как точно, как совершенно они подошли друг другу. Алан двигался медленно, но глубоко, и каждое движение отдавалось в ней волной наслаждения, которая нарастала, накатывала, затапливала всё сознание. Он шептал что-то ей на ухо — то ли её имя, то ли какие-то слова, которых она не могла разобрать, но которые были самыми правильными словами на свете. Она обхватила его ногами, притягивая ещё ближе, ещё глубже, и мир за окном — снег, горы, звёзды — исчез, растворился, оставив только их двоих.

Она достигла пика первой — и это было похоже на взрыв света за закрытыми веками, на падение в бездну, из которой нет возврата. Она вскрикнула, вцепившись в его плечи, и Алан, услышав этот звук, позволил себе отпустить контроль и сделал это в неё. Он застонал, зарылся лицом в её волосы, и она почувствовала, как его тело содрогнулось, прижимаясь к ней так тесно, словно они хотели врасти друг в друга.

Потом они долго лежали в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине. Голова Эллы покоилась на его груди, и она слушала, как постепенно успокаивается его сердце: от бешеного галопа — к ровному, глубокому ритму. Его рука лениво гладила её по волосам, перебирая пряди, и в этом простом, почти неосознанном движении было столько нежности, что у неё защипало в носу.

— О чём ты думаешь? — спросил он тихо, и его голос завибрировал у неё под щекой.

— О том, что мне страшно, — честно ответила она.

— Чего ты боишься?

— Что это сон. Что я проснусь, и ничего этого не было. Или что было — а потом закончится.

Алан чуть приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. В отблесках камина его серые глаза казались тёплыми, почти медовыми.

— Я не могу обещать тебе, что всё будет просто, — сказал он серьёзно. — Я сложный человек. Со мной трудно. Но я могу обещать тебе одну вещь: я никогда не причиню тебе боль намеренно. Никогда не солгу. И никогда не сделаю с тобой того, что сделал с другими. Ты — не «другая». Ты — та самая.

Она не знала, правда ли это. Не знала, можно ли ему верить. Но в эту минуту, в этом доме, укрытом снегом, она хотела верить. И она закрыла глаза, прижалась к нему крепче и позволила себе заснуть в его объятиях.

 
___
 

Утро пришло тихо, на мягких лапах, как приходит зима. Элла проснулась от того, что солнечный свет, отражённый от снега за окном, заливал комнату золотом. Несколько секунд она не могла понять, где находится. Потом память вернулась — горячей волной, вместе с ощущением лёгкой, приятной усталости в теле и с запахом его кожи.

Самого Алана рядом не было, но из кухни доносился аромат свежесваренного кофе и звук — он что-то тихо напевал, кажется, какой-то старый джазовый мотив. Элла потянулась, улыбнулась сама себе и на мгновение позволила себе просто побыть счастливой.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, как посмотрит в глаза Матвею, когда вернётся. Не знала, что скрывает от неё судьба и какие тайны ещё не раскрыты. Но сейчас, в это тихое снежное утро, она чувствовала себя женщиной, которая сделала выбор. И этот выбор был — Алан.

Или ей только так казалось?

 
___
 

Прошло три дня с тех пор, как Виктор Романович Раевский-старший впервые переступил порог клуба «Грация». Три дня, в течение которых Марго не находила себе места. Она то и дело касалась пальцами экрана телефона, перечитывая его сообщения — короткие, по-мужски скупые на слова, но такие... интригующие.

«Маргарита, я не перестаю думать о нашем ужине. Это было лучшее завершение вечера за последние несколько лет. Надеюсь, вы не сочли меня навязчивым?»

«Сегодня проезжал мимо цветочного магазина и поймал себя на мысли, что гадаю: какие цветы вы любите? Глупо, правда? В моём возрасте и гадать о цветах...»

«Если я приглашу вас на ужин ещё раз — вы согласитесь? Я, конечно, умею ждать, Маргарита. Но, признаться, с каждым годом это умение даётся мне всё труднее»

Она перечитывала эти сообщения снова и снова, чувствуя странное, давно забытое тепло где-то в груди. Алан никогда ей такого не писал. Алан вообще редко писал — он звонил, когда ему было удобно, назначал встречи, когда у него было время, и исчезал, когда интерес угасал. А его отец... Его отец, оказывается, умел ухаживать. По-старомодному, неторопливо, с тем особенным достоинством, которое свойственно мужчинам, знающим цену и себе, и женщине.

Марго поймала себя на мысли, что ждёт этих сообщений. Что проверяет телефон чаще обычного. Что, выбирая наряд для очередного рабочего дня, задумывается: а вдруг он сегодня заедет в клуб?

И когда в четверг вечером, когда она уже собиралась уходить домой, на экране высветилось: «Виктор Романович», сердце пропустило удар.

— Маргарита, добрый вечер, — его голос в трубке звучал глубже, чем она помнила, и от этого звука по спине пробежали мурашки. — Я знаю, что уже поздно, и вы, вероятно, устали. Но я взял на себя смелость заказать столик в «Ла Фениче». Говорят, там лучший вид на ночной город. Вы не составите мне компанию?

— Я... — она замялась, чувствуя, как внутри борются два чувства: осторожность и любопытство. Осторожность говорила: «Он отец твоего бывшего. Это странно. Это неправильно». А любопытство шептало: «Алан тебя выбросил. Алан тебя унизил. Почему ты должна думать о том, что правильно, а что нет?»

— Маргарита? — в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая улыбка.

— Заезжайте за мной через час, — выпалила она раньше, чем осторожность успела её остановить. — Я буду готова.

— Я в предвкушении, — ответил он и отключился.

Час пролетел как одно мгновение. Марго металась по своей гардеробной, перебирая платья одно за другим. Слишком откровенное? Нет, не то — с ним не нужно вульгарности, он не из тех мужчин, которые ведутся на голое тело. Слишком строгое? Тоже нет — она не на деловую встречу идёт. В итоге она выбрала платье цвета тёмного изумруда — с длинным рукавом, но с вырезом на спине, который открывал ровно столько, чтобы разжечь воображение, но не показать всё сразу. Волосы она уложила в мягкие волны, макияж сделала чуть ярче обычного. Из зеркала на неё смотрела женщина, которая знает себе цену. Женщина, которую Алан когда-то имел счастье потерять.

Виктор Романович ждал её в холле ресторана. При виде Марго он поднялся и на мгновение замер — и это мгновение, эта секундная пауза, в течение которой он просто смотрел на неё, сказала ей больше, чем любые комплименты.

— Маргарита, — он взял её за руку и поднёс к губам. — Я знал, что вы красивы. Но сегодня вы превзошли все мои ожидания.

— Вы слишком добры, — она улыбнулась, чувствуя, как от его прикосновения по коже разливается тепло.

— Я не добр, — он покачал головой. — Я честен. Это разные вещи.

Ресторан «Ла Фениче» и правда был великолепен. Они сидели у окна, за которым раскинулся ночной город — россыпь огней до самого горизонта, — и Виктор Романович рассказывал о своих путешествиях. Он объездил полмира: был в Африке, в Южной Америке, в Австралии, но больше всего, по его словам, любил маленькие европейские городки, где можно сидеть в уличном кафе, пить местное вино и смотреть, как течёт жизнь.

— Я редко кому это говорю, — признался он, когда подали горячее. — Обычно люди хотят слышать о бизнесе, о деньгах, о том, как я всего добился. А мне скучно об этом говорить. Гораздо интереснее — о том, ради чего стоит жить.

— И ради чего же? — спросила Марго, делая глоток вина.

— Ради таких вечеров, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Ради красивого вина и красивой женщины напротив. Ради тишины, которую не нужно заполнять пустыми словами. Я слишком поздно это понял, Маргарита. Слишком много времени потратил на то, что казалось важным, и слишком мало — на то, что было важным на самом деле.

— О чём вы жалеете? — спросила она тихо.

Он помолчал, глядя в окно, и в его профиле, подсвеченном огнями города, проступила какая-то новая, ранее скрытая горечь.

— О многом, — сказал он наконец. — О том, что не уберёг свою жену. Она умерла, когда Алан был ещё подростком, и я не смог быть рядом — был в какой-то очередной деловой поездке. О том, что... что когда-то очень давно я встретил женщину, которая, возможно, была любовью всей моей жизни, но я не сумел её удержать.

Марго замерла. Она знала эту историю. Знала, что у Виктора Романовича был роман на стороне, что от этого романа родился ребёнок. Но сейчас, слушая его, она впервые подумала: а что, если он действительно любил? Что, если это не было просто интрижкой, и он сам страдал не меньше той женщины?

— Вы так и не пытались её найти? — спросила она осторожно.

— Она не хочет меня видеть, — он покачал головой. — И я её понимаю. Я причинил ей слишком много боли. Иногда, Маргарита, мы разрушаем то, что любим, просто потому, что не умеем иначе. А потом живём с этим всю оставшуюся жизнь.

В его словах было столько тихой, сдержанной печали, что Марго вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она столько лет винила во всех своих бедах мужчин: Алана, который её использовал и выбросил, других, которые были до него. Но сейчас, глядя на этого седого, всё ещё красивого мужчину, который признавался в своих ошибках без попытки оправдаться, она впервые подумала: а что, если и она в чём-то виновата? Что, если её привычка цепляться, требовать, устраивать сцены — это не страсть, а страх? Страх остаться одной, никому не нужной?

— Вы загрустили, — заметил Виктор Романович, накрывая её ладонь своей. Его прикосновение было сухим и тёплым, как тогда, в первый день. — Я не хотел. Простите старика за мрачные мысли.

— Вы не старик, — улыбнулась она. — И вам не за что просить прощения. Мне... мне просто непривычно. Никто никогда не говорил со мной так откровенно.

— Значит, вам попадались не те мужчины, — он улыбнулся в ответ, и в его серых глазах, таких похожих на глаза Алана, заплясали искорки. — Маргарита, я хочу быть с вами честным до конца. Вы мне нравитесь. Очень. И я знаю, что вы были с моим сыном.

Она вздрогнула, но он мягко сжал её руку, не давая отдёрнуть.

— Не пугайтесь. Я не осуждаю вас и не осуждаю его. Жизнь сложна, и отношения — самая сложная её часть. Но я хочу, чтобы вы знали: если вы согласитесь дать мне шанс, я не буду думать о прошлом. Для меня вы — это вы. Здесь и сейчас. Этого достаточно.

Марго смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от обиды. Не от злости. От чего-то другого — от чувства, которое она почти забыла. От ощущения, что её видят. По-настоящему видят — не как функцию, не как красивую картинку, не как временное развлечение, а как женщину, у которой есть душа.

— Я согласна, — прошептала она. — Дать вам шанс.

Он поднёс её руку к губам и поцеловал — на этот раз не в тыльную сторону ладони, а в запястье, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Марго замерла, чувствуя, как от этого поцелуя по всему телу разливается предательский жар.

— Тогда позвольте мне пригласить вас на танец, — сказал он, кивая в сторону небольшой танцевальной площадки, где уже кружились несколько пар. — Я, может быть, не так хорош в танцах, как в бизнесе, но обещаю не отдавить вам ноги.

Они танцевали под медленную, тягучую мелодию, и его рука лежала на её талии уверенно и бережно. Марго чувствовала тепло его тела сквозь ткань пиджака, слышала его дыхание у своего виска, и мир за пределами танцпола переставал существовать. Не было ни Алана, ни обиды, ни страха. Были только эти серые глаза, этот низкий голос и это странное, пьянящее чувство, что жизнь может начаться заново в любой момент.

После ресторана он провожал её до машины. Они стояли у открытой дверцы, и Марго вдруг поймала себя на мысли, что не хочет уходить. Что хочет, чтобы этот вечер длился вечно.

— Я позвоню вам завтра, — сказал Виктор Романович, заглядывая ей в глаза. — Если вы не против.

— Звоните, — ответила она и, поколебавшись секунду, подалась вперёд и поцеловала его в щёку. — Спасибо за этот вечер.

Он улыбнулся — той самой мальчишеской улыбкой, которая так поразила её в первый день, — и помог ей сесть. Когда машина тронулась, Марго оглянулась. Виктор Романович стоял на тротуаре, засунув руки в карманы, и смотрел ей вслед. В свете фонарей его серебристые виски отливали серебром.

Она прижала ладонь к груди, туда, где всё ещё быстро билось сердце, и впервые за долгое, очень долгое время улыбнулась не потому, что надо, а потому, что хотелось.