Читать книгу: «Эфир обрывается в полночь»

Эфир обрывается в полночь

1

Для Веры Поляковой мир никогда не был просто шумным или тихим. Он был цветным.

Когда по утрам за окном ее съемной однушки в Медведково сигналил мусоровоз, это был густой, шершавый бордовый звук. Когда смеялась ее подруга Ленка с ресепшена, по комнате рассыпались серебристые стеклянные шарики. А вот голос Романа Звягинцева, главной звезды радиостанции «Голос Мегаполиса», был цвета старой, больной желчи.

Вера сидела в полумраке аппаратной, привычно ссутулившись над огромным микшерным пультом. За толстым, пуленепробиваемым (как шутили в редакции) стеклом студии Звягинцев вещал в микрофон.

— Вы не понимаете элементарных вещей! — бархатисто, но с отчетливой ядовитой ноткой вещал Роман, распекая дозвонившегося слушателя. — Ваша жена ушла от вас не потому, что мир жесток, а потому, что вы, простите, неудачник. Следующий звонок!

Светящиеся индикаторы на пульте Веры прыгнули в красную зону. Она поморщилась и мягко двинула фейдер вниз, убавляя звук. От голоса Романа у нее всегда начинала ныть переносица.

Стрелка электронных часов над дверью показывала 23:45. До конца эфира «Ночной прожарки» оставалось пятнадцать минут, после чего Вера планировала надеть свой безразмерный серый кардиган, спуститься в метро и раствориться в московской ночи. Она любила быть невидимкой. В свои двадцать девять лет она виртуозно овладела искусством сливаться с обоями.

Дверь в аппаратную бесшумно открылась. Вера не обернулась — она лишь краем глаза заметила высокую тень.

— Почему он так орет? — раздался за спиной низкий, уставший мужской голос. Звук был темно-синим, как вечернее небо, и пах свежесваренным эспрессо. Вера удивленно моргнула. Хороший голос. Надежный.

Она повернулась на крутящемся стуле. В дверях стоял Максим Воронцов. Новый антикризисный директор, которого прислали из холдинга неделю назад, чтобы «оптимизировать расходы и поднять рейтинги со дна». Вера видела его пару раз на планерках, где он молчал, пугая всех своим ледяным спокойствием и идеально скроенным пиджаком, который сейчас был небрежно переброшен через плечо.

— Это его фишка, Максим Андреевич, — тихо ответила Вера, поправляя съехавшие на нос очки в тонкой оправе. — Аудитория любит, когда их унижают за их же счет.

Воронцов потер переносицу жестким жестом человека, который не спал минимум трое суток. — Аудитория любит драму, Вера, а не истерику. Через две минуты рекламный блок. Звягинцев просил свой чай.

Вера тихо вздохнула. Это была еще одна негласная обязанность — носить «звезде» его особенный травяной сбор.

— Я отнесу.

В студию вела тяжелая звукоизоляционная дверь, открывающаяся только по магнитной карточке. Звягинцев панически боялся, что к нему в прямой эфир прорвется какой-нибудь городской сумасшедший, поэтому во время трансляции электронный замок блокировался намертво. Карточки были только у самого Романа и у Веры.

Вера взяла с тумбочки остывающий термокружку с противным запахом чабреца и солодки, приложила пропуск к считывателю. Замок пискнул зеленой лампочкой.

Звягинцев, развалившись в кресле, махнул ей рукой, не отрываясь от смартфона. Он даже не посмотрел на нее. Для него звукорежиссер Полякова была элементом мебели.

— Реклама, Роман, — тихо сказала она, ставя кружку на стол. — Три минуты.

— Иди, иди, мышь, — отмахнулся он, отхлебывая из кружки.

Вера привычно проглотила обиду, вышла из студии и услышала щелчок замка. Дверь снова заблокировалась.

Она вернулась за пульт. Воронцов всё ещё стоял в аппаратной, глядя сквозь стекло на Звягинцева. — Пятнадцать секунд до выхода в эфир, — сказала Вера, выводя джингл.

Звягинцев по ту сторону стекла поправил гарнитуру. Красная лампочка «ON AIR» загорелась.

— Ну что ж, страдальцы неспящей столицы, мы возвращаемся, — желчно произнес Роман в микрофон. Желтый звук его голоса внезапно дрогнул. Стал грязным, рваным.

Вера нахмурилась. Звягинцев схватился за горло. Его глаза расширились от ужаса, он попытался вдохнуть, но из динамиков вырвался только жуткий, скрежещущий хрип. Мужчина завалился на бок, смахнув со стола микрофон и термокружку, которая с глухим стуком покатилась по ковролину.

В аппаратной повисла мертвая тишина, разорванная лишь фоновым битом, который Вера забыла выключить.

— Открой дверь! — рявкнул Воронцов, мгновенно бросаясь к стеклу. Темно-синий цвет его голоса стал острым, как стальное лезвие.

Вера дрожащими руками прижала карточку к замку. Дверь распахнулась. Максим бросился к ведущему, перевернул его на спину и попытался нащупать пульс. Звягинцев уже не дышал. Лицо скандальной звезды радиоэфира приобрело жуткий синюшный оттенок.

Воронцов медленно поднял глаза на Веру. Она застыла в дверях, бледная, как лист бумаги, прижимая к груди блокнот со сценарным планом.

— Вера, — голос Максима был пугающе спокойным. — Вызови скорую и полицию. И ни к чему здесь не прикасайся. Особенно к этой кружке.

Вера перевела взгляд на разлитую по ковру жидкость. В воздухе отчетливо запахло горьким миндалем, который безжалостно перебивал аромат чабреца. И в эту секунду до нее дошло: в студию за последние два часа не заходил никто. Кроме нее.

2

Спустя полчаса редакция «Голоса Мегаполиса», обычно погруженная в сонную ночную полудрему, напоминала растревоженный улей.

Звуки сирен скорой помощи и полицейских машин всё ещё стояли у Веры в ушах пульсирующими красно-оранжевыми зигзагами. Она сидела на жестком диванчике в коридоре, кутаясь в свой спасительный серый кардиган, и безотрывно смотрела на носки своих старых кед. Ей казалось, что если она поднимет взгляд, реальность окончательно обрушится ей на голову.

По коридору сновали люди в форме. В студии вспыхивали ослепительно-белые вспышки фотоаппарата криминалиста — они отдавались в висках Веры высоким, звенящим ультразвуком.

— Гражданка Полякова?

Вера вздрогнула. Над ней нависал плотный мужчина средних лет в помятом плаще. Его голос был цвета ржавого железа — скрипучий, царапающий, с неприятным привкусом застарелого табака.

— Да, это я, — прошептала она, пытаясь отодвинуться в самый угол дивана.

— Следователь Смирнов, Следственный комитет, — мужчина плюхнулся на диван рядом с ней, едва не придавив край ее кардигана. Он раскрыл блокнот. — Значит, так, Вера… простите, как по батюшке? — Алексеевна. — Вера Алексеевна. Давайте начистоту. Студия закрыта. Замок электронный. Ключ-карта, как мне доложили техники, только у покойного и у вас. По камерам в коридоре видно, что за время эфира туда никто не входил. Кроме вас. Вы приносите ему чай. Через три минуты гражданин Звягинцев выпивает его и отдает богу душу. Экспресс-анализ показывает наличие в кружке сильнодействующего яда.

Голос Смирнова становился всё более ржавым и колючим, он словно опутывал Веру колючей проволокой.

— Я… я только налила кипяток, — пролепетала она, чувствуя, как к горлу подступает паника. — Чайник стоит у нас в аппаратной. Травяной сбор в пакетиках Роман приносил сам, он хранился в тумбочке. Я просто бросила пакетик, залила водой и отнесла. Я ничего туда не добавляла!

— Допустим, — хмыкнул Смирнов, и в его интонации явно проступила грязно-серая недоверчивость. — А мотив? Звягинцев, говорят, человеком был тяжелым. Обзывал вас, ни во что не ставил. Обида — сильная штука, Вера Алексеевна. У барышень тихих часто нервы сдают внезапно. Подсыпали отравы, а теперь сами испугались?

— Прекратите давить на мою сотрудницу.

Голос Максима Воронцова прозвучал над ними как раскат грома — глубокий, темно-синий, с металлическими, властными нотками. Вера подняла голову. Максим стоял прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Его дорогой пиджак был слегка помят, галстук ослаблен, но взгляд оставался убийственно холодным.

Смирнов недовольно поморщился, переводя взгляд на Воронцова. — А вы, простите, кто будете? — Максим Воронцов, антикризисный директор холдинга. И я настоятельно рекомендую вам, следователь, поискать убийцу среди тех, кому смерть Звягинцева действительно была выгодна. А не идти по пути наименьшего сопротивления.

— Это по какому же такому пути? — набычился Смирнов.

— По пути обвинения первого встречного, — отрезал Максим. — Вера Алексеевна работает здесь пять лет. Если бы она хотела отравить Звягинцева из-за его хамства, она бы сделала это еще в две тысячи двадцать первом. К тому же, я был в аппаратной всё время, пока шла рекламная пауза. Я видел, как она заваривала чай. Она ни на секунду не отворачивалась от пульта и ничего не доставала из карманов.

Вера удивленно распахнула глаза. Максим лгал. Ну, или как минимум слегка лукавил. Когда она наливала кипяток в кружку, он стоял спиной к ней, изучая сетку вещания на стене. Он не мог видеть всего.

Зачем он меня защищает? — пронеслась в ее голове паническая мысль.

Смирнов тяжело поднялся с дивана, захлопнув блокнот. Звук получился глухим и резиновым. — Это мы проверим, Максим Андреевич. Изъяты камеры, отпечатки. Но подписку о невыезде гражданке Поляковой я всё-таки оформлю. И вам, кстати, тоже. Раз уж вы там присутствовали.

Следователь грузно зашагал по коридору в сторону студии, раздавая на ходу указания экспертам.

Вера осталась сидеть на диване, чувствуя, как дрожат колени. Максим опустился на то место, где только что сидел Смирнов. От него исходил тонкий аромат дорогого парфюма с нотами кедра, и этот запах почему-то помогал дышать.

— Зачем вы это сказали? — тихо спросила Вера, не глядя на него. — Вы же не видели, как я заваривала чай. Вы смотрели на расписание.

Максим повернул к ней голову. Вблизи его глаза оказались не серыми, как ей казалось раньше, а цвета крепкого черного чая. Умные, цепкие и очень усталые.

— Потому что вы не убийца, Вера. — С чего вы взяли? Следователь вон думает иначе. У меня был доступ. И мотив... ну, Роман и правда называл меня «мышью» при всем коллективе.

— Если бы вы решили его убить, — уголок губ Максима дрогнул в едва заметной, грустной усмешке, — вы бы просто отключили ему микрофон в момент его любимого монолога. Для звукорежиссера это гораздо более изящная месть. Яд в прямом эфире — это театральщина. А вы, Вера, не любите привлекать к себе внимание.

Он был прав, и от этой проницательности Вере стало не по себе. Этот пижон из руководства за неделю понял про нее больше, чем коллеги за пять лет.

— Кто-то очень грамотно всё рассчитал, — продолжил Максим, понизив голос. Его темно-синий баритон стал почти бархатным. — Убийца знал расписание эфира. Знал, что чай Звягинцеву носите именно вы. И знал, что дверь блокируется. Вас просто выбрали на роль идеального козла отпущения.

Вера поежилась и глубже зарылась в кардиган. — И что теперь делать? Меня же посадят.

Максим вдруг протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся ее плеча. Жест был ободряющим, но от него по телу Веры пробежали сотни крошечных золотистых искорок.

— Не посадят. Я терпеть не могу, когда ломают то, что работает, — спокойно произнес он. — И не люблю, когда обижают моих сотрудников. Мы сами выясним, кто принес этот чертов миндаль на мою радиостанцию. Собирайте вещи, Вера. Я отвезу вас домой.

3

Переход из душного, пропитанного запахами страха, кофе и валерьянки коридора радиостанции на улицу показался Вере прыжком в другое измерение. Июльская московская ночь встретила их спасительной прохладой и тишиной. После звенящего, бьющего по нервам ультразвука полицейских мигалок и скрипучего голоса следователя Смирнова, эта ночная тишина казалась Вере мягким пушистым пледом. У нее был цвет пепла и вкус остывшего чая.

Максим уверенно шагал к парковке, на ходу доставая ключи. Вера семенила следом, стараясь не отставать и одновременно пытаясь спрятаться в свой безразмерный кардиган целиком, как улитка в раковину.

Машина Воронцова полностью соответствовала своему владельцу — огромный, безупречно чистый черный внедорожник. Когда Максим открыл перед ней пассажирскую дверь (от чего Вера впала в легкий ступор — ей давно никто не открывал двери, обычно она сама протискивалась в вагоны метро), в нос ударил запах дорогой кожи, чистоты и едва уловимого древесного парфюма.

Вера неловко забралась на высокое сиденье, чувствуя себя грязным уличным воробьем, случайно залетевшим в императорский дворец. Она осторожно подобрала полы кардигана, чтобы, не дай бог, не испачкать сиденье своими старыми кедами.

Максим сел за руль, завел мотор, который отозвался сытым, утробным рычанием, и машина плавно выкатила на пустой проспект.

Минут десять они ехали молча. Вера прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая за пролетающими мимо желтыми фонарями. Напряжение последних часов начало медленно отпускать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и свинцовую тяжесть в веках. Вера не спешила начинать разговор, давая себе время осознать масштаб катастрофы.

— Вы живете в Медведково, верно? — нарушил тишину Максим. Его темно-синий голос в замкнутом пространстве салона звучал еще глубже, вибрируя где-то на уровне грудной клетки.

— Да. Улица Грекова, — тихо ответила Вера. — А откуда вы знаете?

— Изучал личные дела ключевых сотрудников. Вы, Вера Алексеевна, числитесь у нас как незаменимый специалист высшей категории. Хотя зарплата у вас, прямо скажем, не соответствует статусу.

Вера покраснела. — Мне хватает. Я не люблю просить. Да и Роман… Звягинцев всегда говорил, что звукорежиссеров пруд пруди, и я должна быть благодарна, что меня держат на прайм-тайме.

Максим коротко, недобро усмехнулся. — Звягинцев был манипулятором и, откровенно говоря, мерзавцем. Использовал вашу неуверенность в себе. Но давайте вернемся к нашему отравленному чаю. Следователь Смирнов — человек без фантазии, он вцепится в вас бульдожьей хваткой просто потому, что вы были ближе всех. Нам нужны другие подозреваемые. Кому еще Роман успел перейти дорогу за последние дни?

Вера задумалась. Если воспринимать мир через звуки, то редакция радиостанции была настоящей какофонией. И далеко не все звуки были приятными.

— Ну… вообще-то, многим, — неуверенно начала она. — Взять хотя бы Дениса Скворцова из спортивной редакции. Роман на прошлой неделе добился, чтобы программу Дениса перенесли на раннее утро, а свое шоу расширил на час. Денис был в бешенстве.

— Скворцов, — задумчиво протянул Максим, не отрывая взгляда от дороги. — Амбициозный мальчик с идеальной укладкой. И как он отреагировал?

— Он кричал на Романа в коридоре, — Вера поежилась. Голос Дениса всегда ассоциировался у нее с битым зеленым бутылочным стеклом. Острый, режущий, неприятный. Когда он кричал, эти осколки словно летели во все стороны. — Обещал, что Звягинцев еще подавится своим эфирным временем.

— Подавится. Интересный выбор слов, — заметил Воронцов. — Кто еще?

— Маргарита Львовна. Наш программный директор.

Машина слегка сбросила скорость. Максим повернул голову и бросил на Веру быстрый, оценивающий взгляд. — Марго? Они же вроде как были… близки? Слухи в холдинге распространяются быстро.

— Были, — кивнула Вера. — Но позавчера Роман привел на запись молоденькую стажерку. И при всех заявил, что у девочки большое будущее, а Маргарите пора на пенсию, потому что она, цитирую, «покрылась нафталином».

Голос программного директора Марго Вера всегда видела как тяжелый, бордовый театральный бархат. Богатый, властный, обволакивающий. Но в тот день, когда Роман унизил ее при стажерке, этот бархат с треском порвался, обнажив некрасивую, серую подкладочную ткань. Маргарита тогда ничего не сказала, просто развернулась и ушла в свой кабинет, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. А тихие, затаенные обиды всегда опаснее громких скандалов.

— Где хранился чай Звягинцева? — внезапно спросил Максим, сворачивая на эстакаду.

— В общей зоне отдыха, — пожала плечами Вера. — У него там была своя именная полка. Он пил особый сбор, заказывал его где-то в аптеке. Считал, что он бережет его связки.

— Значит, доступ к коробке с пакетиками был у всей редакции, — подытожил Воронцов. — Любой мог зайти днем, пока никого нет, вскрыть один пакетик, добавить яд и запечатать обратно. Вы просто взяли верхний. Идеальная схема. Никакого риска для убийцы.

От этой простой и логичной мысли Вере стало страшно. Получается, кто-то из тех, с кем она каждый день здоровалась, пила кофе и обсуждала погоду, хладнокровно приготовил смертельную ловушку? И этот кто-то прекрасно понимал, что бомба взорвется именно в руках Веры.

Внедорожник свернул в типичный спальный район. Замелькали серые панельные многоэтажки, темные дворы, заставленные машинами, и редкие круглосуточные магазины со светящимися вывесками.

Максим припарковался у нужного подъезда. Двор спал. Лишь где-то вдалеке тоскливо выла собака.

Вера потянулась к ручке двери. — Спасибо, Максим Андреевич. Что подвезли. И что… там, со следователем.

— Максим. Просто Максим, — поправил он, поворачиваясь к ней. В тусклом свете салонного плафона его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах цвета крепкого чая читалось неожиданное тепло. — Послушайте меня внимательно, Вера. Завтра вы не читаете новости. Не заходите в рабочие чаты. Вы спите, пьете горячий чай — обычный черный, из супермаркета, — и приходите в себя.

— Но как же работа? — Эфиры отменены до понедельника. В здании работает следственная группа. Завтра в час дня я заеду за вами, и мы поедем обедать. Нам нужно составить полный список всех, кто заходил в зону отдыха в течение дня. И вы мне в этом поможете, потому что ваша наблюдательность меня впечатляет.

Вера сглотнула. «Заеду за вами, и мы поедем обедать». Эти слова прозвучали не как приглашение, а как констатация факта. Спорить с темно-синим, обволакивающим голосом Воронцова было абсолютно невозможно.

— Спокойной ночи, Вера, — сказал он, когда она, наконец, выбралась из машины на ночной тротуар.

— Спокойной ночи, — пробормотала она, плотнее запахивая кардиган.

Она стояла у подъезда, прижимая к груди ключи от квартиры, и смотрела вслед удаляющимся красным габаритам внедорожника. Страх перед тюрьмой и обвинениями никуда не делся, но внутри, под слоями привычной неуверенности, вдруг затеплилось крошечное, робкое чувство. Чувство, что в этой огромной и опасной Москве она больше не одна.