Читать книгу: «Охота Империи»

Пролог

Катунь-Град встретил новое утро в лихорадке.

Город, ещё вчера гремевший праздничными фанфарами и рукоплесканиями трибун, теперь вздрагивал от воя сирен, который не стихал ни на минуту. Этот звук, казалось, проникал сквозь стены домов, сквозь плотно запертые ставни, сквозь подушки, которыми люди пытались заткнуть уши, он был повсюду, навязчивый и давящий, как головная боль после бессонной ночи.

Над крышами ещё курился пар от остывающих маготехнических агрегатов, а по улицам с методичным стуком сапог расходились гвардейские патрули, перекрывая все выходы из города.

Массивные створки городских ворот, украшенные тусклым золотом двуглавых орлов, с грохотом захлопывались одна за другой, отсекая окраинные посёлки от центра, словно Империя боялась, что сама земля под ногами может ускользнуть вместе с правдой.

Мосты через Катунь уже были заняты кордонами. Серые шинели солдат мелькали среди гранитных перил, а ружейные дула смотрели вниз, на тёмную воду, которая, казалось, тоже чего-то ждала.

Люди на улицах старались не смотреть друг другу в глаза, слишком свежи были воспоминания о том, что произошло на арене. Слишком много вопросов висело в воздухе, на которые никто не осмеливался ответить.

Церковники, одетые в одинаковые чёрные рясы, уже с раннего утра обходили дома. Они стучали в двери, не дожидаясь ответа, заходили внутрь, шарили по углам, вытаскивали на свет всё, что могло иметь отношение к магии: самодельные амулеты из медной проволоки, глиняные фигурки с нацарапанными именами, обрывки записей вчерашней трансляции, которые кто-то успел сохранить. Изымали, складывали в мешки, а заодно забирали и самих свидетелей — тех, кто слишком громко рассказывал соседям о том, что видел своими глазами.

А видели они многое.

Десять тысяч пар глаз — это не просто цифра. Это десять тысяч историй, десять тысяч доказательств, которые невозможно уничтожить простым приказом. Даже если сжечь все бумаги, даже если стереть все записи, даже если запугать каждого техника до полусмерти — память останется. Она будет жить в разговорах на кухнях, в шёпоте у колодцев, в обрывках фраз, передаваемых из уст в уста.

Империя это понимала.

Поэтому она выбрала другой путь: не отрицать произошедшее, а переписать его. Объяснить людям, что именно они видели и сделать это так, чтобы они сами усомнились в собственных глазах.

И для этой цели был выбран идеальный инструмент.

На главную площадь Катунь-Града, гремя железом и выпуская клубы перегретого пара, выкатился бронированный маготехнический трамвай. Его превратили в передвижную трибуну за одну ночь: на крышу водрузили рунические усилители, по бокам прикрепили золотые церковные знаки, а изнутри вагона доносился гул работающих магических генераторов. Трамвай остановился в центре площади, и на его крыше, среди фигур в чёрных балахонах, появился Михаил Лазарев.

Это был не тот юноша, который ещё вчера с трепетом смотрел на своего кумира, надеясь на одно лишь слово одобрения. Вчера он был ничем — участником категории «С», травником, которому едва хватало сил удерживать жезл в руках.

Сегодня на нём красовалась новая форма: тёмно-синий мундир с серебряными галунами, на воротнике виднелся знак отличия особого образца, а в руках — длинный аналитический жезл, переливающийся голубоватым светом. За его спиной, как каменные изваяния, стояли инквизиторы — личная гвардия Великого Инквизитора Савелия. Их лица скрывали глубокие капюшоны, но подозрительный блеск амулетов на груди не оставлял сомнений: эти люди пришли не для того, чтобы слушать.

Михаил Лазарев поднял жезл, и динамики на крыше трамвая ожили, разнося его голос по всей площади. Он говорил уверенно, почти вдохновенно, с такой интонацией, словно сам был священником на проповеди.

— Граждане Империи! — начал он, и его слова, усиленные магией, пронзали тишину. — Вы стали жертвами чудовищного заговора! Человек, известный как Артём Кат, — не просто нарушитель порядка, а тайный шаман, проникший на нашу священную Иггру по поддельным документам! Он заранее подготовил это нападение, подчинил себе обезумевшую сущность, разрушил защитные начертания арены и преднамеренно устроил массовое убийство!

Площадь слушала. Тысячи глаз смотрели на него: некоторые с надеждой, другие с недоверием, третьи с затаённой злобой. Но Михаил не замечал этого. Он продолжал, сыпал терминами, ссылался на какие-то «аналитические данные», которые якобы подтверждали его слова. Он знал, что врёт. Прекрасно знал. Он помнил тот момент, когда Артём, опустив копьё, просто стоял перед израненным духом. Он помнил, как земля, вода, огонь и воздух вдруг сложились в единый щит, защитив этого человека. Он помнил всё. Но признать это означало признать, что сама Имперская Иггра была фальшивкой, что все эти годы он поклонялся пустоте. А главное…признать, что его собственное возвышение, его новая форма, его новая жизнь, всё это держится на одной лишь лжи.

И он не мог позволить себе оступиться.

В толпе началось движение. Кто-то закричал, кто-то пытался пробиться вперёд. И вдруг из гущи людей вышла пожилая женщина — худая, с лицом, изрезанным морщинами, в поношенном платке. В руках она держала обломок пластины, уцелевшей от вчерашней трансляции. На ней было видно: Артём, весь в крови, стоит перед раненым духом и не наносит последнего удара.

— Он не провоцировал! — закричала она, поднимая пластину над головой.

Толпа зашумела. Из-за спин потянулись руки, кто-то развернул самодельный плакат с надписью, выведенной углём: «ХВАТИТ ЛГАТЬ».

Михаил Лазарев на мгновение сбился, его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Однако церковный офицер, стоявший рядом, не колебался ни секунды.

— Опустить запись! — рявкнул он, и его голос, усиленный артефактом, перекрыл шум толпы.

Женщина отступила, прижимая пластину к груди.

— Не дам! Это правда!

Световой жезл офицера сверкнул, и короткий разряд ударил её прямо в грудь. Она пошатнулась, схватилась за сердце и осела на мостовую.

Площадь тотчас взорвалась.

Толпа, ещё мгновение назад сдерживаемая страхом, ринулась вперёд. В гвардейцев полетели камни, бутылки, обломки досок. Люди срывали с флагштоков имперские знамёна и топтали их ногами. Солдаты отвечали беспорядочными залпами Света — ослепительные вспышки, заставляющие людей отшатываться, падать, закрывать лица руками. Но в этот раз на помощь пришло нечто неожиданное — то, что никто не мог предвидеть.

Мелкие городские духи, которые десятилетиями прятались в трубах, печных дымоходах и водосточных желобах, вдруг вылезли наружу. Они не были похожи на исполинских чудовищ из легенд, а скорее на клубки тумана, на дрожащие тени, на сгустки света, которые метались между людьми, сбивая с ног солдат, отбрасывая в сторону церковные амулеты. Фонтан на площади взревел и выбросил столб воды поперёк мостовой, смывая гвардейские оцепления. Рунические фонари, установленные вдоль фасадов, начали лопаться один за другим, выбрасывая снопы искр. Из паровых труб вырвались струи кипящего тумана, и площадь окуталась плотной пеленой, в которой слышались крики, лязг металла и чей-то нечеловеческий вой.

Это ещё не было восстанием. Это был лишь первый миг, когда люди перестали молчать. Первый раз, когда страх уступил место гневу.

К вечеру площадь зачистили. Раненых увезли на повозках, записи конфисковали, а Михаила Лазарева, дрожащего, но всё ещё держащего жезл в руках, официально объявили героем Иггры и главным свидетелем нападения.

А на разбитой мостовой, среди осколков стекла и следов копоти, осталась надпись, выведенная углём чьей-то рукой: «Мы видели щит стихий».

По всей Империи разошлись ориентировки. На грубой бумаге, напечатанной в типографии Бюро Разломов, было изображено лицо Артёма Ката.

Под ним сердобольно выверенный значился и перечень обвинений: шаман, массовое убийство, связь с демонической сущностью. За помощь преступнику — обвинение в ереси, без права на апелляцию.

Пока Катунь-Град зализывал раны, по северному тракту, почти исчезнувшему с современных карт, двигался экипаж. Он был неброским — тёмная карета без гербов, с ободранными колёсами и лошадьми, которые явно были выбраны не за красоту, а за выносливость.

Внутри сидели два толком неопределившихся, временных союзника: графиня Ирма Кочубей и полковник Лев Коваль.

Ирма, одетая в дорожный костюм тёмно-синего цвета, держала на коленях старую карту, испещрённую пометками и схемами. Её лицо было сосредоточенным, но в глазах читалась тревога. Она знала, что они уехали из города как раз вовремя — ещё до того, как Савелий окончательно перекрыл все выходы. Теперь они двигались по маршрутам из фамильного архива Кочубеев: через заброшенные почтовые станции, старые перевалы, участки, где когда-то проходили пути Пакта.

Лев Коваль, сидевший напротив, молчал. Его мундир был без знаков различия, но осанка выдавала военного. Он смотрел в окно на мелькающие стволы деревьев и думал о том, что официальная версия, которую сейчас вдалбливают в головы зрителей, появилась слишком быстро. Слишком гладко. Словно её подготовили заранее, словно расследования не будет вообще.

— Они уже объявили его виновным, — сказала Ирма, не отрываясь от карты. — Даже не дождавшись, пока остынут обломки арены.

— Расследования не будет, — коротко ответил Коваль. — Будет только история, которую приказано считать правдой.

Они замолчали.

Карета покачивалась на ухабах, и в этом ритме, нарушаемом только скрипом колёс, чувствовалась тяжесть предстоящего пути. Им обоим было ясно: Савелий уже начал охоту. Но у них была одна цель — найти Артёма первыми.

Ирма провела пальцем по старой карте, отмечая точку в горах, где заканчивались все дороги.

— Если он там, — сказала она, — Савелий тоже рано или поздно догадается.

Коваль посмотрел на неё с холодным спокойствием, которое всегда появлялось в критические моменты.

— Инквизитор ищет ересь. Мы ищем человека.

Карета нырнула в тень лесного перевала, и на несколько мгновений их лица скрылись в темноте.

А впереди, где-то за горизонтом, уже собирались тучи над далёкими вершинами. Там, где начиналась охота.

Глава 1 Два приказа.

Экипаж двигался по тракту, которого не было на картах уже лет сорок. По крайней мере, на официальных картах, которые раздавали станционным смотрителям и засовывали в планшеты полевым офицерам. Этот путь существовал только в фамильном архиве Кочубеев — ветхие листы с промокшими чернилами, где линии были прочерчены рукой, привыкшей к перу, а не к циркулю. Ирма держала один такой лист на коленях, и её палец скользил по изгибу старой дороги, едва заметному среди пятен времени.

Снаружи было сыро и серо. Небо над Катунь-Градом осталось позади, но его мутный, белесый отблеск, будто кто-то размазал известковое молоко по стеклу, ещё держался над горизонтом. Лес по обеим сторонам тракта стоял плотный, но не тот сказочный бор, где вековые кедры шепчутся с духами, а обычный сибирский подлесок: чахлые берёзки, искривлённые сосны, кустарник, который цеплялся за колёса и норовил забиться в спицы.

Дорога, некогда мощёная булыжником, теперь превратилась в перемежающуюся полосу грязи и травы, и экипаж то и дело проваливался в колеи, из которых с хлюпаньем вылетала жидкая земля.

Коваль сидел напротив Ирмы, сложив руки на коленях, и смотрел в боковое окно. Его лицо, обветренное и с характерным шрамом через бровь, не выражало ничего, кроме профессионального спокойствия. Он не спрашивал, куда они едут, не уточнял маршрут и вообще старался не мешать. Ирма ценила это, но одновременно раздражалась: слишком тихий попутчик всегда казался ей либо шпионом, либо человеком, который готовит собственный план.

— Вы уверены, что мы не свернули в болото? — спросил он, наконец, не поворачивая головы.

— Абсолютно, — ответила Ирма, не поднимая глаз от карты. — Болото осталось слева, километрах в пяти. Здесь просто глина и песок.

— Утешительно.

Она усмехнулась про себя. Военный прагматизм Коваля был почти столь же предсказуем, как церковные молитвы на утренней службе. И так же мало влиял на реальность.

Сзади, в багажном отделении экипажа, лежал их скудный скарб: сменная одежда, запасные фляги с водой, несколько томов фамильного архива, завёрнутые в холстину, и старый полевой передатчик, который Коваль собственноручно переделал так, чтобы он не светился и не выдавал их местоположения. Передатчик как раз ожил, издав сухой треск, и из динамика полился голос, искажённый помехами, но узнаваемый.

— …в Катунь-Граде объявлен режим временного ограничения передвижения. Все выезды перекрыты. Гражданам рекомендуется оставаться в домах. Повторяю…

Ирма прибавила громкость. Дальше шли официальные формулировки про «нештатную ситуацию» и «меры по предотвращению паники». Ни слова о том, что на самом деле произошло на арене. Ни слова о духе. Ни слова о человеке, которого защитили четыре стихии.

— Они уже запустили версию, — сказала Ирма, отключая передатчик. — Слушайте дальше.

Передатчик снова затрещал, и на этот раз голос был другим — моложе, с едва заметной дрожью, которую оператор пытался скрыть за бодростью. Михаил Лазарев. Ирма узнала его не сразу, она и видела его ранее только мельком, в толпе участников. Теперь этот парень, ещё вчера казавшийся закомплексованным травником, разглагольствовал о «доказательствах злого умысла» и «подготовленном шаманском ритуале». Он уверенно сыпал терминами, которых сам, скорее всего, не понимал, и называл Артёма Ката «угрозой государству». За спиной Михаила, по звуку, стояли церковные офицеры: в паузах слышался шелест ряс и металлический лязг амулетов.

Коваль слушал молча. Когда Мишка закончил, он тихо сказал:

— Он врёт.

— Вы тоже так считаете?

— Я знаю. Я видел его на арене. Этот парень — Лазарев — стоял рядом с Катом в группе. Да и во время испытания с Духом, все выбывшие участники присутствовали в зрительской ложе. Он видел всё от и до… но сейчас он говорит обратное. — Коваль помолчал. — Значит, он уже продался.

Ирма отложила карту и посмотрела на него с любопытством. Продался — грубое слово, но точное. Церковь умела превращать страх в преданность, особенно когда предлагала взамен статус и безопасность. Мишка Лазарев, судя по всему, получил и то, и другое.

— Официальная версия вышла в эфир раньше, чем закончили разбирать завалы арены, — заметила она. — Вы понимаете, что это значит?

— Что расследования не будет, — ответил Коваль. — Будет фарс.

— Именно.

Ирма снова склонилась над картой, но мысли её крутились вокруг другого. Двор, Церковь, Бюро Разломов — все они сейчас лихорадочно искали объяснение случившемуся, но ни одно из этих объяснений не было правдой.

Зрители видели одно и то же: как вода, земля, воздух и огонь сошлись в одной точке, образовав щит вокруг человека, который опустил копьё. Но Ирма, в отличие от них, смотрела не на эффектное зрелище. Она смотрела на структуру. На то, как стихии сложились не хаотично, а в определённом порядке, в той последовательности, которая была похожа на виденные её старые чертежи Пакта.

Экипаж выкатился на небольшой пригорок, и лес расступился, открыв вид на долину. Внизу, среди редких берёз, виднелись остатки старой почтовой станции — полуразвалившееся здание из тёмного кирпича, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Ирма жестом указала кучеру сбавить ход.

— Здесь мы остановимся на час, — сказала она. — Лошадям нужен отдых, и я хочу проверить кое-какие записи.

Коваль вышел первым, оглядел окрестности с привычной для военного подозрительностью.

Вокруг было пусто, даже воробьи, обычно шнырявшие у каждой заброшенной постройки, предпочитали держаться подальше.

Здание из тёмного, почти чёрного кирпича стояло на пригорке, словно памятник самому себе: крыша обрушилась в центре, обнажив почерневшие балки, окна зияли пустыми проёмами, а единственная дверь висела на одной петле, жалобно поскрипывая при каждом дуновении. Судя по всему, последний почтовый смотритель покинул это место ещё до того, как дед Ирмы научился держать перо. С тех пор здесь ничего не изменилось, кроме разве что количества мха на северной стене, он лез прямо в трещины между кирпичами, создавая впечатление, что здание потихоньку врастает обратно в землю.

Ирма, достав из экипажа холщовый свёрток с архивами, направилась к станции, с сомнением оглядывая покосившееся крыльцо. Ступени держались на честном слове и старом гвозде, который, видимо, считал свою миссию выполненной ещё лет двадцать назад. Она перешагнула через провалившуюся доску и толкнула дверь. Та с протяжным скрипом отворилась, открыв внутреннее пространство, где царил полумрак и беспорядок, который можно назвать «историческим», если ты историк, и «бардаком», если ты просто потерявшийся путник.

Внутри, кроме стола, сломанного стула и кучи старой соломы, ничего не было. Стены покрывала облупившаяся штукатурка, сквозь которую проглядывали кирпичи, а на полу валялись обрывки каких-то бумаг, настолько выцветших, что даже при большом желании их нельзя было прочитать. Ирма усмехнулась: идеальное место для тайных встреч, если, конечно, тебе не жалко своих лёгких от пыли, которая, впрочем, не имела никакого запаха, кроме банальной сухости.

Она положила свёрток на этот лишь чудом уцелевший стол, который, к удивлению, стоял ровно и не шатался, развернула карту и принялась сравнивать её с современными схемами, которые Лев Коваль вытащил из своего планшета. Разница была очевидна: на старом плане проходила железнодорожная ветка, которой не было ни на одном новом чертеже. Она уходила в горы, петляла между перевалами и заканчивалась у точки, обозначенной старым родовым знаком Кочубеев — завитком, напоминающим свернувшуюся змею.

— Что это? — спросил Коваль, подойдя ближе.

— Старая линия. Её построили ещё во времена первых маготехнических экспериментов, но потом забросили. Сейчас она — мёртвая ветка. На ней нет релейных башен, нет связи, даже церковные маятники там сбиваются с толку.

— Почему?

Ирма подняла на него глаза. Её голос был ровным, почти безэмоциональным, но внутри она чувствовала, как сердце начинает биться чаще.

— Потому что эта дорога проходит через место, которое на старых картах обозначено как святилище. В наших семейных архивах оно связано с... ну, скажем так, с тем, что в некоторых кругах называют «Пактом». — Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией. — Вы, возможно, слышали это слово. Если нет — долгая история, и я не уверена, что сейчас подходящее время для лекций. Суть в том, что в таких местах церковная маготехника либо даёт сбои, либо вообще не работает. Слишком старый фундамент. Слишком много слоёв, которые современные приборы не умеют читывать.

Коваль хмыкнул. Он не был специалистом по духам и древним договорам, но чувствовал подвох.

— Вы хотите сказать, что он мог спрятаться именно там?

— Если он ранен, — медленно проговорила Ирма, — и если у него есть провожатый, который знает старые пути, то да. Это единственное место, где его нельзя найти приборами.

Она замолчала, ожидая возражений. Но Коваль молчал. Он смотрел на карту, на эту тонкую линию, уходящую в никуда, и, наверное, впервые за долгие годы его лицо выражало не спокойствие, а что-то похожее на раздумье.

— У меня есть ещё кое-что.

Он не торопился. Сначала оглядел полуразрушенную станцию, словно проверяя, нет ли лишних ушей, затем медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира и достал из внутреннего кармана два сложенных листа бумаги. Бумага была плотной, казённой — такие использовали для особо важных распоряжений. Ирма сразу узнала фактуру. Коваль держал их в руках, не протягивая, и смотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать доверием, а скорее… взглядом человека, пытающегося просчитать варианты.

— Они дошли до меня почти одновременно, — сказал он, и в его голосе проскользнула едва заметная, почти неуловимая жёсткость. — Я не показывал их раньше, потому что хотел увидеть, куда мы двинемся без них. Но теперь… — он сделал паузу, словно взвешивая слова, — теперь я бы хотел, чтобы вы понимали кое-что, графиня.

Он протянул листы, и Ирма взяла их. Первый был подписан рукой Савелия — сухой, колючий почерк, без единой лишней закорючки:

«Задержать, при сопротивлении — уничтожить. Тело сохранить для опознания. Спутника-духа нейтрализовать без промедления».

Ни слова о допросе, ни слова о правосудии. Только приказ.

Второй лист был иным. На нём стояла печать Императорского Совета, а текст, выведенный с той вычурной вежливостью, которая в имперской канцелярии всегда означала обратное, гласил:

«Доставить живым. Тело не повреждать. Не допустить церковной казни. Обеспечить сохранность».

Никаких объяснений, никаких уточнений. Просто требование, чтобы Артём оказался в руках Двора, а не Церкви.

Ирма пробежала глазами оба листа, потом подняла взгляд на Коваля. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и ждал.

— Два приказа, — тихо сказала она. — Противоположных по духу, но одинаково безапелляционных.

— Именно, — ответил Коваль. Он сделал шаг вперёд, и его голос стал ещё тише: — Савелий получит труп, если мы опоздаем. Двор получит живой механизм, если мы выполним их приказ. Я же намерен найти его раньше и решить сам, что с ним делать. Эти бумаги — они лишь подтверждают то, что мы уже знаем: игра ведётся не за правду. Она ведётся за тело. — Он помолчал. — И я хотел, чтобы вы знали: я не выбираю сторону. Я выбираю факты.

Ирма снова посмотрела на листы, на эти два одинаково твёрдых, одинаково беспощадных требования, и почувствовала, как холодок пробегает по спине. Она знала, что такие приказы существуют. Она догадывалась, что Коваль их держит. Но то, что он показал их сейчас, именно сейчас, значило больше, чем любые слова. Она изучала историю Двора достаточно долго, чтобы понимать: когда Императорская канцелярия проявляет интерес к кому-то, кто не является прямым наследником знатного рода или крупным чиновником, это означает только одно — этот кто-то представляет собой либо угрозу, либо ресурс. Артём Кат, судя по всему, был и тем, и другим одновременно.

Она аккуратно сложила бумаги и вернула их ему.

— Тогда нам нельзя терять время, — сказала она, пряча карту. — Едем дальше. К святилищу. Нам нужно найти его раньше, чем это сделает Савелий.

Коваль кивнул. Он уже понял это. Его собственный план был прост: использовать свои полномочия, чтобы обойти заставы, и положиться на чутьё Ирмы в вопросах древних путей.

— Если он там, — сказал Коваль, глядя на линию на карте, — Савелий тоже рано или поздно догадается. Его маятники не работают в таких местах, но он не дурак. Он поймёт, что беглец не мог уйти далеко, и начнёт прочёсывать горы.

— Савелий ищет ересь, — ответила Ирма, складывая бумаги. — Мы пока ищем человека.

Она вышла из полуразвалившейся станции на свежий воздух. Ветер гнал по долине редкие облака, и где-то вдали, за грядами холмов, уже угадывались первые очертания гор. Там, среди этих скал и старых лесов, пряталась мёртвая ветка, ведущая к святилищу. К месту, которое не значилось на картах Империи.

Коваль подошёл к ней, остановился рядом. Они оба молчали, но молчание было разным: Ирма размышляла, а Коваль оценивал местность.

— У нас есть сутки, — сказал он наконец. — Может, чуть больше, если Савелий потеряет время на бюрократические формальности. Но в любом случае — мы должны успеть.

— Я знаю.

— И вы уверены, что этот маршрут выведет нас именно туда?

Ирма усмехнулась. В этой усмешке было меньше сарказма, чем обычно, и больше усталости.

— Полковник, я держу в руках карту, которую мой дед рисовал углём на коровьей шкуре. Он утверждал, что по этой дороге ходили ещё первые стражи Пакта. Может быть, он ошибался. Но если он прав, то это единственный шанс добраться до Артёма раньше, чем его сожрут или закопают.

Коваль коротко хмыкнул — это был его аналог одобрения.

— Тогда поехали. Время не ждёт.

Экипаж нырнул в тень лесного перевала, и на мгновение их лица скрылись в темноте. Впереди, за горизонтом, сгущались тучи над вершинами, но дождя ещё не было — только холодный ветер, который нёс с собой запах мокрого камня и дальней беды.

Они не вернутся в город. Они поедут туда, где кончаются рельсы, и начнут искать того, кто, сам того не желая, стал центром бури. И если найдут его раньше, чем Савелий, у них появится шанс узнать правду.

А если нет… то Империя получит нового мученика или новое оружие. Или всё сразу.

Глава 2 Шаги под землёй

Камень давил со всех сторон.

Даже сквозь беспамятство Артём чувствовал, как его собственное тело превращается в мешок с битым стеклом и каждое ребро отзывалось глухой болью при малейшем движении, правое плечо висело чужеродным грузом, а ладони, казалось, кто-то обмотал раскалённой проволокой. Во рту стоял привкус меди и мелкой крошки, которая скрипела на зубах, стоило попытаться сглотнуть. Он лежал на чём-то твёрдом и неровном, и под спиной угадывались острые грани обломков, впивающиеся в лопатки.

Первый осознанный вздох вышел похожим на хрип дырявого кузнечного меха. Артём приоткрыл глаза, перед ним была тьма, чуть подсвеченная тусклым серым ореолом, источник которого он не мог определить.

Голова гудела так, будто внутри поселился целый отряд барабанщиков, и каждый старался перебить остальных. Он попытался пошевелить пальцами правой руки — реакция пришла с задержкой, и лишь мизинец дёрнулся, остальные остались неподвижными, словно примёрзли к холодному камню.

— Ты ещё жив, — донёсся голос откуда-то сбоку. Голос был слабым, прерывистым, почти лишённым привычной насмешливой интонации. — Как ни странно.

Артём медленно повернул голову и каждое движение отдавалось хрустом в шее. В полумраке он разглядел нечто, что раньше называл Айтором. От гордого духа-провокатора осталась тень: его форма то собиралась в облик истощённого ворона с облезлыми перьями, то расползалась по каменному полу серой дымкой, похожей на дым от сырого костра. Глаза-угольки тускло мерцали, и в них не было прежней язвительной искры, считывалась только усталость и что-то похожее на боль.

— Рад, что ты тоже в порядке, — прохрипел Артём, с трудом приподнимая голову, чтобы осмотреться. — Вижу, ты решил обновить имидж. Мрачный готический ворон-недотёпа — это свежо. Раньше был пафосный крылатый змей, а теперь вот… блохастый питомец с похмелья.

Айтор попытался каркнуть, но вместо карканья из него вырвался сухой, дребезжащий звук, больше похожий на скрип несмазанной петли.

— Великолепно, — Артём с трудом сглотнул, чувствуя, как каменная пыль царапает горло. — Значит, чудесной эвакуации больше не будет. Золотого портала, дружелюбных духов-извозчиков и прочих удобств мы не дождёмся.

— Будет, — едва слышно ответил Айтор, и его форма на миг обрела чуть больше плотности. — Если ты научишься воскресать самостоятельно. Без моих… щедрых вложений.

— Отличный план, — хмыкнул Артём и попытался сесть. Мышцы спины взвыли, рёбра стрельнули такой острой болью, что перед глазами поплыли оранжевые пятна. Он замер, прикрыл веки, пережидая волну тошноты. Пол под ним казался наклонным, и где-то внизу, в темноте, текла по капле вода — он слышал её негромкое журчание, как будто под землёй работал невидимый ручей.

Он медленно повёл глазами, привыкая к скудному освещению.

Свет пробивался откуда-то сверху, из узкой трещины в каменном своде, за которой угадывался не то проход, не то вентиляционная шахта, забитая землёй и корнями. В этом бледном полумраке проступали очертания старого святилища.

И это было не просто подземелье. Стены, сложенные из крупных, грубо отёсанных блоков тёмного гранита, хранили следы древней кладки: кое-где выступали стёршиеся до гладкости символы, похожие на переплетённые спирали и линии, которые Артём уже видел раньше — на карте, в видениях, в глубине памяти крови. Пол был выложен плитами, между которыми пробивался мох, но не тот, что в лесу, а бледный, почти белый, как налёт соли.

В центре небольшого зала возвышался постамент из того же камня, без какой-либо фигуры сверху, только выемка в форме чаши, заполненная чёрной, маслянистой водой, не отражавшей света.

Воздух здесь был плотным и холодным, пахло мокрым камнем и вроде бы металлом. Артём понял, что лежит почти у самого постамента, а его левая рука нащупала знакомую шершавую поверхность — древко «Когтя Ворона». Он сжал пальцы, и оружие отозвалось едва заметной вибрацией, словно проверяя, жив ли хозяин.

— Где мы? — спросил он, обращаясь больше к самому себе.

— Там, где техника Империи не работает, — прошелестел Айтор. Его форма снова обрела подобие ворона, и он с трудом переставил лапу по камню, оставляя за собой влажный след. — Под старым путём. Одна из мёртвых веток, которые не рисуют на картах. Здесь когда-то был узел Пакта… но люди забыли его... Как и всё остальное.

— Удобно, — Артём попытался ухмыльнуться, но губы треснули, и он почувствовал вкус крови. — Скрытое святилище для бегства. Только вот я не припомню, чтобы мы договаривались о пятизвёздочном номере с видом на подземный ручей и колодцем для жертвоприношений.

Он снова попытался приподняться на локте и на этот раз у него получилось. Тело слушалось плохо, но хотя бы не разваливалось на части. Артём опёрся спиной о постамент, и холод камня немного успокоил горячую кожу на лопатках. Он перевёл взгляд на вход в зал: узкий проход уходил в темноту, и оттуда доносились звуки.

Сначала он подумал, что это эхо его собственного дыхания. Но звуки были иными — хруст мелких камешков под подошвами, негромкий говор, лязг металла о камень. Люди.

Артём замер, нашаривая рукой копьё. Пальцы нашли древко, но поднять оружие он не мог, рука дрожала от напряжения, а плечо отзывалось острой болью.

Айтор бесшумно переместился в тень, и его голос донёсся уже откуда-то сверху, будто он забрался на выступ:

— Двое. Без формы. Идут не торопясь… с мешками.

Артём прислушался. Голоса были грубыми, нецерковными — один хриплый, другой с сипотцой, и они переругивались, не пытаясь скрываться.

— …да говорю тебе, тут медь есть. Я сам видел, когда в прошлый раз лазил. Трубы старые, но тяжёлые, стоят копейку. А если пластины с рунами целые — это ж какие барыши…

— А если патруль? Ты забыл, как в прошлый раз чуть не влипли? У них сейчас нюх на любой металл. После той арены все рвутся искать и продавать.

— Арена, арена… в городе только о ней и говорят. Какой-то шаман всё разнёс, говорят. Или демон. Теперь дороги перекрыты, а мы тут сидим без гроша. Так что не ной, тащи мешок.

Артём перевёл дыхание. Сборщики металла. Местные, не из города, знающие заброшенные туннели. У них нет оружия, кроме ломов и, возможно, старого маготеха. Но они его ещё не видели, и он не знал, как они отреагируют.

Он осторожно, стараясь не шуметь, подтянул «Коготь» ближе. Копьё отозвалось слабым теплом в рукояти, видимо, даже в таком состоянии оружие чувствовало угрозу. Или просто издевалось над своим хозяином.

Наконец, в проходе показался тусклый оранжевый свет от масляного фонаря, который нёс один из сборщиков. Артём увидел их: двое мужиков в грязных телогрейках, с мешками за плечами и ломами в руках. Первый, низкий и плотный, с обветренным лицом, нёс фонарь и тянул за собой второй мешок. Второй, худой и долговязый, с жидкой бородёнкой, тащил связку медных труб.

Они остановились на пороге, когда луч фонаря упёрся в постамент и в человека, сидящего у его подножия. На несколько секунд воцарилась тишина, только вода капала где-то в темноте.

— Твою мать… — выдохнул первый, отшатываясь. — Ты кто?

Артём приподнял левую руку в жесте, означающем «не подходи», хотя сам едва держал её.

— Местный. Заблудился. Упал, — выдавил он, стараясь говорить ровно. — Здесь обвал. Если не хотите быть под завалом, лучше…

— Это он! — вдруг перебил худой, указывая пальцем на «Коготь». — Смотри, копьё! То самое, чёрное! Я слышал, у того шамана такое было! Ты… Артём Кат!

Первый сборщик, невысокий плотный мужик, опустил мешок и сделал шаг вперёд, приглядываясь. Его фонарь осветил лицо Артёма, разбитое, в грязи и крови, но вполне узнаваемое. Его подвиги на всех этапах Иггры, похоже, были транслированы во все, даже самые, отдалённые щели Империи.

— Похож, — медленно протянул он. — Да и на объявлении, говорят, лицо — вот такой же чудик. Шаман, значит… Демон, значит…

— Не демон, — сквозь зубы сказал Артём. — И не шаман. Я участник, как и все. Меня подставили. Если поможете, я заплачу. У меня есть…

Он запнулся. У него ничего не было. Ни денег, ни ресурсов, кроме копья и обессилевшего духа за спиной.

Худой засмеялся нервно:

— Заплатишь? А чем? Ты вон в лохмотьях, и ранен так, что сам не встанешь. А за тебя, говорят, целый стольник дают. Или больше. Мы если тебя свяжем да доставим — это ж на год без работы хватит.

— Дурак, — рыкнул плотный, оттолкнув худого локтем. — Ты что, не слышал, что его там ловит не просто стража, а сама Церковь? Если мы его потащим, нас самих заодно в расход пустят, как пособников. Скажут, помогали демону. И тебе мамой клянусь, как пить дать, так и будет…

Они заспорили, и Артём успел заметить, что оба не решаются приблизиться. Худой хотел наживы, плотный боялся последствий. Спор набирал обороты, и в их голосах проскальзывали обрывки информации, которые Артём впитывал, как губка.

В Катунь-Граде разрушена Иггра, тысячи свидетелей, власти платят за сведения, дороги перекрыты, и его лицо уже разошлось по всей сети — на ориентировках, которые, судя по всему, висят даже в таких медвежьих углах.

Он хотел что-то сказать, но вдруг из глубины тоннеля, откуда пришли сборщики, донёсся металлический стук — чёткий, ритмичный, похожий на шаги нескольких пар сапог по камню.

Оба сборщика моментально замолкли. Худой побледнел, плотный выругался и затушил фонарь, оставив их в полумраке.

— Патруль! — прошипел худой. — Я же говорил, что они здесь!

— Тихо! — рявкнул плотный. — Они же за нами пришли, наверняка выследили по нашему следу!

Артём замер, прислушиваясь. Шаги приближались, их было трое, может, четверо. Они шли неспешно, но уверенно, с лязгом оружия и глухим гудением — Артём узнал этот звук: церковный световой фонарь, разогревающий эфирные линии передачи магии перед включением.

— Если они войдут сюда, — тихо сказал он, обращаясь к сборщикам, — они найдут всех троих. И меня, и вас. У вас есть выбор: помочь мне уйти или попытаться объяснить патрулю, что вы просто проходили мимо с мешком медных труб.

Плотный колебался мгновение, потом махнул рукой:

— Что делать-то? Ты как двинешься-то? Еле сидишь!

Артём почувствовал, как внутри него, на самой грани сознания, что-то шевельнулось. Тёплая, покалывающая волна поднялась от груди к голове, и мир вокруг стал другим.

Он увидел не просто каменный зал и проход. Он увидел линии, такие тонкие, светящиеся нити, которые пронизывали каждый блок, каждую трещину, каждую каплю воды, просачивающуюся из свода. Это была карта, словно сама ткань тоннеля, открытая его восприятию. Раньше никогда ничего подобного не случалось, но сейчас он видел напряжение в старых опорах, нагрузку на перекрытиях, подземные воды, которые давили на фундамент, и прогнившие деревянные крепи, державшиеся на честном слове.

Он видел слабые места.

— Я не пойду, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я обрушу свод, завалив им проход.

— Ты с ума сошёл! — зашипел худой. — Ты нас всех похоронишь!

— Успокойся, — Артём сжал зубы, впиваясь пальцами в древко «Когтя». — У меня есть план. Но мне нужна твоя лопата или лом. И нужно, чтобы вы отошли в ту нишу, что слева. Быстро.

Сборщики переглянулись, но свет в проходе становился ярче, и шаги уже грохотали совсем близко. Плотный, чертыхнувшись, швырнул лом к ногам Артёма и вместе с худым отступил в боковую расщелину, где было темно.

Артём остался один у постамента. Он взял лом и, опираясь на него, сумел встать на одно колено. Карта перед глазами пульсировала, показывая точку, где прогнившая балка держала каменную плиту над входом. Рядом с ней проходила вентиляционная шахта, и оттуда тянуло дымом. Может где-то выше горела старая печь, и дым забивался в туннели. Этого он не видел.

— Эй, ты… — донёсся голос плотного из ниши. — Ты уверен? Мы не хотим, чтобы нас…

— Заткнись и сиди, — бросил Артём, чувствуя, как концентрация разрывает голову. Он направил лом в трещину над опорой и резко навалился, используя вес тела и остатки силы земли. Камень вздрогнул, опора хрустнула, и сверху посыпалась мелкая крошка. Одновременно он мысленно потянул за нить подземной воды, и та пошла по старому желобу под церковной печатью, которая была вмурована в дальнюю стену.

В проходе сверкнул яркий белый свет, и раздался голос:

— Стоять! Именем…

Артём не стал ждать. Он толкнул ломом вентиляционную заслонку, и облако горячего дыма, смешанного с сажей, вырвалось в проход, ослепляя и заставляя в приступе закашляться солдат.

В тот же миг вода, поднятая его волей, хлынула в желоб, замкнула руническую печать, и церковный фонарь взорвался с сухим треском, рассыпая искры.

Плита над входом качнулась и рухнула, отрезая патруль от зала. Грохот был оглушительным, облако пыли заволокло всё вокруг. Артём, шатаясь, отступил назад, прижимая копьё к груди и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Живы? — крикнул он в сторону ниши.

Плотный вылез, отплёвываясь:

— Живы, мать твою… Ты что, камни шевелить умеешь?

— Не камни, — выдохнул Артём. — Опора. И вода. Наука, понимаешь ли… Быстро, нам нужно уходить через служебный лаз, пока они не расчистили ход.

Худой трясся, но кивнул. Артём указал на тёмный проход слева от постамента — туда, где карта показывала старый не тронутый, похожий на технический, коридор.

Они двинулись. Слово «двинулись» тут было бы слишком бодрым. Артём попытался и чуть не рухнул обратно, потому что ноги подкосились, а правое плечо отозвалось такой болью, что перед глазами заплясали белые искры. Плотный сборщик, чертыхнувшись, подхватил его под здоровую руку.

— Твою мать, — выдохнул тот, когда Артём переставил ногу и зашипел сквозь зубы. — Ты вообще ходить можешь? Или тебя только камни ворочать?

— Хожу, — прохрипел Артём, пытаясь оттолкнуться от стены, но ладонь соскользнула по мокрому камню, и он снова осел на колено. — Просто сейчас… перерыв на обдумывание стратегии.

Худой нервно хихикнул и они втроём, с мешками, ломом и копьём, поплелись в служебный лаз. Шаги Артёма были неровными, он то и дело спотыкался о выступы, и каждый раз его лицо искажала гримаса боли. Рёбра ныли, плечо висело плетью, а ладони едва держали древко «Когтя».

— Медленнее, — прошипел он, когда очередной шаг отозвался в спине глухим прострелом. — Не на пожар.

— Да мы и так черепашьим шагом идём, — буркнул плотный, но сбавил темп. — Если они обвал разберут, нам конец.

За спиной действительно доносились голоса — солдаты перекликались, слышался лязг металла о камень, кто-то ругался. А где-то вдалеке, над головами, завыла сирена — низкий, протяжный вой, который разносился по тоннелям, отражаясь от стен и множась эхом. Сигнал тревоги.

— Слышишь? — худой побледнел и прибавил шагу, почти волоча Артёма за собой. — Это по всему участку. Они теперь знают, что ты здесь.

— Отлично, — выдохнул Артём, стараясь не отставать, хотя каждый шаг давался ему через силу. — Теперь у меня есть персональный саундтрек к побегу. Чего не хватало для полного счастья.

— Саунд… чего? — начал было худой, но Артём указал куда-то в сторону.

Они нырнули в узкий и сырой лаз. Вода хлюпала под ногами, и Артём чувствовал, как её холод просачивается сквозь рваные ботинки. Он сжал зубы, опёрся на копьё, и попытался ускориться, понимая, что это лишь отсрочка. Патруль видел его или хотя бы видел чёрное копьё. И теперь цепочка слухов о шамане в тоннелях пополнится новыми подробностями. Но это будет потом. Сейчас нужно было просто не упасть и не дать себя догнать.

Он чувствовал, как карта продолжает просыпаться, показывая возможные выходы и новые опасности. Но сейчас он мог двигаться, и это было главное.

— Ты нас убить хотел? — вопросительно буркнул худой сзади словно, несмотря ни на что, этот вопрос так и не оставлял его мыслей.

— Если бы хотел, вы бы ещё там орали, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Я просто не люблю, когда меня забирают в кандалах до того, как я выпью кофе.

Плотный фыркнул, но в его голосе уже не было страха.

— Ладно, шаман. Ты вытащил нас из-под обвала. Мы тебя проводим до развилки. А там — сам.

Артём кивнул, и они пошли дальше, оставляя за спиной пылающий обвал и гул церковного патруля, который теперь знал, кого ищет.

Глава 3. Карта проснулась

В голове у Артёма больше не было тишины.

Раньше, когда он только прошёл по Тайной Горе, карта вела себя как навигатор, который уже сто лет как не обновлял карты: показывала направление, иногда пищала в нужный момент, но чаще молчала, предоставляя владельцу самому разбираться с ямами. Тогда ему казалось, что это просто ещё один инструмент, подарок от щедрых духов за прохождение Иггры, вроде бонуса за трудный уровень.

Он научился доверять её толчкам: поверни налево, поднимись выше, не ступай в эту лужу, она глубже, чем кажется.

Теперь же карта лезла в сознание без стука, как незваный сосед с бутылкой, и показывала такое, от чего хотелось зажмуриться. Она больше не указывала путь. Она вываливала перед ним всю подноготную мира: напряжение в каждом камне, вес воды над головой, направление тяги в каждой щели, остаточное тепло в старых печах. И, что особенно неприятно, она показывала его самого, его тело, как карту с повреждёнными участками, где красные точки горели на рёбрах, плече, ладонях.

«Так, — подумал он, с трудом переставляя ноги по сырому камню. — Встроенный диагностический модуль. Спасибо, мир. Раньше ты просто пытался меня убить, теперь ещё и комментируешь процесс с техническими подробностями. Прямо как сайт с отзывами, только без возможности поставить звёзды».

Он шёл.

Если это можно было назвать ходьбой. Плотный сборщик, тот, с обветренным лицом и крепкими руками, держал его под левую руку, почти волоча, стараясь не смотреть на кровь, сочащуюся сквозь бинты на груди. Худой, с жидкой бородёнкой, тащился впереди, прижимая к груди связку медных труб, словно они были его единственным пропуском в цивилизованный мир.

Карта пульсировала в висках, и каждая её новая линия, накладываясь на реальность, создавала странное двойное зрение. Артём видел не просто стены. Он видел, как нагрузка распределяется по кладке, где трещина может пойти дальше, а где камень держится лишь на привычке. Он чувствовал воду, которая текла внизу, в дренажном канале, но не хотела подниматься, потому что ей было удобно там, в темноте. Он ощущал воздух, который тянул из шахты, который пах старой копотью, но пока не мог с ним ничего сделать, кроме как отметить его присутствие.

Самое странное: через «Коготь Ворона» всё это становилось почти осязаемым. Оружие в его ладони не просто давало опору. Оно стало проводником.

Когда он мысленно, через наконечник касался воды, то чувствовал, как она отзывается. Едва заметным изменением давления, которое позволяло ему направить крошечную струйку туда, где она могла пригодиться.

Он попробовал использовать это для себя.

Карта показывала лёгкие, сдавленные и воспалённые, и он попытался подтянуть к ним немного воздуха, чтобы облегчить дыхание. Получилось плохо. Очень медленно, с усилием, как будто он пытался протолкнуть вату через игольное ушко. Но через минуту ему стало чуть легче. Дыхание перестало быть таким рваным, а перед глазами чуть прояснилось.

«Чудо-исцеление, — подумал он с горькой усмешкой. — Подорожник, приложенный к ампутации. Но и на том спасибо».

— Дальше развилка, — прошептал худой, остановившись у расширения прохода. — Если направо, выйдем к рельсам. Если прямо, там старый узел связи. Но туда я не полезу.

— Почему? — спросил плотный, придерживая Артёма, который чуть не осел на пол.

— Потому что жить люблю.

— Аргумент, — прохрипел Артём. — Неожиданно зрелый для человека с таким количеством меди.

Он попытался переставить ногу сам, но тело ответило короткой, ясной болью в плече, и он снова повис на руке плотного. Тот чертыхнулся и подтянул его выше.

— Ты вообще сам стоять можешь?

— Могу. Морально.

— То есть нет.

— Рад, что мы нашли общий язык.

Они двинулись дальше.

Лаз, по которому они шли, постепенно расширялся, превращаясь в настоящий технический коридор. Стены здесь были не из грубого камня, а из старого кирпича, местами обвалившегося, с чёрными провалами, где когда-то крепились металлические скобы. Пол был выложен плитами, между которыми пробивался бледный мох, почти безжизненный, как налёт на древних костях.

Вдоль правой стороны шла узкая водоотводная канава, заполненная мутной, стоячей водой, которая не пахла ничем, кроме сырости.

Карта показывала, что они находятся под старым железнодорожным полотном. Над ними, метрах в пяти, проходила мёртвая ветка, которая когда-то вела к угольным складам.

Теперь здесь было пусто, темно и холодно, что в забытой могиле.

Внезапно внимание Артёма дёрнулось. Карта обозначила новую точку, где-то впереди, на пересечении коридора с боковой шахтой. Там, под сводом, виднелась старая кирпичная будка без двери, рядом стояла низкая дрезина с ручным приводом, вся в царапинах и заплатах, но ещё целая.

— Там дрезина, — сказал он, кивая вперёд.

— Откуда знаешь? — насторожился плотный.

— Пол подсказал. У него сегодня очень разговорчивое настроение.

Худой нервно хмыкнул, но ускорил шаг. Они выбрались в небольшую камеру, где рельсы выходили из темноты, а потолок поднимался, образуя нечто вроде небольшого зала. Дрезина стояла у правой стены, рядом с будкой. В будке виднелась старая панель с латунными рычажками, а над ней наспех приколотый лист бумаги.

Но Артём не успел рассмотреть бумагу. Карта внезапно загорелась красным, обозначая приближение. Из бокового прохода, откуда они только что пришли, доносился уже знакомый металлический лязг. Шаги. Несколько пар.

Церковный патруль. Наверняка.

— Они нас догнали, — выдохнул худой.

Плотный выругался, оглядываясь. Выхода не было, только дрезина и узкий лаз впереди, ведущий дальше.

— Не догнали, — сказал Артём, пытаясь взять себя в руки. Он чувствовал, как карта показывала ему слабые места в конструкции, линии напряжения, воздушные потоки. — Они идут сверху, через боковую шахту. У них маго-технический фонарь. Если они его включат рядом с печатью, мы не уйдём.

— И что делать? — спросил плотный.

Артём опустил наконечник «Когтя» в воду у края канавки. Чёрный металл коснулся поверхности, и мир на мгновение замер. Вода не дала кругов, просто приняла оружие, как принимает камень или упавший нож. По древку вверх прошла холодная ясность.

Он не стал приказывать. Не мог, даже если бы захотел… или умел, что тоже аргумент. У него не было сил. Он просто показал воде образ: подняться, но не выше, чем нужно, чтобы смочить основание печати у входа.

Вода отозвалась неохотно, медленно, но пошла.

— Не драться, — сказал он, чувствуя, как концентрация отнимает последние силы. — Садитесь на дрезину. Как только скажу, толкаете, что есть силы.

— А ты?

— Сделаю вид, что всё контролирую.

— А на самом деле?

Артем поморщился от боли в плече, и попробовал растянуть шею.

— Не порть атмосферу.

Плотный на секунду замер, потом внезапно хохотнул, коротко и нервно.

— Совсем больной, — бросил он, но послушно подтащил Артёма к дрезине и усадил на доски. Худой уже был там, держась за медные трубы.

В этот момент в проходе показался свет. Белый, ровный, церковный. Он не освещал, он «обвинял» на месте. Следом появился солдат в серой шинели и стеклянном шлеме, с фонарём в руках. За ним шёл второй, с коротким посохом и амулетом на груди.

— Стоять! Именем Единого Света!

«Вечно одно и то же. Никто не кричит: «Привет, давайте обсудим», всегда сразу «Именем».

Артём не поднял копьё. Рука всё равно не слушалась, плечо висело чужеродным грузом, и любой замах закончился бы не ударом, а падением. Но он уже понял за эту фальшивую Иггру одну простую вещь: сила не в том, чтобы махать оружием.

Сила в том, чтобы знать, куда нажать.

Он опустил наконечник «Когтя» в воду у края канавки. Чёрный металл коснулся поверхности, и мир сжался до одной точки, где вода встречалась с рунической печатью под аркой. Он не приказывал. Приказы в Иггре ни к чему хорошему не приводили. Он просто показал воде образ: подняться, но не выше, чем нужно, чтобы коснуться нижнего знака. Медленно. Небрежно. Как будто случайно.

Вода отозвалась. Нехотя, с ленцой, но пошла. Ей было всё равно, что там происходит наверху, она просто нашла уклон и потекла по нему, как делала всегда. Артём лишь чуть изменил направление. Капельку, тонкую струйку, которая скользнула по камню и лизнула самое основание печати.

Одновременно он потянул за другую нить — ту, что шла от вентиляционной шахты к старой печной камере.

В Иггре он понял, что воздух не слушается приказов, он слушается разницы давлений. Стоит открыть заслонку, и он сам рванёт туда, где холоднее. Артём мысленно толкнул ржавую задвижку, как он её нелестно окрестил, и та, скрипнув, приоткрылась на пару пальцев.

Из печного канала ударил сухой, горячий выдох. Дым, накопленный за десятилетия забытья, вырвался в коридор: серый, едкий, плотный. Он ударил солдату прямо в лицо, заставив его закашляться и отшатнуться. Фонарь дрогнул, луч метнулся в сторону, и в тот же миг вода замкнула печать.

Линия контура коротко вспыхнула подобно короткому замыканию, как если бы старый проводник, наконец, признал своё поражение. Свет в фонаре погас, оставив только тусклое мерцание догорающих искр. Солдат выругался, пытаясь отмахнуться от дыма, второй заозирался по сторонам, но коридор уже заполнился пеленой, в которой невозможно было различить ни фигур, ни направления.

— Давай! — крикнул Артём, и оба сборщика, не мешкая, навалились на привод дрезины. Колёса скрежетнули по рельсам, платформа дёрнулась и покатилась вперёд, в темноту тоннеля. Сзади ещё доносился кашель, чей-то сорванный голос, а затем — уже из глубины, сквозь дым:

— Чёрное копьё! Я видел чёрное копьё!

Артём откинулся на доски, прижимая к груди «Коготь». В висках пульсировало, дыхание снова стало тяжёлым, но они двигались. Рельсы вели под уклон, дрезина разгонялась, и каждый стык отзывался в рёбрах тупой болью. Но дышать стало легче, потому что часть напряжения ушла.

Айтор, до сих пор молчавший, материализовался на краю платформы, едва удерживая форму ворона. Его глаза-угольки смотрели на удаляющийся дымный коридор.

— Ты их не убил, — сказал он, и его голос, сухой и каркающий, разнёсся по тоннелю.

Худой, сидевший на краю платформы и всё ещё сжимавший свои медные трубы, вдруг замер. Его глаза округлились, когда он уставился на полупрозрачную фигуру, которая внезапно возникла прямо у него перед носом. Птица? Зверь? Тень, которая шевелилась сама по себе? Трубы выпали из его рук и с глухим стуком покатились по доскам. Он попытался отодвинуться, но упёрся спиной в железный борт и только сильнее прижал к себе пустые руки.

— Твою мать! — вырвалось у него. — Что это?!

Плотный, стоявший у привода, резко обернулся. Он не вскрикнул, но его лицо побелело, а правая рука сама потянулась к лому, лежавшему рядом с мешком. Он с силой сжал его.

— Ты… — начал он, глядя то на Айтора, то на Артёма. — Ты это… призвал?

Айтор медленно повернул голову в сторону сборщиков. Его форма, едва державшаяся, мерцала, как дым на ветру, но глаза смотрели вполне отчётливо, то есть с той же холодной насмешкой, которую Артём уже привык видеть.

— Эти двуногие всегда такие нервные? — спросил Айтор, обращаясь к Артёму, но не сводя взгляда с плотного.

— Только когда видят говорящую тень, — ответил Артём, приподнимая голову с досок. Он попытался улыбнуться, но вышло скорее похоже на гримасу боли. — Успокойтесь, мужики. Это мой внутренний криптик. Он безобидный, если не считать словесных порезов. Хотя сейчас он выглядит, как дохлый ворон после недельного запоя, так что можете не бояться.

— Он… дух? — выдавил худой, и в его голосе слышалось что-то среднее между страхом и благоговением.

— Ну, технически да, — согласился Артём. — Но не тот, который будет вас есть. Слишком устал. Да и я, честно говоря, тоже. Так что можно расслабиться. Если он хотел убить, вы бы уже не ехали, а лежали.

— Я никогда не убиваю без причины, — фыркнул Айтор. — Тем более таких шумных. От них одни проблемы.

— Слышали? — Артём повернулся к сборщикам. — Он не убивает без причины. Так что у вас есть, по крайней мере, пара минут, чтобы привыкнуть к его компании.

Плотный медленно опустил лом, но взгляд оставался настороженным. Худой кое-как подобрал выпавшие трубы, но теперь держал их скорее, как щит, чем как добычу.

— У тебя… у тебя что, свой дух в придачу? — спросил он, не веря своим ушам.

— В придачу, — усмехнулся Артём. — Как бонус за прохождение Иггры. Только без гарантии и с ограниченным сроком службы. Хотите такого же?

— Не дай бог, — буркнул плотный и, отвернувшись, снова взялся за привод.

Дрезина покатилась быстрее, унося их в темноту, а Айтор бесшумно пересел на крышу будки, с которой они только что сорвались, и исчез в тенях, оставив сборщиков в нервном молчании.

Некоторое время слышался только скрип колёс и тяжёлое дыхание. Плотный молчал, но когда тоннель расширился, наконец произнёс:

— Они вернутся.

— Все возвращаются. У проблем, видимо, сезонный абонемент.

Дрезина неслась по узкой насыпи, обходя скальные выступы. С одной стороны поднималась каменная стена, с другой открывался склон, заросший кустарником.

Ветер, прохладный и влажный, ударил в лицо, когда они выехали из тоннеля на открытый участок. Впереди, у края насыпи, виднелась кирпичная будка связи с проваленной крышей.

Плотный затормозил, и дрезина остановилась у небольшой платформы.

— Здесь минуту, — сказал он, спрыгивая.

— Нет минут, — возразил Артём, но его голос прозвучал слабо. Он чувствовал, как тело требует отдыха, но карта предупреждала, что в будке работает старая связь, и там могут быть новости.

Плотный уже вбежал внутрь, а худой, не выпуская труб, остался на дрезине. Через секунду плотный вышел, держа в руках лист бумаги. Его лицо было напряжённым.

— Посмотри, — сказал он, протягивая лист Артёму.

На грубой бумаге, отпечатанной в типографии, было его лицо. Плохое, бледное, с резкими тенями. Под ним строки крупным шрифтом:

Артём Кат.

ШАМАН. УБИЙЦА. ДИВЕРСАНТ.

Связан с демонической сущностью!

ЗА СВЕДЕНИЯ — ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.

ЗА УКРЫВАТЕЛЬСТВО — ЕРЕСЬ.

Артём смотрел на лист несколько секунд.

— Надо же, — сказал он. — Наконец-то официальный статус. Документов нет, зато розыск есть. Бюрократия признала меня.

— За тебя платят, — мрачно сказал худой.

— Вы это и так знали. Но я рад, что моя рыночная стоимость растёт.

— Много платят.

— Обидно. Рассчитывал на большее.

В будке зашипел старый приёмник, и из него вырвался голос. Молодой, с дрожью в интонации, старательно уверенный:

— …я находился рядом с ним. Могу подтвердить: признаки подготовки нападения появились задолго до финала. Артём Кат скрывал свои способности…

Мишка Лазарев.

Артём слушал, и перед глазами всплывал не тот уверенный голос, а прежний, растерянный парень, который всё время пытался доказать, что он не лишний, не случайный.

Он хотел признания. Империя дала ему признание.

Вместе с цепью, которой его теперь крепко привязали к церковной трибуне.

— Знакомый? — спросил плотный.

Артём смотрел на будку, откуда доносился этот голос.

— Уже нет.

Он повернулся к рельсам, уходящим вперёд. Карта показывала, что скоро будет угольный двор, а оттуда можно уйти в лес. Если получится.

— Мне нужен выход, — сказал он. — Не к заставе. К лесу.

Плотный кивнул.

— Там, в конце ветки, старый тупик и лестница. Если не сломали, выберешься.

— Если сломали?

— Тогда у тебя будет время придумать новую гадость.

— Наконец-то кто-то верит в мои таланты.

Дрезина снова тронулась, оставляя позади будку и голос Мишки, который стихал, тонул в шорохе помех. Ветер бил в лицо, и впервые за долгое время Артём позволил себе просто смотреть вперёд, не думая о том, сколько ружей на него направлено.

***

Сзади, у завала, солдат с обожжённой рукой говорил в передатчик:

— Цель ушла по мёртвой ветке. Видел оружие. Короткое чёрное копьё. Вода и камень подчинялись ему. Это не случайность.

В передатчике сухо ответили:

— Зафиксировать. Преследовать.

Так система получила первый человеческий след. И теперь она уже не планировала ошибаться.

Глава 4 «Вольный Разъезд»

Дрезина вкатилась в тупик, и Артём понял, что жить ему, скорее всего, не дадут. По крайней мере, спокойно.

Он ожидал увидеть шалаш, пару обветшалых вагончиков и костёр, вокруг которого сидят люди с обветренными лицами. Вместо этого они выкатились к целому составу, который, судя по всему, отказывался признавать себя металлоломом.

Вагоны стояли на рельсах неровно, некоторые были сдвинуты под углом, словно их ставили не по плану, а по настроению. Паровоз в голове состава выдыхал редкие клубы пара, как старый кузнец, который уже сто лет не выходил на пенсию. Над крышами вился дым, в окнах горел свет, а между вагонами двигались фигуры.

Артём приподнял голову, опираясь на «Коготь Ворона», и попытался оценить обстановку.

Первое впечатление: бардак.

Второе: организованный бардак.

— Твою мать… — выдохнул плотный сборщик, спрыгивая с дрезины. — Мы тебя сдаём, и сваливаем.

— Это была самая неискренняя фраза, которую я слышал за последние сутки, — ответил Артём, пытаясь встать. Ноги подкосились, и он повис на плече худого, который уже начал привыкать к такой работе носильщика. — Вы меня сюда привезли, потому что понятия не имели, куда деваться, и решили, что я — ваша страховка.

— Типун тебе на язык, — буркнул плотный, но не стал спорить.

По перрону уже бежали люди. Первым подоспел низкорослый мужик в засаленной куртке, с лицом, которое явно видело слишком много недосыпа. Он окинул Артёма взглядом, затем перевёл взгляд на «Коготь Ворона», и его глаза сузились.

— Это тот… с Иггры? — спросил он у сборщиков.

— Тот самый, — ответил плотный.

Мужик выругался коротко, с чувством, и махнул рукой куда-то в сторону.

— Тащите его в лазарет. Быстро. И чтоб никто не видел. Особенно те, у кого руки чешутся.

Артёма практически поволокли через перрон. Он пытался идти сам, но каждый шаг отдавался в рёбрах глухой болью. Плечо висело чужеродным грузом, и любое движение отзывалось прострелом. Вокруг мелькали люди: кто-то тащил ящики, кто-то переговаривался у вагонов, кто-то просто стоял и смотрел. На Артёма смотрели по-разному. Одни — с настороженным любопытством, другие — с плохо скрываемым голодом. Третьи — с таким выражением, будто уже делили шкуру неубитого медведя.

«Вольный Разъезд» оказался целым городом на колёсах. Пассажирские вагоны были переделаны под жильё, в окнах виднелись занавески, на подоконниках стояли горшки с чахлыми цветами, где-то сушилось бельё.

В товарных вагонах угадывались мастерские: оттуда доносился звон металла и шипение пара. Один вагон оказался типографией. Артём заметил через приоткрытую дверь печатный станок и стопки бумаги.

Бывший вагон-ресторан, судя по всему, служил штабом: на его крыше торчала антенна, а у входа стояли два типа с ружьями.

Паровоз то и дело тяжело выдавал сгустки пара и странного магического выхлопа, методично, как зверь, который не спит, но и не просыпается окончательно. Его держали под давлением постоянно.

Артём понял это сразу, да и свист от пара раздавался через равные промежутки, словно кто-то следил за манометром с секундомером в руках.

— На случай тревоги, — пояснил низкорослый мужик, заметив его взгляд. — Если гвардия нагрянет, мы должны уйти за минуту. Не успеем… сгорят все.

— Утешительно, — сказал Артём. — Теперь я хотя бы знаю, что мой первый день в этом райском уголке может стать последним.

— Ты тут не первый день, ты тут первый час. И если не перестанешь умничать, он может стать последним по другой причине.

Артёма затащили в вагон, который служил госпиталем. Здесь пахло спиртом, травами и металлом. На раскладушках лежали люди: кто-то с перевязанными руками, кто-то с бинтами на голове. Один мужик сидел на койке и точил нож, глядя в одну точку. Медсестра, сухонькая женщина с острыми скулами, молча указала на свободное место.

Артём рухнул на раскладушку, и мир на мгновение поплыл. Он слышал, как сборщики что-то говорят, как кто-то переспрашивает, как хлопает дверь. Затем в поле зрения появилась фигура… не медсестра и даже не мужик с ножом.

Женщина. Высокая, с тёмными волосами, собранными в тугой узел, и глазами, которые смотрели не как на пациента, а как на загадку. Она не носила формы и не суетилась. Она стояла рядом, глядя на него с выражением, которое Артём не мог идентифицировать. Однако, в ней чувствовалась спокойная уверенность человека, который привык, чтобы его слушали.

— Артём Кат, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Или мне называть тебя как-то иначе?

— Артём подойдёт, — ответил он, пытаясь улыбнуться. — Пока меня не переименовали в очередного «опасного шамана» или «носителя скверны». Я стараюсь не создавать лишних документов.

Женщина не улыбнулась в ответ. Она подошла ближе, осмотрела его плечо, затем осторожно коснулась рёбер. Артём зашипел сквозь зубы, но не дёрнулся.

— Ты понимаешь, что у тебя сломано как минимум два ребра? — спросила она. — И плечо выбито. Ты вообще чувствуешь правую руку?

— Я её чувствую, — признался Артём. — Она не очень довольна своим положением.

— Она не довольна, потому что ты пытаешься использовать её, когда она не готова. — Женщина взяла его за запястье и аккуратно повернула. — Или ты не знаешь, что любое движение, которое ты делаешь сейчас, может превратить вывих в перелом.

— Я выживаю, — сказал Артём. — А выживание — это такая штука, которая не всегда совпадает с медицинскими рекомендациями.

Женщина коротко усмехнулась, без тепла, но и без осуждения.

— Я Айана, — сказала она. — Род хранителей старых алтайских путей. Здесь я отвечаю за то, чтобы люди не умирали от собственной глупости. А также за то, чтобы духи не убивали их раньше времени.

— И кто из нас сейчас главный кандидат в мёртвые?

Айана не ответила. Она взяла его правую руку и резко, но точно вправила плечо. Артём взвыл, но звук застрял в горле, превратившись в шипение. Перед глазами поплыли красные пятна.

— Ты не умрёшь, — сказала она, отпуская его. — По крайней мере, не сегодня. Но если будешь продолжать в том же духе, завтра я могу оказаться бессильна.

— А что, у тебя есть инструкция по моей выживаемости? — спросил Артём, когда боль немного отпустила.

— Есть одно правило, — Айана наклонилась к нему, и её глаза, тёмно-серые, почти стальные, впились в его. — Ты понял, чего хотел дух на арене?

Вопрос повис в воздухе. Артём не ожидал его. Он ждал вопросов о происхождении, о силе, о том, кто он такой на самом деле. Но не об этом.

— Чтобы его перестали мучить, — ответил он.

Айана выпрямилась. Её лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто похожее на… оценку? Проверку?

— Ты услышал боль, — сказала она. — Это ещё не значит, что ты услышал самого духа.

— А в чём разница? — спросил Артём, стараясь не сбивать дыхание.

— Разница в том, — ответила Айана, — что боль — это только сигнал. Можно услышать крик, но не понять, кто кричит. Можно остановить боль, но не вернуть сущности то, что у неё забрали. Ты сломал клетку, но не спросил, что будет после.

Она помолчала, давая ему время осмыслить.

— Если тебе когда-нибудь понадобится настоящий разговор с духом, ты должен научиться слышать не крик, а голос. Пока… ты только начал.

Артём опустил взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали, но он чувствовал, как «Коготь Ворона», лежащий рядом, отзывается слабой вибрацией.

— Я запомню, — сказал он. — Спасибо за лекцию. В следующий раз, когда дух начнёт сходить с ума у меня на глазах, я сначала спрошу, не хочет ли он чаю, а потом уже решу, ломать его клетку или нет.

Айана не ответила на сарказм. Она просто кивнула, как будто услышала именно то, что хотела.

— Отдыхай, — сказала она. — Скоро кто-то придёт к тебе с разговором. И поверь, этот разговор будет сложнее, чем наш.

Она вышла, и Артём остался один. Некоторое время он просто лежал, прислушиваясь к своему телу. Плечо ныло, но уже не так остро. Рёбра отдавали тупой болью при каждом вдохе, но дышать стало легче. Айана, похоже, знала своё дело.

Где-то рядом хлопнула дверь, и в госпиталь вошёл мужчина. Он был невысоким, коренастым, с руками, которые привыкли к инструментам, а не к оружию. На нём была простая куртка, на поясе висел старый маготехнический ключ. Его лицо выражало спокойную уверенность человека, который привык управлять механизмами.

— Артём Кат? — спросил он.

— А ты угадай, — ответил Артём, пытаясь приподняться на локте.

— Матвей Берестов, — представился мужчина, не дожидаясь ответа. — Руководитель этого... хозяйства. — Он обвёл рукой вагон. — Ты уже познакомился с Айаной, я вижу.

— Познакомился. Она вправила мне плечо и прочитала лекцию о духовном развитии.

Берестов улыбнулся, но без особого веселья.

— Она умеет быть убедительной. Когда она говорит, слушай. Это сэкономит тебе время и, возможно, жизнь.

— Я заметил, — сказал Артём. — Кстати, если я теперь прибился здесь, может, объяснишь, что это за место и почему я должен чувствовать себя в безопасности?

Берестов сел на стул, стоящий рядом с раскладушкой.

— Это «Вольный Разъезд», — сказал он. — Когда-то это была обычная грузовая станция. Потом её забросили, потому что линия стала мёртвой. Сюда не ходят поезда, здесь нет релейных башен, церковные маятники не работают. Для нас это идеальное убежище.

Он развёл руками, словно показывая всё это хозяйство.

— Здесь живут те, кому некуда идти. Бывшие железнодорожники, которых уволили за вольнодумство. Контрабандисты, которые не захотели платить Церкви. Дезертиры, которые поняли, что воевать за неверного Императора не хотят. Родственники тех, кого арестовали за «связь» с духами. Люди, чьи дома сгорели из-за аварий маготехники. И да, уголовники. Но таких я стараюсь держать подальше от важных вещей.

— Не самый оптимистичный портрет, — заметил Артём. — Но хотя бы правдиво.

— Правдивость — это то, что мы можем предложить, — сказал Берестов. — В отличие от Империи, которая обещает безопасность в обмен на молчание.

Он помолчал, глядя на Артёма. Он оценивал его и не скрывал этого. Чужак для них был отчасти человеком, но в большей степени… Средством достижения целей. Артём почувствовал это мгновенно.

— Зачем я тебе? — спросил он прямо.

Берестов не стал уклоняться и не стал тратить время на светские разговоры. Он сел напротив Артёма, положил руки на колени и уставился на него с такой прямотой, словно проверял прочность швов.

— Ты знаешь, что о тебе говорят? — спросил он.

— Мне докладывали, — ответил Артём. — Я слышал версию Церкви. Остальное я не слушаю, потому что у меня нет ни сил, ни желания разбираться в слухах.

— А зря, — сказал Берестов. — Потому что слухи — это единственное, что работает быстрее паровоза. За сутки после арены твоё лицо видели десять тысяч человек. За двое суток о тебе говорили уже во всех трактирах от Катунь-Града до Бийска. За трое суток твоё имя стало паролем в подпольных разговорах. Ещё через неделю о тебе будут знать там, куда церковные патрули не суются даже с благословением Савелия.

Артём молчал. Он знал, что Берестов не преувеличивает. Когда он шёл вдоль вагонов «Вольного Разъезда», люди провожали его взглядами, в которых читалось не просто любопытство. Там была не понятная ему надежда. Жадная, голодная, требовательная. Они смотрели на него так, будто он уже был чем-то большим, чем просто раненый беглец с копьём в руках.

Он думал, что показалось. Очевидно, не совсем…

— Ты не понимаешь масштаба, — продолжал Берестов. — Для тебя арена была местом, где ты пытался выжить. Для них она стала точкой отсчёта. Ты там появился, ты прошёл через все испытания, ты вышел против того, чего они боялись, и ты не сломался. А потом, когда Дух, которого Церковь называла чудовищем, замер в полуметре от тебя, случилось то, что они не могли объяснить иначе, кроме как чудом. Или проклятием. В зависимости от того, кому ты веришь.

Артём попытался прервать его, но Берестов поднял ладонь, останавливая.

— Я не буду говорить тебе о благородстве, — сказал он. — Я не собираюсь называть тебя героем или спасителем. Мне всё равно, отказался ты добивать Духа или нет. Я видел достаточно, чтобы знать: этот мир не держится на сострадании. Он держится на… возможностях.

Он наклонился вперёд, и его голос стал жёстче.

— Я видел запись. Я смотрел, что там осталось от трансляции. И я заметил кое-что, чего не заметили те, кто смотрел на эффекты. — Он указал на копьё, прислонённое к стене. — Там не было маготеха. Совсем. Ты не активировал ни одного начертания, не произнёс ни одного церковного заклинания, не использовал ни одного артефакта. Стихии пришли сами, когда ты просто стоял с опущенным оружием. Земля, вода, воздух и огонь сложились вокруг тебя в щит, потому что они захотели. И это не только я, кто понял.

Он замолчал, давая Артёму время осознать.

— Ты не маг, Артём Кат, — продолжил Берестов. — У магов есть жезлы, посохи, кристаллы. У них есть форма, подготовка, классы и разряды. Ты же сделал это без всего. И при этом у тебя… это копьё. — Он кивнул на «Коготь Ворона». — Копьё, которого едва ли числится в реестрах. Копьё, которое не похоже ни на одно артефактное оружие второго класса. И у тебя по-настоящему нет на него документов. Никто не знает, откуда оно взялось.

— Я его получил на соревнованиях, — сказал Артём. — Анонимный подарок.

— Анонимный подарок, — повторил Берестов. — Копьё, которое досталось участнику категории «В», человеку без денег и связей. Тебе не кажется, что это странно?

Артём промолчал. Он не знал, что ответить. Ему самому казалось странным, что оружие появилось так вовремя, что оно откликается на его прикосновение, что сама Ирма Кочубей видела его знак в фамильных архивах. Но сейчас он не хотел углубляться в эту тему.

— У тебя нет документов, — сказал Берестов. — У тебя нет дома, нет денег, нет покровителя. Но у тебя есть то, чего нет у них: ты общался с настоящим Духом, и Дух тебя услышал. Пусть даже на мгновение, пусть даже через боль. Он остановился и посмотрел на тебя. А всё остальное… официальные обвинения, ориентировки, церковные проклятия — это теперь не твоя проблема. Это твоя сила.

Он поднялся и прошёлся по вагону, заложив руки за спину.

— Церковь объявила тебя врагом, Артём. Савелий лично подписал приказ о твоём уничтожении. Ты слышал, что говорит Михаил Лазарев? Он назвал тебя шаманом, убийцей, диверсантом. Он привязал к твоему имени всё, что только можно было привязать, от массовых беспорядков до демонической одержимости.

— Я знаю, — сказал Артём.

— Но ты не понимаешь, что это значит, — ответил Берестов. — Для нас, для тех, кто скрывается здесь, в этих вагонах, враг Церкви — это не проклятие. Это… рекомендация. Савелий объявляет врагами всех, кто не подчиняется. И когда он назвал тебя угрозой, он сделал тебя героем для тысяч людей, которые уже давно не хотят подчиняться.

Он остановился и повернулся к Артёму.

— Ты станешь символом, хочешь ты этого или нет. Ты уже стал. Люди на Разъезде смотрят на тебя и будут смотреть, потому что видят в тебе того, кто может изменить правила игры. Им всё равно, как ты к этому относишься. Им важно, что ты есть.

Артём сидел неподвижно. Он слышал слова Берестова, но внутри него всё сопротивлялось. Ему не нужна была слава. Ему не нужно было быть знаменем. Он хотел просто выжить, найти путь, который позволит ему исчезнуть из этого кошмара.

— Я не собираюсь быть вашим флагом, — сказал он. — Флаги крепят на древко и носят перед строем, а я, если ты заметил, едва держусь на ногах. Люди, которые сейчас смотрят на меня, увидят только раненого беглеца с копьём, которое я не умею толком использовать. Я не герой, Берестов. Я просто тот, кому повезло выжить. И если они ждут от меня чуда, они ошибутся.

Он помолчал, глядя в пустоту в углу.

— Что бы ты не планировал для своих людей, извини, но я не смогу дать им чего-то такого.

— Ты уже дал им больше, чем любой из нас, — тихо сказал Берестов.

Он замолчал, давая словам осесть. Артём смотрел в стену перед собой, но видел не ржавый металл, а лица людей, которые провожали его взглядами. Он знал, что они ждут. Но он не знал, что им дать.

— Тогда пусть довольствуются этим, — наконец сказал он, и голос его звучал глухо, без обычной колючей интонации. — Потому что я не собираюсь никого вести за собой. Я не вождь, Берестов. Я даже не боец. Я человек, который пытается не сдохнуть в ближайшие сутки. Если вы готовы принять меня как такого — просто человека, который хочет выжить и не лезть в политику, я останусь. Мне больше некуда идти.

Он поднял глаза на Берестова.

— Но, если вам нужен кто-то, кто будет размахивать знаменем и кричать «За свободу!», вы ошиблись адресом. Я не умею вдохновлять массы. Я умею только иногда высчитывать слабые места и бить по ним. Это не талант лидера, это талант выживальщика. И если вам этого мало, я уйду, как только заживут рёбра. Я не хочу быть тем, кем не являюсь.

Он помолчал, давая Берестову время осмыслить, потом устало провёл рукой по волосам. И даже это движение вызвало резкую боль в подреберье.

— Слушай, я не собираюсь становиться какой-то вашей… точкой пересборки праведной революции, или что вы тут затеваете.

Артём пытался донести до мужика напротив простую истину, но тот как будто не слышал.

— Ты уже стал, — ответил Берестов спокойно. — Люди на Разъезде уже говорят о тебе. Одни хотят спрятать, другие — связать и сдать Савелию. Третьи уже считают, сколько оружия можно купить за твою голову. Я не позволю тебя сдать, но и прятать тебя в углу, пока ты не поправишься, я не могу. Люди видят тебя и узнают твою физиономию. И они ждут, что ты скажешь.

— Я не пророк, — сказал Артём. — Я не знаю, что им говорить.

— Им не нужны пророчества, — Берестов наклонился вперёд. — Им нужен кто-то, кто скажет, что Империя лжёт. Кто-то, кто был там. Кто-то, чьи глаза видели правду.

— Я видел только, как большой помятый Дух страдает, — сказал Артём. — И как меня пытались убить.

— Этого достаточно, — сказал Берестов. — Завтра ты выступишь перед лагерем.

— Не выступлю, — сказал Артём.

— Тогда люди решат, что ты боишься.

Артём поднял на него глаза. Боль в рёбрах отдавалась глухим эхом, но он смотрел ровно.

— Я и боюсь, — сказал он. — Просто это ещё не даёт вам права назначать меня великим шаманом.

Берестов задержал взгляд на нём на несколько секунд. Затем поднялся.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра ты поймёшь, что выбор у тебя только один: быть с нами или быть против нас. Третьего варианта нет.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Артём остался один. Где-то снаружи раздавался шум голосов, лязг металла, шипение пара. «Вольный Разъезд» жил своей жизнью, не обращая внимания на его сомнения.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Ночью его разбудил звук.

Царапанье. Металлическое, настойчивое, словно кто-то пробовал когтями стены. Артём приоткрыл глаза и уставился в темноту.

Сначала он ничего не увидел. Потом его взгляд упал на щель в стенке вагона, откуда лился слабый свет. И там, у этой щели, что-то шевелилось.

Это был Дух. Маленький, почти неразличимый, похожий на сгусток серого дыма с парой тлеющих точек, которые можно было бы назвать глазами. Он царапал металл, но не с яростью, а с какой-то недоумённой настойчивостью, словно пытался привлечь внимание.

— Ты кто? — спросил Артём шёпотом.

Дух замер. Его «глаза» уставились на Артёма, и в этом взгляде не было ни капли агрессии или угрозы. Эти странные глаза отражали почти детское любопытство. И боль… такую глубокую, застарелую, которая не давала покоя.

Артём чувствовал её кожей, как будто его коснулось что-то холодное и мокрое.

Он медленно протянул руку. Дух не отпрянул, а наоборот, подался вперёд, коснулся его пальцев. Прикосновение было странным: как холодный ветер, как капля воды, которая не стекает, а застывает на коже. И Артём услышал, уже привычно не словами, а ощущениями, что этот дух пришёл не за едой и не за безопасностью. Он пришёл за тем, чтобы его заметили. Чтобы признали, что он существует.

— Ты не хочешь мне навредить, — сказал Артём. — Ты просто хочешь, чтобы я знал, что ты есть.

Дух не ответил. Но его форма чуть уплотнилась, словно он услышал. Через мгновение он исчез, растворился в темноте, и только на металле остался влажный след.

Артём опустил руку и посмотрел на пальцы. Они дрожали, но не от боли.

— Отлично, — выдохнул он. — У меня уже есть фанатский клуб среди беспокойных духов. Если это продолжится, мне придётся открывать отдельный вагон для визитов.

Он лёг на спину и долго смотрел в потолок. Где-то снаружи паровоз выдохнул пар, и «Вольный Разъезд» снова погрузился в тишину.

Утром Артём проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Это была Айана.

— Вставай, — сказала она. — Твой поклонник уже готовит речь.

— Какой поклонник? — спросил Артём, пытаясь сообразить, где он и почему всё болит.

— Берестов. Он решил, что ты не выдержишь давления и согласишься.

— Я не соглашусь, — протестующе сказал Артём, садясь на кровати.

— Я знаю, — сказала Айана. — Поэтому я пришла предупредить. Он будет говорить с тобой как с уже готовым символом. Он думает, что ты должен, потому что можешь. Ты должен понять: если ты откажешься, часть людей отвернётся от тебя. Они увидят в этом слабость.

— Я не сильный, — сказал Артём. — Я просто пытаюсь выжить.

— Это и есть сила, — сказала Айана. — Ты ещё не понял. Но поймёшь.

Она оставила его переодеваться, и Артём, хромая, вышел из госпиталя.

«Вольный Разъезд» полнился звуками утренней суеты. Люди открывали вагоны, кто-то тащил ящики, дети бегали между колёсами. В воздухе пахло паром, углём и горячей кашей. Артём прошёл вдоль состава, и люди провожали его взглядами. Одни — с надеждой, другие — с оценкой, третьи — с откровенным любопытством. Всё, как по заказу…

Он остановился у вагона-ресторана, где уже собралась толпа. Берестов стоял на небольшой платформе, и его голос разносился над лагерем.

— ...человек, который видел правду! — говорил он. — Человек, которого защитили стихии!

Артём стоял в центре людского круга, и этот круг дышал… неровно, с надрывом, как загнанная лошадь перед последним рывком. Десятки глаз впивались в него, ощупывали, взвешивали: сколько в нём правды, сколько выгоды, сколько страха. Они уже знали его лицо по ориентировкам, уже слышали шёпот о щите, уже решили, что он — ответ на все их чаяния.

Оставалось лишь одно: чтобы он сам подтвердил их надежды.

Он шагнул вперёд, оставляя за спиной тень вагона, и позволил им рассмотреть себя: растрёпанного, перевязанного, с рукой, которая ещё не слушалась, и с копьём, которое он держал скорее как костыль, чем как оружие.

— Я не знаю, что вам наговорили, — начал он, и голос его прозвучал сухо, без притворной значимости. — Но я здесь не потому, что искал вас. И не потому, что хочу вас вести. Я здесь, потому что бежал, а бежать дальше было некуда.

Он сделал паузу, давая тишине осесть.

— Меня называют шаманом. И да, я, наверное, шаман, потому что духи меня действительно слышат. Но я не великий, не древний, не избранный. Я тот, кто оказался в нужном месте в нужный момент и не успел увернуться. На арене я стоял перед Духом и мог его убить. Или не мог, потому что тот Дух был размером с небольшую гору. И знаете, я посмотрел ему в глаза и увидел там не зверя, а то же самое, что вы видите в зеркалах по утрам: страх, боль, отчаяние… Я не герой. Я просто не смог сделать то, что сделал бы на моём месте любой другой.

Кто-то в толпе хмыкнул, кто-то переглянулся. Артём видел, как меняются лица от восхищения к сомнению, от сомнения к расчёту.

— Вы можете меня сдать, — продолжил он спокойно. — Савелий даст за мою голову столько, что вы сможете купить новый паровоз и пару вагонов. Но если вы это сделаете, вы получите деньги и потеряете то единственное, что у вас есть — того, кто знает, как говорить с тем, к чему вы так стремитесь. Я не поведу вас на штурм столицы. Я не подниму знамя. Но я могу научить вас слышать тех, кого прогнала Церковь. Могу помочь вам не сдохнуть в ближайшую зиму, когда церковные патрули начнут выжигать все убежища. Я шаман — обычный, нелепый, случайный. Но я единственный, кто может сделать для вас то, чего не умеют ваши ружья и ваши заговоры.

Толпа замерла. Берестов смотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать, но возможно, то была смесь удивления и настороженного интереса. Кто-то в задних рядах крикнул:

— А если ты врёшь? Если ты просто хочешь отсидеться у нас, пока заживут бока?

Артём беззлобно усмехнулся.

— Я всегда могу уйти. Но если я уйду, вы останетесь с тем же, что у вас есть, — с одной надеждой на то, что Империя в который раз проглядит ваш состав. А я не хочу уходить, потому что мне и идти-то некуда. В тайге я уже бывал, место для туризма такое себе. А те, кто сомневается в моих словах, спросите двоих, что привели меня в этот… лагерь. Они видели, на что я способен даже с больными боками. Так что давайте так: я остаюсь, я помогаю вам, а вы не пытаетесь продать меня первому инквизитору. Идёт?

Толпа негромко загудела, но уже не враждебно. Кто-то кивнул, кто-то отвернулся, но никто не крикнул «вязать его».

Артём развернулся и пошёл обратно к вагону-госпиталю, чувствуя, как в спину упираются взгляды, в которых любопытство начало перевешивать страх.

Айтор возник на плече бесшумно, как тень, и его голос прозвучал почти ласково:

— Ты только что сказал им, что ты шаман, и при этом открестился от всего, что делает шамана великим. И предложил им сделку, в которой они теряют право продать тебя, но получают то, чего не могут купить. Это было... умно.

— Или глупо, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Это только время покажет.

Он нырнул в темноту вагона, и «Вольный Разъезд» снова тяжело пыхнул маготех паром, но уже без прежней угрозы.

Словно старый механизм, в который, наконец, залили масло.

Глава 5. Чужое знамя

Штаб «Вольного Разъезда» когда-то, судя по остаткам меню на стене и выцветшей рекламе чая, кормил пассажиров горячими котлетами и поил настоем из кипрея. Теперь бывший вагон-ресторан выглядел так, будто его усыновила подпольная республика и сразу же завела ему тяжёлую психологическую травму на почве доверия к технике.

Столы сдвинули к стенам. На одном лежала портативная карта-экран — тонкая матовая пластина в латунной рамке, по которой синими жилами неровно светились мёртвые ветки, закрытые станции и красные пятна церковных застав.

На другом громоздились аккумуляторные блоки, рации, три самодельных дрона-наблюдателя с крыльями из чёрного пластика и руническими наклейками на корпусах. Над окнами вместо штор висели бронепластины, в углу тикал переносной сервер связи, похожий на чемодан, который собрал заядлый параноик, уставший от жизни, но не от списка врагов.

Артёма усадили ближе к печке. Формально, чтобы ему было теплее. Фактически, чтобы он не рухнул лицом в стол посреди важного революционного совещания и не испортил повстанцам торжественный момент.

Рёбра ещё отзывались глухим эхом при каждом вдохе, правое плечо слушалось через раз, а ладони, несмотря на повязки Айаны, всё ещё тянуло после вчерашней попытки подлечить себя через воду и тепло. Стихии отозвались, но с таким видом, будто подписали договор на минимальный тариф, без бонусов и права на техническую поддержку.

Айана потом, хмуро глядя на него, наложила свежие бинты, заставила выпить горькую настойку с противовоспалительным эффектом и сказала, что если он ещё раз полезет чинить себя «на упрямстве», она лично прибьёт его к койке старым рельсовым костылём.

В её голосе не было сомнений, что костыль она найдёт быстро, и Артём почему-то поверил сразу.

Сама Айана стояла у боковой двери, скрестив руки на груди. Простая тёмная куртка, волосы убраны назад, лицо спокойное, как у человека, который привык, что пациенты либо слушаются, либо умирают, и оба варианта её устраивают. Она не восхищалась им, не шептала «человек Щита», не пыталась потрогать «Коготь», как некоторые особо одарённые граждане сопротивления… Например, те двое из мастерской уже дважды подходили с вопросами, можно ли «сфоткать артефакт для отчёта». Артём послал их к Айане, и они ушли быстро, даже без следа обиды.

«Красивая», — отметил Артём с раздражающей ясностью, скользнув взглядом по её скулам и линии плеч. Плохое время для таких наблюдений. Очень плохое. Обычно, если женщина кажется тебе красивой в вагоне, полном вооружённых людей, беглых детей, раненых и политических идиотов, значит, твой мозг решил, что смерть уже близко, и теперь пытается уйти красиво.

Он отвёл взгляд и сосредоточился на столе.

Матвей Берестов вошёл последним. Он вообще не носил мундир, принципиально отказался от всего, что могло напоминать власть, а потом построил вокруг себя маленькое государство на колёсах. Тёмный жилет, закатанные рукава, планшет с треснувшим экраном, железнодорожный жетон на шнуре. Глаза внимательные, усталые, слишком живые для человека, который собирался торговаться чужой судьбой, но при этом искренне верил, что это во благо.

— Я слышал твою вдохновенную речь, — сказал он вместо приветствия, опёршись руками о край стола.

Артём поднял взгляд от карты, где мёртвые ветки уходили в никуда.

— Ту, где я отказался быть великим шаманом и предложил вам просто не продавать меня церкви?

— Именно. Очень сильное выступление. Краткое, честное, с прекрасным финалом «отстаньте от меня». Народ впечатлился. Теперь половина лагеря считает тебя своим, вторая половина, правда, обиженна, что ты не раздал автографы и не пообещал вечную жизнь.

— Надо же. А я старался, чтобы не впечатлился. Может, в следующий раз начну с того, что я вообще-то не умею летать и не заказываю дождь по расписанию.

— Ты плохо стараешься, — Берестов поставил планшет на стол, и на экране возникла ориентировка: лицо Артёма с арены, список обвинений и красная церковная печать поверх фотографии. — Тебя уже так и продают. В Катунь-Граде вешают на каждом столбе. В Бийске перепечатали с увеличением награды. В Новосибирске, говорят, уже начали делать сувенирные кружки с твоей рожей.

Артём посмотрел на собственную физиономию, запечатлённую с таким ракурсом, будто оператор специально ждал момента, когда у него выбило дыхание.

— Хорошо вышел. Хотя если добавить глазам красный фильтр и немного теней под скулами, будет идеальный постер для хоррора про ожившие документы.

— Тебя никто не воспринимает, как обычного беглеца. Церковь с изрядным рвением делает из тебя чудовище, Двор хочет получить тебя живым, потому что ты им зачем-то нужен, а люди здесь… после вчерашнего родили третью версию.

— Сейчас будет что-то, от чего мне захочется обратно под завал.

— Они думают, что ты «знак», ну «знамение» что-ли. Не человек, не солдат, не политик. Знамение. Как гром среди ясного неба. Как трещина в стене, за которой можно пройти.

Артём хмыкнул, отодвигая планшет пальцем, стараясь не задеть повязку.

— Подходяще. Документы у меня, значит, поддельные, зато я знамение. В этой стране с канцелярией всё прекрасно. Прямо, как на том заводе, где я работал: начальник требовал отчёт, которого не было, а когда я приносил пустой лист, говорил, что именно это он и хотел увидеть.

Берестов не улыбнулся. Он вообще редко улыбался, когда речь шла о деле. Он подошёл к карте-экрану и провёл пальцем по синей линии, уходящей в сторону северных перевалов.

— Разъезд даёт тебе документы, транспорт, оружие, врачей и защиту. Взамен ты выходишь к людям, то есть не к нам, а ко всем, кто готов слушать, — и подтверждаешь простую вещь: настоящие силы Алтая отвернулись от Империи. Духи больше не признают её порядок. И мы можем вести тех, кто больше не хочет жить под лживым церковным Светом.

В вагоне стало тихо. Не торжественно, а скорее так затихает помещение, где кто-то поставил на стол старую гранату и предложил обсудить форму столешницы.

За перегородкой слышалось, как печатный станок в соседнем вагоне методично выплёвывает листовки.

Артём медленно откинулся на спинку стула, стараясь не задеть рёбра. Дерево скрипнуло под его весом.

— То есть вчера я сказал «не назначайте меня великим шаманом», а вы услышали «дайте мне сутки и нормальную презентацию с графиками»?

— Я услышал, что ты боишься стать тем, кем тебя хотят сделать. Это разные вещи. Страх не равен отказу.

— Редкий случай, когда слух у инженера работает лучше, чем у диагностического сканера. Ты уверен, что не хочешь сменить квалификацию на психиатра? У тебя талант слышать то, чего не существует.

— А ещё я увидел, что люди тебя слушают, — Берестов не повысил голоса, но его слова легли ровно, как рельсы под колёсами. — Вчера ты стоял перед ними с перевязанным плечом, говорил, что ты не герой, что ты не знаешь, как им помочь, и они всё равно затихли и слушали. И, уж поверь, ты не оттого, что красиво говорил. Потому что они поверили твоему… голосу.

— Люди слушают пожарную сирену, — парировал Артём. — Это не значит, что сирена должна баллотироваться в императоры. Если я завтра начну размахивать знаменем и кричать «За свободу!», половина из них разбежится, потому что у них есть дети и у них нет бронежилетов. Вторая половина побежит за мной и умрёт, потому что я понятия не имею, куда их вести.

— Но ты не хочешь, чтобы они умирали. В этом и разница.

Артём промолчал, уставившись в трещину на столешнице. Берестов подошёл к карте и увеличил масштаб. На экране проявилась россыпь точек, обозначавших подпольные типографии, склады оружия, базы связи, лагеря, которые не называли себя лагерями.

— Ты не понимаешь, что у нас есть, — продолжил Берестов, не оборачиваясь. — Разрозненные группы, десятки мелких отрядов, которые годами не могут договориться даже о названии общего комитета. Каждому нужен символ. Не программа, не манифест, не красивые слова. Кто-то, кому поверят не потому, что он хорошо говорит, а потому что его уже видели. Ты стоял на арене перед существом, которое Империя мучила для зрелища. Ты выдрал из него, даже в том состоянии, какой-то контакт. Четыре стихии закрыли тебя щитом. Десять тысяч человек это видели. Это не политика, Артём. Это факт, который невозможно переписать.

— И теперь вы хотите сделать из этого листовку и расклеить по столбам.

— Мы хотим сделать из этого шанс. Первый за десять лет.

Артём посмотрел на свои руки. Бинты белели на фоне тёмного дерева стола. Где-то внутри, на грани сознания, карта тихонько давала о себе знать, показывая нагрузку на опоры вагона, направление воздушных потоков и остаточное тепло от печки.

Он почти автоматически отметил, что левая задняя рессора немного проседает, что вероятно, означало износ.

— Нет, — сказал он.

Слово вышло спокойно. Даже почти вежливо. Удивительно, сколько приличия остаётся в человеке, когда он хочет запустить собеседника в окно, но понимает, что окно заварено бронепластиной.

Берестов молчал, не отрывая взгляда от карты.

— Я не буду менять церковную ложь на вашу, — продолжил Артём, и в голосе прорезалась та самая жёсткость, которая появлялась, когда он уставал притворяться. — Савелий хочет демона. Вам нужен святой. В обоих вариантах я где-то сбоку, как неприятная техническая деталь, которую можно выбросить, когда отпадает надобность.

— Святые хотя бы полезны, — заметил Берестов, поворачиваясь к нему. — Иногда даже живыми.

— До первого костра. Или до первого сложного решения, которое не вписывается в ваш манифест. Тогда я стану предателем, и вы меня сожжёте уже с чистой совестью, потому что «он не оправдал надежд».

Айана у двери чуть заметно подняла бровь. То ли одобрила, то ли решила, что пациент пока говорит связно и связывать рано. Она держала в руках бинт, который так и не намотала на катушку.

Берестов забрал планшет и выключил карту.

— Хорошо. Пока оставим святость. Видимо, товар сырой и требует доработки.

— Наконец-то объективная оценка. Может, у вас есть ещё какие-то инженерные метафоры, чтобы описать мою непригодность к роли мессии?

— Тогда учись. Если ты не хочешь быть знаменем, хотя бы перестань быть случайной катастрофой с копьём. Научись пользоваться тем, что у тебя есть. Тогда, может быть, тебе не придётся выбирать между церковным костром и революционным.

На это возразить уже было сложнее. Артём почувствовал, как карта внутри слегка дрогнула, то ли согласилась, то ли предупредила, что это только начало.

***

Через полчаса Айана вывела его из штабного вагона на техническую платформу между составами. Снаружи «Вольный Разъезд» продолжал жить своей тревожной жизнью: по крышам тянули кабели маскировочного контура, подросток в замызганной куртке крепил на мачту камеру с ночным объективом, вдоль вагонов проходили женщины с термоконтейнерами для лекарств.

У мастерской двое мужчин спорили над разобранным стабилизатором, а над ними на голографической панели мигала схема котла с подсвеченными красным участками, вероятно, там требовалась замена прокладок.

Двадцать первый век, как ни крути. Никаких романтичных телег и свечей. Беглецы пользовались планшетами, рациями, зарядными станциями, медицинскими сканерами и взломанными железнодорожными спутниками. Просто всё это работало на честном слове, украденных деталях и молитве человека, который больше не верит в молитвы.

Ну и на истощающейся магии Пакта...

Айана привела Артёма в товарный вагон, превращённый в учебную площадку. На полу лежали резиновые маты с потёртостями от сотен шагов. Стены были утыканы датчиками давления, старыми рельсовыми болтами, медными трубками с водой, жаровыми капсулами в защитных клетках и был там ещё один вентиляторный блок от списанного дрона, который гудел на холостых оборотах.

В общем-то, Артём не знал, как эта штука называется в маготех мире, но она была юркая, небольшая, летала под управлением мага-оператора и собирала какие-то данные.

— Ты уже немного можешь влиять на тело, — сказала она, закрывая за ними дверь. — Но лечить себя силой — плохая привычка. Ты не знаешь, что именно лечишь, и можешь случайно залечить трещину в рёбрах так, что она срастётся неправильно.

— Лучше умирать естественно, с правильным срастанием?

— Лучше понимать, что именно делаешь. Стихия не думает за тебя. Она просто отзывается на твоё намерение, если намерение правильное.

— У вас тут все такие скучные, или это твоё личное профессиональное? — спросил Артём, опускаясь на мат и чувствуя, как в коленях отдаётся боль от давнего бега.

Айана подошла к панели и включила первый начертательный круг. Вдоль пола загорелись тонкие линии, похожие на схему кровеносной системы старого здания.

— Земля открывается через вес и внутреннее напряжение. Не через желание ударить посильнее. Если ты будешь пытаться продавить камень силой воли, ты просто сломаешь себе руки. А если поймёшь, где камень уже держит нагрузку, он сам пойдёт в нужную сторону.

— Жаль. Желание ударить у меня сейчас развито лучше всего.

Она указала на металлическую плиту, вмурованную в пол.

— Найди, где она держит нагрузку. Не трогай пока, просто почувствуй.

Артём опёрся на «Коготь Ворона», который он не выпускал из рук даже на занятиях. Копьё отозвалось тяжестью, не силой, не голосом, а ощущением структуры. Это было ему знакомо.

То, что последовало далее привычным не было. Плита словно разложилась внутри его зрения на точки давления, скрытые трещины, зажимы, болты, которые держали её уже лет двадцать. Он видел, как металл устал в одном углу, как в другом образовалась микротрещина, как под ней пустота, куда можно было бы направить усилие.

Он легонько коснулся наконечником края плиты, почти невесомо. Плита дрогнула, и по полу пробежала вибрация, которую уловили датчики.

— Не ломай, — сказала Айана, и в голосе проскользнула лёгкая усмешка.

— Я и не собирался.

Но плита треснула, тонкая линия пошла от места касания к краю, и датчик на стене коротко пискнул.

Артём посмотрел на неё с укоризной.

— Она первая начала.

Айана молча отключила датчик, подошла, осмотрела трещину, потом перевела взгляд на Артёма. На лице у неё не было раздражения или большого восторга. Казалось, она лишь ещё раз убедилась, что да, он действительно чувствует структуру, но пока не умеет дозировать воздействие.

Почему-то на него сейчас это действовало сильнее любой похвалы или ругани.

— Теперь вода, — сказала она, подходя к прозрачной трубе, подключённой к насосному блоку. — Вода не подчиняется, она течёт. Если ты попытаешься её остановить, она найдёт другой путь. Если ты поймёшь, куда она хочет, ты сможешь её перенаправить.

Это тоже было понятно. Единственным отличием от его прежних потуг в реальности была проснувшаяся шаманская карта.

Артём коснулся трубы ладонью. Вода внутри была обычной, без магии, без духов. Просто вода, которая двигалась под давлением насоса. Он закрыл глаза и попытался почувствовать её… желание.

Там, где поток упирался в изгиб, где он искал выход, где давление было избыточным. Он слегка сместил ладонь, направляя мысль не на воду, а на точку соединения, и вода чуть изменила направление, тонкая струйка пошла в обход основного русла.

Айана кивнула.

— Воздух — через температурную разницу. Ты уже умеешь создавать движение, когда есть горячий и холодный поток. Огонь — через топливо, кислород и тепло. Не пытайся создать пламя из ничего, научись управлять тем, что уже горит.

Она дала ему жаровую капсулу. Артём осторожно взял её, чувствуя, как внутри трепыхается жар. Он не стал давить, не стал приказывать. Он просто мысленно перекрыл доступ воздуха к одному из отверстий, и пламя скукожилось, будто обиженное, но не погасло.

Айана подошла ближе, и Артём заметил, как она слегка наклонила голову, рассматривая его руки.

— Стихии можно направить, — сказала она, и голос её стал чуть мягче. — А духа?

Он поднял глаза на неё.

— Духа невозможно рассчитать до конца. Его можно только услышать. Или обмануть. Второе у людей получается лучше.

После этих слов в вагоне повисла тишина, нарушаемая только гулом вентилятора.

***

Вечером весь Разъезд слушал трансляцию. Экран повесили на стену почтового вагона, где печатный станок бил по бумаге с ритмом, напоминающим пулемёт. На связи был Катунь-Град. Сигнал скакал, картинка дробилась на квадраты, но лицо Михаила Лазарева держалось уверенно, словно он уже привык к свету софитов и знал, что его слова разойдутся по всей Империи.

Новая форма — тёмно-синий мундир с серебряными галунами. Новый жезл — длинный, переливающийся, с голографическими проекциями. За его спиной разворачивались схемы стихийных всплесков, линии, круги, диаграммы. Очень научно. Очень чисто. Почти хотелось поставить оценку за оформление предательства, если бы предательство было конкурсом.

— Анализ показывает, — говорил Мишка, и его голос звучал ровно, без дрожи, — что так называемый щит являлся следствием заранее подготовленной шаманской диверсии. Подчинённая сущность была использована, как катализатор разрушения защитных начертаний. Участник Артём Кат, проникший на Иггру по поддельным документам…

Артём стоял в дверях вагона, прислонившись плечом к косяку. Он смотрел на экран и слушал. Вот что оказалось самым мерзким: Мишка уже не выглядел напуганным. Не сбивался, не искал глазами старших, не запинался на сложных терминах. Он учился получать удовольствие от собственной важности. Его голос стал глубже, жесты — увереннее. Он больше не был тем парнем, который боялся вылететь из категории С.

— Он растёт, — тихо сказал Берестов, подойдя сзади. — Пока ты молчишь, он заполняет эфир.

— Поздравляю его с карьерой. Быстро взлетел, всего за пару дней.

— Сарказм не перебьёт эфир. Он говорит то, что хочет слышать Империя. И люди слушают.

— Зато помогает не разбить экран. — Артём сжал пальцы на древке «Когтя», но так и не поднял копья.

Берестов протянул ему тонкий лист пластика. На нём светился список: фамилии, номера камер, пометки о времени прибытия.

— Тюремный состав. Идёт завтра ночью через северную связку. Свидетели Иггры, задержанные хранители, несколько связанных сущностей.

— Нет.

— Ты даже не спросил план.

— Потому что слово «тюремный» и твоё лицо уже достаточно объяснили. Вы хотите напасть на поезд, освободить людей и получить ещё союзников. А в моём случае, это обернётся ещё одним пунктом в списке, «Артём Кат участвовал в террористическом акте». После этого у меня не останется даже призрачного шанса на что-то, кроме вечного бегства.

Берестов убрал лист не сразу. Он держал его в руке, и пластик слегка дрожал от напряжения.

— Мы можем забрать их, — сказал он. — Они будут живы. Они увидят, что Империя не всесильна. Это не революция, Артём. Это спасение конкретных людей.

— А потом меня объявят главарём банды, и ваш поезд станет новой целью для Савелия. Он уже знает, что я где-то здесь. Вы дадите ему повод сжечь всё, что осталось.

Айана появилась из-за спины Берестова, бесшумно, как тень. Она протянула второй лист, копию приказа с церковной маркировкой и закрытым приложением. На полях были служебные коды, время прибытия, номер станции и строка, от которой в вагоне стало тесно, как в переполненной клетке.

«Исправление памяти».

— Это не допрос, — сказала она, и её голос был ровным, но внутри него слышалась сталь. — Им оставят только нужные воспоминания. Или уберут лишние. Тех, кто видел щит, кто помнит, что ты не наносил удар, отправят на перепрошивку. Они больше не будут людьми в том смысле, в котором ты понимаешь этот термин.

Артём перечитал список. Среди фамилий мелькнула одна… и фотокарточка — пожилая женщина. Она стояла в списке с пометкой: «активный свидетель, отказ от сотрудничества. Ликвидация: до уточнения».

Он долго смотрел на её лицо. Слишком долго, чтобы сделать вид, будто это просто строчка в отчёте. Она чертовски напоминала ему бабушку.

«Проклятье… Сколько ж времени прошло? Бабуля, наверное, места себе не находит. Сгинул её любимый непутёвый внук. Если жива, конечно… У неё хватало болячек, чтобы не перенести всего этого»…

Плечи Артёма сами собой опустились. Томск, его родной город, остался в недосягаемой дали, и кроме как двигаться вперёд, у него не было никакого выхода.

Где-то снаружи по составу прошёл глухой сигнал тревожной проверки, на крыше повернулась камера, а в соседнем вагоне заплакал ребёнок, но сразу затих, будто его успокоили.

Артём сложил оба листа и сунул их в карман куртки.

— Где поезд проходит медленнее всего?

Берестов переглянулся с Айаной. Та едва заметно кивнула, и Берестов развернул карту, показывая северную связку, где старая ветка огибала заброшенный угольный разъезд.

— Здесь. Участок в две сотни метров, сплошной подъём, скорость падает до двадцати вёрст в час. Если перекрыть рельсы выше по склону, состав встанет.

Артём посмотрел на карту, на тонкую синюю линию, которая уходила в горы. Внутри него карта отозвалась слабым отзвуком, будто подтверждая: да, это место — слабое звено.

— Я не буду вашим знаменем, — сказал он, поднимая глаза на Берестова. — Я не буду кричать о свободе и не подпишу никаких манифестов. Но если там люди, которых хотят лишить памяти или жизни, я помогу их вытащить. На этом моё участие заканчивается.

Берестов молчал несколько секунд, потом убрал карту.

— Договорились. Мы готовим операцию к ночи.

Артём развернулся и вышел из вагона, оставляя за спиной гул печатного станка и свет трансляции, где Мишка Лазарев продолжал говорить о том, чего не было.

Глава 6. Не ради революции

Восемь часов подготовки растянулись в бесконечную ленту, где каждая минута ощущалась как удар по виску. Артём сидел на корточках над разложенной на полу схемой железнодорожной ветки и смотрел на неё не как на карту, а как на… на да, как на тело.

У поезда была своя анатомия: давление в котле — пульс, частота защитного поля — дыхание, стыки между вагонами — суставы.

Он провёл пальцем по линии, где состав должен был сбавить ход на подъёме, и карта внутри отозвалась тихим одобрением: да, ты видишь правильно.

Но мысли его были не о рельсах. Он снова увидел перед глазами тот лист, который Айана принесла вечером. Список заключённых, сухие строчки, церковные грифы. И среди фамилий — фотография пожилой женщины. Её лицо, изрезанное морщинами, смотрело прямо с бумаги, и Артём не мог отделаться от ощущения, что это его бабушка. Не она, конечно, бабушка осталась в Томске, в другой реальности, но сходство было пугающим. Те же складки у глаз, та же линия губ, которая умела и ругать, и жалеть, и говорить:

«Ты у меня один, Артёмка, не пропадай».

А в графе напротив стояло: «отказ от сотрудничества, ликвидация до уточнения». И чуть ниже: «исправление памяти».

Артём сжал древко копья, лежащего рядом, и почувствовал, как дерево слегка нагревается под пальцами. Он знал, что значит эта фраза. Это не просто забудут. Это перестанут быть собой. Воспоминания, что делают человека человеком, выскребут, как гниль из раны, и вставят на их место нужную версию. Он не был на той площади, где их поймали, не видел протестов, не слышал криков «Мы видели щит». Но он видел этот лист, видел эту женщину и представлял, как её везут в вагоне, прикованную к скамье, и готовят к процедуре, после которой она будет улыбаться церковникам и кивать на каждое их слово, потому что её настоящая память превратится в серую пустоту.

Лоботомия. Хирургия души.

Он не мог этого допустить. Не ради революции, не ради Берестова, даже не ради того, чтобы доказать свою правоту. Просто потому что, если он пройдёт мимо, он перестанет быть тем, кем стал после Тайной Горы. А он уже не мог быть прежним. Да и был ли он другим?

— Ты не должен был соглашаться, — раздался голос Айаны.

Артём поднял голову.

Она стояла у входа в вагон, прислонившись плечом к косяку, и держала в руках чашку с чем-то горячим. Свет тусклой лампы падал на её лицо, и Артём заметил, как она смотрит на него, не как на пациента, не как на знамение, а как на человека, который сейчас делает что-то, что может его убить, и она это знает, но не собирается останавливать.

— Я не соглашался, — ответил он, отводя взгляд. — Я просто не нашёл причины отказаться. Если я сейчас уйду, завтра эти люди перестанут быть собой. Не умрут, не исчезнут, просто превратятся в кукол. Это… пожалуй, хуже смерти.

— Ты не сможешь спасти всех.

— Зато я не буду сидеть и делать вид, что это меня не касается.

Айана шагнула в вагон, поставила чашку на край стола и села напротив, на корточки. Её лицо было близко, так близко, что Артём различал линию скул, тень от ресниц, запах… что-то травяное и свежее, как горный ветер.

Он поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следовало, и мысленно одёрнул себя. Плохое время. Очень плохое время для таких наблюдений.

— Ты невыносим, — сказала она, и уголок её губ дрогнул. — Иди перевяжи руки. Через час выезжаем.

Артём кивнул и, когда она вышла, позволил себе выдохнуть. Он знал, что она права,и что Берестов, скорее всего, не выполнит условий. У него был свой план. Но сейчас не было времени на политические расклады. Был поезд, была защита, которую нужно было взломать, и были… люди.

Состав двинулся без огней. Вагоны шли в темноте, паровоз работал на минимальном давлении, выпуская пар едва слышными порциями. Внутри товарного вагона, где сидел Артём, было тесно.

Рядом с ним скучилось с десяток бойцов. В основном то были бывшие железнодорожники, контрабандисты, ну и один парень с нашивкой дезертира на рукаве.

Они все поглядывали на него с настороженным любопытством, но не лезли с разговорами. Может, боялись, что он начнёт пророчествовать, а может, просто не знали, как обращаться с человеком, за которым охотится вся Империя.

Артём проверил трос. Стальной, с карабинами, надёжный. Такие делают только те, кто привык, что их жизнь зависит от каждого узла.

«Коготь Ворона» лежал поперёк колен, и он машинально провёл пальцем по древку, ощущая шершавость поверхности и холод металла.

Карта внутри его сознания отнюдь не спала, показывая приближение цели. Он закрыл глаза и мысленно прошёлся по схеме ещё раз: третья вагон, технический люк, уязвимое место на стыке двух секций. Там защита рвётся на мгновение, и если успеть, можно проскользнуть незамеченным.

Впереди показались огни. Жёлтые, тусклые, редкие. Тюремный состав тянулся вдоль рельсов, как длинная светящаяся гусеница. Вокруг него колыхалась серебристая пелена — церковная защита, живая, подвижная, с частотой, которую он уже вычислил.

— Тридцать секунд, — сказал Берестов, появившись за спиной. — Мои люди глушат поле в одном месте. Ты должен успеть.

— Я успею, — ответил Артём, поднимаясь. — Только помни: мы забираем людей. Империю сегодня не свергаем.

— История редко замечает разницу.

Артём посмотрел на Берестова и ничего не сказал. Ещё одно подтверждение, что тот не сдержит обещания. Но сейчас это было неважно. Он закрепил трос на поясе, перехватил копьё и, когда поезда сблизились на пять метров, прыгнул.

Ветер ударил в лицо, трос натянулся, потом ослаб, и он приземлился на крышу третьего вагона. Глухой удар, вибрация рельсов под ногами. Он замер, ожидая сигнала тревоги.

Тишина. Только гул колёс и ветер.

Он пригнулся, перекатился к краю и заглянул вниз. Там, между вагонами, тянулись рунические линии. Они были слабые, светящиеся, как вены. Они соединяли защитные модули. Артём опустил наконечник «Когтя» на одну из линий и мысленно коснулся структуры. Ток шёл по меди, импульс за импульсом. Он нашёл точку, где частота на мгновение прерывалась, на стыке вагонов, где контакт был несовершенным. Он перенаправил часть энергии в эту точку, и серебристая пелена погасла на какие-то несколько секунд.

На поезд хлынули повстанцы.

Они вскрывали двери, проникали внутрь, и через минуту оттуда донеслись приглушённые крики, вспышки света и звуки рукопашной, но без выстрелов.

Артём двинулся дальше, к локомотиву. Он перебирался с вагона на вагон, каждый шаг выверяя, стараясь не задеть руны. Карта показывала напряжение в металле, давление пара в трубах, остатки энергии в батареях. Он чувствовал, как локомотив «дышит». Тяжело и надрывно, как загнанный зверь.

Он достиг последнего вагона и перебрался на площадку локомотива. За толстым стеклом виднелись трое операторов в церковных мундирах. Они не смотрели по сторонам, следили за приборами.

Артём не стал ломать стекло. Он просто положил ладонь на рукоять копья и мысленно коснулся системы управления. Там, где защита была слабой, он создал короткое замыкание. Приборы моргнули, локомотив затих.

Операторы заметили неладное. Один вскочил, схватил жезл, но дверь уже вскрылась, и внутрь ворвались двое повстанцев.

— Не убивать, — сказал Артём, появляясь в проёме. — Просто отключить.