Читать книгу: «Искусство (не) бояться»

© Мурашова Е.В., текст, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Я найду тебя во Вселенной

Женщина только присела в кресло и не стала тянуть:

– Я боюсь, что у моей дочери шизофрения. Симптомы, как я их помню, не очень совпадают, но все-таки подозрительно. И страшно. Я себя убеждаю, может, обойдется, а внутри – такая уверенность и безнадежность, я это хорошо из отрочества помню. А она у нас – единственный ребенок, вы же понимаете.

Я, разумеется, была полностью обескуражена услышанным. Самым логичным предположением мне показалось следующее: диагностированная шизофрения в приблизительной ремиссии – у самой матери. Она знает ее симптомы по собственному опыту («как я их помню») и сейчас замечает что-то странное (но не очень похожее на манифестацию заболевания у нее самой) в поведении дочери, знает о возможном наследовании шизофрении и, конечно, предполагает худшее.

Я не психиатр. Спрашивать в лоб у пришедшего ко мне человека: «У вас что, у самой шизофрения?» – показалось как-то неловко.

К тому же в сочиненную мной схему не укладывалась та «безнадежность», которую она якобы помнила в связи с данным диагнозом. Ее-то кто испытывал? Она сама? Ее родные? Они что, делились своими ощущениями с заболевшим шизофренией подростком?

Я решила просто подождать. Наверное, она еще что-нибудь расскажет.

– Все началось со смерти Эдика. Я к нему хорошо относилась, и мне жалко, конечно, вы не подумайте, но теперь мне кажется: лучше бы его и не было в нашей жизни вообще.

Так. В их жизни был еще и Эдик. Он не заболел шизофренией, он просто умер. Почему-то мне представилось, что Эдик был котом или даже кроликом. Но я совсем запуталась.

– Вы не могли бы рассказать все с самого начала и по порядку?

Если у нее шизофрения, то с этим могут быть проблемы. Но пусть она хотя бы попытается. И вообще: почему с проблемами дочери, в чем бы они ни заключались, она пришла ко мне, в обычную поликлинику? У нее же должен быть лечащий врач-психиатр, она должна по опыту знать всякие ходы…

– Да, да, конечно, вы правы, простите, я вас совсем сбила с толку! – вполне здраво воскликнула женщина и явственно сосредоточилась, сведя к переносице широкие темные брови и сжав губы.

Из ее последующего рассказа я уяснила для себя следующее. Эдик, к сожалению, не был тихо прожившим свою жизнь декоративным кроликом. Он был одноклассником дочери моей посетительницы, Киры. Дети дружили с детского сада. Эдик всегда был болезненный и играть с мальчиками в их шумные игры просто не мог. Он играл с Кирой: придумывал какие-то сложные ролевые игры и сочинял истории. Кире все это очень нравилось, она рано научилась ему подыгрывать, а если Эдика кто-то из мальчишек-забияк обижал или дразнил, могла их и стукнуть или воспитательнице (а потом и учительнице) наябедничать. Сама Кира тогда была веселой толстенькой хохотушкой с длинной косой, ей нравилось Эдика опекать, и еще она довольно быстро поняла, что их пара всем окружающим взрослым нравится – вызывает сентиментальное умиление и приязнь: ах, какие милые детки, ах, как они внимательно и нежно друг к другу относятся! А то, что сверстники их дразнили «женихом и невестой», до этого им дела не было. Эдик слабо улыбался в ответ, а Кира, наоборот, подбоченивалась, выставляла вперед плотную ножку в гольфике с помпонами и говорила вызывающе:

– Ну и да! Ну и жених и невеста! Ну и что? Вот мы вырастем и поженимся! И будем жить вместе долго и счастливо! А вот ты-то кому такой нужен?!

Родители и бабушка Эдика говорили тихо и как-то подобострастно:

– Мы так вашей Кирочке благодарны…

Насчет школы даже и вопроса не возникало. Дети пошли в ближайшую, дворовую, конечно, в один класс и сели за одну парту. Эдик считался одаренным, он умел читать, писать и в семь лет даже сочинял какие-то сложные многосерийные комиксы про группу героев-мутантов, но все понимали, что ему с его слабым здоровьем усиленную гимназическую программу просто не потянуть. А учиться на дому Эдик никогда не хотел – «я хочу вместе со всеми и с Кирой».

Кире все это льстило и нравилось. Все были по одному, а они – двое, вместе. В школе с самого начала все так и говорили: а давай позовем Эдика с Кирой; спросите у Эдика с Кирой; а что Кира и Эдик скажут по этому поводу?

Что думал и как все это воспринимал Эдик, моя посетительница не знает. Мальчик вообще при посторонних был немногословным и предпочитал слушать, наблюдать или прятаться в планшет, но когда они оставались вдвоем с Кирой, из комнаты постоянно слышался его тихий, но выразительный голос – в их паре он однозначно был интеллектуально ведущим, все время что-то рассказывал, придумывал, пересказывал прочитанное и просмотренное (сама Кира тогда читать не любила), выдвигал какие-то гипотезы и делал выводы.

Когда дружеские отношения мальчика и девочки переросли во что-то большее, никто из взрослых толком и не знает. Они всегда были вместе, все к этому привыкли…

Эдик еще в детском саду ловко расплетал и заплетал толстенную Кирину косу, им обоим это нравилось. И вот однажды (дети тогда, кажется, учились в седьмом классе) мать Киры зашла в комнату, где Кира и Эдик делали уроки, и увидела, как мальчик (юноша?) сидит, зарывшись лицом в ее каштановые, поблескивающие золотистыми искорками волосы, а на лице дочери такое блаженно-умиротворенное выражение… Мальчик тут же отпрянул и опустил взгляд, а Кира свела широкие, такие же, как у матери, брови и холодно сказала:

– Мама, выйди. И, пожалуйста, стучись, когда хочешь войти.

Вечером в семье разгорелось бурное обсуждение, которое ничем, естественно, не кончилось. Ну что тут, в самом деле, можно сказать или предпринять? Чай не в средневековье живем… Некоторую черту подвел дед со стороны отца, всю жизнь проработавший мастером на заводе.

– Интересно, – задумчиво вопрошал он, – научат ли этого ушлепка в семье пользоваться кондомом?

Половину девятого класса Эдик пролежал в больнице. Кира навещала его почти каждый день, помогала заниматься. Хотя еще неизвестно, кто кому помогал. Его не стало за три недели до экзаменов. За неделю до смерти он сказал возлюбленной:

– Но ты должна их сдать, что бы со мной ни случилось.

«Очень трогательно. Надо же так зачморить детей, чтобы даже перед смертью они об этом говорили», – с раздражением подумала я.

Кира на время превратилась в зомби. Все боялись, что она провалит экзамены («Идиоты! Нашли чего бояться!» – промелькнуло у меня), но она их сдала намного лучше, чем все ожидали. Похудела на 15 килограммов, сделалась молчаливой и, к ужасу друзей и родных, стала отчетливо походить на ушедшего Эдика. В десятый класс по дополнительному конкурсу поступила в математический лицей. Сейчас учится там и собирается стать астрономом.

– Что не так? – спрашиваю я у матери. – Потеря близкого человека, друга, возлюбленного и должна была стать для девушки огромным потрясением. Она вышла из него более чем достойно, подозреваю, что Эдик прямо завещал ей что-то подобное…

– Да ни из чего она не вышла, в том-то и дело! – Мать раздраженно пристукнула кулаком по подлокотнику кресла. – Эдик ее за собой тащит. Она утверждает, что они с ним еще встретятся. Мол, он есть. И она его найдет.

– Найдет? Где? Как? Что-то вроде спиритических сеансов?

– Нет. Не знаю. Да не понимаю я ничего!

– При чем тут шизофрения? – Я вернулась к началу разговора.

– Мой двоюродный брат, сын материной сестры, Коля. Мы с ним в детстве очень дружили, играли много. А потом он становился все более странным, я уже не хотела с ним играть. Меня пытались заставить, уговорить, помню, как я кричала, что от него темным подвалом пахнет, а тетя плакала… И потом… все ужасно переживали, долго не верили в диагноз, потом лечили, а теперь Коли уже нет в живых… И этот запах. Он меня до сих пор преследует.

Некоторое время мы молчали, она вспоминая, а я – укладывая в единую таблицу всю полученную информацию.

– Мне надо поговорить с Кирой.

– Да, разумеется.

* * *

Против всех моих ожиданий, Кира – стройная, оживленная девушка с короткой стрижкой и хорошим макияжем.

Я вздыхаю с осторожным облегчением.

– Да, они все боятся, я понимаю, – говорит Кира. – Потому что тетин сын Николай – он с собой покончил, когда мне три года было. Но я помню, как мама плакала.

– Ты отпустила Эдика?

– Да, конечно. Я пыталась его удержать, но у меня не получилось. Значит, так и надо, таков закон. Нам надо было расстаться. Но это на время. Потому что мы потом еще встретимся, ведь мы должны были быть вместе, это всем было ясно, и мы будем, но здесь и сейчас у нас пока не получилось.

– Но как вы встретитесь?

– Я найду его во Вселенной, – просто сказала Кира и обаятельно улыбнулась.

У меня по спине пробежало несколько мурашек.

– Можешь объяснить?

– Да, конечно. Мы пока не знаем, как устроено то, что мы называем личностью, душой, «я» и прочее, так?

– Так.

– Но никто, даже ученые, не сомневался и не сомневается, что подобное существует. И вы, и я, и каждый точно знает, что он есть. А как устроена Вселенная за пределами всей этой истории с Большим взрывом, мы тоже пока не знаем. Так?

– Так.

– И вот понятно, что непознанные мы как-то в этой непознанной Вселенной существуем в разных видах. Человек, его тело – только одна из форм этого существования. Наверное, можно еще кометой быть, или кварком каким-нибудь, или чем-то вообще для нас невиданным. И Эдик где-то сейчас, конечно, есть. В каком виде, не знаю, но я его чувствую вполне существующим. Наверное, можно совсем о прошлых вещах забывать, если все тут сделал, но я почему-то уверена, что у нас еще не все, что Эдик меня не забудет и дождется. И мне потом, когда я здесь жизнь проживу, останется только найти его. И у нас все будет, что должно быть.

– И ты решила стать астрономом, чтобы?..

– Ну все равно же надо кем-то становиться. А это еще и интересно. И чтобы поточнее разобраться, да.

* * *

– Ну что вы скажете? Она больна, да? Нам надо к психиатру, чтобы не упустить, как с Колей? Но ведь шизофрения не лечится? И Кира потом не сможет учиться, в институт…

– Выслушайте меня. И постарайтесь услышать. Если тут кому и нужно полечиться, так это вам. У вас невроз. Его исток – в вашем детстве. Трагедия с Колей и тот самый запах подвала. Запахи – это вообще самый древний пласт восприятия, там самые базовые вещи кроются.

– Да, вы правы. Я тоже думала – надо мне самой к врачу сходить, а то уже невозможно. Но когда с дочерью такое, что ж о себе-то…

– Ваша дочь досрочно прошла инициацию и стала взрослым человеком. Сейчас такое редко встречается. В этом есть и свои плюсы и свои минусы, разумеется. Крепчайшая связь с Эдиком инициировала ее не слишком уж сильные сами по себе мозги, и их совместный мозговой штурм, подстегнутый любовью и неизбежной трагической разлукой, позволил им создать некую утешительную логическую систему «загробной жизни», аналогичную любой религиозной. Причем вот лично мне система Киры и Эдика очень нравится и видится такой разумно эклектичной и современной.

– Так это нормально?

– Кира «по жизни» ведет себя как нормальная?

– Да. Если не считать вот этих разговоров…

– Кто их начинает?

– Ну вообще-то мы…

– Вот. Если человек живет нормальной человеческой жизнью, но пять раз в день встает на карачки ориентированно по сторонам света и взывает к некоей сущности, которую нельзя изобразить и вообразить, что вы об этом скажете?

– Э-э-э-э…

– А если другой человек, опять же, живет как совершенно нормальный, но время от времени делает условленный жест рукой, зажигает огонь перед раскрашенной доской и просит кого-то умершего в четвертом веке послать здоровья его ребенку, тогда что?

– А! – догадалась женщина. – Про первого скажу, что он мусульманин, а про второго – что он христианин!

– Но ни про одного из них, что они шизофреники?

– Конечно нет! Да, я поняла, спасибо. И мне действительно надо самой полечиться, вот я прямо сейчас это четко поняла…

– Удачи. Не приставайте к Кире с разговорами, но если ей самой надо будет поговорить, напомните ей, что я вот тут сижу…

Не та личность

Я об этом когда-то уже писала. Но слишком много родителей с этим приходит. Буквально каждый день. Касается это маленьких детей. И вот как обычно выглядят родительские жалобы (тут надо отметить, что они бывают нескольких довольно четко отграниченных друг от друга типов).

Одни родители жалуются на ребенка:

– Он должен понимать, но он не понимает. Мы ему уже проверяли и слух, и интеллект – все нормально. Мы ему все объясняем. У нас требования самые обычные, как у всех, – мы не звери какие-нибудь, но и не то чтоб у нас все позволено, как, знаете, бывает. А он вот вечно всем недоволен, вечно орет или ноет и даже может сказать: ты плохая! Или – я тебя не люблю! По каким это поводам? Да вот по самым пустяковым, в том-то и дело! Я всегда участвую в его делах, много с ним занимаюсь всякими развивающими вещами, а тут в кои-то веки отказалась играть, потому что у меня голова болит – так я ему и объяснила: видишь, у мамы болит голова, мне больно нагибаться, видишь, я вот даже таблетку выпила… А ему, похоже, все равно. Или не купили что-то, или сказали: надень это сам, ты умеешь. Я сама много по детской психологии читала и читаю, ваши вот статьи, и про теорию привязанности, и Юлию Гиппенрейтер, и всегда стараюсь с уважением относиться к его личности, но он-то вот, кажется, нас совершенно не уважает, да и вообще не ценит и не любит. И рассматривает только как «подай-принеси». Свекровь говорит: они все сейчас такие, вот в наше время… А я не знаю, конечно, у меня один ребенок. Но вот вы специалист, много детей и семей видите, скажите: это действительно вообще все дети сейчас такие или только нам такой достался?

То есть здесь получается: мы, родители, правильные и хорошие, ведем себя по отношению к нему уважительно и объяснятельно, плюс читаем специальную литературу и оттуда еще всякие мудрые и популярные в родительских кругах мысли и концепции черпаем и воплощаем, но вот ребенок нам достался какой-то некачественный, и как-то все эти наши уважения, объяснения и концепции ему впрок не идут.

Другой тип родительских жалоб выглядит так:

– Ему как будто бы всегда всего мало, и я все время испытываю чувство вины. У меня еще младшая дочка, и, наверное, я ему действительно недодаю. Вначале-то, когда один у меня был, – я только им и занималась: и играла, и разговаривала. Он у меня в два с половиной года уже все буквы знал… А потом дочка родилась, и, конечно, ей тоже надо внимание. Я старалась, чтобы он не почувствовал, что меня меньше стало, но он чувствовал и расстраивался все равно… И еще был один момент, мне до сих пор стыдно вспоминать, но, наверное, я должна вам рассказать, чтобы вы знали: я дочку еще кормила и с двумя детьми кручусь, бабушки у нас в другом городе, и тут прочитала одну вещь в мужниной почте, и подруга мне еще сказала… в общем, я решила, что муж мне изменяет. Потом это все ерундой оказалось, но тогда… у меня просто мозги плавятся, губы дрожат, ноги отнимаются, а тут он подходит и говорит так настойчиво: сделай мне вот это. Я молчу, и он начинает этой игрушкой мне и малышке (она у меня у груди была) прямо в лицо тыкать. И тут я сначала игрушку, а потом и его так отшвырнула, что он даже упал. Не ударился, нет, но заорал так, что не знаю, как я от испуга мелкую-то не уронила. Я думаю, у него с тех пор психологическая травма и неуверенность во мне. И в себе, конечно, тоже, он же личность, и на нее это влияет, я заметила, он уже начал других детей сторониться, а они его играть к себе не берут, потому что он хочет, чтобы все по его было. А я и сама, понимаете, в себе не уверена и, хотя и стараюсь ему все объяснять и договариваться, но иногда вот объясняю-объясняю и прям чувствую, как подкатывает… тогда я быстро ухожу… а он мне однажды прямо сказал: «Мама, я тебя боюсь!» – и тут я поняла, что все пропало: я не смогла сформировать у своего ребенка устойчивую привязанность, и теперь это уже никак и ничем не исправишь…

То есть здесь с ребенком изначально все в порядке, а вот родители подкачали, не сумели выдать на-гора достаточно терпения, и внимания, и уважения к личности ребенка – и поэтому у нас все плохо.

Третий тип, на мой взгляд, самый примечательный:

– Вот я понимаю, что у него такой характер, и это даже хорошо, что он активный и требовательный, и я должна принимать своего ребенка таким, какой он есть, но иногда, знаете, – просто сил не хватает. И то ему надо, и это, и еще вот то, и все это четырнадцать часов без перерыва.

Я предлагаю: делайте то, на что хватает сил, а остальное просто не делайте.

В ответ удивление и даже возмущение: «Но как же! Если я буду его игнорировать, это же нанесет ему психологическую травму, он подумает, что я его не люблю, а это же не так!»

Я: «Он так не подумает. К тому же вы будете не его игнорировать, а заниматься своими делами».

– Нет, я так не могу. Я в интернете читала, что если мать игнорирует интересы ребенка и с ним мало занимается, то у него не формируется высокая самооценка.

Я: «А зачем вам высокая самооценка у вашего ребенка? Пусть будет адекватная. Чем плохо?»

– Нет, нет, нет! Высокая самооценка нужна для того, чтобы его личность могла сама себя уважать. Тогда он будет хорошо развиваться. И мы, родители, тоже должны его личность уважать, иначе все плохо будет, я на сайте читала. Но если б вы знали, как я иногда от этого устаю… Я, конечно, стараюсь сдерживаться, чтоб он не заметил, а он вчера бабушке сказал: «Уйди, дура!» Это вообще как?!

Вот клянусь, я не придумала этот последний диалог (он состоялся буквально на днях), а напротив, пересказала его близко к тексту, буквально слово в слово.

В чем же тут дело? Мне кажется, что, читая многочисленные околопсихологические тексты и как-то своеобразно их трактуя, значительная часть современных родителей попала в некую ловушку, перепутав личности. Ребенок, детеныш человека личностью не рождается. Он рождается маленькой зверюшкой с соответствующим набором инстинктов и формирующихся рефлексов. Очеловечивание, формирование личности – это постепенный многолетний процесс, происходящий под воздействием окружающей ребенка среды. На основании ее воздействий и сигналов, потом на основании собственных действий и обратной связи ребенок сначала составляет картину мира и схему собственных и чужих действий: «Так вот куда я попал, так вот как тут все устроено, а если я сделаю так, то вот так на это реагируют, а если я вот так? Ага, тогда прилетает вот что…» И только потом, на основе корпуса уже собранной информации о мире и окружающих людях, ребенок начинает формировать свои представления о себе самом: какой я? Как я взаимодействую с этим миром? Именно в этой последовательности.

А какая среда окружает нашего ребенка в первые годы и в первую очередь? Разумеется, это семья – родители и другие родственники. Их личности, их реакции наш ребенок и изучает с самого начала для получения своей первой устойчивой картины человекопознания. Как вообще устроены люди? Что их радует? Что печалит? От чего они злятся? От чего умиляются? И чуть позже приходит понимание: кажется, я своими действиями могу на это влиять. Что же мне сделать, чтобы не вызывать раздражения или наоборот? И к чему мне готовиться, если нельзя, но очень хочется сделать то, то и еще вот это… да я, собственно, уже это и делаю… Что же сейчас будет?

А если родители не демонстрируют всего спектра своих реакций («я стараюсь не показывать ему…») или делают это непоследовательно (например: «я уж до последнего терплю, сдерживаюсь, объясняю спокойно, а потом срываюсь, и мне стыдно, он орет, я его утешаю, говорю, что я его люблю…»)? Тогда у ребенка либо формируется неуверенность и откровенная трусоватость («мир непонятен и, значит, опасен, лучше не высовываться»), либо, наоборот, агрессия и напористость, чтобы как-то прояснить ситуацию («он, пока меня до крика не доведет, не успокаивается, а потом идет и делает»). Но главное – у него не складывается устойчивой картины мира и последовательной картины реакций даже близких (что уж тут говорить про «дальних»?) людей. То есть, играя в «уважение к личности ребенка», родители забывают предъявить ему свои собственные, уже вполне сформированные личности во всем их объеме и многообразии реакций, лишая подрастающее чадо критически необходимых ему «тренажеров». Ребенок годами живет как на пороховой бочке, дергая за все нитки подряд и получая самую неожиданную обратную связь. Часто у детей в семьях, где «договариваются и уважают личность», возникает иллюзия, что это они сами могут тут всем управлять. А когда эта иллюзия рушится (а она, как и все иллюзии, рушится в ста процентах случаев), ребенок как раз и получает реальную психологическую травму, так как оказывается под развалинами своего с трудом выстроенного мира, а сил и вводных для построения нового у него уже нет. Что же делать родителям? Не забывать о себе. Вы, ваши личности, нужны ребенку во всем многообразии вашего устройства. С самого начала сообщаем и последовательно демонстрируем ребенку, что готовы делать, а что нет, что вам приятно и неприятно, что нравится и что раздражает, что вы согласны терпеть, а что нет. Не скрываем свои чувства и четко их атрибутируем. Кто-то (например, бабушка) в этом же случае испытывает другие чувства и действует по-другому. А вот я – так. Опираетесь вы во всем этом на свои желания, особенности и предпочтения. На свою (а не на гипотетическую ребенкину!) личность. Хороший артист формируется в среде артистов. Ученый – в среде ученых. Инженер – в инженерной среде. Личность формируется в среде отчетливо и объемно проявляющих себя личностей. И только так. Другого способа природой не придумано.

Страшная сказка

– Я понимаю, что это безумие, но иногда мне кажется, что он хочет их убить.

– Кого – их?

– Наших сыновей.

Десять минут уточняющих расспросов не дали ровным счетом ни-че-го. Когда вам это кажется? Почему? Как часто? Приведите примеры ситуаций. И так далее и тому подобное. Женщина мотала головой, извинялась (непонятно перед кем), мямлила, несла несвязную чепуху, почти истерила, но упрямо стояла на своем. И как вы, разумеется, понимаете, я не могла от этого отмахнуться и сказать: «Да ну, бросьте!» Если матери хотя бы один раз (а тем более неоднократно) показалось, что ее муж хочет убить их совместных детей, – это серьезно. Детям в любом случае что-то угрожает. Реальная опасность со стороны отца или диагноз матери – вот это и надо выяснить.

Информация о семье, которую мне все-таки удалось получить из беседы с женщиной, назвавшейся Евгенией, вроде бы никаких опасений не внушала. Вышла замуж по любви за своего сокурсника Дмитрия. Он приезжий, она петербурженка. С ее родителями не хотела жить она сама (он был согласен), поэтому сначала маялись с жильем, жили в дачном доме дальних родственников, потом снимали, родился старший сын, взяли ипотеку, оба работали, ребенок у бабушки-дедушки, в садике, потом карьера Дмитрия пошла в гору, родился второй ребенок, Евгения села дома с детьми… Все хрестоматийно и, в общем-то, благополучно. Сама Евгения этого не отрицает. Полная хорошая семья. Муж, несмотря на работу, вполне себе общается с сыновьями, иногда намекает, что можно было бы еще попробовать и девочку родить, но если родится третий пацан, то тоже ничего страшного… На работе Дмитрия ценят. Он не боится рисковать, умеет принимать жесткие решения, но они обычно взвешенные и правильные, ведут к расширению производства и увеличению прибылей. В семье мужчина такой же, как и на работе, – иногда резковат, но всегда справедлив, пустых угроз или наказаний Евгения припомнить не может. Требует с других пожалуй что даже меньше, чем с себя самого. Эта его требовательность к себе очевидна, поэтому мальчики отца побаиваются и уважают – мечта многих современных родителей, которых подрастающие чада часто и в грош не ставят. «То есть такой „настоящий мужик“ в лучшем смысле этого словосочетания, – решаю я. – Может быть, Евгения как раз этой его откровенной маскулинности и боится, ей хочется чего-нибудь помягче и подоступнее? Он на работе, развивается как личность и профессионал, она дома, дети подрастают, общих тем все меньше, непонимание и несовпадение и одновременно растущая материальная зависимость от мужа переплавляются в страх… Но почему тогда она боится не того, что он уйдет, бросит, женится на молодой? Почему такой вычурный страх: убьет детей?!»

Единственная конкретная сцена, которую мне удалось вытащить из Евгении, вроде бы никакой особой настороженности не вызывала: отец заставил старшего мальчика спуститься вниз на горных лыжах. Мальчик боялся и даже плакал, но отец сказал: «Ты спустишься отсюда только так и не иначе». В конце концов мальчик съехал, все обошлось, уже к вечеру он гордился и всем рассказывал о своем достижении.

Евгения на горных лыжах не катается. Говорит, что просто стояла рядом и умирала от страха вместе с сыном. И не только потому, что спуск был реально опасен для мальчика с его наличествующими навыками. Куда больше пугало другое. Казалось, что отцу все равно – спустится сын благополучно или переломает себе все кости. Он решил: как будет, так и будет. Я ей почему-то верю. Младший сын в той ситуации смеялся. Каким-то отстраненным смехом. Он вообще больше похож на отца. Они вместе ходят по горным рекам на каяках, прыгали вниз головой с моста на какой-то резинке. Сейчас младший мечтает подрасти и прыгнуть с парашютом. Отец его поощряет, но тоже как-то достаточно равнодушно, похоже на его поведение на горном склоне – что-то будет, и ладно. Никогда не противопоставлял храброго младшего сына и трусоватого старшего. Евгения и старший сын предпочитают музеи и курорты, им хорошо вместе, несмотря на то что старший – уже подросток. Младший сын тянется к отцу. Старший отца скорее сторонится.

– Вы пытались говорить с мужем о своих страхах?

– Да, много раз. Он говорит: «Ерунда это». Или: «Может, тебе на работу выйти?» Улыбается и цитирует… не знаю, что это – пословица? Поговорка? «Если в старой табакерке век не держат табака, заведется в табакерке черт-те что наверняка». Мне обидно. Я – старая табакерка? Однажды вдруг предложил съездить к нему на родину. Какой-то крошечный железнодорожный поселок в Сибири, почти трое суток на поезде, я отказалась, конечно. Да он и сам оттуда в пятнадцать лет уехал.

– Вы знакомы с семьей мужа?

– Да, конечно. Его мать рано умерла, он вырос в семье тетки, но они его растили как родного, дядя уже умер, а с теткой и с двоюродной сестрой у Дмитрия прекрасные отношения. Они обе сейчас в Омске живут. Я знаю, что он им регулярно деньги переводит, ездит к ним, и они к нам, мальчики его тетю бабушкой зовут и с маленькой кузиной, когда она с ней приезжала, играли, наперебой старались ей угодить…

Удивительно, но к концу этой встречи я полностью отмела гипотезу о том, что Евгения сошла с ума от безделья и зависимого положения. Решила для себя окончательно: дело в чем-то другом.

– Я хочу поговорить с Дмитрием.

Если сейчас заюлит: да нет, что вы, он же может подумать, что я… – значит, боится все-таки за себя, а не за детей, дети лишь предлог.

– Да, разумеется, я понимаю.

Нет, боится действительно за детей. Значит, надо искать.

* * *

Сибирский Дмитрий, как ни странно, оказался слегка похож на испанского гранда. Высокие точеные скулы, чуть замедленные движения, прищур, только шпаги не хватает. Эффектный мужчина. Но не говорун, увы. Не то чтобы он что-то хотел от меня скрыть или мне соврать. Он просто совсем не умел разговаривать об отвлеченном от жизненной конкретики. Несколько побившись об эту стену и отчего-то окончательно уверившись, что корни всего надо искать в сибирском детстве нашего героя, я вспомнила о методике, которую на тот момент уже много лет не применяла. Когда-то, будучи еще молодым психологом, я сочиняла с приходящими ко мне детьми сказки. Сказки всегда получались просто офигенные (именно это слово) и иногда (увы, далеко не всегда) что-то существенно меняли в семейном и личном ребенкином раскладе. Я, тогда еще более профессионально общительная, с восторгом пересказывала эти сказки коллегам и родителям. Родители недоверчиво удивлялись (да он никогда даже близко ничего такого…), а коллеги откровенно кривились: это только в вашем поле, вы, художественно одаренный человек, сами все за них сочиняете, а они просто идут за вами, и это, коллега, не терапия, а просто черт знает что… Я-то сама доподлинно знала, что эти прекрасные сказки сочиняю не я (я – можете смеяться, уважаемые читатели, – вообще мало что могу придумать), я просто помогаю им проявиться. Но постепенно однозначность «взрослых» отзывов подействовала кумулятивно, и я перестала применять эту методику. Однако когда-то придуманные и наработанные навыки остались.

Дмитрий, конечно, далеко не ребенок, но почему-то методика вспомнилась именно сейчас, и я решила довериться интуиции.

– Сейчас мы будем сочинять сказку о вашем детстве, – сказала я.

– Сочинять? – удивился мужчина. – Сказку?

– Да, именно сочинять.

– Ну что же, если это поможет, давайте. – Он невозмутимо пожал плечами, пряча мальчишескую заинтересованность. Чем бы он в жизни ни занимался, было очевидно: сочинять сказки ему не доводилось никогда.

Вот что (в существенно сокращенном варианте) у нас тогда получилось.

* * *

– Я родился и рос на железнодорожном разъезде. Представляете, что это? Частные дома со скудными сибирскими огородами. Несколько темных бараков. Два самых старых построены в тридцатые годы, остальные – в пятидесятые. Один каменный двухэтажный дом, в котором все стены изнутри и снаружи поросли плесенью – бороться с ней бесполезно, она возвращается. Детский сад и начальная школа в старинном доме обходчика – наверное, рубеж девятнадцатого и двадцатого веков, каменный фундамент, огромные бревна сруба, в нем тепло и сухо, все лучшее – детям. Детей (в саду и в школе вместе) пятнадцать человек.

Они все вместе ходят смотреть на поезда – других развлечений в поселке нет. В поездах окошки, в окошках люди и сценки – вспыхнули и пролетели. Иногда кажется, что там красивое кино. А иногда кажется наоборот: именно там – настоящая жизнь. А тут тогда – что? Вокруг – тайга и болота. Местность плоская, но горизонт не распахивается нигде и никогда, лес. Есть речка, к вершине лета она почти пересыхает, превращаясь в цепочку гнилых прудов, над которыми охотятся огромные радужные стрекозы, весной заливает огромную площадь, и там роятся гнус и комары.

В стране перестройка, неуверенность, распад всех связей. Три с половиной местных интеллектуала любят цитировать подрастающему поколению повесть Аркадия Гайдара «Дальние страны», непременно добавляя: к ним «дальние страны» вместе с советской властью сами пришли, а вот к вам, ребятки, – выкуси. Все, естественно, пьют. Но не только это. Разъезд портит все на свете сводки – здесь огромное количество самоубийств. Люди бросаются под проходящие поезда. Это что-то вроде традиции, идет чуть ли не с тридцатых годов, иногда самоубийцы даже из других поселков приезжают. Машинисты разъезд ненавидят, у них сердцебиение учащается на подъезде. Поезд мгновенно остановить невозможно, это все знают.

Отец Дмитрия бросил все и уехал. Никому ничего не сказал, поехал якобы в райцентр за лекарством и не вернулся. Мать еще год прожила, а потом легла под товарный поезд, оставила младшей сестре записку. Младшая принесла трехлетнего Диму к себе на руках, посадила на лавку, дала пряник и сказала: «Теперь тут твой дом».

– Ага, – кивнул Дима. Вкус того пряника он помнит до сих пор и мысль: что ж, жизнь, кажется, налаживается. Дома ему пряников не давали.

Они все росли и знали: главный интерес и главная опасность – поезда. Местная страшилка: ты можешь и не хотеть и не собираться, но вот все равно – пойдешь и бросишься. Такой жестокий гений места. Старшие дети придумали и передавали по традиции (с каких времен? Дмитрий не знает, но полагает, что на момент его детства традиции было никак не меньше тридцати лет) способ спастись, умилостивить гения, по сути – первобытную инициацию. Нужно соблюсти некоторые правила (накануне – не пить и не курить три дня, последний день ничего не есть и не пить, взять с собой медный пятак и т. д.), а потом пойти и лечь на рельсы так, чтобы поезд прошел над тобой. Чем длиннее поезд и чем чаще ты это делаешь, тем вернее прививка – вырастешь настоящим человеком, и все тебе вообще нипочем. Старшие заботились о трусливых младших: готовили, наставляли и в конечном итоге заставляли. Отказывающихся высмеивали и даже подвергали остракизму. Когда весь детский коллектив десять человек, весь поселок можно пройти вдоль за десять минут, а поперек – за пять, сами понимаете. Дима первый раз лег под поезд, когда ему было восемь лет. Это считалось рано. Обычный возраст для разъезда – десять, одиннадцать.

Взрослые относились к подростковым «шалостям» с молчаливым суеверным равнодушием. Помним, все они тоже когда-то лежали под поездами и теперь, наверное, надеялись втайне: а вдруг им поможет? Я же жив, значит, мне помогло! (Боже мой, как я сочувствовала машинистам! Дмитрий потом узнал, что, подъезжая к проклятому разъезду, они молились какому-то своему железнодорожному богу: «Господи, только бы вдоль, а не поперек!» Но в последний момент обнаружить у себя под составом (пусть даже вдоль) восьмилетнего ребенка – тоже то еще удовольствие!) Из-за раннего начала Дима пользовался в поселке уважением и успел «подготовить к инициации» с десяток сверстников. В 15 лет он поступил в техникум и навсегда уехал с разъезда. Спустя пять лет уехала в Омск (сестра Димы поступила там в институт) и семья тетки.

– Вы звали жену на разъезд. Вы собирались там рассказать ей все?

– Не знаю. Может, надеялся, что она сама поймет.

– Что она должна понять? Вы можете сформулировать?

– Нет.

– Но сейчас, после нашего разговора, вы поняли?

Дмитрий долго молчит. Очень долго. Хорошо, что я легко держу паузу.

– Она боится, что я… положу их под поезд… Для меня это… охрана, защита, стать взрослым… сильным… настоящим… Для нее – смертельная опасность… убить… – И вдруг с искренним удивлением: – Но послушайте, ведь и то и другое – правда! Как это может быть?

– Инициация в историческом аспекте – очень неоднозначный обряд, – говорю я. – А вы там, на этом вашем разъезде, психологически были почти первобытными людьми…

– Эт точно! – Дмитрий открыто смеется. – Вот странно, разобрался, и как-то полегче стало. А жена, как вы думаете, такое заковыристое поймет?

– Не знаю. Но ведь когда-то она по своей воле выбрала в спутники жизни именно вас, а вы тогда были значительно ближе к своему первобытному отрочеству… Но вам придется ей все рассказать.

– Да, конечно. Я сам заинтересован. А то она меня все время в чем-то таком обвиняла, а я думал: бред какой-то, наверное, просто с жиру бесится. А оно вон чего…

И уже на пороге:

– То есть вы думаете, можно под поезд и не класть?

– Другие времена, другая жизнь, другая семья. Абсолютно другой гений места с другими требованиями. Поверьте мне, я ленинградка в седьмом поколении и знаю его доподлинно. Если бы ваши сыновья жили на том перестроечном разъезде…

– Да, я понял. Спасибо. До свидания.

Немного о детских страхах

К практическому психологу часто обращаются с проблемой детских страхов. Методы работы с ними почти всегда базируются на поведенческой терапии. Еще часто используются разные варианты десенсибилизации – страхи рисуют, проигрывают, придумывают всякие истории. И недаром принято считать, что в первом приближении «онтогенез есть краткое повторение филогенеза» – ведь, в сущности, так всегда поступало со своими меняющимися страхами человечество в целом. Страхи проигрывали в самых разных видах искусства, начиная от религиозных мистерий и кончая фильмами ужасов, разные народы олицетворяли их в разных героях (у нас – Баба-яга, леший и т. д.). И все это реально помогало и помогает совладать со страхами – и у детей, и у взрослых, и прежде, и сейчас.

Как часто встречаются страхи у детей? По данным разных источников, в возрасте четырех – девяти лет те или иные выраженные страхи присущи пяти – восьми детям из каждых десяти. Взглянув на эти цифры, поневоле задумываешься: наличие страхов в этом возрасте – проблема или норма? К этому вопросу мы с вами еще вернемся. Меня в проблеме детских страхов всегда интересовал эволюционный аспект. Существует ли он вообще или дети, особенно маленькие, всегда, во все времена боятся одного и того же? Поскольку я тоже когда-то была ребенком, давно живу на этом свете, работаю на одном и том же месте уже больше четверти века, материал для размышления у меня есть. Сегодня я предлагаю уважаемым читателям поразмышлять над эволюцией детских страхов вместе со мной, может быть, вспомнить что-то из своего детства. Почему это важно? Да потому, что структура детских страхов оказывает весьма существенное влияние на устройство и реакции на воздействия окружающей среды у взрослой личности. Так что если детские страхи меняются, то каждое поколение взрослых людей имеет в своем бэкграунде несколько разный базовый «страховитый» опыт и, следовательно, несколько по-разному реагирует на довольно широкий круг проблем и вопросов. Интересная тема для исследователей, на самом деле…

Итак, давайте посмотрим локальные (ленинградско-петербургские) детские страхи за последние полвека. Чего боялись в моем детстве я и мои сверстники? Чего боялись «дети перестройки»? Чего дети боятся сейчас? Что изменилось и что осталось прежним?

Начнем с базовых страхов, которые, по всей видимости, у нас «в прошивке». Вид homo sapiens относится к дневным животным. В норме мы днем активны, а ночью спим в укрытии. Поэтому темнота для нас опасна. Там прячутся враги. Многие дети боятся темноты, отказываются выключать свет вечером или заходить в темную комнату, пройти по темному коридору. Этот страх был, есть и никуда деваться не собирается. Обычно к подростковости его «перерастают», в моем психологически «закрытом» поколении он даже превратился в свой антипод – поговорку «темнота – друг молодежи». Многие дети боятся больших животных: собак, коров, лошадей, в лесу – волков или медведей (даже если этот лес – чахлый лесопарк для семейных пикников). Это тоже базовое – когда-то безволосый голый детеныш человека был законной добычей любого крупного хищника. Некоторые маленькие дети боятся животных очень маленьких: мух, пчел, мошек, комаров. По моим наблюдениям, количество таких детей растет, возможно, это связано с усиливающейся урбанизацией.

Дети с богатой фантазией часто боятся индивидуально придуманных персонажей: привидения в ванной, крокодила под кроватью, гнома в шкафу и т. д. И последний – быстро переходящий в панику страх маленького ребенка остаться одному, без матери или вообще без взрослых. Он не нуждается в обоснованиях, коренится также в биологии нашего вида, но по каким-то совершенно непонятным мне причинам сейчас, кажется, растет число маленьких детей, которые остаться одни не боятся и вообще не очень-то ориентируются на взрослых. Избыток взрослого внимания? «Я такое сокровище, что меня не оставят, волноваться не о чем»? Не знаю. Вот, пожалуй, и все базовые страхи.

Если начать издалека, то поколение наших родителей, переживших войну и блокаду Ленинграда, разумеется, боялось голода, холода и войны, и поэтому нас в детстве все время закармливали, нещадно кутали и пичкали милитаризмом всех видов.

Смотрим дальше. Полвека назад, в моем раннем детстве, боялись: Бабу-ягу в самом нежном возрасте (почти всех нас пугали, теперь детей фольклорными персонажами, кажется, пугать практически перестали). Иголку, которая потеряется, незаметно воткнется в тело, дойдет по сосудам до сердца, сердце остановится, и человек умрет (я спрашивала, сейчас этой легенды не боятся, может быть, это связано с тем, что маленькие дети практически не рукодельничают). Микробов неизвестной, но ужасной болезни, которая живет на кончиках выдернутого из травяной трубки колоска. Эти мягкие кончики мы ужасно любили жевать. «Конского волоса» – некое полумистическое живое существо, которое живет в водоемах, впивается в тело и там неизвестно что делает, но явно что-то плохое. Милиционера – им пугали всех и по любому поводу. Тут у нас образовывался некоторый когнитивный диссонанс – ведь одновременно нам всем читали стихи про дядю Степу-милиционера. Ядерной войны. Причем в детстве мы думали, что она может начаться как-то сама собой, независимо от воли людей. Мы были абсолютно уверены в том, что войны не хочет никто в мире, даже Америка. Страшных литературных персонажей типа Каменного гостя или чудовища из «Аленького цветочка».

Дети времен перестройки (я в это время уже работала в поликлинике, плюс это поколение моих детей), опять же, насколько я помню, боялись нищеты (что не будет денег, не на что будет ничего покупать). Маньяков (дети того времени даже сами себя психотерапевтировали, у них была специальная игра с одноименным названием, когда маньяком назначали какого-нибудь подозрительного прохожего и начинали дружно и несколько истерически-смешно, с явным переигрыванием его бояться). Боялись, что кто-то залезет в квартиру и убьет или вещи унесет. Что их украдут. Зомби-апокалипсиса и разных киногероев типа Фредди Крюгера. Каких-то полуприродных, не зависящих от воли их самих и даже их родителей катастроф: а если пожар? А если дом рухнет? А если бросят камень и стекло разобьется, а я или мама будем у окна сидеть?

Дети второго десятилетия второго тысячелетия, то есть те, которые приходили ко мне совсем недавно, боятся разных настоящих (не выдуманных, как во времена моего детства) болезней (ипохондрические страхи бывают сегодня даже у пятилетних детей). Что я никому не нужен (совершенно непонятный мне страх в современное детоцентричное время). Что у меня никогда ничего не получится, во всяком случае, точно не получится, как у других. Что я не хороший и поэтому меня не будут любить, не примут, отвергнут и т. д. (тоже, как ни странно, сегодня встречается уже у пятилеток, в мое время это был скорее подростковый страх).

И кстати, напоследок о подростковых страхах. Есть «вечные» – например, страх ответа у доски, страх публичных выступлений, страх новых компаний и т. д. Новое (раньше не было): просто панический, до уровня развитой фобии страх перед выпускными экзаменами. Провоцируется родителями и учителями. Страх, что «не заметят»: не поставят лайков, не будут дружить в социальных сетях и т. д. (Перестроечные подростки, наоборот, боялись, что «где-то про нас все знают», – теперь у многих из них, уже взрослых людей, заклеены пластырем камеры на ноутбуках.) Страх «не смогу достойно устроиться в жизни» (мое поколение этим совсем не заморачивалось, а перестроечные формулировали это как «боюсь стать бомжем»). Разнообразные «пугалки в сети», их список меняется быстрее моды, поэтому я не успеваю за ними уследить. Пример: «существуют в сети картинки, на которые посмотришь – и сразу пойдешь и из окна выбросишься». Страх выхода в мир, страх взросления, взрослости (мое поколение, наоборот, хотело «скорее вырасти и уж тогда…»).

Некоторые поколенческие черты из этих страхов как будто бы вырисовываются, не так ли? Есть о чем подумать.

И последнее: ни в коем случае не следует думать, что родителям нужно как-то ухитриться растить ребенка так, чтобы ему «нечего было бояться». Полное отсутствие страха у ребенка – точно не норма. Страх – это важная адаптационная реакция. Сталкиваясь со своими и чужими страхами, изучая их, адаптируясь к ним и справляясь с ними, ребенок растет и взрослеет. Не ограждайте его от всего страшного, просто будьте рядом с ним, когда ему это нужно, и следите за тем, чтобы у него была группа сверстников, с которой он при необходимости сможет свои страхи разделить (иногда вместе бояться и преодолевать страхи легче).

Сменить форму

– Мы с вами в некотором смысле коллеги…

– Вы психолог? Практикующий?

– Нет, я эколог. Ну, вы же раньше тоже биологом были… Я по первому образованию программист, сначала занималась разработкой программ экологического мониторинга, потом погрузилась в эту тематику, поучилась еще, пошла на повышение, потом у нас было два крупных проекта на Востоке, сейчас я уже, можно сказать, скорее чиновник, чем практик-программист, но это все действительно мое, там, знаете, огромное количество проблем, но очень многое можно сделать, если по уму взяться…

Некоторое время я не без интереса слушала об истории вопроса и сравнительных способах решения экологических проблем Камчатки и полуострова Таймыр, узнала много нового. Но, разумеется, некоторое удивление присутствовало: эта очень высокая, энергичная, с крупными чертами лица женщина зачем вообще ко мне пришла-то?

– Простите, а… – наконец не выдержала я.

– Ой, это вы простите! – Она тут же всплеснула большими ладонями и даже, кажется, немного зарделась от смущения. – Я тут болтаю и болтаю о том, что мне интересно, и…

– Но…

– Я по поводу дочери. Точнее, по поводу нашей семьи. Точнее, скорее всего, по поводу себя. А может быть, все дело в моей подруге…

«Лесбиянка, – мысленно решила я. – Поймала общественную волну, осознала себя недавно, вышла на тропу войны, но еще немного стесняется, воссоединилась с подругой, теперь волнуется за психическое здоровье дочери».

– Сколько лет вашей дочери? Ваша семья – это вы, она?

– Я и она, Ева. Двенадцать лет, скоро будет тринадцать. И она мне иногда напрямую говорит, что она меня ненавидит.

– А ваша подруга?

– О, это долгая история…

– Ну уж расскажите.

– Мы с Лилей вместе сначала в математической школе, а потом в институте учились. Она и сейчас программист. Полгода здесь живет, полгода в Корее, иногда еще в Китае и Париже. Мы с ней всегда такие амбициозные были, друг с дружкой мерились – кто круче. С мальчишками не конкурировали, они другие и о другом, а девочек у нас мало было, и они, все остальные, нам… ну, в общем, мы были круче всех. Я еще в горы ходила и яхтингом занималась, а Лиля – горными лыжами, потому что альпинизм и яхтинг – это силовые виды, а я крупнее и сильнее все-таки. Но мы и вместе ездили. И все у нас получалось, интересно, хотя и сложно. А потом мои родители, и ее родители, и вообще все вокруг сказали: а вы вообще что себе думаете? До скольких лет вы так собираетесь дурью маяться? Когда у вас нормальная-то жизнь начнется? Лиля это все как будто мимо ушей пропустила, а я, наверное, была более внушаемая и задумалась: и правда, когда? И с кем? У нас были, конечно, всегда вокруг какие-то парни, но они все на «нормальную жизнь», как я ее себе по книжкам и рекламе представляла, не тянули. Я заоглядывалась вокруг. Лиля как-то и говорит: «У тебя в глазах самочий поисковый рефлекс проклюнулся. Отвратительно выглядит!» – и прямо на землю сплюнула. Ну и, конечно, почти сразу тут и образовался он, Марат. Он тогда был женат, но ему жена уже надоела (он прямо так и говорил), а я его просто «очаровала и взяла в плен». Мне он тоже показался подходящим, да и мама сказала: «В наше время и в нашей стране редко встретишь нормального мужчину, который был бы выше тебя ростом, так что давай, не зевай». С женой Марат развелся, и мы сразу поженились, он всем друзьям меня так представлял: «Вот, знакомьтесь, это моя новая большая жена!» Лиля сказала: ты не пожалеешь? А я подумала, что она мне завидует, мы с Маратом эффектно смотрелись, на нас люди на улице оборачивались и улыбались. Потом Ева родилась, а я совершенно была не готова к тому, что дети плачут все время, что у них то понос, то золотуха, а главное – что я теперь не программирую, а слюнявчики стираю, коляску качаю и обед грею. Лиля тогда как раз в Корею первый раз уехала и мне сказала: «Если сумеешь вынырнуть, приезжай, я помогу оформить, будем опять вместе».

Все делись куда-то, наверное, я сама всех отпугнула. Лиля одна меня не бросала: писала, разговаривала, даже совета просила по работе, а я по ночам, когда Ева уснет, мозгами шевелила – чтоб перед Лилей лицом в грязь не ударить. Я вышла на работу сразу, как смогла дочку в садик устроить, – это была такая отдушина. Но про горы и яхтинг пришлось забыть. Ева меня с самого начала раздражала, я себя за это корила, пыталась заставить себя играть, заниматься, развивать ее. Она, естественно, чувствовала и болела все время – как будто мстила. Я вот сижу вечером, строю всякие планы, что мне завтра на работе сделать, а она приходит ко мне и с такой улыбочкой: «Мамочка, ты знаешь, у меня, кажется, опять температура и горлышко болит…» Конечно, вы скажете, ничего такого не может быть, это я себя накручиваю. Да я и сама так думаю – не может. А чувствую по-другому. Получается, ни ребенок, ни семья мне никогда не были нужны. А разве Ева виновата? Она должна была во второй класс пойти, и вот Марат пришел и говорит: «Знаешь, мне последнее время с тобой как-то скучно стало – у тебя работа, ребенок и ничего больше, никакого праздника. Так что я ухожу, спасибо за все и не поминай лихом. Позванивай иногда». Собрал вещи (немного) и ушел. А Ева, когда узнала, мне сказала: папа хороший, а ты – глупая корова. И потом плакала двое суток с перерывом на сон. Лиля тогда приехала и у меня месяц или больше (я тогда время не чувствовала) жила. Она меня не жалела и с Евой не сюсюкалась, сказала мне: ты все это сама устроила, с этим и живи. Просто варила еду, прибиралась, Еву отправляла в школу, меня заставляла вставать и идти на работу. Постепенно все выправилось как-то, она сразу в Париж уехала. Марат снова женился на отставной балерине, и она ему сына родила. Писал в «Инстаграме»: это моя новая балетная жена. Ева к ним ездит и говорит, что вот они правильно живут, у них все красиво, и тетя Люба ухоженная, и уроки делать не заставляют, и домработница убирает, а у нас как в сарае и я – корова и распустеха, правильно папа сделал, что ушел, она бы тоже ушла, да некуда (она все же понимает, что отец ее хоть и любит, как может, но так-то она ему тоже не больно нужна). Марат неплохо зарабатывает, они с женой то и дело за рубеж ездят, и он каждый раз при встрече Еве какую-то мелочовку дарит. Но зарплата у него, видимо, серая, потому что алименты мне на Еву переводят шесть тысяч рублей в месяц. А у нее запросы: купи вот такие кроссовки.

– Этого мы себе позволить не можем.

– Мы что, нищеброды?

Каждый день – на работу как на праздник, а домой как на каторгу. Думаю, она – так же. Мне ее жалко и себя жалко. Я терплю, а она в таком возрасте, когда терпеть трудно. А впереди еще долгие годы. Боюсь и за нее и за себя. Она недавно руку себе бритвой порезала. А у меня фиброаденоматоз в груди такой, что уже три раза к онкологу направляли. Последний раз онколог спрашивает: «У вас напряженная работа? Там у вас какие-то длительные стрессы?» Если бы… Делать-то мне что?

– А Лиля что говорит? – почему-то спросила я.

– Лиля говорит: сама решай, большая уже девочка.

Некоторое время мы обе молчали. Потом я спросила:

– Как вы думаете, за что Ева на вас злится?

– Потому что Марат ушел?

– Ну это же он ушел.

– Что я ей не купила что-то?

– Она не идиотка и прекрасно знает, сколько у вас на самом деле денег.

Думайте.

– …Что я ее не люблю?

– Это может расстраивать ребенка, но уж никак не злить.

– Ну скажите уже, я не знаю.

– Она злится потому, что вы ей с самого начала врете. Фальшивая игра, в прямом и переносном смысле, с первых дней ее жизни. Ее отец – пустоватый обаятельный эгоист, но он никогда ничем другим и не притворялся. Вы – другое дело… Вы же фактически ее обвиняете в том, что она, ребенок, разрушила вашу счастливую жизнь. Она отвечает вам тем же – обвиняет вас. Она предпочла бы открытую ненависть фальшивой любви и лицемерному «терпению».

– И что же мне теперь – начать ее открыто ненавидеть?!

– А вы правда ненавидите?

– Нет, конечно.

– Тогда – что?

– В общем-то, равнодушие. Увы. То есть, когда что-то серьезное действительно случается, я, разумеется, включаюсь и готова все делать и даже сочувствовать. А так, в обычном режиме…

– Ну так тому и быть.

– Я должна стать равнодушной?

– Вы должны стать честной. Перед собой и перед Евой. Наконец-то.

– Конкретнее, пожалуйста.

– Ок. Вы хотите жить такой же жизнью, как Лиля. Плюс яхтинг и горы. Так?

– Так.

– У вас есть юридические обязанности по отношению к рожденному вами ребенку. Кормить, одевать и все такое. Вы готовы их исполнять?

– Ну, разумеется, готова!

– Все. Никаких эмоциональных обязанностей – ну типа целовать своего ребенка на ночь, обнимать, когда он уходит в школу, три раза в день говорить, что вы его любите, играть с ним в ладушки и т. д. – у вас не было и нет.

– Вы просто переворачиваете все с ног на голову!

– Или обратно? Ведь когда вы пытались все это из себя «выжать», получалось только хуже, не так ли?

– В общем-то да…

– Значит, вы живете так, как вы хотите, по минимуму исполняете свои материнские обязанности и ни словом, ни тем более чувством не врете Еве.

– Я могу уехать в горы?

– Ну разумеется. Оставите Еву отцу, бабушке или отправите в лагерь.

– И в гости к Лиле, в Корею?

– Еще лучше. Лиля с детства оказывает на вас формирующее влияние, а вам как раз пора несколько сменить форму.

– Сменить форму. Кажется, поняла. – Женщина смотрела внутрь себя. – Я, кажется, все время пыталась поменять содержание, а это – малореально. Содержание прежнее, форму – меняем. Буду пробовать.

* * *

Спустя несколько лет я видела ее еще раз, уже с дочкой. Ева за это время успела увлечься корейской эстрадой, выучила язык и уезжала в Корею под крыло к Лиле. Моя посетительница сделалась довольно крупным чиновником от экологии и, кажется, собиралась баллотироваться в местные депутаты.

– Ева тогда сразу смягчилась, как ежик колючки сбросил. А Лиля знаете что мне сказала? «Ты не представляешь, как я тебе завидовала. И одновременно злилась на тебя. Ты решилась, а я – нет. А потом мне казалось, что ты все профукаешь. И свою жизнь, и Евину. Но слава богу, что нет». Ева говорит, что ей с Лилей проще, чем со мной. Но это понятно – Лиля никогда никому не врала.

Зачем они приходили? Ева думает, что она, возможно, лесбиянка. Или вообще асексуал. Я честно призналась, что плохо во всем этом разбираюсь, и в доказательство рассказала, как когда-то приняла за лесбиянку Евину мать. Мы все трое посмеялись, а Ева сказала, что ей было любопытно на меня поглядеть, потому что мама рассказывала. На том и расстались.

От чего люди «тащатся»

Дети, и особенно подростки, очень любят все классифицировать. Люди в целом бывают такие и эдакие. Девушек можно разделить на такие категории, учителей на другие. Даже вымышленные существа вроде драконов тоже делятся на классы, и эти классы надо заучить и помнить наизусть. Когда я сама была ребенком и подростком, я увлекалась биологией и у меня от зубов отскакивала (разбуди ночью – скажу!) внутренняя систематика класса млекопитающих: все эти семейства, подсемейства, роды и виды. Сама по себе эта детско-подростковая особенность понятна и несомненно адаптивна. С ее помощью человеческие детеныши справляются со сложностью еще не познанного ими мира и лавиной непереваренной информации, которая ежедневно обрушивается на них в семье, в школе, из книг, а теперь (уже преимущественно?) из интернета. Если все разделить на категории, информация в мозгу укладывается не в пример легче. Может быть, из-за того что я когда-то была ученым и преподавателем, любовь к классификациям сохранилась у меня на всю жизнь. И когда ко мне изредка приходят подростки и запрашивают именно классификацию (раньше это бывало чаще, теперь реже, вероятно, интернет с его поисковыми системами научился удовлетворять и эту потребность), я радуюсь – мне интересно классифицировать вместе с ними. Бывает, что классификацию запрашивают слушатели на цикле лекций – это мне тоже нравится.

Девочка назвалась Ксюшей и выглядела несколько младше своих шестнадцати лет.

– Я учусь в десятом классе. Моя мама говорит, что я не тем интересуюсь.

– А чем ты интересуешься? Мама не одобряет все твои интересы в целом или какой-то один конкретно?

– Она говорит, что все это совершенно никчемные дела: ходить гулять с подружками в торговый центр и на школьное крыльцо, читать романы про любовь и про вампиров, смотреть мюзиклы, слушать попсу, играть в компьютерные игры, общаться в социальных сетях и даже встречаться с Витей – он в соседней школе учится, но мы с ним сначала в интернете познакомились, потому что играли в одну игру.

– А с Витей-то почему встречаться никчемно? – удивилась я (все остальное, после того как я поставила себя на место незнакомой мне Ксюшиной мамы, у меня никаких особых вопросов не вызвало). – Тебе же шестнадцать лет, самое время, на мой взгляд. А Вите сколько?

– Вите пятнадцать. Мама говорит, что он еще ребенок и вообще раздолбай, замуж я за него все равно не выйду (и тут я с ней, пожалуй, согласна) – только зря время на него теряю.

– Так. С этой стороны все более-менее понятно. Давай взглянем с другой. Что же тогда, если все это дела никчемные, нужно делать девушке в шестнадцать лет? С точки зрения твоей мамы, разумеется. Ты спрашивала?

– Да ее и не надо спрашивать! – с горечью воскликнула Ксюша. – Она по сто раз на дню это повторяет. Ее послушай, так она в моем возрасте только и делала, что к экзаменам готовилась, книги умные читала и бабушке по хозяйству помогала. Иногда гуляла в парке с собакой и общалась там с другими собачниками по вопросам дрессировки и ветеринарии.

– А бабушка жива? Ты ее не спрашивала?

– Спрашивала. Она только ухмыляется и говорит, что, как бы то ни было, она не будет авторитет матери в глазах дочери ронять. Она от нас отдельно живет. С третьим мужем.

– Понятно. А ко мне-то ты с чем?

– Я понимаю, что вы мою маму переделать не можете. Я сама для себя хочу понять. Может, она права и это я какая-то неправильная? Все мои подружки говорят: забей, не думай, все родаки одинаковые, все всегда одно и то же говорят – про книжки, экзамены и помощь по дому. Если их слушать, лучше сразу с тоски удавиться. Папа говорит: слушайся мать, она тебе дурного не посоветует. Витя – он только целоваться, играть или музыку вот обсуждать, или наших знакомых. Ну вот я и пришла хоть к кому-то поговорить… То есть простите, не к «кому-то», конечно, вы специалист, психолог, я не хотела вас обидеть…

Я рассмеялась. Ксюша мне нравилась. У нее был живой ум и грамотная речь (видимо, сказывались прочитанные в большом количестве любовные романы). Хотелось ей чем-то помочь.

– Ты пыталась объяснить маме, почему ты делаешь именно то, что делаешь?

– Я пыталась, но у меня не получилось, – честно призналась Ксюша. – Я говорю: понимаешь, мне все это просто нравится. А она говорит: «Ну и что? Мало ли что мне нравится! А делаю я всегда то, что нужно». И весь разговор. Я не понимаю: она хочет, чтобы я все время делала то, что мне не нравится? Но почему? Скажите, есть вообще такие люди, которым в шестнадцать лет нравится готовиться к экзаменам и пыль протирать, а гулять с друзьями или музыку слушать – не нравится совсем? Вы таких видели? То есть я ведь и готовлюсь иногда, и пыль протираю, конечно, но мама говорит, что у меня неправильные ориентиры и я с ними в жизни никогда ничего дельного не добьюсь. А что такое это «дельное»? Мне всегда казалось, что это – делать то, что тебе нравится. Нет? Я, наверное, тут запуталась и вас запутала. Да?

– Нет. Ты очень последовательно для своих лет рассуждаешь. Давай рассуждать дальше.

– Ой, давайте! – обрадовалась Ксюша. – Я за этим к вам и пришла, потому что у нас никто не хочет.

– Как ты сейчас понимаешь, «нравится» – это вообще что такое? Как оно устроено в природе?

– В природе? Ну, это когда человеку или животному что-то доставляет удовольствие, то есть он с этого тащится… Это разное может быть. Я где-то читала, что в это время в мозгах выделяются специальные вещества…

– Эндорфины.

– Точно! Они! И человек или животное стремится туда, где они выделяются, и избегает, чтобы наоборот. И вот мне иногда даже кажется, что у всех родителей выделяются эти эндорфины, когда они своих детей пилят. Может такое быть? С точки зрения психологии?

Ксюша нравилась мне все больше.

– Давай попробуем классифицировать.

– Что вообще людям нравится? Давайте. Мне начать?

– Давай. Сначала нижний этаж, то, что мы унаследовали от животных.

– Секс?

– Обязательно. Все, связанное с эротикой и сексом, нравится, привлекает нас бо́льшую часть жизни.

– Да… – Ксюша зажмурилась и облизнулась. Я почему-то знала, что с Витей они еще не пошли дальше объятий и поцелуев. – Еще двигаться, на качелях качаться, плавать, я еще люблю очень по деревьям лазать, Витя говорит, что я как обезьянка, это ведь тоже от животных, да?

– Несомненно. Секс, радость движения. Сюда же, ко второму пункту, танцы.

– Обожаю!.. А если прибираться? Я же вижу: мама, как приберется, правда радуется. Это уже от человека?

– Гм. Не знаю точно. Но вот представь барсука: он только что вырыл себе чистую уютную нору с двумя запасными выходами, натащил себе туда чистой подстилки… Стоит, смотрит…

– Радуется! Поняла, радуется, конечно! Эндорфины в его барсучьих мозгах выделяются. И бобер еще, когда дерево свалил, они у нас на даче на речке живут…

– Секс, активное движение, радость от хорошо выполненной тяжелой работы. Еще?

– Пожрать, разумеется. Чтобы вкусно. Гамбургер с кока-колой. Я понимаю, что вредно… Но я вообще-то и салаты, и ягоды люблю…

– Еда, безусловно. Вообще-то это инстинкт. Но выбрать, что повкуснее, и съесть – особое удовольствие. Я видела, как сытые медведи на Сахалине, во время нереста красной рыбы, выедали только икру, а остальное бросали…

– Губа у них не дура, как моя бабушка говорит! – рассмеялась Ксюша. – Еще общаться, да?

– Да, это свойственно всем коллективно живущим видам. А мы, люди, – несомненно общественные животные.

– Ну вот. А моя мама говорит: ну чего вы там часами балду пинаете? Лучше бы посуду помыла или физику на четверг повторила. А я как приду на крыльцо, как своих увижу, еще даже и не сказала ничего и не услышала, а уже настроение поднялось… Но послушайте, – между бровями девочки образовалась трогательная тревожная морщинка, – а человеческое-то у нас что-нибудь вообще есть? Или все хорошее от животных? А от людей – только вот это самое чувство долга?

– Думай. Мы сейчас собираем все, от чего люди получают удовольствие, «тащатся», по твоему выражению.

– Власть. Власть над другими. У нас есть одна учительница… и еще одна девочка в классе была… ну ладно, проехали. Но это ведь у животных тоже есть? Я смотрела фильм про сурикатов…

– Да, власть, конечно. Борьба за место в иерархии, если ты поднялся на одну ступеньку, порция эндорфинов обеспечена. Это у нас от животных, несомненно. У достигших «вершины» павианов отрастает грива, чтоб всем было заметно, какие они крутые. У вылезших во власть людей тоже немедленно что-нибудь вырастает: горностаевая мантия, или дружина, или хоть одежда и часы какого-нибудь бренда.

– Но человеческое что-то есть у нас? – В голосе Ксюши слышались умоляющие нотки.

– Желание приобретать ненужное? – улыбнулась я. – В природе может быть только у сорок… Ходить в торговый центр…

– Да! – азартно блеснула глазами девочка. – Я бы там и это купила, и это, и вот это еще. И если есть деньги – покупаю обязательно. Это удовольствие. Только оно кратковременное. Потом, через неделю или через месяц, смотришь и думаешь: ну вот зачем деньги потратила, лучше бы то, другое, купила… А еще?

– Что ты сейчас делаешь? Тебе интересно, нравится?

– С вами разговариваю. Да.

– Но ты же не просто языком мелешь?

– Я… я думаю, размышляю. Может быть, интересно мыслить, осознавать, как устроено, да?

– Именно. Исследовать мир, размышлять о его устройстве, строить гипотезы, проверять их, оформлять в алгоритмы, теории – одна из самых сильных и неизменных радостей познающего человеческого разума.

– Кто это делает? Ученые? – очень серьезно спросила Ксюша.

– В какой-то степени сейчас – мы с тобой.

– Поняла. Это важно. А еще?

– Оглянись. Что ты видишь?

– Полки с игрушками. Мебель. Ковер.

– Какое из них можно извлечь удовольствие?

– Игра.

– Да. Это к нашему кластеру про животных. Они тоже играют, ты знаешь. А еще?

– Эта игрушка. Медведь. Кукла. Головоломка. Развивающий центр для маленьких. Их же когда-то не было… Поняла! Их кто-то придумал и сделал. Он нарисовал эту куклу или, может, увидел ее во сне, проснулся и обрадовался…

– Ты романтична, как и положено в шестнадцать лет. Но ты поняла?

– Да. Придумать и создать. Это называется творчество, да? Это человеческое, и от этого тоже удовольствие.

– Да. Что ты скажешь маме?

– А нужно что-то сказать?

– Конечно. Ты расскажешь ей. Что?

– Не знаю. Она хочет, чтобы я была как барсук…

– А современное общество подталкивает тебя быть как сорока или павиан.

– А на самом деле чем больше всего разного…

– Именно так! Чем больше разных источников удовольствия человек освоил, тем интереснее его жизнь и тем лучше рядом с ним другим людям.

– Простите, но я не уверена, что смогу поговорить об этом с мамой. Может быть, когда-нибудь… Но вот своим детям я точно расскажу – обещаю!

– Ну что ж, пусть хоть так… – вздохнула я.