Читать книгу: «Личная кухня»

От Автора

Когда было принято решение опубликоваться и издать эту книгу, я долго размышлял над тем, какие истории, хранящиеся у меня, включить в содержание. Поэтому эта идея растянулась на долгие месяцы. В один из трудных вечеров, во время того как я в очередной раз задумался об этом, осознал, что именно хочу рассказать всем тем из вас, читатели, кто сможет продвинуться дальше этого предисловия.

Оглядываясь на судьбы других людей, невольно задумываешься: а всё ли я делаю правильно? И больше всего страшишься услышать ответ на этот внутренний вопрос. Ведь он может быть абсолютно непредсказуемым и станет либо облегчающим спокойствием, либо гнетущим ужасом, не сопоставимым с обычными душевными тревогами.

Особое внимание было уделено тишине, как вы сможете узнать несколько позже. Это одно из самых мощных явлений, по моему мнению, которое влияет на психическое состояние человека.

И нет, это не книга рецептов, как могло показаться из названий, которые я дал своим творениям. Это несколько большее. Скорее, внутренние волнения, страхи и переживания, о которых невольно задумываешься, сидя на этой самой кухне. И чем я захотел поделиться, до последнего сомневаясь в своих действиях.

Каждый найдёт своё и, возможно, поймёт несколько иной смысл, отличающийся от такого, который закладывался в написанные строки. Ведь не создавалось единственно верного ответа на вопросы, заданные героями. Возможно…

Но я не оставляю надежды, что даже это откликнется в вас и также поспособствует вынесению новых жизненных уроков, которые помогут в формировании решений. Как делать стоит, а что не рекомендуется. Ну и, конечно, как Автор, надеюсь, что читатель получит удовольствие после прочтения и, возможно, через время вернётся к этой книге и посмотрит на то или иное произведение, упомянутое здесь, уже с другой стороны.

Эти произведения посвящаются моей дорогой и горячо любимой группе лиц, без которых, возможно, они не были бы напечатаны на этих страницах. Я вряд ли ещё упомяну их в данной книге, но если и сделаю это, то только таким образом. МР, которого буду называть Братом, и ЕМ, кого обзову Сестрой. АП, которую особенно отмечу Странницей. ДА, наречённая Адвокатом, и МА, мною именуемая Холли. КВ, окрещённый Кардиналом. МД, выбранный Председателем. И ЕА, означенная Экологом.

Ну и, конечно, трём дорогим и любимым родным людям, которых не буду никак называть, а просто обозначу: ЮГ, АВ, ЕВ.

ГОРЬКИЙ КОФЕ

В каждом из нас стремление к добру уживается со склонностью к злу, и, по моему глубокому убеждению, мы живём в мире, почти неведомом нам, изобилующим провалами, тенями и сумеречными созданиями.

Говард Филлипс Лавкрафт, «Зов Ктулху»

Как-то Брат с Сестрой сказали мне, что мир неизбежно несётся в бездну. Я выпил кофе, который отдал сильной горечью, и понял, как попытаться всё исправить.

Автор

На непримечательном дворе стоял совершенно обычный день. Юрий, небрежно потирая колючую щетину, пристально смотрел в одну точку и слушал прерывистую волну радио.

– Сегодня в нашем светлом уголке угрюмой планеты будет, не переставая, светить солнце. Даже природа благоволит победному параду, который пройдёт по всей территории нашей прекрасной Родины, – вещало радио.

Юрий время от времени хмыкал, и уголок его рта игриво дёргался, но тут же, будто по приказу, возвращался на своё обычное место.

– Уже через несколько часов к Великой нации обратится Отец народов и защитник земель. Это ежегодное выступление уже стало обязательной частью празднования Дня свободы...

– ...свободы... – не задумываясь, повторил Юрий, хмыкнув.

– ...Оставайтесь с нами в эфире! Не пропустите это грандиозное событие. А пока приглашаем вас, дорогие слушатели, насладиться вместе с нами музыкальными композициями. Между прочим, стихи читает народный артист Республики Григорий Артемьев. Песня «Единение».

Юрий выключил прибор и откинулся на спинку скрипучего, ободранного кресла.

Мужчина закрыл глаза, и комната погрузилась в тягучую тишину, нарушаемую лишь стрекотом сверчка где-то за растрескавшимся подоконником. Солнце, вопреки обещаниям диктора, пробивалось сквозь пыльные шторы робкими, даже какими-то виноватыми лучами. Оно освещало на стене единственное украшение – выцветший портрет человека с густыми усами и тяжёлым, неморгающим взглядом.

За толстым защитным стеклом раздался приглушённый звонок. Юрий встрепенулся, выпрямился, отчего у него щёлкнул позвонок, и занял положение ожидающего.

– Входите, – коротко произнёс мужчина в микрофон, подвешенный сбоку.

Массивная дверь за стеклом открылась, и в плохо освещённое помещение вошла молодая девушка.

– Документы, – продолжил Юрий и выдвинул ящик в окошке.

Она, немного замявшись и топчась на месте, дёрнулась и положила стопку пожелтевших бумаг в ящик.

– Долго, – нахмурился мужчина, протягивая руку к документам.

Он открыл паспорт, на котором позолоченной печатью было выгравировано: «Испа» – на зелёном фоне. Юрий посмотрел в лицо девушки. Испуганное, уставшее, с большими фиолетовыми потемнениями под красивыми зелёными глазами. Тёмные волосы не уложены и скорее напоминали гнездо небольшой птицы, спрятавшейся среди локонов.

«Вроде похожа. Но на фотографии моложе, – оценил про себя Юрий, рассматривая фотографию. – Номер, индивидуальный код, год рождения. В норме».

Мужчина, медленно нажимая клавиши клавиатуры, ввёл данные в систему. Перед ним после непродолжительного ожидания на толстом выпуклом мониторе возникло досье на гражданку.

– Цель въезда? – строго спросил Юрий, сверяя данные с медицинского удостоверения.

– Мама... мама болеет, – сглотнув слюну, взволнованно промямлила девушка.

Юрий проверил прописку на подлинность, введя адрес и цифры в систему, которая, на его удивление, работала без перебоя.

– Время визита? – медленно произнёс Юрий, читая служебную записку.

«Многоуважаемый Комитет!

Я, полноправная гражданка Республики и Испы, Иванова Ирина Игоревна, прошу разрешения на въезд на территорию первой по семейным обстоятельствам в срок до первого июньгуста тысяча девятьсот пятьдесят третьего.

К сожалению, моя мать, полноправная гражданка Республики, Иванова Татьяна Васильевна, попала в первую городскую столичную больницу с ишемическим инсультом1¹.

С уважением,

ИИИ».

– Планирую... Если всё будет хорошо, то до первого числа следующего месяца. Если нет... То буду продлевать, – успокоив себя дыханием, сказала девушка.

Юрий замер на несколько секунд, задержав взгляд на тонкой линии её шеи, где бешено пульсировала жилка. Он уже почти нажал кнопку утверждения, но что-то в её глазах – этот неконтролируемый страх, который он так хорошо умел распознавать, – заставило его заново перелистать подшивку.

– У вас несовпадение по графе «социальная нагрузка», – голос Юрия стал вкрадчивым, почти ласковым. – Здесь стоит пометка «Не рекомендованный контакт». Ваша мать, Иванова Татьяна Васильевна, три года назад не прошла добровольную аттестацию лояльности. Это так?

Ирина побледнела ещё сильнее, и фиолетовые тени под глазами стали похожи на свежие синяки.

– Это ошибка... Мама просто не смогла прийти, у неё тогда было давление. Мы подавали апелляцию...

– Апелляция отклонена. – Юрий захлопнул папку с правилами проверки, и облачко пыли повисло в луче робкого солнца. – Ваш въезд сокращён до недели, после чего вы будете обязаны сообщить в Комитет о своём выезде. После контакта с лицом, не прошедшим аттестацию, вам будет запрещён въезд на территорию Республики на три месяца с момента выезда. На основании пункта двенадцать-бис. Можете обжаловать в Комитете через семьдесят два рабочих дня.

Радио, будто издеваясь, заиграло гимн на полную мощность, хотя контролёр его не включал. С техникой такое бывало время от времени – тумблер ослаб. Юрий медленно, очень медленно, достал печать, снова поставил штамп – поверх старого, запретительного – и размашисто написал: «Срок сокращён. Основание – особый контакт».

Когда дверь за ней закрылась, он откинулся в кресле.

Юрий поднёс кружку с давно остывшим кофе к губам. Горький. Как всегда.

Он выключил радио, нажал кнопку селектора и устало сказал в микрофон:

– Следующий.

Юрий провёл ладонью по щетине. Под пальцами кожа была сухая, горячая. Он посмотрел на портрет на стене. И вдруг ему почудилось, что нарисованные губы шевелятся. «Правильно делаешь, сынок», – мог бы сказать портрет, если бы умел. Или: «Почему засомневался?»

Дверь с привычным скрипом открылась. В помещение ввалился парень.

Парень был полной противоположностью только что ушедшей девушки. Он вошёл не робко, а вразвалочку, будто заходил в собственную приёмную. На нём был новенький, ещё с заломами от упаковки, костюм тёмно-синего цвета, а начищенные ботинки отражали тусклый свет лампы дневного освещения. От него пахло дешёвым, но резким одеколоном «Пик Победы», который выдавали в каждой военной лавке. Это Юрий почувствовал даже через небольшую вентиляционную трубу вверху.

– Документы, – голос Юрия прозвучал глуше, чем минуту назад.

Парень небрежно кинул паспорт и какую-то зелёную книжицу прямо в ящик, открытый контролёром. Юрий поморщился, но промолчал. Он потянулся, забрал бумаги.

Паспорт был стандартный, Испы, но с голографической вкладкой последнего образца. Юрий механически вбил номер в систему. На мониторе высветилась фотография: молодой человек с короткой стрижкой, чистым лицом и прямым, почти нахальным взглядом.

Антонов Кирилл Андреевич. Двадцать три года. Место рождения: столица, Первый медицинский квартал. Социальный рейтинг: девяносто семь и четыре десятых. Нагрузка: отсутствует. Аттестация: пройдена добровольно, подпись о согласии стоит.

– Цель въезда? – спросил Юрий, хотя уже знал ответ – в графе было написано: «Туризм. Ознакомление с культурно-историческим наследием». Но он ждал устного подтверждения.

– Да так, – парень усмехнулся, поправил галстук. – Посмотреть, как вы тут живёте. Путешествовать люблю. Турист.

– Принято, – сухо подтвердил Юрий. – Время визита?

– Две недели. Обратный билет на руках. – Кирилл вытащил из внутреннего кармана пиджака талон и прижал к стеклу. – Можете не искать проблем. У меня всё чисто.

На мониторе не было ни одной красной пометки. Ни одного предупреждения. Даже родственников с подмоченной репутацией не значилось. Ровный, стерильный профиль, какой система любит больше всего.

– У вас, – Юрий сделал паузу, в последний раз пробежавшись глазами по графе «особые отметки», – въезд разрешён на четырнадцать суток. Продление только через Комитет при наличии уважительной причины.

Он поставил печать – чётко и ровно, на положенное место. Штамп лёг безупречно: зелёный круг с надписью: «Допущен. Республика».

Кирилл забрал документы, даже не поблагодарив. На пороге он обернулся.

– Слышал, у вас сегодня парад. И Отец речь толкнёт. Посмотрю. – Он кивнул на выключенное радио. – А вы, я смотрю, не слушаете?

– Рабочий день, – отрезал Юрий.

– Ну да, ну да, – парень усмехнулся шире. – Удачи вам, гражданин контролёр. Свободы вам.

Дверь за ним закрылась с гулким хлопком.

Юрий посидел неподвижно, глядя в пустой экран монитора.

Он сделал глоток. Кофе давно превратился в холодную, кислую жижу.

– Следующий, – сказал он в селектор, но кнопку не нажал. Просто по привычке – в пустоту.

– Следующий, – повторил он уже громче, нажав наконец кнопку селектора.

Металлический скрежет подтвердил, что сигнал ушёл. Юрий поправил ворот форменной рубашки – она натирала под правой подмышкой, где старая пуговица была пришита криво. Но нужно было выглядеть по уставу. Иначе выговор. А другой рубашки не выдавали.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышалось нерешительное шарканье, будто человек примерялся к порогу и никак не мог решиться перенести тяжесть тела. Потом дверь всё же поддалась, и в помещение, почти вжав голову в плечи, вошёл мужчина.

Лет сорока пяти. Может, пятидесяти. Щетина серая, не такая, как у Юрия – колючая, своя, а какая-то больная, редкая, будто волосы вылезали клочьями, и он их безжалостно сбривал. Очки в толстой металлической оправе сползли на кончик носа, мужчина поправил их дрожащей рукой. Куртка старая, армейского образца, но без знаков отличия – застиранная до дыр на локтях. Он прижимал к боку полиэтиленовый пакет, из которого выглядывала горбушка буханки хлеба и что-то завёрнутое в газету.

Он не подошёл к окошку сразу. Остановился в трёх шагах, переминаясь с ноги на ногу, и уставился в пол. Там, в углу, кто-то давно раздавил окурок, и на сером кафеле осталось чёрное полукруглое пятно – след подошвы.

– Я сказал: документы, – голос Юрия прозвучал ровно, без раздражения.

Мужчина вздрогнул. Пакет с хлебом едва не выскользнул, но он прижал его локтем. Мелко, часто закивал, подошёл к окошку и запустил трясущиеся пальцы во внутренний карман куртки. Достал паспорт, сложенную вчетверо служебную записку и ещё какую-то бумажку, пожелтевшую, с жирным пятном посередине – видимо, от супа. Положил всё это в ящик, но руку убрал не сразу. Подержал над ящиком, будто хотел что-то сказать, но передумал.

– Фамилия? – Юрий уже раскрыл паспорт.

– Марченко, – еле слышно прошептал мужчина. – Яков Марченко.

– Громче. Я не принимаю шёпота.

– Марченко Яков Борисович, – повторил тот, и голос его сорвался, на последнем слоге вышла какая-то петушиная нота.

Юрий внёс фамилию в систему. Монитор замигал, задумался – старая техника, её давно пора менять, но Комитет экономил на периферии. Наконец высветилось досье.

Марченко Яков Борисович, сорок семь лет. Место рождения: пригород столицы, восьмой рабочий посёлок. Социальный рейтинг: пятьдесят две целых три десятых. Ниже среднего, но не критично. Особые отметки: «Состоит на учёте как родственник лиц, не прошедших аттестацию». Жена – Марченко Елена Сергеевна, тысяча девятьсот тринадцатого года рождения, проживает на территории Республики. Дети – двое: Марченко Кирилл Яковлевич и Марченко Анна Яковлевна. Оба прописаны в столице.