Читать книгу: «Манчестер»

Глава 1

Потом, когда мир взорвался и истлел до последней пылинки, не было и дня, чтобы он не проклинал эту грузную продавщицу из газетного киоска.

***

Утро начиналось, как всегда, ещё до рассвета. В комнате стоял тяжёлый запах влажной одежды, угольной пыли и человеческого дыхания – запах, который въедался в стены, в волосы, в мысли. С потолка капала вода: не дождь, а конденсат – вечный квартирант манчестерских домов, где зима не заканчивалась никогда, а лето отличалось от неё только отсутствием инея.

Питер поднялся с узкой кровати, стараясь не разбудить сыновей. Их было двое, оба спали слишком тихо – так спят либо очень больные, либо очень уставшие. Жена, Мэри, кашлянула во сне, коротко, будто задохнулась, и снова затихла. Питер задержал дыхание, слушая, как возвращается её ровный, хриплый вдох. Такой кашель был плохим знаком. В цехах говорили, что, если кашель становится глухим, человек не избавится от него никогда.

На фабрике воздух был плотным, почти твёрдым. Его можно было резать ножом – если бы нож не выскальзывал из рук, скользких от пота. Машины, огромные и равнодушные, гремели так, будто земля под ними трескалась. Шум не прекращался ни на минуту, и Питер давно перестал слышать собственные надежды. Вместо них голову наполняли обрывки звуков: скрежет и стук, скрежет и стук, скрежет и стук…

Рабочий день длился столько, сколько требовали надсмотрщики. Если повезет, то тринадцать часов; если нет – больше, меньше – никогда. За опоздание вычитали из жалованья. За разговоры – тоже. За порезы и травмы не платили вовсе: считалось, что человек сам виноват, если подставил руку под машину.

Питер видел, как однажды мальчик лет двенадцати не успел убрать пальцы. Кровь брызнула на пол, а машина продолжила работать, пока кто-то не закричал. Надсмотрщик выругался – разумеется, из-за простоя.

К полудню Питер уже не чувствовал спины, к вечеру – ног, к ночи – себя.

И всё же в тот вечер, возвращаясь домой через узкую улицу, где между домами всегда висел непроглядный туман, он остановился у единственного не серого пятнышка – настольной лампы в лавке с газетами. Он делал это редко: газета стоила денег, а они зачастую уходили на уголь и хлеб. Но на дощатой витрине висел лист, прибитый ржавым гвоздём, и заголовок был напечатан крупно – к такой щедрости в Манчестере не привыкли:

РАБОТА В АМЕРИКЕ. НОВЫЙ ГОРОД. ЧЕСТНЫЕ УСЛОВИЯ.

Питер прочитал строку один раз. Потом ещё. Ещё, ещё и ещё.

И ещё раз.

Слова казались слишком простыми, слишком чистыми, и в то же время смысл, который из них складывался, оставался для Питера недоступным – в его адском городе в них было невозможно поверить. Питер медленно опустил руку в карман и вытащил почти все что лежало на дне – три цента из четырех.

«В Соединённых Штатах Америки открыто богатое месторождение, при котором уже основан новый город – все по современным и разумным принципам.

Компания гарантирует стабильную занятость, регулярную оплату труда выше средней и благоустроенное жилье для всех нанятых работников.

Работа организована по четким правилам, с заботой о здоровье и порядке, что исключает произвол и нестабильность старых промышленных центров.

Принимаются мужчины трудоспособного возраста, а также их жены и дети; приветствуются семьи, ищущие долгосрочную занятость и безопасность.

Все принятые подписывают контракт компании, обеспечивающий защиту, постоянство и надёжное будущее», – истощенный Питер замер в напряженной позе и перечитывал объявление раз за разом. Он стоял долго, неподвижно, сзади толкнули плечом, но и тогда Питер не обернулся. Впервые за много лет он позволил себе настоящую роскошь – представить лучшую жизнь.

Когда он наконец оторвался от листа, ему показалось, что окружающий туман чуть рассеялся. И именно в этот момент – потом он будет помнить его с пугающей точностью – подумал, что хуже, чем сейчас, быть уже не может.

Глава 2

Дети спали, сбившись к стене, как котята, и Мэри лежала на боку, поджав колени, будто даже во сне старалась занимать меньше места. Питер не стал зажигать лампу: он разделся в темноте, на ощупь, и долго стоял, прежде чем лечь, прислушиваясь к дому, который скрипел, как замученный старик. Объявление стояло у него перед глазами так же отчетливо, как если бы он забрал киоск с собой. Питер решил, что скажет жене утром. Но утро наступило слишком быстро.

Слова из объявления не отпускали его ни на минуту. Он повторял их про себя между ударами машин, между командами надсмотрщика, между собственными вдохами и из-за этого работал медленнее обычного. Он не услышал окрика и едва не угодил под ремень. Надсмотрщик выругался и записал его имя мелом на доске нарушений. Питер кивнул и ничего не сказал, впервые за много лет чувствуя не только усталость, но и странную, опасную рассеянность.

Домой он шел другой дорогой – с одной стороны, намеренно; с другой – и сам не зная зачем. Когда он добрался до газетной лавки, словно желая по новой испытать все вчерашние чувства, то был быстро разочарован: витрина оказалась пустой: гвоздь торчал, но уже ничего не держал – листка не было. Продавщица заметила вопросительный взгляд Питера – и быстро отвела глаза на другие газеты, те лежали неровной, будто только что перебранной стопкой. Питер, привыкший бояться даже тени, почувствовал, как холод тревоги пробегает от стоп и все выше, быстрым шагом скрылся в темноте.

Наутро их пустили в цех не сразу. Приятных событий на фабрике не случалось, но это и по местным меркам выглядело как слишком дурной знак.

Рабочие сгрудились во дворе в растерянные кучки и ждали, пока откроются большие двери, но вместо привычного грохота изнутри слышались только шаги и совсем изредка – приглушенные голоса. И так ничего не было понятно, а то немногое, в чем можно было не сомневаться никогда, скрывал разлившийся над крышами фабрики туман.

Через полчаса двери фабрики открылись. Вышли надсмотрщики. Питер заметил, что они стояли не на своих местах, а держались группой, ближе к входу, и разговаривали вполголоса. Один из них – Баркли, самый крикливый – время от времени поглядывал на рабочих, как на скот перед перегоном. Когда наконец на лестнице зазвучали ботинки, шепот надсмотрщиков умолк словно по команде. Хотя какая команда может быть доходчивее стука командирских каблуков.

Управляющего звали мистер Холт. Низкорослый, круглолицый, розовощекий мужчина на исходе четвертого десятка лет в шляпе, глубоко надвинутой на глаза, он, несмотря на неуклюжий внешний вид, внушал страх. Холт редко показывался в цехах, предпочитая конторское кресло и не только громкие, но и чистые ботинки. Сегодня же он был здесь; не повышал голос, не злился, а просто был среди них – что может быть страшнее.

– За последнюю неделю, – начал управляющий, не торопясь, но подчеркнуто четко выговаривая каждый слог, – производительность упала.

Он сделал паузу, будто давая словам время просочиться сквозь туман. Питер чувствовал, как у него под рубахой холодеет спина, хотя было нехолодно.

– Машины те же, – продолжил Холт. – Время то же. Условия те же. А результат хуже. Это значит, что причина не в фабрике.

Холт посмотрел поверх голов, словно искал кого-то конкретного, и Питеру на миг показалось, что взгляд задержался именно на нём. Питер отвел глаза.

– Мы хотим понять, – сказал управляющий, – почему вы стали работать хуже.

«Хотим» прозвучало с особым акцентом.

Один из рабочих, старик с обмотанной тряпкой рукой, сделал шаг вперед. Питер хорошо знал его.

– Люди устают, сэр, – сказал старик со слабой хрипотцой. – Многие работают сверх нормы.

Баркли хмыкнул. Холт наклонил голову, будто прислушиваясь.

– Усталость, – повторил он. – Любопытно. Значит, вы считаете, что норма слишком низкая?

Никто не понял вопрос сразу. Тишина затянулась.

– Если вы устаете при нынешней норме, – продолжил Холт, – значит, вам нужно работать больше. Организм привыкает к нагрузке. Это известный факт. Привыкните – и дальше будет проще.

Кто-то сзади едва выдохнул. Сделать это резко было не только страшно, но и сложно – на всхлипы не хватало сил.

– Итак, с сегодняшнего дня, – сказал Холт, – норма повышается на десять процентов.

Это он произнес уже гораздо легче, быстрее и как-то более справочно, словно зачитал прогноз погоды.

– За невыполнение – штраф. За повторное – лишение месячной выплаты. За третий случай – увольнение. Кроме того, – отчеканил Холт, – будут ужесточены наказания за рассеянность, разговоры и ошибки. Машины дорогие, простой недопустим, дисциплина – залог успеха и наикратчайший путь к успеху. Помните, что фабрика – ваша единственная опора и защита. Другой работы здесь нет – весь город живет за счет фабрики. Проявите к фабрике такое же уважение, какое фабрика проявляет к вам.

Питер почувствовал, как у него начинает пульсировать висок. Он ясно представил, как чужая рука царапала его имя на доске провинившихся.

– Кроме того, – продолжил управляющий, – вчера было зафиксировано шесть случаев снижения внимания.

Холт не смотрел в бумаги – наверное, придумал число.

– Мы хотели бы понять причины.

Снова повисла пауза. На этот раз Холт смотрел прямо на людей.

– Есть ли что-то, – раскатисто произнес он, – что отвлекает вас от работы?

Питер сжал пальцы. В ушах зашумело, и на миг ему показалось, что машины уже работают, хотя рабочих внутри всё ещё не было.

– Может быть, разговоры, – подсказал Баркли, покручивая ладонью. – Слухи.

Холт кивнул, как человек, получивший подтверждение собственным мыслям.

– Слухи вредны, – сказал он. – Особенно те, что касаются будущего. Я бы не хотел, чтобы кто-то тешил себя пустыми надеждами вместо того, чтобы честно выполнять свои обязанности.

Слова ударили Питера сильнее, чем хлыст. Он стоял, приклеив глаза к земле, и был уверен, что его мысли читают.

– Фабрика заботится о вас, – сказал Холт. – Пока вы выполняете свою часть договора.

Он впервые употребил это слово – договор – и сделал на нём едва заметное ударение.

– Теперь, – заключил он, – за работу.

Двери распахнулись, и шум машин хлынул во двор, как вода. Рабочие двинулись вперёд, молча, плечом к плечу. В цехе всё было как всегда – и всё стало другим. Норма ощущалась физически: в каждом движении, в каждом вдохе. Питер работал быстрее, чем когда-либо, но мысли всё равно ускользали, застывая на пустой витрине с торчащим гвоздем.

К концу дня у него дрожали руки. Баркли прошёл мимо и задержался на секунду дольше обычного.

– Соберись, – сказал он негромко. – Здесь не любят тех, кто смотрит по сторонам.

Питер кивнул.

Вечером, выходя с фабрики, он снова взглянул на улицу, ведущую к лавке с газетами. Он не пошёл туда. И всё же он знал – с той же странной уверенностью, что и накануне, – что исчезло не просто объявление, а что-то ещё, гораздо более важное. И что фабрика знает об этом больше, чем говорит.

Глава 3

Общаться на фабрике было нельзя.

Это не было прописано крупными буквами, не висело отдельным приказом, но каждый знал: разговор – это повод для штрафа, для удара тростью по спине, для записи имени мелом на доске позора. Машины гремели так, что слова всё равно тонули, и со временем люди переставали даже пытаться. Рты открывались только для кашля или чтобы глотнуть воздуха, которого не хватало.

Даже выход был устроен так, чтобы лишить их возможности говорить.

После смены их не выпускали сразу во двор. Сначала тянулись коридоры: узкие, длинные, выложенные кирпичом, где стены сходились слишком близко. Перила изгибались змеёй под странными углами, заставляя людей идти по одному. Если кто-то замедлялся, то сразу упирался в чужую спину, и надсмотрщик окриком гнал поток дальше. Останавливаться было нельзя, оборачиваться – тоже.

Питер шёл, глядя в затылок человеку впереди. Он знал этого человека много лет, работал рядом, видел, как тот теряет зубы и приобретает морщины, но мог не знать его имени. Имена оказались лишними.

Перила были гладкими, отполированными тысячами ладоней. Иногда Питеру казалось, что именно в этих изгибах и заключалась настоящая работа фабрики – не в хлопке и машинах, а в том, чтобы направлять людей так, чтобы они никогда не становились группой.

На улице правила смягчались, но ненамного. Чаще всего люди расходились быстро, не задерживаясь, будто сама улица выталкивала их. Говорили мало и тихо, в основном – о хлебе, о погоде, о том, кто заболел.

О бунте не говорили никогда.

Питер знал о нём от отца. Тот рассказывал шёпотом, всегда одним и тем же голосом, без подробностей, как будто слова могли снова привести надсмотрщиков. Это было двадцать лет назад, когда нормы подняли резко, когда несколько машин встали, а рабочие отказались выходить на смену. Они собрались во дворе – не в коридорах, а вместе – и этого оказалось достаточно.

Бунт длился меньше дня.

Потом приехали солдаты. Нескольких людей увели, нескольких уволили, одного нашли позже в канале. После этого появились новые перила, проходы и правила выхода.

Отец не говорил, что именно делал – только что стоял рядом с другими. Этого хватило, чтобы его имя запомнили. Через год его уволили «по состоянию здоровья», а еще через месяц он, лишенный средств к существованию, умер, кашляя кровью.

Питер шёл по коридору, чувствуя, как перила снова уводят его в сторону, не туда, куда хотелось бы: фабрика учит не работать – фабрика учит быть одному. И всякий, кто нарушает этот завет, рано или поздно исчезает.

В конце коридора был свет. Питер выходил на улицу, как и все остальные, с опущенной головой и пустыми руками, и думал, что если объявление действительно изъяли намеренно, то это было сделано не впервые.

Глава 4

Питер сидел на краю кровати в темноте, держа в руках газету, словно это был какой-то священный свиток, способный сам по себе изменить их жизнь. Лампа ещё не горела, комната пахла вчерашним хлебом и углём. Он переворачивал страницы снова и снова – неужели между строк могла прятаться судьба, которую он так долго искал.

«А если это обман?» – подумал он снова, и его сердце сжалось. Он вспомнил, как несколько лет назад крупно попался на уловку. Фабрика объявила конкурс на лучшего работника месяца. Обещали премию и небольшой отпуск. Питер вложил силы, превысил нормы, трудился до потери сил, а премию дали тому, кто всячески обслуживал надсмотрщика: чистил ему ботинки и приносил обед.

Теперь объявление о новом городе и «честных условиях» казалось таким же нереальным и одновременно невероятно манящим. Его разум делился пополам: одна часть кричала: «Это ловушка!» Другая шептала: «А если это правда?»

Он пытался все взвесить. Газета выглядела официальной. «Стабильная работа… жильё для всех… семьи приветствуются…» – он снова и снова повторял про себя выдержки из объявления. И всё же не мог избавиться от чувства, что слова рассчитаны на уставшего, даже изможденного человека. Что через бумагу на него смотрят, знают его усталость и готовность поверить в чудо.

Питер вспомнил случай с конкурсом, и холод пробежал по спине. Он знал цену доверия на фабрике. Он знал, что каждое обещание здесь могло обернуться обманом – так почему где-то может быть иначе? И всё же в сердце тлела надежда: если есть хоть один шанс, хоть миллиграмм правды в этих строках, он должен попытаться.

Он думал о том, как тяжело будет объяснить Мэри. Она всегда доверяла ему, даже когда усталость делала его раздражительным. Он не мог просто сказать «поедем», не спрашивая согласия. Ему нужно было быть увереннее, чем когда-либо в жизни.

Внутри Питера все колотилось, страх смешивался с возбуждением. Он знал одно: решение придётся принимать быстро. Потому что шанс, как и правда, не ждёт.

Глава 5

Питер вышел из узкого коридора фабрики. На улице за углом от выхода стоял Томас с перевязанной рукой. Он смотрел на Питера прямо, будто пытался разглядеть в нем остатки своей прежней решимости.

– Питер, – начал он тихо, – я вижу тебя каждый день, с утра до вечера. Ты работаешь. Но ты знаешь, что это не жизнь.

Питер молчал. Слова старика упали на него как гигантский острый меч.

– Я видел это, – продолжил Томас, – двадцать лет назад, когда мы с твоим отцом пытались бунтовать. Мы думали, что можем что-то изменить, что если встанем вместе, машины остановятся. Но нас разогнали. Много кто умер, много кто исчез. Я сам чуть не остался под станком. Тогда я понял: они не позволят вам быть вместе. Ни за что.

Питер вспомнил истории лица отцовских друзей, которые после бунта никогда не видел.

– Но есть шанс, – сказал Томас с почти детским озорством. – Ты слышал про объявление в газете? Новый город, работа, семьи… честные условия. Питер, поверь мне, если кто-то хочет жить – нужно идти туда, где есть шанс.

– Ты не боишься? – тихо спросил Питер. – Что если это… обман?

– А здесь не боятся? – Томас расправил плечи. – Здесь боятся всю жизнь. И всё равно… мы остаёмся, как рабы. Я видел, что стало с твоим отцом. Я каждый день вижу, что стало со мной.

Он сделал паузу, глядя на Питера так, словно пытался передать ему что-то большее, чем слова.

– Я собираю группу людей, кто решился уехать. Мы сделаем это вместе – так безопаснее. Но я сам ехать не могу. Я слишком стар, и эта дорога мне не по силам. Моя жизнь на этом свете закончена, а ваша – только начинается.

Питер замолчал, осознавая, что старик уже говорит о стратегии, а не призрачных планах.

– Если ты поедешь с группой, есть вероятность, что все дойдут живыми. Вместе легче организоваться, легче избежать неприятностей. Ты возьмёшь на себя это решение. Возьмёшь семью и других, кто готов идти, – Томас был настойчив.

Питер взглянул на пустую улицу, на дым, на трубы, тянущиеся к небу как колючие пальцы. Мысли метались между отчаянием и надеждой.

– Ладно, – наконец сказал он. – Я подумаю.

– Не думай слишком долго, Питер, – сказал Томас. – Тот, кто медлит, остаётся здесь навсегда. Но если решишься, я помогу собрать тех, кто готов идти. Я покажу, кому доверять, а кого остерегаться.

Питер кивнул снова, чувствуя, как необходимость решения сжимает грудь. Он понимал: старик прав, пусть эта дорога и будет бесконечно долгой.

Чтобы не вызывать подозрений, Томас и Питер разошлись в разные стороны, хотя жили рядом.