Читать книгу: «Соловьяне Алтая»

Рассказы 2006г. ♡

А без юмора тоска…

– Эй, Петрушка, вечно ты с «обновой», с разодранным локтем, – окликнул я своего старого приятеля, скотника нашего колхоза Петра.

– Ну, чего тебе? – ответил он вопросом на вопрос.

– Есть что-нибудь?

– Пошел к чертям собачьим!

– «Пошто» так? Заходи, поговорим.

– Не-е-е, если бы ты просто так, еще бы можно, а то опять записывать будешь. За то еще баба насмехается. Эх, говорит, Гоголи нашлись. Да мне и некогда, на смену поехал.

Потом добавил:

– «Хошь» юмору – приезжай на выпаса. Там он свеженький, не «затисканный» и не запыленный. Приезжай!

Лошадь, вырывая поводья, шла боком, и вскоре Петр скрылся за поворотом сельской улицы, распугивая лениво бродивших в дорожной пыли кур и свиней.

В диспетчерской лежала заявка на устранение неисправности в двигателе мехдойки. Ну вот, думаю, заодно и за юмором съезжу.

…Доярок еще не было, но коровы были уже на стойбище. Некоторые животные сразу легли, другие припали к соли, третьи норовили уйти в гору. Скотники заворачивали их и ворчали. Вскоре приехали доярки с дояром. Были они «навеселе».

Неисправность устранили быстро. Я вымыл руки и сел на огромный валун у горного ручья, стал слушать разговоры и крики доярок и скотников.

– Капитан, а почему одна группа не доится, – спросил дояр скотника.

Тот ответил:

– Пантера не приехала, замуж вышла. Расспроси Барина, он лучше знает.

– Как? Она же перед пенсией.

– Не знаю, днем в Совет ходили.

– Так за кого же? «Поди», за Кабана.

– Нее, за Бычкова. Кабана милиция забрала: пьяный сорвал замок и залез в хату к одной старушке. Деньги, говорят, взял.

– Черт бы его взял, в наши-то дни по хатам лазить. Во второй раз уже, говорят.

– Эй, Балетмастер, заверни Зорьку – крикнула доярка.

Я обернулся посмотреть на Балетмастера. Это был мужчина лет пятидесяти или чуть больше. Он подвел оседланную лошадь к забору и с него перебрался в седло.

Кто-то крикнул доярке:

– «Борисиха», «бежи» сама заворачивай, Балетмастер не пригонит.

Та не ответила, лишь крикнула другому:

– «Козел», пусти своего Полкана, он без вас завернет.

Ильич, подозвав серого с подпалиной кобеля, постучал по колену ладонью и указывая на удалявшуюся корову, трюхающего следом всадника, произнес:

– Гони сюда, гони…

Кобель насторожился, поводил мордой, заметил цель и убежал. Ильич, уверенный в своем помощнике, подошел ко мне, примостился рядом. Поздоровавшись, я спросил:

– Ну, Ильич, как?

Тот ответил, безнадежно махнув рукой и как-то отчаянно покачав седой головой:

– Нету жизни, одна работа осталась. Конный период в жизни человека к этим годам наступает. Хотя дальше будет хуже.

Вскоре кобель пригнал норовистую Зорьку. Доярка достала бутерброд с салом из висевшей тут же авоськи, подозвала Полкана. Тот аккуратно взял его из рук женщины и улегся под забором.

Доярка, увидев подъезжающего скотника, проговорила:

– Ну, ты, Балетмастер, ни с портфелем, ни верхом. Ну, истинный Бог, ни украсть, ни покараулить. Доучился до двух дипломов, а корову не способен завернуть, – и, подхватив доильный аппарат с бидоном, нырнула под корову.

Я посмотрел на Ильича, спросил:

– «Пошто» так?

– Да учился он долго, кончил сначала балетную школу, а работать не получилось. Потом пошел в строительный техникум, окончил его. Работал на стройке мастером. Отсюда и прозвище – Балетмастер. Потом руководителем был, портфель носил, а сейчас с нами.

Доярки посмеиваются…

Тут Балетмастер подъехал к телячьему загону, конь подошел к куче старой соломы и лег. Скотник, однако, продолжал сидеть в седле. Ильич проговорил:

– Что же это ты сидишь? Дай коню отдохнуть. Весь день верхом, неужели не надоело?

Тот ответил:

– А… потом опять залезать. Я уж посижу.

Ильич загнул в «три колена» и отвернулся. Подошли остальные ребята.

Ильич спросил, так – у всех выискивая знающего:

– Так что же все-таки с Пантерой?

Петр отозвался:

– Намаялись мы с внуком Серегой с конем, второй день кряду обучали. И вот я присел на крыльцо, смотрю, идет Тихоновна, а навстречу пьяная пара. Та сторонится, стараясь миновать встречных. Уж и к забору прижалась, а Бычков с Пантерой в обнимку – и к ней. Остановились. Бычков и толкует: «Слушай, Тихоновна, счастье-то, у меня какое! Ягодку я свою встретил, судьбу свою на старости лет. Поздравь нас, Тихоновна». И они расцеловались в пьяном объятии. На груди у Пантеры зазвенели бутылки со спиртом. Она отодвинула Бычкова, поправила и ощупала бутылки – целы ли. У Бычкова из карманов брюк тоже торчало по бутылке спирта. Заговорила Пантера: «Вот истинный Бог, ходили к его мамаше на смотрины. Хотя мы и давно знакомы, но все ж по Божьему закону так полагается». Она сильно икнула и замолчала. Тихоновна отмахивалась от них, как от назойливых мух, скороговоркой поздравила, и взад пятки. Я окликнул Тихоновну, и та рассказала, что видела работников Совета, которые рассказали, как эти двое вымогали спирт дополнительно к использованным талонам. Им долго отказывали, и они пошли на совершение фиктивного брака. А чтоб не бросалась сразу в глаза их хитрость, решили сыграть принародный спектакль.

Было тут одно желание: «нахлестаться» на Бычкову получку и премиальные за ягнят. Хитрость удалась, в Совете им поверили, спирта они получили, и вот сегодня гуляют, и группа ее коров не доена останется. И отара второй день в такую жару в пригоне стоит. А что делать? Не может же бригадир за всех сработать. Ох, чует мое сердце, отойдет лафа вскоре.

Петр посмотрел в мою сторону.

– Да, да! Отойдет… – согласился я.

Ильич, обращаясь к Петру, категорически произнес:

– Не надо политики. Расскажи о внуке. Петр согласился.

– Не внук, а черт из воды, мой Серега. Вы знаете в бригаде косую серую кобылу – у нее одна нога не сгибается, а другая не разгибается, и ходит она как морж на ластах. И живет она никому ненужная. Я уж думаю: держат ее для экспоната. Вот, мол, есть какое уродство на свете. И вот как-то конюх Вениамин пропьянствовал целую неделю, лошади разошлись. А тут бригадира нового поставили, и новая метла, как всегда, чище метет. На первый же день он Вениамина возьми да и выгони. А лошадей-то собирать надо. В бригаде хозяйство большое, и все на шее у бригадира. Я не завидую только двум в колхозе: бригадиру и председателю колхоза. Ежедневно их рвут, как собак в чужом переулке, и сослаться им не на кого, постоянно держат круговую поруку. Хозяйство вести – не ширинкой трясти, думать надо.

Ильич опять вставил:

– Ну и про экономику не надо – надоела, и дома, и тут. Давай про внука.

Ну, ладно, – согласился Петр. – Лошадей найти и пригнать надо, а послать некого, безработных за воротами нет, как в Америке, все при деле, все заняты. А тут мой Серега крутится. То ли на календарном выходном, то ли на своем, только не в школе. Бригадир к нему. Тот – свои условия: дашь узду, бич и папироску – найду, соберу и пригоню. Бригадир в ответ: узду и бич дам, а папиросы нет, не курю. Внук на своём мнении стоит, какое мое дело, или находи, или поезжай сам. Пришлось у мужиков просить папиросу да угощать помощника. Ну, тот поймал эту Серуху, вскочил верхом, без седла, и поддал ей таких чертей, что она понесла его по горам так, как и здоровая не побежит. Где споткнется, где на колени упадет, где носом в кочку ударится, а бежит. А Сереге все нипочем – как магнит прилип к спине, да знай пятками по бокам молотит, да бичом наяривает, как заправский казак. Ну, что вы думаете, километров за восемнадцать съездил, но лошадей нашел, всех собрал и пригнал домой. Сдал бич и узду бригадиру и убежал играть. Вот так, мол, знай наших.

– А в школе-то он как? – спросил кто-то.

– По программе ни в зуб ногой. Сколько ни учи – никакого понятия. Сколько ни стучи – как по тумбочке… Успехи только, когда речь идет на свободную тему.

Петр закурил, затянулся сигаретой, выпустил дым кольцами чвиркнул слюной через зубы и продолжил:

– Отец ушел от них, мать на ферме, в школу вызывают теперь дедов: то меня, то деда по отцу. На очередном вызове стали меня стыдить за внука. Я до него – в чем дело? Он в ответ: «Помнишь, дед, политический лозунг «Экономика должна быть экономной»? Ну вот, классная руководительница дает задание, как мы его понимаем и как применяем в жизни. Наутро опрос. Кто что.

Один: я, говорит, слежу за работой телевизора. Обычно он работал с утра до полуночи, а теперь только когда мы его смотрим, а на остальное время я отключаю его. Другой говорит, я электросвет отключаю, когда он без надобности, а то во всех комнатах сутками горел. Третий, говорит, я уличное освещение возле дома отключаю, как в школу иду. Ну, им, конечно, по пятёрке.

– А тебе что, ты что ответил? – спрашиваю. Ты ж по дому управляешься, корм скотине даешь, от навоза пригон чистишь?

А он в ответ:

– Помнишь, отец мать выгнал из дома, и она у тебя жила? Я учительнице и говорю: мы с отцом тоже экономикой занялись. Я уже большой, мне «титька» не нужна, у отца какой-то секс ослаб… Мать не нужна стала, что зря хлеб травить? Вот и выгнали ее из дома, для экономии. Сказал так, а меня за это из школы выгнали.

И смех, и грех. Спрашиваю, откуда внуку известно про какой-то секс. Он говорит: «В школе проходили, только теоретически». Вот, думаю, паразит, только теоретически, не хватало, чтоб еще и практические занятия организовали. Вот, «житуха» пойдет!

Собеседники вели себя по-разному: кто смеялся, кто глубоко вздыхал, кто сокрушенно качал головой.

– Помните, по телевизору шла передача «Что? Где? Когда?». Какое-то наваждение: все задают каверзные вопросы. Дают неординарные ответы. И решила их учительница проверить сообразительность учеников и задает задачку. Плывут, значит, по небу два крокодила. Один со скоростью сорок восемь километров, другой в два раза тише. Скажите, сколько мне лет? Дети задумались, молчат, а мой «оболтус» руку тянет. Я, мол, знаю. Его и спрашивают. «Мария Ивановна, – отвечает, – вам двадцать четыре года». «Правильно, – говорит учительница. – А скажи, как ты мог решить? Растолкуй логически». Отвечает: «Логически так: мне двенадцать лет. И вот когда я дома скажу какую-нибудь ерунду, дед мне и говорит, что я «полудурок». Отсюда я замечаю, что вам двадцать четыре года».

Его опять из класса выгнали и за мной послали. Я внука отстегал, но в душе с ним согласился. А ему наказал, чтоб в следующий раз другого деда в школу привел. Он согласился.

И вот на той неделе дают им задание рассказать по сказке, которую им рассказывали родители в ранние детские годы. Кто сказку рассказал, кто песенку спел, кто стишок прочел. А мой ничего не помнит и говорит, что его дед может лишь по-волчьи выть. Но я, говорит, сам не научился, а могу деда привести, он и покажет. Согласились. Но решили сначала в учительской. Привели деда, усадили, ждем. Дед без понятия – ждет, что спросят, и смотрит на внука вопросительным, взглядом. Внук поманил пальцем деда: наклонись, мол, ближе, на ухо скажу. Дед послушался. Внук и спросил: «Дед, ты давно с бабкой сексом занимался?» Тут дед и завыл: о-о-о! Внук в двери и был таков, а дед, закатив глаза и подняв клин бороды вверх, долго еще выл на потеху учителей.

Мужики засмеялись, а потом кто-то крикнул;

– Сатана идет!

Все повернули головы. Со стороны «БАМа», так именуют пруд в Соловьихе, шел молодой красивый мужчина с ведром в руке. Кто-то спросил:

– Ну, «чо», Сатана, поймал что-нибудь?

Тот поднял вверх руку, выставил большой палец, отозвался:

– Во, полведра, уху готовить будем на ужин.

Все пошли к вагончику. Петр стрельнул окурок щелчком далеко в кусты, проговорил:

– Хороший мужик Сатана, дружит с природой, приглядывается, примет много знает, удачливый рыбак и охотник, аккуратист, дома очень все в порядке. Истинный крестьянин! Мужик!

– А почему Сатана?

– Он не то, что некоторые мужики – в бога, да в креста. Иногда скажет только: у-у, ты, сатана, пошла. Ну, сатана, вернись. Это у него самое грубое обращение. Ну и прилипло. А мужик он – во! Послушный, исполнительный, уважительный. В любой беде выручит. И не простачок: соображение имеет, хитрость внутреннюю. Так что все подходит. Народ-то – он мудрый, не ошибется. Ну, ладно, пошли уху готовить, поужинаешь с нами.

– Я бы с удовольствием, но пора ехать, – ответил я, и мы расстались.

Он пошел в вагончик на уху, я поехал с механиком, прихватив, с собой целое кило юмору.

Грустно и смешно

«Чистые четверги», организованные райкомом партии и ими проводимые, ждут на фермах все. Начальство – потому что это событие хоть иногда встряхивает людей от постоянной апатии.

Рабочие же ждут четверга с надеждой, что начальство «сверху» поддаст жару начальству местному и тем самым прибавит им «оборотов».

…В красном уголке Дома животноводов колхоза «Заря» шло обсуждение итогов очередного «чистого» четверга. Народу набралось много, и потому те, кто не смог втиснуться в комнату, стояли в коридоре (здесь все слышно через открытую дверь). Я бы это место в коридоре отнес к разряду очень интересных мест. Более того, здесь можно услышать много полезного для сочинителя или газетчика. Здесь обязательно найдется кто-нибудь, тихо, как бы про себя, комментирующий выступающих.

Сегодня впереди меня стояли поярка Валентина, слесарь Петр, кочегар Алексей и несколько скотников. Обсуждение в красном уголке шло бурно…

Кто-то позади меня проговорил:

– Когда у японцев нет рыбы, они идут ее ловить, а когда нет рыбы у русских, они идут на собрание.

Я подумал: верно. Система такая.

Петр, почесав под шапкой, сказал, словно размышляя:

– Думаешь, на семерых приехал, а он на одной, да еще на кляче.

Я понял намек на махровое политиканство, но в блокнот записал: семеро и одна. Спрошу позже.

Между тем в красном уголке критиковали одну доярку. А слесарь Петр прокомментировал:

– Триста лет дружили – и то отбила, а тут-то – запрос-то.

Стоявшие рядом рабочие заулыбались. Я же не понял, почему; и записал: 300 лет.

Потом спросили, будут ли просьбы, вопросы.

Тут оживилась Валентина:

– У меня сто пятнадцать телят, и всех нужно трижды в день напоить и почистить. За день так намотаешься, что вечером «с устатку» для сна стаканчик бы пропустила, а на месяц дают лишь один талон на водку. За «бурду» здорово штрафуют. Как быть, скажите?

Ей объяснили, но ответ Валентину не устроил, и она сказала потише:

– Придется опять, значит, замуж выходить…

Петр дернул Алексея за полушубок, тот обернулся с улыбкой во все лицо. А я сделал в блокноте очередную пометку: опять замуж. Зачем?

Дальше разговор пошел своим чередом. Животноводы, взяв инициативу в свои руки, без оглядки и будто с удовольствием «теребили» начальство. Я взял Петра под локоть и увлек за собой – он охотно шел. В пустом кабинете заведующего фермой разговорились.

Я спросил Петра, могу ли задать несколько, причем любых, вопросов, и будет ли он на них отвечать. Тот согласился. Не возражал и против того, если запишу что-нибудь в блокнот из его рассказа.

И я задал первый вопрос:

– Ты пьешь?

– Сейчас – когда талон на спиртное есть. Раньше – когда баба денег даст.

– Я знаю, многих «выпивох» наказывают, даже в ЛТП отправляют. Почему же ты ни разу не был наказан за пьянку или за плохую работу?

– А я не дурак, чтобы попадаться начальству на глаза или приходить пьяным на работу. Есть дом, и есть выходные. На зарплату много не напьешь, а я ведь не ворую, хотя есть, такие дружки, которые «на глотку» воруют.

– Что означает «приехал на семерых»?

– Это когда много болтают. А на самом деле вот что было. Работал тут Борис (покойный теперь) на «клячонке». И вот первый раз приехал он на ферму и, останавливая лошаденку, сильно натянул вожжи, что аж прогнулся всем телом. «Кляча» уже остановилась и понуро опустила голову, а Борис раскатисто так и громко кричит: «Стой! Т-р-р!» А Василий, мой напарник, и говорит: «Боже мой, думаешь на семерых приехал, а он на одной, и то на кляче». Так и пошло…

– Занятно. А что такое «триста лет»?

– Да это наша доярка… Уезжала на Украину, два, по-моему, года там жила. Потом вернулась, опять пришла на ферму. Через месяц, пьяная, поскандалила с доярками. Те расстроились и выпроводили скандалистку. Ну, я и скажи тогда: жила, мол, Украина в дружбе с нами триста лет и горя не знала, А когда она, эта доярка, съездила туда, разразился скандал. Из-за нее, мол, это все. Ферма не республика, тут проще дружбу нарушить – наладить трудно.

– Это верно, – соглашаюсь, – тяжело дружбу сохранить. Попутно ответь, Петр, что думаешь о прошедшем референдуме. За что голосовал?

– Я – за Союз! Трос состоит из отдельных стальных жилок – целый не порвать, а по отдельной жилке я голыми руками…

Помолчал. Потом продолжил:

– В «голодухе» и волки стаей живут, а как зажиреют, так и обособляются. А мы люди, и если способны еще соображать, должны это знать.

И он постучал пальцем по лбу.

– Правильно, – соглашаюсь.

– А что такое «опять замуж»?

– Да был случай. Валентина «сельского» (председателя исполкома сельсовета) «надула». Ведь как она, жизнь-то, идет? Если человек здравый, не язвенник, обут, одет, крыша над головой имеется, нет у него тяги к накопительству, дети отделены, деньги девать некуда, вот, и пропивает их. А тут ввели талоны на спиртное. Иногда дают по бутылке красного вина. А что это значит? Если откупоришь бутылку, она за месяц сама по себе испарится. А если выпить, то ее только на один прием-то и хватит. А еще двадцать девять дней что делать? Вот и хитрят все, кто как может.

Ну вот, в один из дней хотелось Валентине выпить. Талоны были давно отоварены, вино выпито. Поспрашивала она у многих, нет ли лишнего талона. А тут, как на грех, и денег не оказалось. А Валентина знала – вино в магазине есть. Уговорила она Алексея (благо у того всегда деньги есть, один живет) пойти с ней в сельсовет. Тот согласился – почему бы ни выпить? Да и интересно все-таки, удастся ли «надуть» власть. Подходит Валентина к сельсовету, ставит Алексея на дорогу против окон, и к «сельскому». Талоны, мол, пропила давно, а тут случай непредвиденный, замуж выхожу. Вечер собрать хотим с близкими своими, вино нужно. Выпишите уж, сколько можете.

За кого, мол, выходишь, спрашивают ее.

– Да вон, на дороге стоит, стесняется заходить, – указывает рукой на Алексея.

Выписали ей три бутылки, она поблагодарила, вышла. Алексея за руку – и в магазин. После работы, тут же, в телятнике, выпили вино.

Петр замолчал, потом добавил:

– Старательная телятница привесов хороших добивается, телята у нее веселые. Только с выпивкой вот неприятности. Как говорят: грустно и смешно.

Что тут добавить? Действительно: грустно и смешно. Такая «нынче» жизнь пошла…

Почему?

– Мужики, а кто мне скажет, почему внуков жальче, чем детей? – спросил дядя Семен, подходя к нам на автобусную остановку, ведя велосипед. Велосипед блестел никелированными ободами и спицами.

Кто-то сзади меня нехотя ответил:

– А черт его знает. Его поддержал другой, потом третий.

– Так уж, видно, повелось.

– Богом, видно, дадено.

– Каким, к хрену, Богом? Просто дети довели тебя до ручки своими проблемами да безобразиями. Да вечное их безденежье доводит тебя до инфаркта, да семейные их неурядицы как серпом…

– Маленькими были – их было жалко, а выросли – дай им безобразничать самостоятельно. – Соседка-старушка, опершись костылем, горестно вздохнула, – я свою единственную дочь так жалела, так ласкала, что, думала, радости моей конца не будет. А как она выросла, да «женихаться» стала, то и на три буквы частенько стала посылать. Эх, «горе-горькое», уж лучше бы я аборт сделала.

– Но, но, но, бабуся, одинокая бы ты давно заплесневела. А то дочь твоя нет-нет, да и освежит тебя. Вот так-то, Христинья «батьковна».

– Да я ж про внуков говорю, а не о детях, товарищи, – вступил вновь в разговор дядя Семен. – Никогда б я не пошел на такой разор детям, а вот внуку велосипед купил, всю фронтовую пенсию отдал.

Петруха, заслонившись спиной от шаловливого летнего ветерка, скручивал самокрутку из газетной дольки и рублёного зеленоватого табака, сдобренного сухими цветами донника. Потом, склеив слюной «цигарку», прикурил и, помахав рукой с горящей спичкой и потушив, подсунул спичку в коробку с тыльной стороны:

– После того неприятного осадка на сердце, который оставляют наши дети, внуки кажутся нам ангелочками. Они нуждаются в нас, и мы рады оказать им всяческую помощь, только чтобы они были рады. А от их радости и вам приятно.

Тут отозвалась Валентина Гаврилова:

– Маленьких ублажаешь, чтобы не кричали, а больших ублажаешь, чтобы не «серчали».

Она вздохнула, по привычке провела пальцем по глазам, но замолчала и стала слушать. А Петр продолжал:

– А вырастет, дядя Семен, твой внук и поймет, что тебя доить можно, как дойную корову, то он это делать будет не хуже детей.

Только и радости, пока они не подросли. Маленькие детки – маленькие бедки.

Сидевший с Петром его напарник Коля Кудрявых с маленькими глазками и большими густыми белыми поросячьими бровями и ресницами, попросил:

– Расскажи про младшего внука, а, Петь.

Широкая улыбка осветила его рябое скуластое лицо, искорки забегали в его щелках глаз.

Я тоже попросил:

– Расскажи, пожалуйста, Петро.

– Приезжаю я как-то, раз с заимки на третий день домой. Внук – ко мне, я рад, разговариваем о своих делах. Смотрю его дневник, а там красными чернилами записано: «За пропуск занятий в течение двух дней просим родителей прибыть в школу». И подпись. Я толкую внуку: надо бы отцу с матерью показать, а не мне, ошибся, мол, адресом. А тот свое: те бить будут, а, ты, не-е-е.

Спасибо за доверие, говорю, и не стал расспрашивать, что и как; договорились наутро вместе в школу идти.

Все, кто был на автобусной остановке, замолкли, слушали.

– Второй этот внук у меня, чай, дипломатом будет. Из любого положения выкрутится. Чертенок из бурого болота. Без мыла в … залезет. Что захочет – выпросит. Из любого положения выкрутится и перед любым оправдается. Утром пошли, значит, мы в школу. Почувствовав интересное, ватага парней сопроводила нас до директорского кабинета и осталась у двери, а мы вошли. За столом сидели директор и классная моего внука, Алевтина Малофеевна. Ну, просто какое-то издевательство, а не имя, сама такая въедливая, так и просится на конфликт. Ну, да Бог с ней. Требуют от внука, чтобы объяснил он свои прогулы, а тот жмется, молчит, стесняется. Я ему так и так: мужик же ты, не трусь, чистосердечно признайся во всем. Сумел, говорю, натворить, умей и ответ держать. А он тихо так: «Я не знаю, что и говорить, пусть спрашивают». Алевтина Малофеевна тут как тут: «Вот поясни нам, пожалуйста, почему не был позавчера на занятиях?»

Внук вздохнул и заговорил еле слышно:

«Пошел я утром в школу, и против Гришки Ведерникова у меня схватило живот. И от дома далеко, а до школы еще дальше, ну я и повернул домой бегом. Но не стерпел… Пока приводил себя в порядок, штаны помыл да сушил их, тут и ребятишки пришли уже из школы».

«А что же ты вторые-то не надел да не пришел? Было бы опоздание, а не пропуск».

«Двое штанов в наше время – роскошь. Это вам не в застойное время по несколько штанов иметь. Мать сказала, что меня легче прибить, чем прокормить. Она боится в магазин ходить, там, говорит, цены бешеные».

«А почему ж ты во второй день не был? Что, у тебя опять понос или штаны не высохли?» – настоятельно спрашивает классная. Директор покраснел, голову опустил к столу, молчит. Внук отвечает чуть погромче. Показалось, что настойчивость классной придала смелости внуку.

«Утром я собрался в школу – все, как надо, чувствовал себя хорошо. А только, когда проходил мимо вашего дома, увидел, что на веревке сушатся ваши штаны. Я и подумал, что и с вами получилась авария, и у вас тоже одни штаны, а, значит, вы дома и занятий не будет. Я и вернулся».

За дверями раздался дружный ребячий смех. Директор, зажав рот ладонью, смеялся внутрь себя. Посмеялся и я.

– Ну вот, дорогие товарищи, скажите вы мне, как же не любить такого внука? – спросил Петро.

Подошел автобус, мы сели в него, и до самого дома то в одном, то в другом конце салона слышался то сдержанный одинокий смех, то короткая реплика. Дядя Семен, что сидел рядом со мной, иногда помахивал головой и нежно, и тепло улыбался. Изредка приговаривая слова из песни: «Эх, вы, бабы, эх, вы, бабы! Но не то, что мужики».