Читать книгу: «Колыбель»

Часть первая. Тиканье

Часы тикали, и это был единственный старый звук в доме.

Лев держал их в горсти — плоский стальной кругляш на ремешке, протёртом до белизны на сгибе, — и заводил, большим и указательным, по часовой, до сухого упора пружины. Восемь оборотов. Меньше — встанут к ночи. Больше — лопнет внутри волосок тоньше ресницы, а взять его теперь негде: заводов под такие пружины не осталось, и мастера, умевшего их тянуть, тоже — а может, и остался где-то, вечно-молодой, тридцати на вид и за сто по бумаге, но забывший ремесло за ненадобностью. Время давно перестало у кого-либо что-нибудь отнимать.

У всех, кроме часов. Часы старели честно. В этом и была их цена.

Они были Верины. Лев носил их двадцать три года — с того утра, когда снял их с её запястья, уже остывшего, и завёл, потому что не придумал, что ещё сделать руками. Вера носила их высоко, у самой косточки, и подводила раз в неделю, по воскресеньям, прищёлкивая языком на отставшую минуту. «Они врут в мою пользу, — говорила она. — Каждый день дарят мне лишнюю минуту. За год набегает почти полдня. Подумай, Лёва: целых полдня — и всё враньё». Она смеялась, говоря это. Она единственная в его жизни умела смеяться, зная, что состарится. Остальные просто не знали — им отрезали это знание иглой, заодно с морщинами.

— Опять заводишь, — сказал Тим от плиты, спиной.

Плечи под белым халатом были шире, чем месяц назад. Халат он донашивал материнский, с протёртыми локтями, рукава подвёрнуты в три оборота; каждую неделю ткань сидела чуть ровнее, будто мальчик медленно дорастал до матери.

— Единственный человек на земле, который считает время, которого у него навалом.

— Время у всех одно, — сказал Лев.

— У всех — стоит. — Тим повернулся. На «стоит» голос сорвался вниз, на чужую взрослую ноту, и тут же прыгнул обратно; он эту ломку ненавидел, каждый раз дёргался, словно тело подводило его нарочно. — Идёт оно у меня. И шло у мамы.

Лев застегнул ремешок. Кожа под сталью была гладкой — ни пятна, ни морщины, рука сорокалетнего, которой полвека. Рядом запястье Тима, торчащее из подвёрнутого рукава, было в цыпках и тонких царапинах, живое, растущее, некрасивое. Между этими двумя руками лежало всё, о чём в доме не говорили.

Тим поставил перед ним тарелку. Не сел сразу — стоял, глядя сверху.

— Бабушка звонила. Ночью. — Не «Ирма», не «твоя тёща» — «бабушка», коротко, как гвоздь. — Тебе.

Лев не притронулся к вилке.

— Что просила?

— Передать. — Тим говорил в стол. — Дословно. — Он сглотнул, будто слова были невкусные. — «Скажи ему: я успею первой. Я умру как человек. А он будет смотреть, как дохнет его стадо, и не сможет даже этого — лечь по-людски». — Тим поднял глаза. — Я не понял. Чьё стадо? И почему ты не сможешь.

— Она бредит, — сказал Лев. — Ей много лекарств колют.

— Она не бредила. — Тим сел напротив, подтянул колено к груди, обхватил руками. — Она была злая и трезвая. Как всегда, когда про тебя.

Лев ел. Каша была пересолена — Тим всегда солил с обидой, будто соль могла кому-то что-то доказать. За окном светало серо и ровно, как светало в этом городе всегда, без перемен. «Его стадо». Он знал, что́ она имела в виду, — она имела в виду это полвека, повторяла на одной ноте, и нота была верной, и оттого невыносимой. Он отложил вилку.

— Она умирает, — сказал Тим уже без яда, тише, и это было хуже яда. — По-настоящему. Не как вы. Врач говорит — недели.

— Я знаю.

— Знаешь. — Тим смотрел на него. — Ты вообще много чего знаешь.

Лев завёл бы часы ещё раз, если б они не были заведены. Он встал, собрал тарелки, и вода в раковине зашумела вовремя — за шумом можно было не отвечать. Это он умел: уходить за шум. Двадцать три года уходил.

— Собирайся, — сказал он через плечо. — Опоздаем.

— На что? — Тим не двинулся. — Туда, где меня терпят из жалости?

— Туда, где тебя учат.

— Одно и то же. — Но он встал и пошёл одеваться, и халат на нём колыхнулся, чуть великоватый, материнский, белый.

На улице было холодно и светло, и лица были одинаковые.

Не на одно лицо — на один возраст. Мужчина у киоска, женщина с собакой, двое на остановке: гладкие лбы, ясные глаза, ни складки у рта, ни седины — все застряли в одном утре жизни, в той бестелесной молодости, которую «Обновление» раздало полвека назад и которая теперь стояла на улицах, как стоит вода в пруду без стока. У перехода Лев увидел знакомое лицо — Соломин, он работал с Соломиным до кампании, тот был уже сед тогда, грузен, тёр поясницу. Теперь Соломин стоял, ровный и юный, и читал что-то в телефоне, и был неотличим от всех. Лев отвёл глаза. К этому он привык. Тим не привыкал никогда.

— Сюда, — сказал Тим и свернул не туда.

Не к Институту — в проулок, мимо школы.

Школа стояла за чёрным забором, и за её окнами было темно. Лев знал это здание; он проходил мимо тысячу раз, не глядя, потому что внутри давно ничего не менялось. Теперь Тим остановился у забора и смотрел сквозь прутья, и пришлось остановиться тоже.

За стеклом первого этажа был класс. Парты в три ряда, доска, на доске — выцветшие буквы, которые никто не стёр. На партах лежала пыль, ровная, нетронутая, толщиной в палец, как снег, который не тает. Стул у учительского стола был отодвинут, будто кто-то встал минуту назад и вышел, — и не вернулся, и не вернётся, потому что незачем: учить некого. На фасаде висела табличка, новая, эмалевая: «Музей детства. Экскурсии по записи». Детей в городе было меньше, чем учителей. Меньше, чем парт.

— Водят группами, — сказал Тим. — Ваши ходят, вечно-молодые, смотрят на парты, как на кости мамонта. Гид рассказывает, что вот за такими сидели маленькие люди и учились читать. Они кивают. — Он смотрел сквозь прутья. — Им интересно. Им правда интересно, представляешь.

Лев молчал.

Тим кивнул на длинное здание за школой, наполовину разобранное; рабочие вынимали из него окна, и проёмы зияли, как вынутые зубы.

— А вон то знаешь, что было? Роддом. Самый большой в городе. Теперь склад под него делают. — Он повернулся к Льву, ровно, без выражения. — Их «колыбелями» звали — центры ваши, где кололи. По-доброму. Колыбель. Вторая колыбель человечества, новое рождение, я в учебнике читал, в старом, который не выкинули. — Он снова смотрел в проёмы. — А настоящие колыбели — вон. Под склад.

Лев должен был сказать что-то. Он не сказал.

— Ты почему своих не завёл? — спросил Тим, хотя знал. Он всегда спрашивал то, на что знал ответ; это и было оружие. — А, да. — Он усмехнулся одной стороной рта. — Тебя же тоже. Обновили. — Он сказал это слово как плевок. — Поэтому взял готового. Мамин был. Бабушкин внук. Чужой.

И вот тут что-то в груди у Льва дёрнулось, коротко и тупо, как дёргается старый мотор. Он мог бы сказать многое. Что любил её мать. Что не брал его — что мальчик остался, и это разное. Что Вере было сорок шесть, и она знала про каждую цифру: знала, что забеременеть в её годы — риск, что выносить — риск, что вырастить значит не успеть и оставить сиротой при живом отчиме-вечном. Знала и решила родить вопреки всему, что Лев продавал миру с плакатов, — родить смертного против бессмертия, наперекор, назло, из веры. Он смотрел потом, как она тает, по-человечески, медленно, год за годом, и держал её остывающую руку, и не отвернулся. И всё равно мальчик был прав в главном: будущее, которое Лев держал за руку каждое утро, было заёмным. Своего у него не было и быть не могло. Он сам об этом позаботился. Полвека назад, мелом, под смех зала.

— Опоздаем, — сказал он. — Идём.

Тим посмотрел на него ещё секунду — и пошёл первым, и Лев шёл за ним, за чужим растущим мальчиком в материнском халате, по улице одинаковых неподвижных лиц.

В Институте пахло, как пахло всегда, — холодным металлом и реактивами, спиртом и чем-то едва сладким под ними, запахом самой работы. Этот запах Лев любил больше, чем дом. В доме была вина. Здесь была задача, а задача не смотрит на тебя глазами Тима.

Институт был храмом технологии, которую давно сделали. Кампания кончилась полвека назад — колоть было больше некого и нечем, всё розданное было роздано навсегда. Но Институт остался: следить за когортой, держать науку, повторять опыты, которые уже ничего не меняли. Музей при живом боге. Здесь ещё работала синтезная лаборатория — ставили пробы, готовили реактивы, выращивали клеточные культуры для исследований, которые никто не читал. Делать было, по сути, нечего. Но Зоя делала, и делала так, будто от каждой пробирки зависела жизнь, — и потому в её углу одном на весь Институт ещё пахло работой, а не пылью.

Зоя стояла над Тимом у вытяжного шкафа и смотрела на его руки.

— Дрожишь, — сказала она.

— Не дрожу.

— Дрожишь. — Она не повышала голоса; голос у неё был ровный и сухой, как наждак самой мелкой шкурки. Лицо молодое, как у всех, лет двадцати восьми навсегда, — но глаза смотрели из-за этого лица старо, устало, без запаса. — Смотри. Шесть растворов, очерёдность строгая, между ними выждать. Перепутаешь местами — культура свернётся, и не сразу, а через сутки, когда уже поверишь, что вышло. Вот это и есть подлость нашего дела: ошибку видишь не тогда, когда сделал, а назавтра, когда уже поздно. Поэтому руки. Над пипеткой дрожать нельзя. Капля туда, капля сюда — и партия в помойку, а партию я делала четыре часа.

Тим стиснул зубы. Поднёс пипетку к риске. Лев смотрел, как мальчик дышит через раз, как ловит каплю на срезе стекла, как опускает её — медленно, медленно — и капля сходит ровно, в черту.

— Ещё, — сказала Зоя. — Десять раз. Не думай про десять. Думай про эту.

Это было ремесло — не наука, а ремесло, то, что в руках, а не в голове; то, чего не прочтёшь, а только переймёшь, стоя рядом, час за часом, пока рука не запомнит сама. Лев знал технологию как никто на земле — он её придумал. Но капать так он бы уже не смог. Руки не учились новому; они слишком давно ничему не учились — полвека им не приходилось. А мальчишеские учились. Цыпки, царапины, ломкий голос — и капля в риску, десятый раз подряд, всё ровнее.

Зоя поймала его взгляд.

— Зачем ты его сюда таскаешь, Лев? — спросила она, не отходя от Тима. — Честно скажи. Кому он тут нужен. Нас же не убудет. — Она усмехнулась сухо, одними губами. — Нас вообще не убудет. В том и беда. Я эту культуру могу растить ещё двести лет, и через двести лет растить её буду я, и никому не передам, потому что некому и незачем. А ты водишь мальчишку. Зачем.

— Пусть учится, — сказал Лев.

— Чему? — Она наконец повернулась к нему, и в молодых глазах было что-то, чего Лев не хотел видеть. — Делать то, что и без него делается и будет делаться, когда его уже сто лет как не будет на свете? — Она помолчала. — У меня были бы такие. Мальчишки. Я кололась в двадцать восемь, мне обещали — успеешь ещё, вечность впереди, нарожаешь. — Она отвернулась к шкафу. — Вечность пришла. Дети — нет. Сноску я тоже не читала. — И, без перехода, Тиму: — Перчатки. Дрожишь над пробиркой, как над покойником, — иди реви в коридор. Тут рабочее место.

— Лев. — Глеб возник в дверях, как всегда возникал — бесшумно, в безупречном, ни складки. На лацкане у него была капля эмали: маленький серебряный кружок с разорванным кольцом внутри — эмблема «Обновления». Глеб носил её пятьдесят лет. — Есть минута?

Они вышли в коридор. Глеб шёл рядом, ровно, спокойно, как ходил всё, что Лев его помнил, — а помнил он его юным, своим учеником, тем, кто верил Льву больше, чем себе, кто переписывал за ним расчёты по ночам и смотрел на него, как смотрят на отца. Эту веру Глеб носил до сих пор — серебряным кружком на груди. Свой такой же Лев снял на втором году кампании. Снял в ту ночь, когда впервые открыл сноску про зачатие и не уснул, — снял и сунул в ящик, и не помнил больше куда, и носить перестал, и говорить себе, почему перестал, тоже перестал.

— Сводки странные, — сказал Глеб негромко. — С юга. Кластер семь.

— Что значит — странные.

— Не знаю. Здравоохранение мутит, не делится. Какая-то когорта чем-то... болеет. — Он поморщился на слове, будто оно было неприличным. — Болеть давно никто не умеет, вот они и паникуют по любому чиху. Я думаю — ерунда, перепутали что-нибудь. Но раз ты технологию знаешь изнутри: если позвонят — не отмахивайся. Пусть видят, что мы серьёзны и спокойны. Спокойствие — наш главный продукт. — Он улыбнулся. — Всегда был.

— Спокойствие, — повторил Лев.

— Полвека без похорон, Лев. — Глеб тронул значок, привычно, не замечая. — Это мы им дали. Ты и я. Не дай каким-нибудь нервным всё испортить из-за пары стариков, которым стало нехорошо.

Он ушёл так же бесшумно, как пришёл. Лев стоял в коридоре и слушал, как из лаборатории доносится сухой голос Зои: «Ещё. Не думай про десять».

Тим уехал домой к восьми, и Институт опустел до гула.

Лев остался. Дом ждать не торопил — дома ждали часы и мальчик, который не спал и делал вид, что спит, и Лев предпочитал гул серверов этому ожиданию. Он сидел в кабинете под одной лампой, листал чужие сводки и сам не знал, чего ищет. Слово «болеет» сидело занозой. Болеть давно никто не умел — это была правда, та самая правда, которой он клялся с плакатов. Тело, которое не стареет, не пускает в себя и хворь: режим самоподдержания чинил всё быстрее, чем оно ломалось. Полвека люди не знали ни гриппа, ни опухоли, ни морщины. В этом и было чудо.

Телефон зажёгся в одиннадцатом часу. Номер служебный, южный.

— Лев Аркадьевич? — Голос молодой, как все голоса, но в нём дрожало то, чего в голосах не было давно: страх. — Простите, что поздно. Нам сказали, вы знаете технологию лучше всех. Изнутри.

— Кто это?

— Здравоохранение, кластер семь. У нас... — Пауза, в которой слышно было, как человек ищет слово, которого нет. — У нас люди стареют. Быстро. За дни. Когорта «Обновления», вся разом, в одном районе. У меня тут женщина, я её знаю, мы кололись в один день, ей было тридцать. Вчера тридцать. Сегодня я зашёл — а в кровати старуха, седая, лицо в трещинах, руки как птичьи лапы, и голос её, понимаете, голос её, узнаёт меня, плачет. За три дня. Сердце сдаёт, кости крошатся, всё сразу. Мы такого не видели. Никто такого не видел. — Голос осёкся. — Я высылаю данные. Посмотрите. Сейчас. Если можно — прямо сейчас.

Файл пришёл через минуту. Лев открыл его в пустом кабинете, под одной лампой, и сервер за стеной тихо завыл, поднимая графики.

Он смотрел на кривую долго.

Кривая была неправильная. Не больная — больные ползут, виляют, дают организму спорить, торговаться за каждый день. Эта падала. Ровно, круто, без спора — как падает то, что сорвалось с упора. И форма этого падения была Льву знакома. Он видел её прежде. Полвека назад. На доске, мелом, в чужой руке, под чужой подписью внизу — подписью, которую он тогда стёр рукавом вместе с предупреждением, под смех полного зала.

Рука сама замерла над клавишей. На миг кабинет пропал — и вместо гула серверов поднялся другой, давний шум: нагретое дерево, мел, пятьсот лиц и женщина из третьего ряда, идущая к доске. Лев моргнул. Шум опал. Сервер выл, кривая стояла на экране, та же. Он знал эту руку с мелом. Он знал имя под кривой. Полвека он не позволял себе договорить его до конца — и сейчас не стал.

Лев завёл часы. Восемь оборотов, по часовой, до упора.

Руки слушались плохо.

Потом он снял трубку и набрал Институт — ночную смену, синтез, кого угодно, кто не спит.