Читать книгу: «История нравов. Эпоха Ренессанса»

© Оформление. ООО «Издательство «Пальмира», АО «Т8 Издательские Технологии», 2017

Предисловие

Нравственное поведение, нравственные воззрения и постановления, нормирующие и санкционирующие половую жизнь каждой эпохи, являются самыми характерными и яркими выразителями духа этой эпохи. Сущность каждого исторического периода, каждого народа и каждого класса отражается в них нагляднее всего. В своих тысячах излучений половая жизнь вскрывает нам не только важный закон, но и вообще основной закон жизни. В нравственном поведении и в нравственных установлениях и воззрениях облекается в осязательную форму основная функция жизни. Нет ни одной формы и ни одного жизненного проявления, которые не получали бы направления или по меньшей мере известной окраски от полового базиса жизни. Вся общественная и частная жизнь людей и народов насыщена и напоена половыми тенденциями и интересами. Они – вечная и неисчерпаемая проблема и программа, которые никогда не снимаются с очереди в существовании индивидуума и общества.

Однако каждая эпоха – и это самое важное – облекает эти переживания в иные формы и постоянно пересматривает и направляет свои установления. В тысяче разнообразных оттенков протекала половая жизнь людей, понимаемая то как еле осознанная стихийная сила, как чисто животное чувство, то, напротив, провозглашаемая как дивная тайна бытия и высшая точка творческого проявления, то низводимая до уровня нескончаемой скабрезной выходки, причем каждое слово и каждый жест были отданы на служение чувственной оргии.

Вот почему история половой нравственности на различных ступенях культурного развития вместе с тем одна из главных составных частей истории человечества. Выражаясь более точно, это значит: история половой нравственности охватывает наиболее важные стороны общественного бытия людей, следовательно, историю законной и незаконной любви (брак, супружескую верность, целомудрие, прелюбодеяние, проституцию), историю чрезвычайно разнообразных форм взаимного ухаживания в целях и в интересах осуществления половой потребности, обычаев и нравов, в виде которых они кристаллизовались, представлений о красоте, радости, наслаждении и способов выражения чувства (язык, философию, право и т. д.), а также, конечно, идеологическое освящение половой жизни посредством искусства, к которому то и дело приводила эта половая жизнь.

Так как история половой нравственности представляет самую важную часть истории человечества, то и богатство свидетельствующих о ней документов в каждой стране неисчерпаемо. К тому же в них мы имеем самое величавое и блестящее, самое утонченное и безобразное, самое нелепое и тривиальное, что когда-либо измыслил и создал дух человека. В них одинаково обнаруживаются его самые смелые мысли, его самые вдохновенные настроения и – самые печальные заблуждения.

Несмотря на такое фундаментальное значение истории нравов, специально трактующей о половой нравственности, для человека, стремящегося к историческому познанию прошлого, несмотря на богатство источников, находящихся к услугам исследователя, история половой нравственности, однако, область, которой пока еще пренебрегают современные историки. В немецкой научной литературе значительные труды существуют разве только о нравах Древнего Рима. Нет ни одной истории нравов, которая рассматривала и обосновала бы разнообразные видоизменения, происшедшие в воззрениях и нормах половой нравственности, начиная с исходящего Средневековья-. У нас имеются только собрания материалов и несколько небольших сжатых монографий, посвященных отдельным специальным вопросам, странам и эпохам. Вот и все.

Но и это немногое не имеет никакого значения, так как среди этих работ нет ни одной, которая покоилась бы на современных научных предпосылках.

Моя работа должна до известной степени заполнить этот пробел. Хотя она рассчитана на три тома, я прекрасно знаю, что она представит лишь незначительную частицу. Заполнить этот пробел настоящим образом могло бы только гигантское предприятие, к услугам которого находилась бы армия специалистов, гигантское предприятие, которое создало бы целую библиотеку. К сожалению, таких специалистов еще не существует. А те немногие, которые имеются, совершенно не понимают внутреннюю связь исторических явлений.

В такой истории половой нравственности сосредоточено, как сказано, и самое высокое, и самое низкое. В силу необходимости она, однако, будет, если угодно, скорее историей безнравственности.

Это так понятно, потому что то, что считается в каждую эпоху «нравственным», заключается преимущественно в том, чего не делают, т. е. в том, что не поддается изображению, тогда как безнравственность обнаруживается в известных поступках, т. е. в том, что можно изобразить.

Или выражаясь парадоксально: в истории половой нравственности отрицательное часто является единственно положительным. История нравов, стремящаяся изобразить и исчерпывающим образом обосновать все проблемы половой нравственности, не смущаясь мелочными и трусливыми соображениями, конечно, не чтение для школьников и школьниц, но ведь такие качества и не свойственны серьезным научным исследованиям.

Те документы из находящегося в моем распоряжении богатого материала, которые не годятся для широкой публики или слишком перегрузили бы изложение, представляя вместе с тем научную ценность, я потом издам в отдельном томе, который доставит ученым и собирателям необходимые дополнения.

В заключение я должен заметить еще следующее.

Имя мое в литературе тесно связано с историей карикатуры. Многие из моих читателей вообразят, быть может, что я со своим новым трудом перехожу в новую для меня область. Такое мнение было бы неправильным. Я считаю свои работы по истории карикатуры далеко не законченными, но и теперь я отнюдь не уклоняюсь от своего пути. Вся моя научная деятельность была неизменно направлена на историю культуры. Своими трудами я хотел осветить историческое развитие общества. На этом пути мне встретилась карикатура. Когда для меня стало ясно, что она позволит мне понять и уяснить себе события и лица с такой отчетливостью, как никакой иной документ, во мне проснулось желание изъять карикатуры из безмолвных папок, где они в продолжение столетий покоились неоцененные и потому игнорируемые. По мере того как богаче становились результаты накоплявшегося материала и по мере того как во мне крепло убеждение, что карикатура – важное подсобное средство исторической реконструкции, родилась во мне честолюбивая мысль написать историю этих своеобразных документов духа времени.

Относясь к карикатуре как историк культуры, усматривая в ней самый правдивый источник ознакомления с нравами, событиями и личностями прошлого и настоящего, я всегда сознательно касался художественной стороны вопроса лишь на втором плане. Не потому, чтобы я игнорировал важность этой стороны дела. Напротив, я ни на минуту не терял ее из вида. Именно потому, что я прекрасно понимаю важное значение этого вопроса, я всегда считал его специальной задачей эстетов. Я же не специалист по эстетике.

Издавая ныне свою «Историю нравов», я отнюдь, повторяю, не уклоняюсь. Я не изменяю своей главной страсти, карикатуре, как не изменял я и моим культурно-историческим интересам, когда задался целью написать историю карикатуры.

Мои труды по истории карикатуры и моя «История нравов» лежат в той же самой плоскости, вращаются в том же круге идей.

Эдуард Фукс

Берлин – Целендорф, весна 1909 года

Вступление

Главная задача истории нравов – показать, как люди когда-то жили, реконструировать прошлое путем планомерного сочетания характерных для каждой эпохи фактов. Чем обязательнее и пластичнее предстанет это прошлое перед читателем, тем лучше решена задача. Это одинаково приложимо как к работе, охватывающей всю область нравов, так и к работе, затрагивающей, подобно нашей, только часть ее – область половой морали.

Реконструировать прошлое – такова цель нашего исследования.

Усматривая в этом свою главную задачу, историк нравов никогда не должен, однако, прилагать к этому прошлому определенный нравственный критерий. Первый вывод, к которому исследователь приходит в своей работе, заключается в том, что нет в истории вечных, абсолютных масштабов, что эти последние, напротив, находятся в процессе постоянного видоизменения. Можно поэтому всегда говорить только об относительной нравственности или безнравственности… Абсолютной безнравственностью является разве только нарушение социальных инстинктов общества, нарушение, так сказать, законов природы. Нет такого нравственного закона, который независимо от пространства и времени регулировал бы наши поступки в пространстве и времени.

Если это верно относительно всего комплекса морали, то еще в большей степени – относительно специально половой морали. Ибо последняя принадлежит к наиболее изменчивым областям морали и в самом деле чаще всего и легче всего менялась. Так как вторым выводом, к которому исследователь приходит во время своей работы, является то наблюдение, что эта постоянная изменяемость общих нравственных воззрений подчинена определенным законам, то каждое столетие, естественно, требует иных моральных масштабов. Было бы поэтому наивно и нелепо прилагать к прошлому современные критерии. Только невежды и глупцы могут застывшее и затвердевшее оценивать тем же масштабом, как и текущее, изменчивое, хотя, правда, число таких людей, не умеющих исторически мыслить, ныне в науке так же велико, как и прежде.

Надо еще заметить следующее: кто ссылается на «вечные общеобязательные нравственные нормы», покоящиеся вне времени и пространства, «врожденные природе человека», может только или прославлять, или порицать и никогда не познает вещи и людей в их историческом бытии. Отрицание вечной, неизменной нравственной идеи является, таким образом, необходимой предпосылкой правильного, т. е. научного, познания явлений прошлого, в данном случае – области нравов.

Непризнание общеобязательных нравственных масштабов, само собою, не то же самое, что отрицание моральных двигательных факторов в истории. Действие последних мы вполне признаем. Как это ни самоочевидно, приходится постоянно это подчеркивать, так как люди, объясняющие историю действием вечных нравственных законов, всегда приписывают противникам их точки зрения подобный взгляд, впрочем, с большей ловкостью, чем логикой. Не менее понятно и то, что наше отношение к вещам не приводит непременно к оправданию всех явлений прошлого, еще менее к их апологии, – взгляд, который так же часто и так же неосновательно приписывается исследователям, стоящим на нашей точке зрения. Непризнание неизменной нравственной идеи как вечного мирового закона, обязательного для всех людей, классов, народов и времен, – не только метод, но и необходимая предпосылка, позволяющая познать вещи, «добро и зло» в их исторической обусловленности. Вскрывая эту обусловленность, категорическую неизбежность истории, мы еще не делаем вывода, что, так как историческая необходимость приводила к таким и таким-то явлениям, эти последние оправданы перед судом истории. Чтобы привести тривиальное сравнение, мы еще не оправдываем убийцу, если даже и поймем внутреннюю необходимость его поступка. Совсем к другому результату приводит, напротив, наша историческая точка зрения, притом к результату чрезвычайно важному: к истинно научному созерцанию прошлого и к выяснению более высокой исторической логики.

Целью познания прошлого и историографии, т. е. систематического вскрывания того, что было, что есть, и нахождения соединительных звеньев, связывающих то, что было, с тем, что есть, является отнюдь не удовлетворение любознательности, хотя бы даже самой «благородной», как полагают многие, а прежде всего познание законов, которым подчинены все явления. Ибо только точное объяснение истории позволит нам лучше создавать историю. А в этом именно суть дела, первая и последняя цель науки: оплодотворить действие, влиять на настоящее и будущее. Так пробивается дорога к высочайшей проблеме человечества – к сознательному и планомерному историческому творчеству.

Это, как видно, не пустая абстракция, а формула для богатейшего содержания. Дать человечеству возможность сознательно творить свою историю – значит не что иное, как повести человечество верным путем и ускоренным темпом к тем высотам развития, куда указывают высочайшие идеалы.

Если историческое созерцание вещей приводит нас к убеждению, что нравственные нормы постоянно меняются, что вопрос «что такое нравственность?» требует самых разнообразных ответов, то перед исследователем истории нравов стоят две задачи. Во-первых, вскрыть и установить связь между нравственным поведением или господствующими нравственными воззрениями и общественным бытием людей и, во-вторых, обозначить те законы, которым подчинена в каждом отдельном случае нравственность, и те факторы, которые определяют и преобразовывают нравственные воззрения каждой эпохи.

Простое, следовательно, бессистемное накопление фактов еще не приводит к точной и пластической реконструкции прошлого. Даже больше. Пока отсутствуют вышеупомянутые основы, не может быть речи даже о ценном подборе фактов, ибо ценность отдельных фактов определяется единственно тем, насколько они типично отражают основной закон века. Это значит, другими словами, что все факты, находимые, анализируемые и распределяемые научным исследованием, должны быть внутренне связаны исторической обусловленностью, воплощаемой законом, которым они обусловлены. С другой стороны, только знание этого закона придает отдельным фактам и определенному ряду фактов их воссоздающую прошлое ценность.

Произвольно нанизанные факты, как бы они в отдельности ни были интересны и замечательны, никогда не воспроизводят точной и, еще менее, пластичной картины прошлого, подобно тому как куча камней, хотя бы драгоценных и художественно отделанных, не превращается в фантазии в горделивое сооружение, или ряд колес, ремней и рычагов – в машину. Во всех этих примерах отдельные части должны быть органически связаны между собой, должны быть подобраны и связаны по законам, предопределившим их особую форму и их особое место.

Нахождение внутренней связи и установление факторов, создававших и преобразовывавших нравы людей, – вот исходная точка методически построенной истории нравов, претендующей быть больше чем простым собранием занимательных анекдотов.

Исследованию этих вопросов мы и посвятим первую главу, чтобы, с одной стороны, подвести под нашу работу твердый фундамент, а с другой – дать читателю необходимую, на наш взгляд, руководящую нить. Само собою понятно, что по плану нашей работы эта глава должна ограничиться самыми основными линиями, так как цель нашего исследования – не теоретический анализ, а главным образом пластическое описание фактов. Мы дадим поэтому только самый сжатый абрис. К тому же мы не считаем себя способными разрешить все сложные задачи, еще ожидающие в этой области теоретическую историю. Первая глава имеет в виду быть только путеводителем, картой для ориентировки, снабженной краткими пояснениями.

Необходимо здесь указать еще те средства, при помощи которых мы должны решить задачу пластической реконструкции нравов отдельных народов, классов и слоев в разные эпохи.

Исполнение подобной задачи должно базироваться на возможно широком использовании современных документов. Последними служат как литературные памятники всякого рода, так и пластические изображения лиц, вещей и событий. Только если мы дадим возможность эпохе высказаться самой, на ее собственном языке, на ее жаргоне, путем ею же созданных сравнений и т. д., и притом как можно чаще и как можно подробнее, пробудится она и воскреснет к жизни так, что нам, с одной стороны, будет казаться, что мы сами участники этой жизни, а с другой – благодаря нашему историческому методу – мы сможем, как с возвышенной трибуны, обозреть целое, в каждом отдельном случае уловить его связь с общим. Необходимо, следовательно, привлечь все документы обеих категорий, в которых отражаются нравственные воззрения каждой эпохи и различных классов, все, что дает о них наглядное представление. Такими литературными документами являются: всевозможные сообщения, указы, запрещения, описания обычаев, игр, праздников, а также художественные произведения: стихотворения, шванки¹, новеллы, пьесы как светского, так и церковного характера. Подобные документы мы будем привлекать как можно чаще, чтобы обосновать, углубить и подчеркнуть наше изложение. То же надо сказать и о современных пластических изображениях. Значение последних представляется нам не только равноправным, но во многих отношениях превосходящим значение литературных документов. В рисунке и картине мы видим даже самое важное, ибо самое надежное средство пластической реконструкции прошлого. Кроме того, современная картина вместе с тем – единственное и лучшее средство контроля литературных данных. Картина – это самый ясный и самый простой исторический документ. Достаточно привести один пример. Как трудно и сложно описать словесно даже простую моду так, чтобы читатель получил безусловно точное представление. При сличении нетрудно было бы установить, что каждый составляет себе свое особое представление. Когда речь идет о сложной моде, то описание еще затруднительнее и даже самое блестящее оказалось бы еще менее удовлетворительным. И то же надо сказать о целом ряде других явлений: о трактирном быте, о праздниках, о способах ухаживания – словом, обо всем. Насколько более верное представление получается в том случае, когда рядом находится картина как поддающийся контролю факт, пластический и не обусловленный никаким предвзятым настроением!

И не только в этом состоит ценность пластического комментария. Картина обладает еще одним достоинством. Каждое пластическое изображение вызывает в зрителе бесконечный ряд ассоциаций, о которых автор часто сам не думал или которые он игнорировал ради более ясного и простого изображения предмета. Сотни картин воспроизводят не отдельную черту, не отдельное явление из эпохи их возникновения, а охватывают целый мир, целый комплекс характерных фактов, следовательно, часто сами являются целой историей нравов, из которой каждый умеющий видеть может почерпнуть все новые данные. Картина не только более простой, но и более богатый документ.

Отсюда неизбежно следует, что история нравов, поставившая своей целью показать, какова была внешняя видимость явлений, не только настоятельно нуждается в пластических документах как средстве верного и точного представления прошлого, а положительно не может обойтись без этого материала. Во всяком случае, самые важные точки зрения исследователь обязан подкрепить картинами. Вот почему наряду с литературными документами мы будем пользоваться и всевозможными современными пластическими изображениями: иллюстрациями, взятыми из книг, летучими листками, картинами мод, художественными произведениями, портретами, научными иллюстрациями и главным образом бытовыми картинами, карикатурами и т. д.

Главным образом, как сказано, бытовыми картинами. Последние будут и должны играть главную роль, хотя осторожные люди мы упоминаем об этом, так как это даст нам возможность выяснить свою точку зрения, в разные времена возражали, что пользоваться бытовыми картинами как документами времени, как доказательствами можно только с большими ограничениями, так как все жанристы преувеличивали, как они преувеличивают и теперь, и притом как положительные, так и отрицательные стороны жизни, все равно – работали ли художники кистью или карандашом. Картина эпохи, нарисованная бытописателем нравов, в особенности ненадежна будто бы потому, что менее всего регистрируются средней руки явления, а в большинстве случаев крайности. Подобные возражения, без сомнения, правильны и одинаково касаются как литературы, так и искусства. Однако мы позволим себе противопоставить им те слова, которыми мы когда-то обосновали значение карикатуры для историографии: истина скрывается не в золотой середине, а именно в крайностях. В них вся ценность современного документа.

Отсюда вытекает наша обязанность воспользоваться для нашей работы в значительной степени карикатурами, которые воплощают лучше всего и, так сказать, принципиально эту тенденцию. Читателя же мы хотели бы предупредить, чтобы он при оценке этих продуктов сатиры не сбивался с толку ходячими глубокомысленными рассуждениями: «с одной стороны это так, а с другой стороны это не так». В особенности к карикатуре склонны применять такую точку зрения, и люди восхищаются своим остроумием, заявляя: «нравственность доброго старого времени уж конечно не была столь испорченной, как это заблагорассудилось изобразить современным моралистам и сатирикам». Подобные картины, прибавляют обыкновенно эти люди, страдают значительным преувеличением и свидетельствуют скорее о склонности XIV, XV и XVI веков к грубым шуткам, чем о самой жизни.

Как красиво звучит подобная объективность, подобная, стремящаяся к справедливости оценка!

К сожалению, мы должны возразить: подобная ходячая точка зрения обнаруживает только полное непонимание этими людьми сущности карикатуры, непонимания того, что в ней выражается и что в ней стремится оформиться.

Сущность карикатуры, несомненно, преувеличение.

Несомненно – сошлемся на классический пример, – никогда деревенский праздник не выливался в форму такого вакхического безумия, такого необузданного эротизма, как это изображено так убедительно Рубенсом на его великолепной картине «Деревенский праздник», хранящейся в Лувре – одной из самых смелых карикатур, какие знает история.

И, однако, как раз такие картины отличаются особенной правдивостью. И притом не вопреки своей преувеличенности, а именно благодаря ей. Преувеличивая, художник обнаруживает самое ядро явления, отбрасывает все покровы, способные ввести в заблуждение. Благодаря количественному и качественному подчеркиванию главных частей предмета оживает основной закон, обнаруживается истинная сущность, и притом так наглядно, что ее уже нельзя игнорировать, нельзя пройти мимо нее. Самый близорукий взор видит, о чем идет речь, самый неповоротливый ум понимает внутреннюю тайну явления. Все это создается преувеличением. И потому истина не столько в золотой середине, а в крайностях.

Каждая эпоха хотела выявить самую сущность явлений, и она выявляла ее именно таким образом. Каждая эпоха воспользовалась последствиями теории еще прежде, чем она обосновала или уяснила себе эту теорию. То же самое применимо и к литературной сатире. Вот почему карикатуре словесной и пластической и должно быть отведено почетное место в истории нравов.

Если подвести итог всему сказанному о ценности современных исследуемой эпохе документов, то мы придем к следующему выводу: каждая эпоха сама пишет свою историю нравов.

Она создает ее во всех тех тысячах форм, в которых обнаруживается ее творчество. Все равно, выступала ли она в религиозном облачении или в пестрой одежде необузданной жизнерадостности, всегда за этими видимостями скрывается она, эпоха, ее специфическая человечность.

Наша задача – расшифровать и истолковать созданные каждой эпохой иероглифы, на языке которых она написала свою историю.

Эту задачу мы и попытаемся здесь решить.

1. Происхождение и сущность нравственности

Происхождение и основа единобрачия

Изменчивость половой морали

Законы этих изменений

Вывод относительно будущего

План исследования

Основанием всей нашей культуры со всеми ее излучениями и всеми ее завоеваниями служит институт частной собственности. Все выстраивается на частной собственности, все связано с ней – возвышеннейшее проявление человеческого духа, равно как и низменные, мелочные стороны будничной жизни. Интересы частной собственности обусловили и создали также основную форму половой морали, а именно моногамию, единобрачие.

Не только прежде, но еще и теперь единобрачие считается плодом индивидуальной половой любви. Это грубейшая ошибка, ибо единобрачие ни в принципе, ни в смысле цели, которой оно должно было служить и которой оно на самом деле и служит, никогда ничего общего с ней не имело. Сделать индивидуальную любовь своим базисом – гаков в лучшем случае тот идеал, к которому единобрачие стремится в качестве известного учреждения. Но единобрачие не было созданием индивидуальной любви, да осуществило этот идеал лишь временно, в том или другом классе. Моногамия выросла из совсем других культурных факторов и потребностей. Как это исчерпывающим образом доказал Льюис Г. Морган в своей эволюции семьи, единобрачие было последствием концентрации значительных богатств в одних руках – и притом в руках мужчины – и желания передать эти богатства детям именно этого, и никакого другого мужчины. Женщина должна была стать матерью детей, относительно которых отец мог быть убежден, что именно он их произвел. Греки, у которых единобрачие впервые получило свое развитие, откровенно видели в этом его исключительную цель. Необходимо уже здесь подчеркнуть, что в единобрачии следует видеть не результат примирения мужчины и женщины, а еще менее – высшую форму брака, а, как потом будет выяснено, «провозглашение полового антагонизма, совершенно неизвестного доисторическому человечеству».

Таковы основания и цель единобрачия. Внутренняя логика этой формы полового общения сводится к следующему требованию: половые сношения должны ограничиться сношениями между одним мужчиной и одной женщиной, между одной женщиной и одним мужчиной, и притом исключительно в рамках соединяющего их брака. Таково было бы логическое требование, предъявляемое к человеку институтом единобрачия.

Несомненно, официально такой закон и выставлялся, но его суровая незыблемость всегда была обязательна только для женщины, для мужчины он во все времена имел в лучшем случае лишь официозное значение.

Странная и явная двойственность. Но это только мнимое противоречие. На самом деле, как нетрудно увидеть, это не непримиримое противоречие, а «естественный порядок вещей». Родившись не из индивидуальной половой любви, покоясь на условности, единобрачие представляет такую форму семьи, которая основана не на естественных, а на экономических условиях. Так как этими экономическими предпосылками являлись – и еще теперь являются – хозяйственные интересы мужчины, то они должны были иметь своим последствием принципиальное порабощение одного пола другим, а именно господство в браке мужчины и неразрывно с ним связанное угнетение женщины. Происхождение частной собственности требовало только единобрачия женщины как средства получить законных наследников. А открытой или скрытой полигамии мужчин ничто решительно не препятствовало. Так как в браке мужчина представляет собой господствующий класс, а женщина – угнетенный и эксплуатируемый, то мужчина всегда был единственным законодателем, издававшим законы в своих собственных интересах. Почти всегда строго требуя от женщины целомудрия, почти всегда объявляя неверность женщины величайшим преступлением, он в то же время всегда ставил своим собственным вожделениям лишь самые примитивные преграды. Все это не более и не менее как внутренняя необходимость явления и поэтому «естественный порядок веще й». Из этого противоречия, однако, выросло нечто, что не входило в планы людей, что также сделалось «естественным порядком вещей», – месть изнасилованной природы. Эта месть природы обнаруживается в двух неизбежных и неотделимых от нашей культуры учреждениях. Это – адюльтер и проституция, как два неизбежных социальных института.

Раб всегда мстит тем орудием, которым он был побежден и порабощен. На всех языках, в тысяче разнообразных форм и формул закон устами государства, церкви и общества толковал женщине в продолжение всей ее жизни, что, кроме мужа, никто другой не должен разделять ее ложа и касаться ее тела. Во все времена и у всех народов женщина мстила тем, что и другие мужчины разделяли ее ложе и обладали ее телом и что единственным точным доказательством отцовства может служить одно только моральное убеждение мужчины. И это несмотря на социальную опалу в случае разоблачения обмана, несмотря на суровые и подчас варварские наказания, всегда угрожавшие мести женщины. Эту жажду мести ничем нельзя искоренить, потому что, пока брак основан на условностях, он по существу своему противоестествен. То же самое применимо и к проституции, этому суррогату брака. Никакой закон не был в силах уничтожить ее, никакое варварское обращение не ставило ее жриц ни на один день вне общественного союза. В худшем случае проституции приходилось иногда прятаться, и она пряталась в самом деле, хотя все заинтересованные и находили дорогу к ее логовищу. Эта ее неискоренимость совершенно логична. Частная собственность, покоясь на экономическом развитии в сторону торговли, присвоила всему товарный характер, свела все вещи к их денежной стоимости. Любовь стала таким же предметом торговли, как платье. Вот почему большинство браков носит характер торговой сделки, а проституция – это любовь за задельную плату, как циники грубо, но довольно метко назвали ее в отличие от брака, этой оплаты гуртом, – неотделима от единобрачия, которое постоянно снова вызывает ее к жизни, сколько бы его апологеты ни осуждали ее, так как она в конце концов все же представляет тот громоотвод, в котором моногамия нуждается, чтобы хотя некоторым образом обеспечить свою цель, заключающуюся в законных наследниках. Словом, с какой бы стороны мы ни подошли к вопросу, как ни печально признаться в этом, прелюбодеяние и проституция – неизбежные социальные явления: постоянный любовник жены, муж-рогоносец и проститутка – неизменные социальные типы. Другими словами: «таков естественный порядок вещей».

При поверхностном взгляде нам могут возразить. Предположим, это так. Но из этого только следует, что, во-первых, так всегда было и, во-вторых, так всегда и останется, пока будет существовать мир. Это не более как прирожденная людям порочность и греховность. Эти слова – не произвольно нами придуманное возражение, а на самом деле господствующее стереотипное воззрение, с которым встречаешься на каждом шагу.

Подобные суммарные утверждения настолько же дешевы, насколько и неверны. Будет ли такое состояние вечным – в данном случае вопрос второстепенный. Во всяком случае, он лишь логическое последствие, вытекающее из ответа на вопрос, в самом ли деле так всегда было. Этим последним вопросом мы и займемся сначала, на него мы постараемся ответить, чтобы лишь потом обратиться к первому вопросу и обосновать его возможные последствия.

Разумеется, «так» было всегда. Но если присмотреться поближе к этому порядку вещей, то в его пределах нетрудно подметить самые разительные отличия, увидеть, что постоянное все же вечно менялось. Отличия эти касаются притом не только общепризнанных нравов. Обнаруживаются особенности, различия, повышения и понижения также и в общих уклонениях от основного закона обусловленной единобрачием половой морали в такой массе и с таким единообразием, что из них создается типическая в каждом отдельном случае картина эпохи, резко отличающаяся от всяких других.

Так как этот факт служит как раз исходной точкой систематической истории нравов, то мы начнем с того, что приведем ряд характерных примеров из различных главных областей половой морали для иллюстрации нашего положения. Примеры эти будут касаться, стало быть, различной оценки, дававшейся взаимной супружеской верности, добрачному целомудрию женщины, проституции, главнейшим понятиям приличия и т. д. Само собой понятно, что это можно сделать здесь только в самых общих чертах. Ведь все наше исследование в отдельных его главах представит подробный комментарий к этим примерам.

Что касается различной оценки, дававшейся супружеской верности, то можно сказать следующее. В некоторые эпохи и в некоторых классах общества высшее основное требование единобрачия, верность обоих супругов, сравнительно победоносно торжествовало и серьезнейшим образом осуществлялось. Наряду с такими эпохами и классами мы имеем другие, в которых это основное требование половой морали совершенно игнорировалось большой массой и за замужней женщиной признавалось право открыто иметь многих мужей, как за мужчиной право иметь многих жен. Если иногда считалось, что муж и жена если и не публично, то по крайней мере перед своей совестью уже совершили прелюбодеяние, изменив друг другу лишь мысленно, если иногда жена уже громко обвинялась в неверности, если удостоила постороннего мужчину нескольких слов, то в другие времена женщине (даже той, которая носила на себе пояс девственности) разрешалось позволять ухаживающему самые смелые жесты, даже поощрять его к ним, не нарушая тем супружеской верности, ибо последняя ограничивалась самим половым актом. Бывали времена, когда муж был самым усердным сводником, ежедневно продававшим свою жену, а замужняя женщина – самой ловкой и деловитой проституткой, устраивавшей на своем супружеском ложе карьеру мужа, обезвреживавшей его конкурентов, выигрывавшей его процессы, удесятерявшей его состояние и т. д. Рядом с эпохами и классами, считавшими брак по любви высшим идеалом, стоят такие, которые не считали любовь необходимой предпосылкой брака, которые были склонны видеть в любви даже нечто несовместимое с браком, которые смотрели на выбор жены откровенно с точки зрения простого расчета или простого производства детей. Древние греки, например, всегда видели в браке такую, и только такую условность. Вот почему женщина у них должна была стать предварительно гетерой, чтобы иметь право быть подругой. Одни эпохи и классы превращают женщину в домашнее вьючное животное, делают из нее пожизненную домашнюю рабыню или терпеливую машину для детопроизводства, лишенную личной воли. Другие времена и классы видят в ней избалованный предмет роскоши, любой каприз которой становится законом, или утонченное орудие наслаждения, задача которого состоит в том, чтобы доставлять мужу все те удовольствия, которыми ее предшественницы, всевозможные любовницы, радовали и приковывали его к себе. Наконец, есть и такие эпохи и классы, в которых муж и жена становятся двумя верными товарищами, рука об руку поднимающимися вверх по крутым тропинкам жизни навстречу ее более высоким целям.

Такое же приблизительно разнообразие находим мы и в принципиальной оценке женского целомудрия. Лицом к лицу с классами и эпохами, придававшими девственности огромное значение, стоят такие, которые не только не прославляли, а почти даже порицали невесту, если она в брачную ночь оказывалась еще нетронутой. Единственный вывод, который отсюда делался, гласил, что, очевидно, раньше никто не пожелал ею обладать, а это понижало ценность девушки, тогда как порой незаконные дети, напротив, повышали ее ценность. Если, с одной стороны, некоторые эпохи и классы считают для девушки позором, если ее хоть раз видели в сопровождении мужчины или если она появилась в публичном месте без родителей, то другие позволяли молодой девушке, достигшей половой зрелости, принимать в своей спальне в продолжение целых лет по ночам своего возлюбленного («пробные ночи», «Kommnächte»). И притом заметьте – не только одного. Без всякого вреда для своей репутации она имеет право отставить одного возлюбленного и отдать его место другому, третьему, четвертому, если ее ожидания и требования не нашли надлежащего удовлетворения. Ни ее доброе имя, ни ее супружеское счастье не терпят никакого ущерба от того, что она в продолжение месяцев давала каждому из своих любовников возможность доказать, обладает ли он теми качествами, которых она требует от будущего мужа. То же самое воззрение разрешало достигшему половой зрелости парню удостовериться именно этим путем в физических достоинствах выбравшей его девушки, предоставляло ему право решить в зависимости от этого опыта, намерен ли он вступить с ней в брак или нет. Он также имел право провести несколько пробных ночей у целого ряда девушек, и то обстоятельство, что эти пробные ночи не исключали половых отношений, не связывало его вовсе с данной девушкой. Некоторые романтики усмотрели в этих обычаях нечто безусловно идеальное. Это несомненно так, если только видеть в них базис здоровой индивидуальной половой любви, а не то, что в них хотели найти эти романтики, а именно чисто духовное и душевное общение полов. Для парня и девушки половой акт был единственной целью, несмотря на препятствия, которые разнообразные подробности этого обычая создавали для парня. Противоположный взгляд нелогичен, если принять во внимание первобытную жизненную философию крестьянства.

Не менее принципиально различно и официальное положение в общественной жизни проституции. Жрица продажной любви иногда запиралась в самые темные углы, клеймилась всеобщей ненавистью и презрением, на нее смотрели, как на прокаженную, одно дыхание которой будто бы способно заразить все окружающее и обратить в бегство всех «порядочных» людей. И только тайком, обходными путями могли к ней пробираться те, кто жаждал любви. Но бывали и такие эпохи, когда ее провозглашали лучшим украшением праздников жизни. У греков культ женщины сосредоточивался в гетере. Она – подруга мужчины, с которой он ведет философские беседы, которую он окружает роскошью и блеском, дружба и благосклонность которой доставляет ему честь, красоте которой весь народ оказывает божеские почести, тогда как жена ощущалась как неизбежное и неудобное ярмо и была обязана терпеливо проживать свой век в уединенном гинекее², никому не показываясь на глаза, скромно довольствуясь остатками чувств мужа. Нечто похожее повторяется в эпоху Ренессанса. Правда, проститутка уже не провозглашается богиней, но и тогда куртизанка часто является в качестве подруги и украшения публичных праздников и увеселений. Когда город навещал какой-нибудь высокий гость, то красивейшие куртизанки даже раздевались и встречали князя в обнаженном виде у городской черты как лучшее наслаждение для его глаз. Эпоха абсолютизма возводит куртизанку на престол, и ее любовные ухищрения и кокетство превращают любой ее каприз в высший закон для общества и государства. Народ обязан оказывать фаворитке абсолютного государя высшие почести и гнуть перед ней шею, хотя бы она только что поднялась из грязи болот и низин…

Ограничимся пока этими немногими, грубо обрисованными примерами типических различий в отношении различных эпох к основным вопросам половой морали, хотя их легко можно было бы удесятерить. К ним необходимо присоединить еще гораздо большее количество примеров, касающихся второстепенных пунктов половой морали. Здесь различия бросаются в глаза еще резче. Достаточно вспомнить о видоизменениях языка, моды, чувства стыдливости, воспитания, искусства, нравственности в праве и т. д. Мы ограничимся и в этой области самыми характерными доказательствами этой изменчивости и вечной изменяемости, фактами, которые каждый легко сам может проконтролировать, так как весь наш труд представит целостный постоянный комментарий к этим положениям.

О различных взглядах на главнейшие темы разговора между мужчинами, с одной стороны, и мужчинами и женщинами, с другой, достаточно будет сказать следующее.

Бывали эпохи, когда господствующая мораль разрешала мужчинам, чаще всего публично, вести беседу на тему о грубых любовных приключениях, о недвусмысленных и откровенных похождениях или пережитых, или слышанных от других, о необычайных победах и поражениях в состязаниях Венеры. Достаточно указать на приблизительно триста фацеций³ Поджо (1380-1459), почти исключительно трактующих о таких темах, представлявших главный материал беседе епископов и кардиналов при дворе папы Мартина V, специально для этой цели собиравшихся каждый день в определенном месте папского дворца. Даже сами папы, бывшие в первую голову героями этих эротических шуток, часто участвовали в подобных беседах. Далее, бывали эпохи, когда господствующая мораль открывала и женщинам доступ к таким беседам, во время которых самые естественные вещи назывались своими именами. Немецкие масленичные пьесы XIV и XV веков, производящие на нас впечатление чрезмерной непристойности, нравились не только мужчинам, но и женщинам. Женщины не только допускались как слушательницы к таким беседам, они сами спокойно могли в них участвовать и выбирать темой для своих шуток и рассказов самые интимные вещи. Они имели право вмешиваться в обсуждение техники искусства соблазнять, делиться своим опытом в деле любви и т. д. Достаточно вспомнить новеллы Боккаччо, сто новелл жизнерадостной королевы Наваррской и другие аналогичные документы. Далее, бывали эпохи, когда женщина придворных кругов могла присутствовать при спектаклях, единственной темой которых были эротические оргии. Примерами могут служить публичные представления любовных сцен обнаженными красавицами-куртизанками и обнаженными геркулесовского сложения мужчинами… Как пример аналогичных простонародных увеселений можно привести шутовские и ослиные праздники, в которых фаллический маскарад и фаллические остроты играли главную роль.

В иные времена мужчины и женщины имели право во время ухаживания пользоваться самыми откровенными словами и сравнениями. В другие эпохи (например, в конце XVII века, а в Германии – в эпоху, представленную в литературе силезской школой) беседа светского общества состояла из непрерывной цепи более или менее замаскированной порнографии. Каждое слово, каждая фраза имели свой скрытый порнографический смысл, и, чем богаче контрастами был смысл того или другого слова, тем восторженнее ему аплодировали и тем восторженнее его переносили из салона в салон, особенно если удавалось самым невинным образом выразить самое циническое представление. В этой области светское общество XVII века и Второй империи достигло изумительной виртуозности. Высшим идеалом этих эпох была женщина, употреблявшая в разговоре с особенным предпочтением всякие двусмысленности, и в глазах общества ее светское значение росло в прямой зависимости от ее фривольности, от ее способности пикантно произнести самое грубо циническое выражение.

А рядом с такими эпохами и классами стоят другие, подвергавшие опале каждого мужчину, который осмелился бы произнести в обществе непристойное выражение, и предписывавшие женщине краснеть даже в том случае, если речь шла о самых простых вещах. Самым ярким выражением этого настроения является та форма педантической стыдливости, которая запрещает женщине называть те или другие части костюма или тела. Такие эпохи возбраняют мужчине и женщине употреблять в обществе ряд самых невинных слов и фраз, потому что утонченная безнравственность вложила в них известную эротическую двусмысленность и все привыкли ее на самом деле в них находить.

Массу характернейших различий обнаруживают законы приличия. Некоторые эпохи категорически запрещают женщине показываться постороннему человеку в неглиже, как бы скромно оно ни было, а еще более – принимать визиты лежа в постели или совершая свой туалет. А в другие эпохи женщина превращает самое интимное неглиже в туалет, предназначенный для приемов, принимает визитеров у постели – ruelle, как назывался проход около ее кровати, служивший в XVII веке настоящим корсо⁴ для ее друзей и поклонников, – и находит совершенно естественным, что друг или посетитель становятся свидетелями ее туалета, откровенно и активно удовлетворяя при этом чувство эротической любознательности. Бывали и такие эпохи, которые разрешали мужчине и женщине вместе посещать баню.

Каждая эпоха в отдельности к тому же полна противоречий. Что одному классу кажется вполне естественным, у другого находится под строжайшим запретом, и наоборот. Еще характернее для внутренних противоречий, свойственных той или другой эпохе (впрочем, это только кажущееся противоречие), то обстоятельство, что женщине, которой запрещается принять постороннего мужчину хотя бы в самом скромном неглиже, разрешается, даже вменяется в обязанность надеть такой бальный костюм, который позволяет мужчине во время разговора и особенно во время танца удостовериться в реальности выставленных ею напоказ физических достоинств, или что эта женщина имеет полное право предстать перед мужчиной в купальном костюме, так сказать, подчеркивающем ее обнаженность. Так же противоречиво поступает эпоха, провозглашая, с одной стороны, все половое святыней, имеющей право обнаруживаться лишь в безмолвии брачного алькова, а с другой стороны, – побуждая женщину костюмом, походкой и жестами вести самую непристойную беседу со всем миром и, так сказать, провоцировать каждого встречного мужчину, чтобы он ее мысленно раздел. Если бывают часто эпохи, когда для женщины ничего не может быть неприятнее, как публично показаться в состоянии беременности, когда подобное состояние прямо позорит каждую незамужнюю женщину, на которую все смотрят с презрением, то, с другой стороны, бывают и эпохи, подчеркивающие последствия полового общения, демонстративно навязывающие каждой женщине интересное положение, фабрикуя и выпуская на рынок ventre á deux, á trois ou á quatre mois⁵.

Порою женщине даже разрешалось являться в обнаженном виде, чтобы производить впечатление эротического чуда. В XIV веке, в эпоху Ренессанса, и в конце XVIII века, в эпоху Директории и Консульства, ей позволялось позировать совершенно обнаженной для портрета. Известны портреты Дианы Пуатье, герцогини Урбинской, сестры Наполеона, г-жи Рекамье и многих других дам. Ей разрешалось даже фигурировать на картине в момент любви. Эпоха Регентства позволяла художнику откидывать портьеры и занавески будуара и приглашать весь мир в свидетели самых интимных сцен. Другие эпохи разрешали женщине-красавице в костюме мадонны доставлять публике эротическое зрелище. Достаточно вспомнить портрет Агнесы Сорель в виде мадонны и другие аналогичные картины. И не только посредством искусства, переводящего действительность на свой язык, придающего ей героические очертания, разрешалось женщине доставлять публике эротическое зрелище, а также путем самой обыкновенной техники. В наше время, например, каждая актриса имеет право сняться в роли Юдифи, Саломеи или Монны Ванны, выставить свой портрет в тысяче экземпляров во всех художественных магазинах и пустить его в оборот в розничную продажу. Если на подмостках она еще обязана воспользоваться прозрачным трико, то перед фотографом она может скинуть даже и его.

История моды обнаруживает во всех направлениях те же самые принципиальные противоположности, как история языка и светского тона, и она, быть может, знает наибольшее их количество. Времена, когда нравственный долг обязывал каждую женщину закутаться с ног до головы, так что на первый взгляд трудно было отличить ее от мужчины, чередуются с эпохами, когда женщина всеми силами стремится обнаружить свои физические достоинства. Одна эпоха устами моды говорит: «у женщины вообще нет ног», другие, напротив, положительно развивали и культивировали ретруссе⁶, при помощи которого женщины самым соблазнительным образом обращают внимание на свои ноги. Такие эпохи прямо создавали моду, которая принуждала к частым ретруссе. Так же точно создавались моды, детальнейшим образом воспроизводившие формы бедер, груди, чары Венеры Каллипиги⁷. С этой целью изгонялись корсеты и жюпоны (нижние юбки), чтобы показать природу во всей ее неприкосновенности. На закате Средневековья и даже еще в самый разгар Ренессанса мужчина демонстративно подчеркивает свою мужественность путем так называемой Hosenlatzmode (моды на гульфик), так что взор должен прежде всего пасть на эту часть костюма. В то же самое время женщина делает такой вырез в своем платье, что вся грудь выставляется напоказ, как товар, на который хотят обратить всеобщее внимание. Или женщина действует еще утонченнее, обнажая только самую грудь, ограничиваясь лишь двумя вырезами на соответствующих местах верхнего платья, из которых справа и слева выступают демонстративно обе груди, и только они одни, такими же обнаженными и такими же ясно очерченными, как лицо и руки. Мода эпохи Директории, наконец, оголяла одинаково как мужчину, так и женщину. Мужчины носили такие плотно облегавшие ноги брюки, которые ясно обрисовывали каждый мускул и каждую часть тела. Женщины сводили весь свой костюм к рубашке, которая делалась к тому же часто из прозрачной газовой материи. То же встречаем мы и в другие эпохи, например в веке рыцарской любви, притом ради той же цели и с теми же последствиями.

Необходимо здесь еще прибавить, что в истории каждой страны часто бывали и бывают эпохи, когда и тайком и открыто все требования и законы частной и общественной морали игнорировались не только отдельными индивидуумами, но и целыми классами и примыкавшими к ним слоями населения, эпохи, когда по всей линии победоносно торжествовала тенденция, усматривавшая в сознательном и преднамеренном игнорировании официально признанных нравственных законов, в пренебрежении чувством стыдливости, даже в диком нарушении законов природы цель всех желаний и высшее наслаждение. Двор Карла II в Англии, эпоха Регентства во Франции до крушения старого режима⁸ – наиболее известные примеры таких периодов откровенного и систематизированного разврата.

Читатель согласится, что даже указанные здесь различия рисуют перед взорами ряд противоположных картин нравов, и, однако, следует еще раз напомнить, что этот перечень представляет лишь незначительное собрание фактов, что ими можно было бы наполнить еще целые страницы и что каждая отдельная картина нравов дана здесь лишь в самых грубых чертах, так что при более специальном исследовании нетрудно было бы вскрыть ряд новых характерных особенностей, которые сами бросились бы в глаза.

Здесь важно и существенно только указать, что каждая из этих принципиальных вариаций, каждое из этих частных уклонений от основного закона, обусловленных единобрачием половой морали, не только не ощущались в свое время – то в более ограниченных, то в более широких слоях населения – как нечто безнравственное, а, напротив, признавались как нечто нравственное. Эти уклонения не только терпелись, но, напротив, считались моральными для данного случая и получали поэтому как в неписаных, так и в писаных нравственных законах соответствующее выражение, свою юридическую, философскую и общественную санкцию. Отсюда следует как единственный логический вывод, что то, что в иные времена считалось нравственным и вменялось каждому в обязанность в силу законов общественной морали, потом часто квалифицируется как безнравственное. Чтобы осветить это положение каким-нибудь историческим примером, укажем на противоположные взгляды двух стран в две разные эпохи. Во второй половине XVII века в Германии считалось нравственным видеть в браке не более как средство деторождения. Ближе всего к нравственному идеалу был такой брак, где жена всегда была беременна или всегда кормила младенца, где она носила под сердцем нового ребенка, когда предыдущий еще даже не научился лепетать. Напротив, во Франции XVIII века (впрочем, не только здесь, а во Франции – не только в эту эпоху) подобный взгляд на брак считался безнравственным, и женщина известных слоев имела санкционированное обществом право требовать от мужа, чтобы по крайней мере в первые годы брак был бездетным. Брак, от которого произошло «целое стадо детей», считался прямо неприличным. В первый из указанных периодов господствующая мораль признавала безнравственным то, что во второй период провозглашалось нравственным. Чтобы привести для примера крайность, надо, конечно, признаться, что никогда писаный закон не предоставлял и уж конечно не обеспечивал за женщиной право на многомужество, на прелюбодеяние. Но никогда не существовало и закона, разрешавшего мужчине соблазнять чужих жен, и, однако, во все времена это «право» применялось усерднейшим образом. Надо иметь в виду, что законы публичной нравственности реже всего отливались в виде юридически оформленных параграфов и реже всего объединялись в виде законодательного кодекса. Эти законы выражались и выражаются во все времена в неписаных, но тем не менее весьма ясных и категорических воззрениях и требованиях общественной морали данной эпохи, той морали, которая не только главным образом, но вообще давала и дает поступкам фактическую санкцию нравственного и безнравственного.

Эта общественная мораль и постановляет, имеет ли мужчина право открыто предаться делу соблазна, или же он обязан прибегать к уловкам, должна ли женщина разыгрывать целомудренную или галантную, чтобы пользоваться уважением общества. Она постановляет, что в известные эпохи каждая хорошенькая женщина, сохраняющая мужу непоколебимую верность, навлекает на себя подозрение в каких-то скрытых недостатках или что малейшее уклонение мужчины или женщины от суровой позиции пуританства наказуется неумолимой карой. Эта общественная мораль постановляет, что порядочная женщина с невиннейшим выражением лица обязана заниматься одной только математической проблемой – найти в своем костюме ту линию, которая позволит ей обнажиться, оставаясь при этом «приличной», или что женщина сочтет за личное оскорбление, если в ее присутствии произносится слово «брюки». Она постановляет, что единственной темой разговора между представителями обоих полов является святость тайны, о которой позволено распространяться самым циничным образом, что каждый мужчина имеет право сказать каждой женщине: «Ты возбуждаешь во мне желания, я хочу взять тебя», а каждая женщина имеет право сказать мужчине: «Я хочу подействовать на твою чувственность, смотри, какая я соблазнительная, какой лакомый кусочек представляю я для твоего воображения» – и т. д. без конца, ибо конца здесь не существует. Важно и существенно здесь, как было уже указано, то, что все это, все эти уклонения, – сегодня одно, а завтра другое – считались и считаются нравственными. Для научного отношения к явлениям необходимо ответить на следующий важный вопрос: почему это так? Потому что все эти различия – не случайности, существующие без всякой внутренней связи и которые можно было бы произвольно вычеркнуть из картины эпохи, нет, они неотделимые составные части и неизбежные последствия внутренней сущности социального бытия. Вот почему в этой сутолоке самых разнородных и друг другу взаимно противоречащих явлений царит строжайший порядок. Перед нами не бессмысленный хаос, не поддающийся учету, нет, всегда и повсюду, в каждой победоносно торжествующей тенденции обнаруживается строгая закономерность. Мы подошли таким образом к тому вопросу, который служит важнейшей предпосылкой, единственно допустимым базисом научно построенной истории нравов: к вопросу «почему?», к вопросу, как возникает определенная общественная мораль, откуда она черпает свою категорическую мощь, какие факторы обусловливают вечные перемены и создают новые формы, словом, к вопросу о законе неизбежных и вечных видоизменений постоянных, так сказать, элементов половой морали.

Если мы хотим выяснить, прежде всего, стало быть, открыть этот закон, то мы должны начать с того, чтобы проконтролировать связь между теорией и практикой нравственных норм каждой эпохи и современным им общественным бытием человечества.

Такое исследование покажет каждому, умеющему исторически смотреть на вещи, что, как уже было выше указано, не может быть ничего более бессмысленного и нелепого, как живущее еще в голове многих этиков представление о так называемой случайности и произвольности господствующих нравственных воззрений. Мы говорим о том наивном взгляде, который кульминирует в утверждении, что, ввиду невозможности установить какие-нибудь абсолютно достоверные нормы, в нравственных воззрениях господствуют чистая случайность и произвол, и потому только чернь одна обязана с ними считаться. Напротив, l’homme superieur (великосветский ухажер) может свободно игнорировать эти остроты мировой истории. Такая логика ничем не выше и не серьезнее той, которая болтает чепуху о вечной нравственной идее, одинаково осеняющей и покрытого шкурой дикаря, и одетого в черный сюртук христианина. Нелепость такого воззрения обнаруживается уже при первом взгляде, ибо даже самый поверхностный анализ, вооруженный самыми примитивными научными методами, доказывает неопровержимо, что в истории нет бессвязных фактов. Правда, случайные уклонения могут происходить, в смысле патологических явлений, но случайными не могут быть массовые явления, а именно о них идет речь, когда мы говорим о нравственном поведении людей.

Ужели нет связи между развратом, чисто порнографической модой, порнографически насыщенной речью XVIII века и общественным бытием известных классов? А в XVII веке между неумолимой нравственной строгостью английских пуритан, их мрачным однообразным костюмом и заимствованными из Библии оборотами речи и политическими и социальными условиями их существования и т. д.? Это значило бы, что все могло бы быть как раз наоборот, в XVIII веке люди могли бы не придавать особенного значения эротическому воздействию женской груди, а в XVII веке в среде английских пуритан мог бы торжествовать победу утонченный культ физиологического наслаждения, культ эротической наготы. Ясно, что такая логика есть логика сумасшедшего дома. Вот почему она и ходит привидением в голове лишь тех этиков, логика которых, не отягченная разумом, носится над временами, как никогда над ними не носилась «вечная нравственная идея». В истории, как уже сказано, царит Строжайшая гармония, неумолимейшая логика. Сотни уз и мостиков связывают следствие и причину, причину и неизбежное, неустранимое последствие.

Для каждого исторически мыслящего человека эта связь на самом деле так очевидна, что нет надобности подробнее ее обосновывать. Ее можно принять как нечто несомненное. Тому, кто еще обуреваем сомнениями, мы напомним, что эта связь будет вскрыта в дальнейшем как можно убедительнее путем аргументации в другом направлении. Несколько более опытный глаз и более детальная подготовка требуются для того, чтобы понять, что как в господствующих нравственных воззрениях, так и в соответствующем им нравственном поведении выражается вся сумма современного социального бытия людей. Более основательное исследование требуется и для того, чтобы уяснить себе, что мы называем руководящим законом, решающим в последнем счете базисом, на котором все зиждется.

Мы предвосхитим ответ на эти вопросы и уже потом перейдем к их обоснованию.

В нравственном поведении и в соответствующих ему нравственных догмах отражается, как и в правовых воззрениях, в религии, в художественном творчестве и т. д., экономический базис эпохи. Или, выражаясь точнее, все без исключения идеологии являются логическим отражением высоты развития, достигнутого производственным механизмом. Сюда относится: степень общественного разделения труда, степень классового деления, распределение собственности, следовательно, отношения собственности – словом, все, что подразумевается под понятием «экономической основы эпохи». Частная собственность, материальные интересы обусловили собой основной базис нашей половой морали. Она же таким же категорическим образом определяет второстепенные пункты последней. Так как частная собственность является основанием общей морали, то в пределах последней половая мораль должна постоянно меняться, приспособляясь и изменениям и к развитию частной собственности, которой подчинена вся область морали.

Конечно, половой инстинкт сам по себе не экономический фактор, но способ его проявления тем не менее обусловливается экономическим базисом общества. Этот последний определяет (речь идет здесь, конечно, о массовых явлениях), будет ли половой инстинкт толкать мужчину и женщину к ранним или поздним бракам, будет ли он требовать, как суррогат брака, постоянную любовницу или бродячую проститутку, благородную жуирующую даму или опустившуюся уличную девицу. Тот же экономический базис предрешает, будет да женщина в браке хозяйкой, матерью или дамой, будет ли она выбрана как производительница детей или за ее представительные качества, будет ли она воспитываться как предмет роскоши или как неизбежная домашняя мебель. Экономический базис определяет, что важнее – супружеская ли верность или пикантные удовольствия половой жизни, в какой степени будет вестись борьба за мужчину или женщину, сотни или десятки тысяч женщин будут тщетно искать пути к брачному ложу и «упадут в объятия порока», как мило выражаются авторы душеполезных трактатиков, и т. д. Таковы главные категории, а от них зависят все второстепенные пункты половой морали, как-то: мода, светский тон и т. д., ибо последние всегда не более как проявления, излучения первой или, другими словами, принявшие духовную или материальную форму сопутствующие ей явления.

Материальные интересы являются базисом, определяющим началом – вот что главное. Необходимо прежде всего доказать правильность этого положения. Прекрасно сознавая важность этого пункта, являющегося краеугольным камнем всей нашей работы, мы, однако, должны ограничиться немногими характерными примерами. Но если нам удастся доказать это по отношению к некоторым важнейшим пунктам, мы докажем наше положение вообще. Мы приведем сначала несколько примеров, в которых связь между половой моралью и экономическим основанием общества сама бросается в глаза. В середине XVII века в некоторых местностях Германии чаще, чем когда-либо, встречаются случаи «бигамии», а именно в той форме, что один мужчина имеет двух законных жен, живущих с ним под одной кровлей. Это настоящая полигамия. Самое важное в этих полигамических связях то, что они существуют не тайком, не прячутся от глаз общественного мнения, как частное соглашение и частная тайна заинтересованных, а существуют открыто, устраиваются открыто и не только терпятся властями, а прямо даже предписываются. Иметь двух жен считалось тогда в этих местностях не только не преступлением, не безнравственностью, а чем-то заслуживающим похвалу и потому нравственным. Можно подумать, что такое положение является чем-то невероятным. Многие сочтут его даже чудовищным. Оно не было ни тем, ни другим, а совершенно естественным порядком, так как выражало вполне понятное последствие исторической ситуации, в которой тогда находилась Германия.

Только что кончилась Тридцатилетняя война. Эта тяжелая и скорбная эпоха привела не только к полному опустошению и такому же полному обеднению значительных частей Германии, но и к сильному сокращению населения. Миллионы людей погибли в битвах или были уничтожены всюду появлявшимися мародерами, еще больше народа пало от болезней и эпидемий, сопутствовавших нескончаемой бойне. Тысячи местностей совершенно вымерли к концу войны. До этой злополучной войны Германия насчитывала 16 или 17 миллионов населения, а в 1648 году число жителей не превышало 4 миллионов. А среди них мужчины составляли меньшинство. На 2½ миллиона женщин приходилось 1½ миллиона мужчин. Таков был печальный итог войны. А всегда, во все времена главнейшим капиталом является человек: его рабочая сила, его рабочие руки. Так как в те времена чувствовался особенный недостаток в этом капитале, так как без живого капитала всякий другой «человек» остается мертвым, то в первую голову надо было создать именно этот капитал. Производство детей как можно в большем количестве становилось преобладающей экономической потребностью времени и даже высшим нравственным долгом каждого способного производить детей мужчины. Так как эта потребность приходила в конфликт с недавними господствовавшими представлениями, то власти предписывают просто этот долг всем и каждому. Пусть мужчина действует в этом направлении как можно усерднее.

Вы требуете доказательств. Вот они. Они содержатся в сжатом современном указе. Девятнадцатого февраля 1650 года нюрнбергский крейстаг (районный совет) принял следующее решение: «Ввиду того что в кровавой 30-летней войне население погибло от меча, болезней и голода и интересы Священной Римской империи требуют его восстановления… то отныне в продолжение следующих десяти лет каждому мужчине разрешается иметь двух жен».

Нельзя было выразить цель этого решения деловитее, нельзя было обнаружить яснее экономическое основание этой поправки к господствующей морали.

Узкий идеолог, привыкший выводить все проявления половых отношений, все моральные критерии из более или менее повышенного нравственного чувства людей, возразит, что «это совершенно исключительное явление, объясняющееся крайним моральным упадком, бывшим также печальным наследием 30-летней войны». Такими или аналогичными рассуждениями обыкновенно и устранялся из исторической науки этот неудобный факт. Мы ответим: нет, это не исключительное явление, а в крайнем случае очень своеобразное дополнение к аналогичному, но уже безусловно типическому историческому явлению. Стоит только исследовать крестьянскую мораль, перелистать в особенности многочисленные Weistümer (уставы), эти формулировки древнего крестьянского права. В них мы найдем то же самое. При некотором терпении нетрудно будет среди них найти целый ряд документов, гласящих об этом почти дословно, как следующий, взятый из бохумского местного права: «Item⁹, муж, имеющий здоровую жену и неспособный удовлетворить ее женские права, пусть приведет ее к соседу, а если и тот не в состоянии ей помочь, то пусть муж ее бережно возьмет на руки, не делая ей больно, пусть опустит ее вниз, не делая ей больно, пусть оставит ее там на пять часов и позовет других людей себе на помощь. А если и тогда ей нельзя помочь, то пусть он ее бережно поднимет и снова опустит, не делая ей больно, пусть даст ей новое платье и кошелек с деньгами на пропитание и пошлет ее на ярмарку, а если и тогда ей нельзя помочь, то пусть ей помогут тысяча чертей».

Что это значит в переводе на наш современный язык? Это значит следующее. Если муж не в состоянии произвести со здоровой женой ребенка, то пусть отдаст ее соседу-«бракопомощнику», такому, который, по его мнению, может создать ребенка. Если и эта связь останется бесплодной, то пусть он сделает этот эксперимент со вторым и даже с третьим. А если и это бесполезно, то пусть ей помогут тысячи чертей, т. е. тогда помочь могут только сверхъестественные силы. Муж сделал все, что требовал от него его долг. Его долг! Ибо иметь детей, быть возможно более плодовитой производительницей потомства – такова первая и главнейшая обязанность крестьянки. Такое воззрение, такая половая мораль всецело обусловлены крестьянским хозяйством, материальными интересами крестьянина. Ни для какого другого класса дети не являются таким важным капиталом, как для крестьянина, так как они представляют самые дешевые и необходимые рабочие руки. Вместе с тем дети – единственные рабочие руки, на которые он в экономически неразвитые эпохи может рассчитывать, единственные, которыми он может обзавестись при малой доходности его производства, и потому законность их для него вопрос второстепенный. Главное, чтобы жена производила на свет детей. Если брак остается бесплодным, то жена обязана по очереди отдаться всем тем, которые, по мнению мужа, могут помочь ему обзавестись детьми. Как видно, индивидуальная любовь здесь совершенно отсутствует, важна только половая способность мужчины, а жена рассматривается исключительно как детопроизводительная сила, которая в случае надобности может быть отдана в распоряжение то одного, то другого.

Важность детей для крестьянского хозяйства даже и в наше время объясняет в конечном счете и более мягкое отношение крестьян к прелюбодеянию. Крестьянин еще и теперь охотнее всякого другого закрывает глаза, если его жена выбирает ему заместителя в лице крепкого батрака или соседа, чтобы дать мужу необходимых детей.

На том же экономическом базисе основывается уже ранее упомянутый обычай «пробных ночей», встречающийся в разных местностях под разными названиями. «Годен ли он (или она) к любви», т. е. можно ли рассчитывать на потомство, – такая проба санкционируется крестьянской моралью как законная.

Характерные аналогичные случаи можно встретить как массовое явление у всех неплодовитых рас. Так как потомство и для них самый ценный капитал, то «бракопомощник» у этих рас, так сказать, типичная фигура, и ввиду важности вопроса его деятельность рассматривается обыкновенно как привилегия святых или пророков. Такой расой являются, например, эскимосы. У них также охотно обращаются за помощью к высшему духу через посредство пророков. В своем описании путешествия к Северному полюсу Фритьоф Нансен приводит ценные данные, доказывающие вместе с тем, что он прекрасно понял саму сущность этого явления. Нансен говорит: «Седьмая заповедь чаще других нарушается гренландцами… Целомудрие у них не в особенном почете… Многие (на западном берегу) не считают позором для девушки иметь детей. В бытность нашу в Готгаабе по соседству жили две девушки, отнюдь не скрывающие свою беременность. Они почти гордились этим доказательством того, что ими не пренебрегали. Относительно восточного берега Гольм также утверждает, что никто не считает позорным для незамужней иметь детей.

Эгеде рассказывает, что женщины считают для себя большой честью и счастьем вступить в связь с angekok’oм, как у них называются ученые и пророки, и прибавляет: „…многие мужья сами ничего против этого не имеют и платят angekok’y за то, что он спит с их женами, особенно если они сами бездетны.

Эскимосские жены пользуются, как видно, гораздо большей свободой, чем жены германцев. Причина, вероятно, коренится в том, что, если у германцев сохранение наследства, рода и родословной всегда играло большую роль, все это для эскимоса имеет очень малое значение, так как он почти ничего не имеет, что мог бы передать в наследство, и для него важнее всего иметь детей…“»

Уже достаточно исчерпывающе выяснено и доказано, что проституция как массовое явление коренится в социальных условиях, находит свои побудительные мотивы в экономическом базисе общества. Мы можем поэтому освободить себя от необходимости приводить здесь характерные документы, которые вновь подтвердили бы это положение. Рассматривать проституцию как массовое явление, главным образом как патологическую проблему, как проблему прирожденной проститутки – такой метод объяснения может прельщать разве хвастливых полуневежд. Этот сорт сексуальных психологов доказывает только в большинстве случаев, что они не имеют никакого представления о проституции как социальном явлении и потому произвольно смешивают самые противоположные явления. Приведенные до сих пор примеры прямой связи между половой жизнью, нравственными нормами и материальными интересами могут служить типическими иллюстрациями. На примере санкционированной в XVII веке законом бигамии видно, что экономические потребности, раз они очень ярко сказываются, способны устранить даже наиболее важный постулат всей половой морали, основное требование морали – единобрачие.

Материальные интересы действуют как в важном, так и в мелочах. В этом нетрудно убедиться, если снять с явлений тот покров, в котором они появляются перед нами и становятся доступными нашему сознанию. Доказательством может служить следующий пример. В XVI веке цехи обусловливали прием новых учеников удостоверением «свободного и честного происхождения». Ученик должен был доказать, что он родился в законном браке. В десятке описаний цехового быта или городского величия XVI века можно по этому поводу прочесть патетическое славословие на тему о том, что в подобных постановлениях сказывалось «гордое нравственное самосознание, отличавшее честное ремесленное сословие». Подобные указы квалифицируются как «последствие повышенного и потому живого нравственного чувства», восхваляются как «благородный плод внесенного в мир реформацией нравственного обновления». И тому подобное. Мы позволим себе возразить: все это ерунда. Мы постараемся сейчас доказать это. Если внимательнее присмотреться к церковному устройству этих веков, если искать в Laden (цеховые объединения) принципов, руководивших творцами при формулировке цеховых законов, то мы вскроем какие угодно причины, но только не «нравственное обновление» и не «нравственное сознание».

Что касается интересующего нас здесь указа, то ясно, что это нравственное требование базировалось не на морали, а исключительно на кошельке. Если цехи в XVI веке обусловливали прием учеников «свободным и честным происхождением», если в некоторых городах они прямо требовали соответствующих удостоверений, то это делалось не для того, чтобы нравственно поднять свое сословие, а для того, чтобы обезопасить исключительность цехов. Таким способом хотели избавиться от пролетарских элементов, которые в начале XVI века массами стекались в города, где прежде всего хотели научиться какому-нибудь ремеслу. Этим путем хотели далее устранить грозно разраставшуюся конкуренцию – только поэтому люди вдруг стали нравственными и косвенно провозгласили святость брака как основу «честности». И в самом деле, трудно было придумать более устойчивую плотину против грозившей конкуренции! Удостоверить свое законное происхождение было в те времена задачей очень сложной и тем более трудной, чем отдаленнее была местность, откуда вышел человек. Теми же материальными интересами руководились деловитые и умные цеховые мастера, когда «нравственное чувство» подсказало им объявить целый ряд ремесел «бесчестными». Всем тем, кто происходил от них, доступ к «честному ремеслу» был также запрещен, подобно тому как эти ремесла были лишены присвоенных «честным» профессиям хозяйственных привилегий. А все это – экономические причины. Если мастера употребляли вышеприведенные слова о нравственном долге цехов без задней мысли, то это ничего не меняет, а доказывает только, что борьба, которую они вели, и интересы, которые они отстаивали, сознавались ими не в их чистом виде, а в переносном смысле морали.

То же самое можно сказать о появляющихся повсеместно в XVI веке запрещениях публичных бань. До XVI века в посещении публичных бань не находят ничего или почти ничего предосудительного. Во всяком случае, нравственное чувство не было шокировано тем, что мужчины совершенно голые, а женщины более чем голые, так как они еще украшались для этого, купались и мылись совместно, развлекаясь шутками и играми, отнюдь не проникнутыми пуританским духом. И вдруг в первой четверти XVI века намечается переворот, приводящий к противоположному взгляду: посещение купален и бань запрещается, объявляется безнравственным, бани описываются как вертепы порока и, наконец, одна за другой закрываются. Там, где учреждение не закрывается, оно приносит все меньше дохода, и собственник поэтому часто сам вынужден отказаться от его ведения.

Если просмотреть предлагаемые историками-идеологами объяснения этого странного переворота во взглядах, то мы находим у них ту же ссылку, как и по поводу цеховой регламентации, на повышение нравственного самосознания, на обновляющее влияние реформации и тому подобные моральные моменты, имевшие решающее значение. Опять-таки это явная чушь. Просветление пришло в данном случае от сифилиса, начавшего на рубеже XV века свое победное шествие. Рядом с аналогичной причиной, о которой мы еще будем говорить, сифилис был тем морализующим фактором, который превратил в глазах современников ранее столь симпатичный обычай купальной жизни в адский вертеп порока. И это понятно. Так как среди общественных развлечений купального сезона отдавалось предпочтение грубым удовольствиям, то проститутки составляли, естественно, всегда значительный контингент посетительниц. А так как далее около бани всегда находилось несколько маленьких каморок, куда могли уединиться воспламенившиеся любовью посетители и посетительницы, так как баня была вместе с тем еще самым бойким домом терпимости, то, естественно, она становилась самым опасным очагом заразы новой страшной французской болезни. Яснее и убедительнее диалектика событий не могла внушить людям, что посещение бани «в высшей степени безнравственно». Здесь тоже действовала экономическая причина.

Могут возразить, что такие важные вопросы, как колебание цифры браков, степень распространенности проституции и спроса на нее и т. д., могут быть в самом деле обусловлены хозяйственными интересами, но что от них совершенно не зависят такие второстепенные явления, как законы приличия, моды, больший и меньший вырез груди в женском костюме, видоизменения представлений о чувственной красоте и т. д. На это возражение необходимо ответить, что все эти, по-видимому, столь второстепенные явления тоже без исключения отражают не что иное, как экономический базис общественного бытия людей и народов, только в переносном смысле, в несколько более завуалированном виде, так что часто с трудом приходится проникнуть сквозь внешнюю оболочку, чтобы дойти до истинной сущности явления.

Мы и это положение докажем анализом некоторых явлений, тем более что при этом выясним ряд других важных выводов, имеющих для нас значение.

Таким важным выводом служит уже первое умозаключение, из которого необходимо исходить. Присматриваясь к обоснованным выше примерам, нельзя будет не согласиться с тем фактом, что никогда не следует рассматривать моральные требования, нормы и воззрения просто как результат пониженного или повышенного нравственного чувства, а надо вскрыть, как это было сделано нами, последние решающие мотивы того, к чему они собственно стремятся. А если поступать так, то получится главное положение исторического познания, гласящее: теория и практика нравственного поведения всегда соответствует определенным социальным потребностям. Вот то важное и решающее, что можно было бы назвать имманентным законом. Если уяснить себе это, то с помощью новой точки зрения нетрудно понять, что не только главные постулаты половой морали определяются материальными интересами данного общественного уклада, следовательно, являются общественной потребностью, но и многочисленные побочные и частные ее области. Другими словами, все эти проявления и излучения половых отношений должны быть обследованы в свете общественных потребностей.

Если мы поступим таким образом, то мы прежде всего натолкнемся на то важное обстоятельство, что общественные потребности не только меняются с течением времени, но и в рамках одной и той же эпохи отличаются чрезвычайным разнообразием.

С тех пор как народы вступили на путь цивилизации, они перестали быть однородными или оставались таковыми только во внешних рамках языка, внутренне распадаясь на классы. Развитие частной собственности, на которой выстраивается цивилизация, неизбежно привело везде к образованию классов и к распадению на классы. В первую голову это разделение проходит между имущими и неимущими. Разделение немедленно же приняло и политический характер. Выражаясь грубо, оно создало классы господствующие, угнетенные, но стремящиеся к власти, и отмирающие. Каждый из этих классов имеет свои собственные интересы, т. е. наряду с главными жизненными интересами, свойственными всей эпохе, еще и частные интересы, которые не только отличаются от интересов других классов, но в основном диаметрально им противоположны и потому враждебны.

Из этого разнообразия интересов во все времена вытекало разнообразие половых отношений, моральных воззрений и постулатов. Это значит: половая мораль никогда не бывала однородной, а распадалась всегда на отдельные классовые морали, не только часто строго отличные друг от друга, но и взаимно враждебные.

Если факт классового деления общества не вызывает сомнения, то мысль, что классовые различия особенно ясно отражаются в половой морали, что экономические интересы здесь имеют категорическую силу, нуждается в еще более детальном обосновании. Для примера можно привести различный взгляд на брак мастера-ремесленника и купца XVI века Если для первого жена – служанка-экономка, строгая, скромная хозяйка, смотрящая за порядком, царящая в кухне и в погребе, то для богатого купца она – дама, служанка, воплощающая чувственное удовольствие. Оба взгляда были обусловлены экономическими условиями существования обоих классов.

Хозяйство ремесленника должно находиться в порядке, жена его должна быть требовательной, внушать прислуге уважение к себе, заботиться об экономии, она должна первой встать и последней лечь, чтобы убедиться, все ли в порядке и на замке, чтобы не грозила опасность от огня или воров. На таком педантическом порядке, на такой экономии даже в мелочах покоилось все существование и благосостояние мелкоремесленного хозяйства, и если оба эти принципа – порядка и экономии – игнорируются или систематически нарушаются, то хозяйству ремесленника грозит разорение. Эти условия существования и отражаются в правах и обязанностях хозяйки, им все подчинено, все ее поведение, далекое от высокомерия и претенциозности, ее костюм – словом, все. Она обязана воспитать в таком же духе детей. Жена ремесленника считает для себя позором поступать иначе, она ходит по улице со скромно опущенными глазами, чтобы не вызвать неверное представление о себе, она погашает в себе тщеславие, манящее ее одеться в такие роскошные одеяния, которые ей не по карману. Так является она типом скромной и доброй хозяйки, «честной и непорочной», и таково поэтому и содержание обязательного для нее нравственного закона.

Этому закону она обязана подчиняться под страхом смерти. Если она часто будет посещать танцевальные помещения или зубоскалить с соседкой, то служанка обленится и перестанет быть расторопной. Если голова ее занята амурами, то подмастерье, вместо того чтобы работать так же усердно, когда мастера дома нет, воспользуется его отсутствием, чтобы найти дорогу в ее спальню. Она уже не ляжет последней спать, а будет думать лишь о том, чтобы как можно чаще быть к услугам любовника. Естественное тщеславное желание быть красивее всех побудит ее одеваться как можно роскошнее. Так как в обоих случаях ее поведение служит или опорой, или гибелью для всего существования семьи, то обязательный для нее нравственный закон, квалифицирующий ее или как скромную и добрую, или как плохую хозяйку, есть не что иное, как идеологическое выражение экономического ремесла. То же самое, само собой, применимо и к мужчинам этого класса.

Совершенно иначе обусловливал экономический базис, на котором выстраивался брак и домашнее хозяйство зажиточного купца, нравственный обиход этого класса. Благосостояние эмансипировало жену от хозяйственных обязанностей. Таков первый результат. В этом классе хозяйство уже не страдает в такой мере, если жена не сама за всем присматривает, если она предоставляет другим контроль, если воспитание детей находится в чужих руках. Как только расточительность перестает быть принципиальной опасностью для существования семьи, становясь постоянной возможностью, женщина превращается в предмет роскоши. Таков всегда и везде первый результат женской эмансипации. В этом отражается прежде всего растущее богатство, позволяющее мужу сделать из жены предмет роскоши. Для нее поэтому обязательны совершенно иные законы о правах и обязанностях хозяйки. Она становится первым средством, украшающим жизнь мужа, увеличивающим количество его наслаждений. Так как женщине предписывается, таким образом, совершенно иная жизненная цель, то ее новая роль навязывает ей совершенно иные формы обихода и, следовательно, совершенно иную мораль. То, чем жена ремесленника может быть для мужа только между прочим – источником радости, для жены купца становится ее первым долгом. Главное орудие роскоши она превращает в главное орудие наслаждения. Она обязана доставлять удовольствие, и притом все сызнова, каждый день. Чем дольше и лучше ей это удается, тем прочнее ее господство. Роскошь должна наглядно продемонстрировать степень богатства, и это положение имеет для более ранних эпох, когда еще только начинается накопление капиталов, гораздо большую силу, чем для современности. Как наиболее ценимый предмет роскоши женщина может выполнять эту задачу всего эффектнее. Так определяется ее главная роль в пределах ее класса – она обязана постоянно «представительствовать».

Такое положение определяет, естественно, все ее воззрения, язык, светские манеры, мысли, костюм. Для мужа она прежде всего орудие наслаждения, и даже эту свою роль она должна продемонстрировать. И потому она желает, чтобы не только муж, но и каждый мужчина смотрел на нее как на особенно ценимое орудие наслаждения. «Разве не для этого я создана?» – таков тот вопрос, с которым к каждому обращается покрой ее платья. И она не ограничивается вопросом.

Демонстративно позволяет она каждому в этом удостовериться, гордо выставляя напоказ свое созданное для любви тело, позволяя как можно больше при каждом случае видеть совершенную грудь, гибкую стройность стана, обнаруживая при помощи костюма как можно выгоднее свою вечную, несокрушимую, сулящую наслаждение юность. И, поступая так, она вместе с тем не выходит за границы приличия, того специфического приличия, которого требует ее класс. Своими выражениями, их изысканностью она подчеркивает все это, и только это.

Жизнь должна быть вечным праздником – таково логическое требование, порождаемое состоянием, избытком. Внешность женщины с раннего утра и до позднего вечера поэтому дышит праздностью, является, так сказать, воплощением жизни, ставшей праздником. Ничто в ней не говорит о буднях с их заботами и пылью; все, что могло бы о них напомнить, устранено из ее среды, она вечно стоит в сияющем праздничном освещении. Чтобы достигнуть этого, из ее жизни изгоняется все, что могло бы ослабить это настроение. Сюда относится и самое священное в жизни – материнство. Как только экономические условия превращают женщину в орудие наслаждения, потребность стать матерью сама собой суживается. Рожание детей похищает женщину у общества, надолго уничтожает праздничное настроение и – главное – вредит телесной красоте. Оно преждевременно старит, грудь теряет свою соблазнительную пышность. Эта цель брака становится второстепенной, принимается, наконец, как неизбежное зло. Идеологическим выражением такого настроения, как оно отливается во взглядах ее класса, служит убеждение, что «неприлично» матери кормить своего ребенка, а еще неприличнее часто быть беременной.

Аналогичным образом образуются, в соответствии с остальными проявлениями половых отношений, и все остальные взгляды. Адюльтер теряет свою социальную опасность. Женщина, став прежде всего орудием наслаждения, усматривающая в любви только самые изысканные формы наслаждения, исполняет веления природы уже не в безумном опьянении, а как артистка, не забывающая даже во время самой опасной игры о ее правилах, все дозволяющих и исключающих лишь последствия, которые превращают игру в тяжелое иго. Теряя свою социальную опасность, адюльтер вместе с тем перестает быть величайшим грехом. А все, что его подготавливает, становится высокой и ценимой добродетелью. Ловкость, с которой женщина приковывает гостей к дому, ценится в обществе выше строго нравственной сдержанности, вследствие которой пустеет дом. Первая обозначает способность начать игру с каждым, а высота культуры только дифференцирует формы этой игры. В более примитивные эпохи игра предполагает грубые жесты, в эпохи, полярные им, – утонченный флирт, празднующий оргии лишь в фантазии.

Вот в общих чертах картина того, как половые отношения и половая мораль принимают разные формы в разных классах сообразно изменившимся вместе с материальным базисом потребностям. Само собою понятно, что так же точно образуются понятия о приличии и нравственности у дворянина, у придворного, у князя (также представителя особого класса с его специфическими классовыми потребностями и интересами), у крестьянина, у духовенства, у пролетария. Само собою понятно также, что во всех этих группах воззрения мужчины на свое отношение к женщине аналогичны воззрениям женщины на ее отношение к мужчине.

Эти различия в классовой морали возникают сами собой, но, раз образовавшись по мере прояснения классового сознания, они санкционируются классом-носителем и возвышаются до уровня специфических классовых идеологий, нередко считающихся священными. Этот процесс обусловливается двумя важными факторами: тенденциями к классовому обособлению и к классовой солидарности. Первая тенденция выдвигается обыкновенно особенно настойчиво господствующим классом эпохи.

Класс, обладающий в сравнении с другими классами в государстве известными политическими и социальными привилегиями и потому господствующий, всегда исполнен желания отличаться и внешним образом – и притом как можно очевиднее – от других. Он стремится к тому, чтобы масса представляла его себе более высокоорганизованным, чтобы она видела в отдельных его представителях существа высшего порядка. Всему миру должно быть ясно, что этот класс стоит на более высокой ступени человеческой иерархии. Разумеется, он это делает не без задней мысли, а потому, что выводит из своего более высокого иерархического положения свои особые привилегии, и прежде всего пресловутое право на власть. Это, стало быть, не что иное, как его специальная общественная потребность, вытекающая из исторического положения господствующего класса.

Этим сильным интересам классового обособления во все времена особенно успешно служили нравственные нормы. А среди последних в особенности те, что касаются половых отношений. Половые отношения и соответствующие им нравственные установления того или другого класса всегда служили одним из важнейших средств классового обособления. Объявляя все то, что отвечает его специальным жизненным потребностям, его гарантированным собственностью возможностям наслаждения, дозволенным и потому нравственным, господствующий класс провозглашает в то же время все это недозволенным и безнравственным для угнетенного класса. Кроме того, он объявляет безнравственным все, что может поколебать и подточить его господство. Так особая классовая мораль в руках господствующего класса становится вместе с тем средством укрепить свое господство над другими. Оно заодно средство и господства, и угнетения. Другим классам предписывается как нравственный закон то, что служит интересам господства привилегированного класса. Можно доказать сотнями исторических примеров, что для крестьянина, ремесленника, подмастерья всегда считалось безнравственным и недозволенным то, что затушевывало классовое обособление. Подобные поступки, раз они грозили власти командующего класса, часто прямо квалифицировались как преступления. Так, например, моральный кодекс аристократии не только разрешал, но в известных случаях прямо предписывал женщинам появляться публично только с глубоким вырезом на груди, тогда как такой поступок жены ремесленника часто считался безнравственным и запрещался ей строго контролируемой регламентацией костюма. Безобразнейшая старуха аристократка «соблюдала приличия», хотя ее тощие груди должны были вызывать отвращение, тогда как хорошенькая мещанка, возбуждавшая всеобщий восторг, обнаруживая сокровище своего корсажа, «совершала преступление против нравственности» и часто беспощадно наказывалась, если поддавалась чувству тщеславия и хоть на палец уклонялась от разрешенной ей магистратом глубины выреза.

Когда мелкая буржуазия в лице ремесленных цехов все более исполнялась в XVI веке классового самосознания и когда публичные бани, где ввиду распространенности купальной жизни горожане и так встречались каждый день, естественно, становились центрами оппозиции против ненавистного господства знати или патрициата, знатные роды, видя, что их господству угрожает опасность, поспешили объявить публичные бани безнравственностью и запретить их там, где они имели власть. Таков был второй фактор, покончивший вместе с сифилисом в XVI веке с былым великолепием купален и бань. Но те же самые классы потом в продолжение столетий не находили ничего предосудительного или достойного кары, если мужчины и женщины крестьянства или промышленного пролетариата бывали вынуждены во время процесса работы или дома постоянно находиться в теснейшей физической близости, если родители, дети, коечники обоего пола, возмужалые и полузрелые спят вперемежку в комнате, как в хлеву, так что половая жизнь взрослых становится для незрелых и полузрелых каждый день предметом наглядного обучения. Господствующие классы в прошлом никогда не старались отменить соответствующими указами подобное положение, хотя в рамках своего класса они и клеймили каждое интимное соприкосновение полов. И то и другое отвечало их интересам господствующего класса, их экономическим интересам и было их социальной потребностью.

Таков первый фактор, обусловливающий развитие особой классовой морали. Не менее важен второй фактор: специфические моральные воззрения на службе классовой солидарности как объединяющее классовое средство.

Особые нравственные воззрения класса становятся узами, задача которых состоит в том, чтобы усилить связь между отдельными членами класса. То, что различает, вместе с тем и связывает, а именно тех, которые уже отличаются от других или же хотят от них отличаться. То, чем люди сознают себя отличными от других, будь то социально ниже стоящие или враждебные классы, вместе с тем связывает их в их сознании. Это нечто похожее на одинаковый мундир или на знамя, вокруг которого группируются люди. И знамя это развертывается особенно демонстративным образом, т. е. эти особые качества преднамеренно культивируются, различия подчеркиваются и сознательно и преднамеренно вырабатываются. Эти различия внушают прежде всего чувство солидарности. И это совершенно логично, ибо в них впервые ясно обнаруживается социальная связь, входя в сознание как друзей, так и недругов. Каждое нарушение этих различий отдельным индивидуумом считается преступлением против всего класса. Это касается прежде всего всей области морали: штрейкбрехер кажется его борющимся товарищам величайшим преступником, не меньшим преступником является в глазах других фабрикантов тот, который идет на уступки своим рабочим. Это верно и относительно мельчайших подробностей в области классовой половой морали. Таким путем и таким образом возникают специфические нравственные установления и понятия о приличии. Традиционная этика, разумеется, этого не признает. «Традиционная этика, – говорит Карл Каутский в своем блестящем этюде о морали, – видит в нравственном законе ту силу, которая упорядочивает людские отношения. Исходя из индивидуума, а не из общества, она не замечает, что нравственный закон регулирует не отношения одного человека к любому другому, а только взаимные отношения людей одного и того же общества». Это значит: людей одного и того же класса. Чтобы осветить результат этой регламентации общеизвестным, постоянно цитируемым примером, укажем на регламентацию незаконных связей в среде господствующего класса.

Молодой аристократ или буржуа, содержащий любовницу, не совершает, по понятиям своего класса, безнравственности, если в то же время в разных салонах, опираясь на помощь многочисленных посредников, ищет себе богатую и знатную невесту. Далее, он поступает совершенно корректно, если в тот самый день, когда его планы принимают конкретную форму, дает отставку той женщине, которая в продолжение многих лет разделяла его ложе и послушно исполняла все его прихоти. Если же он утешит эту женщину более или менее значительной денежной суммой, то он поступает совершенно по-джентльменски. С другой стороны, «счастливая невеста», призванная занять место прежней отставленной любовницы, считает совершенно естественным, что тот самый мужчина, который, как ей заведомо известно, имел многие такие незаконные связи, который обладал многими и многими проститутками и, кроме того, соблазнил не одну замужнюю женщину, от нее категорически требует целомудрия и что констатирование ее девственности для него является самым важным в тот момент, когда она может или должна позволить ему первое интимное сближение. Та же классовая мораль позволяет мужчине презрительно бросить девушку, если он задним числом узнает, что другой уже пользовался ее благосклонностью, что у нее есть «прошлое». Даже более, он обладает этим правом даже в том случае, если он сам соблазнил эту девушку и она очутилась в «таком» положении. Его классовая мораль не обязывает его жениться на девушке с незаконным ребенком даже в том случае, если он сам его отец.

Если принять во внимание все сказанное здесь как о взглядах на половые отношения в определенные эпохи, так и о возникновении разнообразных специальных моральных установлений и требований, дифференцирующих решительнейшим образом основные линии и то распространяющих их на целые народы, то ограничивающих их определенными классами или даже кругами, если все это принять во внимание, чтобы отлить в сжатой формуле, которую можно было бы назвать определяющим законом, то изложенные здесь точки зрения выразятся в следующей формулировке.

Во-первых, каждый общественный уклад провозглашает нравственным законом состояние общества или называет нравственным то, на чем покоится его существование, далее, все те условия, которые упрочивают и обеспечивают его существование. С другой стороны, безнравственным объявляется все то, что враждебно жизненным интересам этого уклада, что грозит опасностью тем учреждениям, на которых он зиждется.

Во-вторых, что верно для общего и целого, верно и для частей. Так как общество распадается на разные классы со столькими же различными и друг другу противоречащими интересами, то каждый отдельный класс дифференцирует и исправляет установления общей морали в своих собственных классовых интересах. Другими словами: каждый отдельный класс провозглашает нравственным то, что является идеологическим выражением его специфических частных интересов, а безнравственным то, что им противоречит.

Эти положения можно выразить также в сжатой фразе так: нравственность является идеологическим отражением общих жизненных интересов эпохи, дифференцированных специфическими классовыми интересами.

Вот что можно считать закономерным, если в массе фактов вскрыть основное зерно. Из этого, конечно, следует, что нравственные законы не могут быть произвольно созданы ни отдельными лицами, ни целыми соборами; Лютером, Руссо и Кантом так же мало, как папой, собранием морализующих прелатов или рейхстагом. Как индивидуумы, так и собрания могут разве только уже возникшее выразить в сжатой пророческой форме и санкционировать в виде юридических формул. Выражения «после Лютера», «после Руссо», «после Канта» или «после такого-то постановления» верны только в том случае, если рассматривать указанные личные откровения или законодательные санкции, если в них видеть следствие, а не причину.

Мы вовсе не закрываем глаза на то, что не в каждом отдельном случае возможно сразу установить связь между известными нравственными воззрениями, известными своеобразными проявлениями половой жизни и соответствующими им общественными условиями. Эта связь не только не всегда выступает открыто наружу, напротив, часто она до того завуалирована, что решающие в конечном счете причины могут быть вскрыты только обходным путем. Часто известные воззрения превратились в привычки, продолжающие оказывать свое действие, хотя социальная почва, на которой они выросли, давно разрушена, хотя новые социальные условия требовали бы других нравственных критериев и норм. Необходимо, далее, принять во внимание, что эти обусловленные потребностями народа или класса воззрения потому еще редко отливаются в кристально чистую форму, что их, так сказать, юридическая формулировка зависит, кроме того, еще от степени проникновения общества в сущность жизненного процесса. Эта сознательность находится под сильным влиянием (то задерживающим, то благоприятствующим) как традиции, так в еще большей степени напряженности тех двигательных сил, которые живут в общественном организме. Много значит, переживает ли общество период застоя, всеобщего упадка или, напротив, эпоху, когда человечество горит революционным огнем, толкающим его к созданию новых форм во всех областях жизни.

Разумеется, все эти обстоятельства нисколько не ослабляют тесную связь между теорией и практикой половой жизни и социальными потребностями, они только затрудняют нахождение мостиков, ведущих от одной области к другой и неразрывно связывающих их вместе. Не следует закрывать глаза на то, что мысль, что нравственные постулаты есть лишь идеологическое выражение определенных общественных потребностей, лишь надстройка над экономическими предпосылками, будет вообще доказана, если удастся доказать эту связь в главных, решающих вопросах. И мы льстим себя надеждой, что доказать это нам удалось.

Остановимся здесь подробнее еще на двух пунктах.

Очень часто различают так называемые общеобязательные моральные законы и простые понятия о приличии, в которых склонны видеть лишь результат привычки, развивающейся к тому же будто бы совершенно нелогическими путями. Как на пример такой нелогически возникшей привычки указывают часто на противоречие, сказывающееся в том, что дама постыдилась бы предстать перед мужчиной в одной только, хотя бы до самого подбородка застегнутой, сорочке, но что эта дама нисколько не устыдится выставить себя напоказ сотне чувственно-жадных мужских глаз в подчеркнутой обнаженности, в костюме, утонченно обрисовывающем ее формы, в глубоком декольте или в мокром, плотно облегающем ее тело купальном костюме. В этом находят противоречие. И, конечно, здесь есть противоречие, но только кажущееся. Кто в подобных фактах находит непримиримое противоречие, кто объясняет такой обычай только «модой», воплощающей лишь случайный каприз, тот показывает, что не сумел вникнуть в тайны действующих здесь законов.

В таких случаях речь идет не о противоречащих друг другу явлениях, а о логически дополняющих друг друга частях одной основной тенденции, как мы подробно выяснили в другом месте (см. главу о моде в нашей книге «Женщина в карикатуре»). И то же самое приложимо и к отношению так называемых «обычаев» к общепризнанным моральным законам. Отдельные понятия о приличии – всегда составные части общей морали, которые в конце концов сливаются в гармоническое целое. Наше определение возникновения моральных воззрений ясно освещает нам взаимоотношения или особую сущность обеих сфер, оно приводит нас к выводу, что разнообразные понятия о приличии, встречающиеся на каждом шагу, представляют, так сказать, перевод общих основных моральных принципов на язык специфической классовой морали. Каждый класс, как мы показали, делает этот перевод по-своему. Само собой понятно, что тот или другой класс не всегда ограничивается одной только дифференциацией и исправлением в мелочах, а порой задается целью коренного переустройства. Но об этом нам придется говорить ниже.

Таков один пункт, который следовало ярче подчеркнуть. Другой пункт заключается в следующем.

Можно доказать, что ряд нравственных норм имеет общеобязательную силу, хотя, как выясняет более детальный анализ, они вовсе не в интересах всех классов. И, однако, было бы неверно делать отсюда вывод, что будто существуют общеобязательные моральные законы, лежащие вне классовых интересов, или что тем не менее существуют нравственные нормы, витающие вне времени и пространства над жизнью. Нет, эти факты говорят нечто совсем другое, а именно: специфические классовые моральные постулаты являются не только средствами, обособляющими классы, и не только средствами, связующими отдельных представителей класса, но отчасти и притом очень ценными и потому всегда охотно употребляемыми средствами классового господства.

Командующий класс данной эпохи навязывает как общеобязательную идеологию другим классам ту часть своей половой идеологии, которая в специальных интересах его господства. И почти во все времена эти идеологии воспринимаются угнетенными классами как общеобязательные. Последнее может показаться странным и чудовищным. И, однако, это вовсе не странно. Надо помнить, что господствующий класс угнетает другие не только физически, т. е. в социальном и политическом отношении, но и духовно, навязывая им во всех духовных областях те воззрения, которые могут поддержать его господство.

Там, где классовое сознание недостаточно развито, где господствует неясное представление о сущности вещей, люди склонны принять как общеобязательный закон то, что в действительности служит лишь интересам данного господствующего класса. Так, например, в известные эпохи все верили как в свыше установленный вечный закон, что иметь многих детей есть добродетель. И, однако, в известные эпохи (именно те, когда этот закон особенно почитался) эта добродетель была не более как важнейшим экономическим интересом командующих классов, нуждавшихся в рабочей силе, в солдатах, в плательщиках налогов и т. д. Конечно, это никогда не мешало господствующему классу не считать этот закон обязательным для себя. «Иметь много детей» он для себя считал просто неприличным.

В связи с только что изложенным необходимо сделать еще одно замечание о различии законов половой морали для мужчины и для женщины. Подобно тому как вышеизложенные законы выяснили, что существуют различные классовые идеологии, так объясняют они, что на основании тех же экономических причин должны существовать и противоположные половые идеологии, одна – обязательная для мужчины, другая – обязательная для женщины, или по отношению к главному пункту, что мужчина может жить в полигамии, тогда как женщина обязана соблюдать моногамию. Вышеуказанные законы осветили историческую обусловленность этого порядка вещей, ибо вместе с возникшей на почве частной собственности моногамией сейчас же образовалось классовое деление на мужчин и женщин – первая форма классового деления, известная в истории. Таким образом, становится понятным тот изумительный факт, что женщина во все времена и у всех народов вплоть до наших дней склонна считать это несправедливое распределение прав и обязанностей «естественным» порядком вещей. Это не более как классовая идеология командующего класса «мужчин», навязанная им не только социально и физически, но и духовно угнетаемому классу «женщин» как идеология общеобязательная. И женщина воспринимала ее как таковую, пока в ней не пробудилось классовое сознание. Последнее проснулось в ней отчетливо, как известно, не раньше третьей четверти XIX века Вот почему только к этому времени и относится принципиальная критика теории разных прав для мужчины и женщины в области половой морали как результат мнимого естественного порядка вещей.

Если еще теперь после тридцати- или сорокалетней критики существует бесконечное количество мужчин и еще больше женщин, осуждающих эту критику и считающих старый порядок вещей в самом деле «естественным» и потому «вечным», то это доказывает только, как сильно еще классовое господство мужчины, как мало оно поколеблено в своем основании.

К тому, что мы выше обозначали словом «закономерность», необходимо прибавить на основании выдвинутых нами факторов еще третье следствие, а именно тот пункт, от которого мы исходили во вступлении: так как экономический базис общества находится в процессе постоянного развития, так как каждому новому экономическому укладу соответствует иная группировка классов с иными классовыми интересами и иными общественными потребностями, то каждая эпоха провозглашает иные нравственные законы и требует иных нравственных критериев. Другими словами, всякое изменение общественного уклада должно приводить к изменению постулатов половой морали. Это вполне логично; если бы это было не так, то можно было бы удивляться. Этим объясняется то, что не существует и не может существовать вечной нравственной идеи вне времени и пространства.

Из факта внутренней связи между экономическим базисом общества и нравственными нормами следует, конечно, и то, что перевороты, происходящие в области законов общественной морали, будут тем резче, чем более коренной ломке подвергается базис общественного уклада. Если, как это было в XV, XVIII и XIX столетиях, в истории человечества вступает совершенно новый экономический принцип, то должна совершенно измениться и мораль, как это на самом деле и было.

Рядом с этим существуют в каждую эпоху и индивидуальные требования, вытекающие из исключительных потребностей. Но они исчезают вместе с индивидуальным случаем. Если же половые нормы обусловлены общественными потребностями целой эпохи, то они будут постоянно вновь появляться, пока существуют эти социальные условия. Здесь коренится ключ к объяснению того факта, что в прежние эпохи можно констатировать более продолжительное существование известного нравственного уклада. Прежде перевороты в области производственного механизма совершались чрезвычайно медленно, поэтому и общественное бытие долгое время оставалось неизменным. На этом основании «нравственность», характерная для некоторых эпох мелкобуржуазной культуры, в самом деле долгое время была фактом. Ее сравнительно продолжительное существование было исторической необходимостью. По тем же причинам в другие времена так же долго продолжались эпохи нравственной испорченности.

Необходимо здесь покончить и с тем умозаключением, которое обыкновенно выводится из того факта, что идеологии – в данном случае нравственные нормы – имеют свою собственную логику, что они порой движутся совершенно самостоятельно, не считаясь с изменениями, давно уже происшедшими в общественном бытии человечества. Умозаключение это сводится к тому, что в этой стадии причина и следствие меняют свое место, что следствие становится оплодотворяющей причиной или иначе, что дух определяет экономику, подобно тому как раньше он сам определялся экономикой. Подобное предположение оказывается при более внимательном исследовании совершенно неосновательным. Напротив, при таком исследовании очень быстро наталкиваешься на совершенно другой факт, а именно, что границы оплодотворяющего действия нравственных идеалов на общественное развитие чрезвычайно узки.

Действительность всегда представляет следующую картину. Нравственные нормы, выросшие на почве эпохи с медленно развивавшейся половой моралью, упрочиваются в той же мере, в какой неизменными остаются экономические отношения, становятся, следовательно, тем крепче, чем медленнее последние меняются. Мораль превращается в обычай, которому придается значение общеобязательного закона. Соответствующие воззрения получают характер самостоятельных явлений, уже не следуют за непрерывным общественным прогрессом, обусловленным экономическим развитием, а ведут самостоятельную жизнь. Эта последняя часто не прекращается и тогда, когда социальная почва уже давно стала другой.

В результате получается, что каждая эпоха – в особенности это касается нашего времени – богата пережитками морали, коренящимися в совершенно иной общественной почве. Но в такие моменты обыкновенно и прекращается их оплодотворяющее воздействие на общество. Оплодотворяющим образом такие моральные взгляды могут влиять только до тех пор, пока они движутся в направлении главной экономической тенденции эпохи, пока поддерживают реальные жизненные интересы общества. В противном случае, противореча этим жизненным интересам, они уже не в силах преобразовать общество, не определяют экономику, производственный процесс, требующий иных норм, а превращаются из рычага общественного прогресса в его тормоз. Подобное состояние продолжается до тех пор, пока изменившееся жизненное содержание не приведет к таким резким противоречиям, что общество вынуждено в интересах своего сохранения довести конфликт до крайности, до последнего конца. Другими словами, подобный антагонизм длится всегда до тех пор, пока не завершится революцией. В эти моменты за борт выкидываются самым радикальным образом изжившиеся, ставшие нелогичными моральные воззрения, и если и не возникают совершенно новые нравственные нормы, то получают жизненную силу и законную санкцию постепенно назревшие моральные необходимости. Потом начинается снова тот же процесс. Такова картина, которую перед нами развертывает действительность. Наша точка зрения, само собой понятно, не отрицает воздействия нравственных идеалов на общество, а только отводит этому влиянию надлежащее место.

Из последнего явствует, какое огромное значение имеют в истории человечества эпохи революционных переворотов. Исследование подобных эпох дает нам, кроме того, ключ к целому ряду других важных фактов, подлежащих здесь еще обсуждению.

В такие эпохи, когда экономическая почва общества настолько поколеблена, что все находится в брожении и всюду готовится новое, никогда не бывает прочных моральных воззрений. В такие эпохи и в области половой жизни царит крайняя анархия. Наиболее, по-видимому, незыблемые основные законы, на которых выстраивается вся цивилизация, игнорируются и нарушаются самым чудовищным образом. Под этими преступлениями нужно подразумевать не только заметное возрастание случаев супружеской неверности, но и массовое необузданное торжество чувственных вожделений, пренебрегающих всеми социальными инстинктами и добродетелями, не признающих даже границ, возведенных самой природой, черпающих высшее наслаждение как раз в этом преднамеренном игнорировании границ.

Эта особенность прежде всего отличает классы, находящиеся в процессе преобразования или новообразования. Распространенность и степень всеобщей извращенности зависит, естественно, от того, какие классы и сколько находятся в этом процессе преобразования или новообразования.

Эти явления, граничащие порой с ужасом, также находят объяснение в законах, которым подчинено и которым следует всякое классовое господство. При определенном развитии последнее должно неизбежно привести к неотвратимым последствиям. Каждый господствующий класс стремится сохранить неизменными известные моральные воззрения, которые служат ему, как мы видели, важным средством укрепления власти. Так же поступают и консервативные классы, воплощающие отсталые экономические общественные формы, все существование которых покоится на устарелых социальных условиях. Преследуя те же интересы, они категорически и последовательно отвергают всякие поправки, требуемые изменившейся социальной почвой.

Но, заметьте, только для других. Сами же для себя они отвергают эти поправки только в теории. Они даже менее других могут избежать влияния изменившихся общественных условий, так как они присвоили себе наилучшие плоды происшедшей эволюции. Неизбежным результатом бывает пресловутая мораль с двумя донышками, которая на известной ступени развития, в зависимости от исторической ситуации, перекидывается или в лицемерие, или в цинизм. Классический пример первого случая – буржуазная Англия XIX века, провозгласившая общественной моралью самую беззастенчивую форму нравственного лицемерия. Не менее классическим примером второго случая служит процесс разложения феодализма в XVIII веке, достигший своей высшей ужасающей точки, как известно, во Франции. Как ни различно поведение, внешняя видимость лицемерия и цинизма, оба приводят к одинаковым проявлениям, так как оба – результат одних и тех предпосылок, а именно непримиримого противоречия между унаследованной нравственностью и реальными общественными условиями жизни. Чувственный разврат, к которому в Англии нравственное лицемерие привело разлагавшиеся классы, настолько же антисоциален и чудовищен, как и чувственные оргии, в которых тратил свои последние силы старый режим во Франции. Оба ввели в употребление даже ту же самую технику и те же специальные приемы разврата. Скандальная хроника современной Англии часто упоминает эротические оргии, в которых самое изысканное удовольствие состоит в том, что ни одна женщина не принадлежит исключительно одному участнику, а переходит из рук в руки и служит утехе всех, с кем ее сведет случай. А в эпоху старого режима оргии bandes joyeuses (веселые банды, ватаги), устраивавшиеся герцогом де Фронсаком, графом д’Артуа и другими, служили заманчивым примером всем libertins (либертинам¹⁰). Во время этих оргий хороший тон прямо требовал, чтобы каждый homme superieur предоставлял свою любовницу другим.

Всеобщее лицемерие или открытый цинизм, всегда характеризующие отмирающие или разлагающиеся классы, достигают тем большего развития, чем свободнее могут проявляться частные интересы этих классов. Чем меньше противодействия других классов встречают они, чем неограниченнее их роль в государстве и обществе, тем откровеннее игнорируют такие классы социальные инстинкты, имеющие значение социальных добродетелей.

Разумеется, не от случая зависит, как предполагают обыкновенно этики, восторжествует ли в данную эпоху в данной стране лицемерие или цинизм, а, как уже указано, от различия исторической ситуации, служащей отправной точкой. В Англии XIX века, как во Франции XVIII столетия (чтобы остаться в пределах приведенных примеров), последним основанием разврата становятся легко нажитые богатства. В Англии этот разврат должен был облечься в плащ самого закоренелого лицемерия, так как здесь общественный строй принял форму современного конституционализма, следовательно, налицо все гарантии для общественного контроля и публичной критики, и так как здесь далее те классы, которые могли бы выступить с критикой, уже поднялись до роли определяющих жизнь факторов. Во Франции эпохи старого режима не было ничего подобного, как раз обратное служило здесь предпосылкой. Здесь царил неограниченный абсолютизм, исключавший всякий исправляющий контроль и всякую публичную критику. Буржуазный уклад жизни с соответствующим ему классом еще только зарождался. Здесь поэтому и не нуждались в вуалях и плащах. Частные интересы, приведшие к атрофии всех социальных добродетелей, стремившиеся исключительно к все более и более утонченным удовольствиям, могли свободно проявиться в бешеном вихре, и цинизму были раскрыты широчайшие границы.

Этим еще не исчерпывается картина нравственного одичания таких классов и эпох. У них всегда есть еще дополняющие их антиподы, а именно в лице классов, ими угнетаемых, в лице социальных отбросов, тех одичалых масс, лишенных также всяких задерживающих тормозов, ибо последние или еще не успели развиться, или уничтожены бедственным социальным положением.

Достаточно вспомнить о постоянно вновь всплывающих из недр люмпен-пролетариата документах крайней нравственной распущенности или о пресловутой «нравственности» деревни, о том, как на самом деле выглядит «деревенская наивность».

Приведем один пример, иллюстрирующий последнюю. Несколько времени назад в одном из городов Центральной Германии происходил процесс по поводу ложной клятвы. Обошедший газеты отчет о процессе гласил: «Тридцати восьмилетний Л. из P. прошлое лето поступил в батраки в пору жатвы к одному крестьянину в Р. В спальне служанок он вступал в половые сношения со служанкой М. Последняя забеременела и предъявила иск о прокормлении ребенка другому батраку, Ф. Этот последний указал на Л. как на другого виновника ее беременности. Во время разбирательства дела Л. отрицал свою вину под присягой, а служанка заявила, что Л. и батрак К. часто находились с ней вплоть до полуночи. В той же комнате находятся еще две кровати, где спят другие две служанки с их любовниками. Кроме Л. и К. 22-летняя служанка находилась в связи еще с Ф. У нее уже было несколько незаконных детей. На вопрос защитника, существует ли в деревне обычай, в силу которого парни спят с девушками, свидетельница ответила утвердительно: «Да, таков обычай». Л. сначала подстрекал ее предъявить иск к Ф. Батрак К. в свою очередь подтвердил, что Л. находился в связи со служанкой и что он сам неоднократно бывал свидетелем этого».

Таков сжатый отчет о процессе. Как видно, верхушка и низина общественного здания стоят друг друга. Их солидарность доходит до того, что они предпочитают одинаково те же «специальности». Они одинаковые охотники до беспорядочного полового смешения, до «обмена метрессами», и единственным различием является лишь неодинаковая степень утонченности их приемов.

Было бы непростительной близорукостью утверждать, что это документально удостоверенное событие представляет лишь исключительный случай. Служанка, о которой шла речь, изрекла истину, которую можно было бы доказать сотней данных: «Да, таков обычай». Это обычай, ибо это исторически обусловлено как неизбежный результат той социальной почвы, из которой произросла деревенская мораль, подобно тому как bandes joyeuses XVIII века представляют такое же неизбежное последствие исторической ситуации тогдашней Франции.

Но как ни сходны в своих внешних формах оба эти явления, мы делаем из них на основании вышеизложенных замечаний противоположные выводы. Если оргии времен старого режима характеризуют вырождение отмирающих классов, то разврат сельского люмпен-пролетариата относится к числу тех, которые встречаются в классах, сознание которых еще чрезвычайно мало развито и не привело еще к образованию классовой идеологии.

Ударение лежит здесь на словах «классовое сознание», ибо в нем суть. Нам уже приходилось неоднократно употреблять это слово. Исследование вопроса о той роли, которую этот фактор играет в общественном развитии, составляет последний пункт, который подлежит здесь обсуждению.

Выше было указано, что специфическая классовая мораль – одно из лучших средств классового сплочения, что она – боевой значок, ярко подчеркивающий принадлежность к данному классу, то знамя, вокруг которого его представители собираются и группируются. Эта классовая мораль, однако, не возникает непосредственно вместе с новым классом. Классовое развитие должно уже находиться на известной ступени, класс должен уже сознавать себя таковым, понимать ясно свои интересы и свои специфические потребности. Короче, в классе должно пробудиться классовое сознание. Только в этот момент (и это совершенно логично) дифференцируются так называемые общеобязательные нравственные нормы, отражающие главные интересы эпохи, в виде специфической классовой морали. Пробуждение же классового сознания равносильно возникновению классовой борьбы. Как только родившийся в недрах общества новый класс приходит к самосознанию, он становится сознательно в оппозицию всем остальным классам, стремясь выдвинуть и осуществить собственные интересы. Поступая так, он вместе с тем старается вытеснить из их привилегированного положения до сих пор господствовавшие классы и самому занять место командующей группы. Так, одновременно с пробуждением классового сознания неизбежно возникает в истории и классовая борьба.

Влияние этого фактора в истории на основании вышесказанного, однако, еще значительнее. Пробуждение классового сознания является вместе с тем в истории всегда одним из важнейших нравственных стимулов человечества. Оно до крайности поднимает нравственность данного класса, и если речь идет о классе поднимающемся, то не только его нравственность, но и всех остальных, даже господствующих классов. В первую голову повышается, естественно, нравственное чувство представителей пробуждающегося класса по следующим причинам. Несправедливость господства командующего класса, против которой борется поднимающийся класс, ощущается последним прежде всего в области нравственности – не только половой, конечно, а общей, – и именно с этой точки зрения господствующий класс подвергается прежде всего критике и обстрелу. С другой стороны, любое требование поднимающегося класса сначала обставляется всегда нравственными аргументами. Таким образом, поднимающийся класс противополагает себя господствующему именно в области морали. Эта резкая противоположность становится постепенно сознательной, и с этого момента ее стараются еще усилить. Представители нового класса хотят отличаться ярко и заметно именно в нравственных вопросах и в нравственном поведении и потому порой становятся в демонстративную оппозицию господствующим моральным воззрениям. Специфическая мораль становится одним из главных пунктов программы. Усматривая в господстве враждебного Класса торжество безнравственности, подкрепляя свои собственные требования нравственными мотивами, поднимающийся класс заявляет себя представителем истинной морали. Вот почему возвышающийся класс требует от своих членов прежде всего незапятнанной безупречности.

Неизбежным результатом всего этого является то, что более высокая форма нравственности бывает всегда на самом деле представлена восходящим классом, новым классом, поднимающимся в борьбе с прежними господствующими силами из недр старого общества. Этот факт обусловлен еще одной причиной, получает от нее свою историческую логику. На стороне восходящего класса всегда и более высокие политические идеалы. А при таких условиях в нем появляется и более высокая нравственность. Не только находящаяся в распоряжении человечества масса энергии получает при таких условиях гораздо большее применение в духовных областях – раз мысль и чувства всецело обращены на высшие идеалы человечества, они постоянно очищаются и облагораживаются.

Кто нуждается в исторических доказательствах, тому мы можем указать хотя бы на эпоху эмансипации современной буржуазии. Пример, не оставляющий желать ничего лучшего. Возьмем ли мы для сравнения историю Англии XVII века, Франции XVIII столетия или Германии XIX века, всегда мы видим ясно, что буржуазия, пришедшая к самосознанию и вступившая в борьбу с отмиравшим феодализмом, воплощала собой более высокую нравственность. Это, конечно, не значит, что она придерживалась аскетизма в половой области и осуждала всякую форму более свободного любовного общения. В эпоху своей эмансипации буржуазия, несомненно, пропагандировала более чувственный взгляд на семью и брак, и в этом отчасти заключалась ее более высокая нравственность. Но так как вечных абсолютных нравственных норм не существует, то этот факт и не может служить обязательным для всех времен масштабом. Одно и то же явление может характеризовать восходящий и нисходящий класс.

Ограничимся одним примером. Имитация беременности служила в XVI веке выражением творческих сил, насыщавших эпоху, тогда как в эпоху Второй империи во Франции тот же самый трюк был лишь последствием рафинированного разлагавшегося общественного порядка. То же самое применимо и к свободным половым отношениям: у одного класса они могут быть следствием нравственного вырождения, у другого, наоборот, выражением высокого морального развития.

Восходящий класс воплощает собой более высокую нравственность не только в целях педагогических, в интересах нравственного воспитания своих членов, но и потому, что в нем яснее всего сказываются общественные потребности данной эпохи. Так как нравственное поведение для нас в конечном счете всегда результат экономического базиса общества, то те классы, которые в социальной иерархии представляют высшую ступень развития, должны воплощать в своей половой жизни, естественно, и высшую форму морали. Восходящие классы не потому нравственнее – и умнее! – других, что сделаны из лучшего теста, а потому, что на их стороне логика истории, и притом всегда последнее звено исторической логики.

На основании этих двух причин специфическая нравственность восходящего класса служит вместе с тем, как выше сказано, стимулом для нравственного прогресса всего общества.

Выше мы сказали, что нам необходимо здесь прежде всего исследовать и решить вопрос, всегда ли половые отношения цивилизованного человечества были «такими», т. е., по существу, неизменными, как обычно принято думать, или же можно указать на принципиальные различия, другими словами, не изменялись ли они соответственным образом. Нам кажется, что, поскольку позволяют рамки вступления, мы уже ответили исчерпывающе на этот вопрос.

Мы переходим, таким образом, ко второму вопросу. Изменятся ли в будущем принципиально, фундаментально половые отношения? Ответ на этот вопрос требует столько же строчек, сколько первый потребовал страниц или даже половины того. Ибо ответ уже заключается в ответе на первый вопрос. Так же мало, как в прошлом существовали незыблемые, неизмеримые состояния – и на основании тех же имманентных законов, – может застыть и современная жизнь, так что невозможным стали бы более высокие новые формы.

Мы выяснили, что уровень развития производственного механизма, степень того, как люди могут удовлетворять свои общественные потребности, определяют собой общественное бытие и, следовательно, также и половую мораль Эпохи. А если это так, то дальнейшей эволюции хозяйственного развития, которую ни один мыслящий человек не будет отрицать, должна соответствовать такая же беспрерывная эволюция преобразования нравственного поведения и обязательных для данного времени нравственных норм.

Надо прибавить, что эта эволюция будет не только беспрерывной, но и столь же последовательной. А так как мы уже теперь в состоянии ясно представить себе главные линии дальнейшего экономического развития, то мы, не попадая в комическое положение легкомысленных пророков, можем уже теперь сказать, каковы будут основные линии нравственных норм будущего, в каком направлении произойдет их принципиальное преобразование.

Подобно тому как эволюция привела к более высокой нравственности нашего времени, так приведет она к еще более высокой морали в будущем, которое с естественно-научной необходимостью осуществит тенденции настоящего и прошлого.

Сколько бы ни возражали оруженосцы средневековой реакции против такого утверждения, мы повторяем: наше время воплощает более высокую мораль. Ибо это так, несмотря ни на что. При оценке высоты уровня века следует исходить не из понятий «нравственность» или «безнравственность», являющихся всегда лишь относительными, а в гораздо большей степени из направления и удельного веса главной тенденции эпохи. Пессимистам, толкующим о нравственной испорченности нашего времени, нетрудно – ограничимся одним примером! – доказать, что столь часто осуждаемая эпоха Второй империи во Франции вовсе не отличалась такой же рафинированностью в своих эротических наслаждениях и эксцессах, как наше время, и они могут привести сотни примеров из самых разнообразных областей. И все-таки эти пессимисты не правы. Нравственность нашей эпохи все же выше… Ибо, повторяем, решающее значение имеют как самая линия движения, так и степень нравственных противодействующих сил. Никогда раньше первая не шла так сознательно вверх, к более высоким формам нравственности, и никогда интересы, разрушающие и разлагающие социальные обязанности, не встречали такого решительного отпора со стороны социальных добродетелей, как в настоящее время.

Широкие народные массы стоят ныне на такой высоте общего образования и политической морали, как никогда раньше. Их понимание исторического процесса никогда не было так глубоко, а их требования от жизни никогда не были столь внушительны, как ныне.

И в этом надежные гарантии для будущего, когда единобрачие станет наконец действительностью как для мужчин, так и для женщин.

Эта истина осуществляется по мере того, как прокладывает себе путь новый общественный уклад, для которого индивидуальная половая любовь, как связь между двумя представителями противоположных полов, уже не будет простой фикцией, за которой скрывается грязный расчет, а единственной нормальной потребностью и единственным законом жизни. Отсюда следует возвышеннейший вывод, который только может подсказать логика тому, кто умеет вникать в смысл истории.

Человечество стоит не в конце, а в начале своей истории, и притом в преддверии истинно славной части этой истории.

Из фактов, освещенных нами как имманентный закон всего жизненного процесса общества, естественно вытекают и сами собой условия построения и рассмотрения каждой главы о половой жизни, выстраивающейся на изложенной нами научной базе, и, следовательно, также нашего исследования о половых отношениях и нравственных нормах различных эпох. Они показывают, какие области должны быть связаны между собой и под каким углом зрения, а также каким образом надо делить и разъединять материал.

Так как достигнутая высота производственного процесса определяет собой весь жизненный процесс общества, следовательно, также и нравственные нормы в области половых отношений, то отсюда следует, что последние, по существу, должны быть везде одинаковыми там, где общественный базис покоится на тех же экономических условиях. И наоборот, эти нравственные нормы должны быть другими везде там, где благодаря изменившимся экономическим условиям изменилась и общественная почва. Не климат, язык или географические границы обусловливают собой различие или сходство нравственности разных стран и государств, а высота развития, достигнутая обществом, те способы, которыми классы удовлетворяют свои потребности.

Одинаковой высоте хозяйственного развития всегда соответствуют те же нравственные нормы – таков закон. Нравственные нормы, соответствующие феодализму во Франции, должны походить, по существу, на те, что выросли из феодальной почвы в Германии. Нравственные нормы торговой эпохи в Германии должны по существу совпадать с теми, которые царили в век торговли в Голландии, и т. д. Это совпадение в самом деле всегда и существовало в истории, и притом в такой степени, что нравственные нормы разных классов в одной и той же стране, весьма разнясь друг от друга, в то же время весьма сходны даже в мелочах с нравственными нормами соответствующих им классов других стран. Это так естественно, если принять во внимание, что каждый класс отражает известную высоту производства. Такое положение тем очевиднее, чем яснее восторжествовал известный экономический принцип, и, может быть, поэтому легче и лучше всего выяснено на современной нам эпохе.

Нравственные нормы современной английской буржуазии сходны по существу с нравственными нормами немецкой, французской, итальянской, скандинавской и русской, отличаясь в то же время принципиально от норм, регулирующих половую жизнь английского мещанства и пролетариата, которые в свою очередь похожи на те нормы, которым подчиняется половая жизнь мещанства и пролетариата других стран. Между половой моралью французского мелкого крестьянина и французской буржуазии существует целая пропасть, тогда как между половой моралью французского и немецкого крестьянина, поскольку они воплощают одинаковую высоту производственного механизма, различие сравнительно небольшое.

Так как не подлежит никакому сомнению, что не климат, язык и географические границы кладут грань между нравственными нормами, а исключительно только экономические условия жизни, то позволительно рассматривать вместе страны, достигшие одинакового уровня хозяйственного развития, включить их в рамки того же исследования, т. е. феодальную Францию с феодальной Германией, буржуазную Англию с буржуазной Францией, Германией, Голландией и т. д. Нет надобности делать постоянные принципиальные разграничения между странами. Сопоставление разных государств важно еще по другой причине. Оно лучше подчеркивает связь между экономикой и идеологией. Не следует забывать, что существенное только тогда выступает рельефно, если можно делать сопоставления, если можно сравнить, в чем выражалось это существенное в разных странах. Только из противопоставления и сопоставления вытекает последнее.

Конечно, никогда не следует упускать из виду, что нравственные нормы страны в данную эпоху – всегда результат многих отдельных величин или что они по крайней мере находятся под их влиянием; таковы традиция, темп развития данной страны, большая или меньшая победоносность данного экономического принципа и т. д. А так как эти отдельные величины в разных странах другие, следовательно, разнятся между собою, то и их результат при более внимательном взгляде иной. Или другими словами: ни в одной стране основной закон времени не проявляется в своем чистом виде. Буржуазная Англия получает кое-что от абсолютистской Франции, буржуазная Франция – от феодальной Германии или еще более феодальной России и т. д. Но, принимая во внимание даже все эти факторы, мы все же видим, что такое влияние играет всегда второстепенную роль и отражается обыкновенно лишь в мелочах. Принципиальная сторона остается в главном все той же.

Вот почему такая общая рамка, объединяющая одинаковые фазы развития разных стран, отнюдь не приводит к механическому шаблону, а, напротив, только таким путем выступают ясно и отчетливо главные пластические линии развития. Если мы желаем реконструировать прошлое так, чтобы оно казалось живой жизнью, то первым условием является именно то, чтобы ясно обнаруживались главные линии исторического процесса. Только таким образом из мелочей составится цельная картина. Суть именно в этих главных линиях, а не в многочисленных оттенках, свойственных картине. Последние могут быть только предметом специальных исследований.

Так как одновременное историческое освещение нравов различных стран европейского культурного мира находит свое оправдание в вышеуказанных мотивах, то мы и будем пользоваться этим методом. Прибавим, что мы ограничиваемся здесь именно этими странами, т. е. главным образом теми, где звучит немецкая, английская и французская речь, игнорируя как полуазиатские государства вроде Сербии, Болгарии и Турции, так и чисто крестьянские страны вроде Венгрии.

Рассматривая, таким образом, различные страны под общим углом зрения, мы в этом последнем имеем заодно и исходную точку, и разъединяющий принцип. С одной стороны, мы начнем изучение нового времени возникновением денежного хозяйства, с другой – рассмотрим различные фазы, пройденные до сих пор этим экономическим принципом в культурной истории Европы.

Так подсказывается нам само собою построение нашего исследования, его план. Мы начнем с разложения средневекового натурального хозяйства и возникновения торгового капитала. Это век цехов и господства городской буржуазии. Мы перейдем затем к эпохе антагонизма между старыми феодальными силами и новыми экономическими факторами, позволившими князьям держать один класс в подчинении посредством другого и восторжествовать, таким образом, над обоими. Это – век княжеского абсолютизма. Наконец, нам остается еще исследовать развитие современного капитализма и окончательную ликвидацию феодализма как экономической единицы, что в одних странах привело к экономическому и политическому господству буржуазии, а в других – к тому, что дворянство, правда, осталось политически господствующим классом, но только в качестве преторианцев буржуазии. Таковы три главные эпохи экономического развития Европы со времени возникновения денежного хозяйства и их внешнее политическое выражение. Мы должны поэтому именно таким образом распределить материал. Наше исследование обнимет три тома. Каждой эпохе будет посвящен один том, который представит вместе с тем законченное целое, охватывая точно отграниченную историческую фазу развития. Подзаголовки этих трех томов будут гласить: «Эпоха Ренессанса», «Галантный век» и «Буржуазный век».

Чтобы придать каждому из трех томов законченный и целостный характер, мы должны рассмотреть каждую из этих трех хозяйственных эпох в их полном объеме.

Этим уже сказано, что мы не должны делить материал по строгим и точным датам, стало быть, приблизительно так: с XIV до XVI столетия, XVII и XVIII столетия, XIX века Это было бы деление чисто механическое и в высшей степени неисторическое, ибо отдельные эпохи постоянно переплетаются. Порой вершины двух противоположных эпох стоят даже вплотную рядом.

Так, например, век княжеского абсолютизма уже достигал своей кульминационной точки во Франции, когда в Голландии северный Ренессанс переживал свой пышнейший расцвет. И то же самое позже. В Англии буржуазное общество уже мощно выстраивается, индустрия уже шествует на своих железных сандалиях в то самое время, когда во Франции и Германии феодализм еще в продолжение десятилетий празднует свои глупые оргии. Необходимо здесь поэтому вкратце точнее определить и обосновать, как мы будем проводить хронологическую и географическую границу, довольствуясь, впрочем, здесь объемом и границами первой фазы, составляющей содержание первого тома. Разграничение следующих фаз будет обосновано уже в соответствующих остальных томах.

Начало Ренессанса обыкновенно относят к середине Кватроченто (XV век). Вся предыдущая эпоха обозначается словами «Средние века». Конец Ренессанса также обычно относится к концу Чинквеченто (XVI век).

Против такого хронологического определения ничего нельзя возразить, если под понятием «Ренессанс» подразумевать только рамку для известной эпохи в истории искусства, ограниченной с одной стороны веком готики, с другой – веком барокко. Если же придавать этому термину более широкое историческое значение, если видеть в Ренессансе проявление совершенно нового культурного фактора – а это возможно, так как Ренессанс давно стал определенным культурно-историческим понятием, – если далее не ограничиться одной страной, а обследовать все страны, где этот принцип облекся в жизнь, то необходимо дату рождения отодвинуть дальше назад, а конец отнести к более близким к нам временам, т. е. необходимо включить в это понятие все то, что в конечном счете однородно.

Перенесение начала Ренессанса к более отдаленной эпохе касается прежде всего Италии, перенесение его конца к более близким временам – Голландии и Англии. Такое расширение понятия не только логично, но и неизбежно, как только уяснишь себе, что нужно подразумевать под этим словом в общеисторическом смысле, а не специально в отношении к искусству. Здесь можно дать только самый общий ответ на этот вопрос, так как мысль эта в другом месте нашего исследования должна получить более детальное освещение. В культурно-историческом отношении Ренессанс знаменует восшествие и победу человечества, а именно, как было выше указано, возникновение денежного хозяйства, его победу над предшествовавшим натуральным хозяйством и его первое шествие по европейским странам. В политическом смысле Ренессанс обозначает рождение, детство и отрочество буржуазного мира, другими словами, возникновение и первый расцвет городского бюргерства.

Если первая эпоха расцвета бюргерства видела господство ремесла, т. е. цехов, то вторая – господство купца, ибо первым источником накопления капитала, первым его всемирно-историческим проявлением служила торговля. Эта фаза закончилась, когда логика новых сил развилась настолько, что очутилась в непримиримом противоречии с недостаточно развившейся действительностью. В этой стадии были неизбежны новый переворот и новая перестановка экономического соотношения сил, что и выразилось в развитии княжеского абсолютизма. Вот эта эпоха, отличавшаяся в разных странах различной степенью продолжительности и интенсивности, и заслуживает в культурно-историческом смысле названия «Ренессанс».

Изображая этот процесс хронологически и географически, мы видим, что он раньше всего начался в Средней и Северной Италии, и притом очень ясно уже в начале XIII века Здесь, в царстве мирового господства папства с его городскими коммунами, впервые оказались налицо те условия, которые привели к торжеству новых экономических сил. К этому перевороту столетием позже примкнула Германия, и прежде всего ее юг и города вдоль Рейна – естественные звенья, соединявшие Италию с северными народами и гаванями. В то же самое время процесс этот начинается в Испании, Франции и Голландии, позже всех примыкает к этому хороводу Англия, однако не вследствие своего островного положения, как обыкновенно думают, а потому, что здесь процесс капитализации имел совсем иные отправные точки, чем на континенте Европы. Если здесь капитализм возник из торгового капитала, то в Англии – из капитализации землевладения как производителя самого важного предмета тогдашней английской торговли – шерсти. Вот почему в Англии буржуазное общество развивалось совсем особенным путем.

Эта эпоха быстрее всего окончилась в Испании и Франции, где раньше всего в силу разных предпосылок определились условия, благоприятные для зарождения княжеского абсолютизма. В Германии эволюция привела к тому же результату в конце XVI века Позже всего, а именно в конце XVII века, пришла к княжескому абсолютизму Голландия. А в Англии его, в сущности, никогда не было. Победа буржуазии в революции 1649 года была полная, впоследствии лишь слегка испорченная компромиссом. Вот почему общественное развитие Англии было столь отлично от континентального.

Термин «Ренессанс», употребляемый в истории искусства, охватывает только второй акт всемирно-исторической драмы, вызванное победоносным развитием торгового капитала отражение этого процесса в сфере искусства. Но, как видно, эта грандиозная драма имеет и первый акт, имеет вступление, равно как послесловие. История искусства пользуется для их обозначения другими терминами, история культуры обязана охватить целое, начало, середину и конец, все кругообразное движение, а не только кульминационную точку.

Это кругообразное движение первой фазы современного денежного хозяйства в пределах европейской культуры представляет рамку первого тома нашего исследования.

2. Идеал физической красоты Ренессанса

Сущность Ренессанса

Происхождение идеала красоты

Культ физической красоты

Отношение к наготе

Сущность мод эпохи Ренессанса

Идеи носят не метафизический характер, они не внесены в жизнь извне, они носят характер диалектический, они обусловлены всегда специфической особенностью развития жизни. Все воззрения и идеи, с которыми мы встречаемся в истории, только кристаллизуют линию развития жизни, другими словами, общественного бытия человечества.

Таковы в сжатой научной формуле основные мысли вступительной главы. Для историко-объяснительного значения этой мысли важен, однако, прежде всего вопрос, какие факторы обусловливают линию развития жизни? Мы уже ответили на этот вопрос. Этими определяющими факторами являются исключительно материальные интересы людей. Они формируют и дают окончательное направление линии развития жизни.

Так как материальные интересы людей в свою очередь находятся в процессе постоянной эволюции, в силу постоянных изменений в производственном механизме создающей новые потребности у народов и классов или же уничтожающей и сокращающей потребности, недавно господствовавшие, то отсюда явствует не затронутое нами еще последствие, весьма важное для исторического развития идей и воззрений. Оно заключается в том, что принципиальные коренные перевороты существующего производственного механизма непременно приводят к обновлению духовной жизни, иногда даже к ее как бы вторичному зарождению (Renaissance).

Такие принципиальные перевороты, приводящие к возникновению совершенно новых воззрений и представлений, происходят тогда, когда в историю вступает совершенно новый экономический принцип, следовательно, такая форма производства, которая противоположна существующей и которая требует полного переустройства общественной организации. В силу последней черты восшествие нового хозяйственного фактора становится революционизирующим фактором истории. Этот фактор видоизменяет коренным образом общество, так как преобразовывает самое его основание, не ограничиваясь устранением некоторых противоречий, образовавшихся в медленном процессе развития.

Коренное преобразование общества состоит в том, что вместе с возникновением нового хозяйственного принципа образуются новые классы с другими интересами и потому и с новыми воззрениями, и, во-вторых, в том, что этот новый фактор или разлагает, или соответствующим образом преобразовывает старые классы общества. Оба эти явления суть неизбежные результаты каждой такой эволюции, и потому в этом процессе должна измениться вся прежняя физиономия социального бытия людей.

На таких поворотах проходят пограничные линии культуры, знаменующие конец одной и начало другой эпохи. Чем последовательнее проникает в жизнь новый принцип, чем революционнее и глубже его действия (другими словами, разрушает ли он старый базис общества по всей линии или только частично), тем яснее и отчетливее должны выступать эти пограничные линии, отмежевывающие старое время, прежнее общественное бытие людей и соответствующее им идейное содержание от нового, тем ярче современность должна отделяться от прошлого, как день от ночи или лето от зимы. Сразу ли бросается при этом различие времен в глаза или сначала еле заметно, одно остается неизменным: такие поворотные эпохи, когда историческое развитие достигает своей высшей точки, становятся революционными периодами, причем революция продолжается до тех пор, пока новый принцип не проникнет во все области жизни, пока он их не преобразует до самого основания, не станет хозяином мира, новым законодателем, которому все сферы жизни должны органически подчиниться. Такой процесс может длиться десятилетия, но может и столетия.

И не только совершенно новый вид получает картина эпохи под рукой нового строителя истории; такие революционные эпохи – и это главное – представляют самое величественное зрелище, которое только может дать история наблюдателю. В них сконцентрированы самые гордые переживания и осуществляются самые прекрасные мечты. В них гений человечества празднует свои лучшие победы. С другой стороны, в такие эпохи поражения должны носить особенно трагический характер. Позади остаются поля битвы, сохраняющие в продолжение столетий свой потрясающий вид. Все это обусловлено внутренней необходимостью и не трудно понять.

В такие эпохи всегда преобладает творческое начало – оно должно преобладать, как мы сейчас докажем, – и потому такие эпохи полны величия. Величие же – единственная красота в высшем смысле слова.

Каждый раз, когда рождается новый исторический принцип, перед человечеством раскрываются новые или по крайней мере другие возможности деятельности во всех областях. Вместе с этим расширяется горизонт, окаймляющий жизнь людей, и не только отдельных индивидуумов или узко ограниченных групп. Так как все общество становится на другую почву, то расширяется горизонт по крайней мере всех тех классов, прежнее бытие которых нарушается и разлагается. А как только для деятельности открываются новые перспективы и новые возможности, растут крылья у духа и они уносят его в безграничные дали. В борьбе со своей эпохой познает он ее проблемы и порой угадывает наперед по семенам те плоды, которые созреют лишь столетия спустя. Развивается воображение, и людям кажется, будто раньше густой непроницаемый покров скрывал от взоров даже ближайшие предметы.

Теперь, когда этот покров пал, перспектива в будущее человечества кажется безграничной, а вереница новых видений, внезапно поднимающихся перед разумом, – бесконечной. В такие эпохи люди точно переживают акт всеобщего и одновременного оплодотворения и радость творчества пронизывает весь мир. Каждый испытывает такое чувство, будто носит в своих недрах будущее, новый мир, который представляется и более прекрасным. По всем классам и нациям, порой по всей данной части света проносится влияние упоительных весенних ожиданий, полное веры предчувствие будущего, предчувствие чего-то великого.

Застывшая река развития внезапно снова течет быстрее во всех областях и катит смело свои гордые волны. Благоразумная осторожность, до сих пор слывшая главнейшей добродетелью, становится презреннейшим пороком. Быстрота решения, смелость действий, отважная предприимчивость вызывают величайшее преклонение даже в том случае, если они граничат с безумной дерзостью. Страсти разгораются и концентрируются в грандиозных размерах. Как ненависть, так и любовь не знают пределов. Те, кто заинтересованы в сохранении существующего порядка, чувствуют, по мере того как колеблется почва, на которой зиждется их существование, что их «священнейшим» правам грозит опасность. Они превращаются в варваров, поглощенных одной лишь мыслью: всеми силами противодействовать развитию нового, хотя бы погибло все человечество. Не более терпимы и новые классы, воплощающие основную экономическую идею нового времени. Восходящие классы никогда не бывают сентиментальны и лицемерны. Они решительнейшим образом ставят в порядок дня свои исторические права, обрушиваясь насмешкой и издевательством на своих фактических или мнимых противников. Страстная, идущая до самопожертвования любовь пронизывает – в противоположность этим двум группам – всех тех, кто выводит из родившегося нового иные более прекрасные идеалы для будущего человечества. В рядах этих лиц возникает прекраснейшая из всех социальных добродетелей – бескорыстное чувство солидарности, с восторгом приносящее личность в жертву делу.

Из столкновения этих противоположных тенденций родятся самые страшные формы классовой борьбы, обыкновенно жуткой в своем общем процессе, ужасной в своих подробностях и все-таки прекрасной, так как речь идет о целом, о судьбе всего мира, и потому дышащей величием.

В такие эпохи унаследованные предрассудки обыкновенно смело опрокидываются. Так как старое кажется превзойденным, то все связанное с ним ощущается как ложь, и потому все, что носит печать традиционного, освященного лишь временем, заранее встречается сомнением и издевательством. Все существующие отношения и учреждения подвергаются критике. Так как под напором эволюции падают самые горделивые твердыни прошлого, воздвигнутые, казалось, для вечности, то всякий авторитет колеблется и теряет прежнее доверие, уважение и любовь. Все существующее должно доказать свое право на существование, и когда оно не выдерживает критики нового, над ним беспощадно произносится смертный приговор.

Это справедливо в первую голову относительно установлений, регулирующих половую жизнь людей, ибо в этой области они прежде всего чувствуют гнет традиционной морали.

Насколько смелы подобные эпохи в уничтожении и разрушении, настолько же отважны и величественны они в творчестве. Продуктивность повышается в грандиозном масштабе. О творческой продуктивности эпохи Шекспира Георг Брандес говорит в своей книге о нем: «В наши дни, когда на английском языке говорят сотни миллионов людей, нетрудно сосчитать английских поэтов. А тогда в стране насчитывалось около трехсот лириков и драматургов, творивших чрезвычайно продуктивно для публики, не превышавшей численно современную датскую, ибо из пяти миллионов населения четыре были безграмотны. Но способность писать стихи была среди тогдашних англичан так же распространена, как среди современных немок умение играть на рояле».

Повсюду воздвигаются новые скрижали, закладывается новый фундамент для более великолепного общественного здания. Вместо того чтобы починять самые ветхие места, предпочитают строить сызнова. Никакая задача, как бы она ни была грандиозна и фантастична, не кажется индивидууму и обществу слишком большой и опасной, ибо мысль и чувства всех получают универсальный характер, каждый сознает себя положительно великаном, хочется все охватить своей волей, все познать, сокрушить всякое противодействие, все себе подчинить. Таковы отличительные черты каждого в отдельности и целых классов и народов, ибо такова физиономия эпохи. К вещам и людям предъявляются самые высокие требования, претензии всех безграничны и безмерны.

Вот почему преимущество дается всегда зрелости, она пользуется особенным почетом как в области физической, так и в области духовной. Не обещающий юноша, не девушка, похож ая на нераспустившийся бутон, ценятся выше всего в такие эпохи, а мужчина, находящийся в зените своей силы, творящий, и женщина, достигшая вершины развития, понимающая. Мужчина должен быть заодно и Аполлоном и Геркулесом, женщина – Венерой и Юноной.

Такие эпохи смелы не только в своих стремлениях, а, в противоположность другим периодам, не менее могучи и в осуществлении своих стремлений. Воля и действие идут рука об руку. В такие эпохи совершалось всегда все то глубочайшее и высочайшее, что грезилось и представлялось человеческому гению. Совершенство индивидуального творчества так же велико, как богатство новых идей и образов. Каждое дыхание эпохи исполнено творческой силы, и никогда у нее не отнимается дыхание. К тому же каждая задача, которую ставят себе люди таких эпох, граничит с героическим, ибо в каждой дышит вся огромная энергия времени и кажется, будто само время незримыми руками участвует и в самом мелочном. Все, что создается в такие эпохи, носит поэтому печать вечной ценности.

Это, конечно, не значит, что в такие эпохи создается, безусловно, лучшее, так как высота достигаемого зависит от тех средств, которыми располагает эпоха для разрешения вставших перед нею проблем, зависит от степени зрелости и высоты предшествующей эпохи. Вместе с совершенством и обилием средств, ожидающих применения, растет смелость и энергия людей, растет сумма творений эпохи. Если же наследие прошлого примитивно и неразвито, то ее создания остаются лишь смелыми обещаниями и столь же смелыми дерзновениями. Масштаб для оценки может быть поэтому только относительным, и все-таки позволительно сказать, что все в такие эпохи шествует на высотах совершенства.

Такова сущность эпох, когда на историческую сцену выступает новый хозяйственный принцип, совокупность всего этого делает такие революционные эпохи столь величественными. Только филистер, дорожащий прежде всего своим «покоем», чувствует при виде них трепет ужаса. Тот же, кто еще видит на пути человечества прогрессивные идеалы, не может наглядеться на чудеса таких эпох и смотрит всегда с затаенной завистью на тех людей, которым посчастливилось жить в такую эпоху, ибо они видели и достигли вершины жизни, взбираться на которые составляет высшее счастье, доступное человечеству.

Всякий, кто сознательно идет вперед, лелеет при этом горячую мечту, желание, чтобы вновь настало такое время, и как можно скорее, потому что тогда человечество вновь осуществит ослепительные чудеса и откровения, более даже величественные, чем те, которые раньше озарили мир. Средства, при помощи которых будущее человечество разрешит свои новые проблемы, будут и абсолютно и относительно гораздо более развитыми и богатыми.

Тогда будут даны предпосылки для самого грандиозного творчества, ибо новое время встретит класс, сознательно и обдуманно подготовлявший величайшие цели, и в его рядах будет стоять уже не один Гуттен, а сотни тысяч. И тогда снова «жить» станет «радостью», и притом величайшей.

Такой эпохой был Ренессанс.

Другими словами, все здесь сказанное и описанное осуществилось в рамках европейской культуры, когда в XIV и XV веках на историческую сцену вторично выступил новый экономический фактор – развитие товарного производства и обусловленное им денежное хозяйство – и завершил собой средние века (первое выступление денежного хозяйства на историческую сцену относится к античному миру). Завершая средние века, он вместе с тем начал новую эпоху, которая в продолжение двух столетий переросла заключенное в рамки деревенской общины крестьянское и ремесленное производство, привела к смелой предприимчивости мировой торговли и положила первый камень для современного капитализма.

Революционное значение Ренессанса остается вне всякого сомнения. Это была величайшая революция, которая известна новейшему времени. Она была грандиозна не только по объему и продолжительности, но и по своему глубокому значению, ибо она охватила всю цивилизованную Европу, кончилась не раньше, чем новый принцип, воплощенный в ней, победоносно проник во все сферы жизни, и открыла собой величайшую эпоху европейского человечества после падения античного мира.

Она – исходная точка новой истории человечества.

Вместе с ней родилось величайшее благо культуры: нация и национальный язык. Раньше не существовало ни того ни другого.

До этой эпохи государства представляли собой не более как дикий сброд бесчисленных и в большинстве случаев друг другу враждебных групп интересов и были поэтому лишь очень слабо сплочены. Небольшая по объему марка, основная социальная единица средних веков, охватывавшая часто одну или в лучшем случае несколько соседних деревень, была тогда целым миром. Кто не был членом этой маленькой общины, был бесправен и считался чужим. Все, что относилось к другой марке, казалось за границей, принадлежало к другому миру, к которому вели лишь очень примитивные мосты и к которому обыкновенно относились враждебно. Каждый из этих других миров имел свои интересы, к которым в лучшем случае относились равнодушно, так как они оставались непонятными, но также часто против них ополчались враждебно, так как они грозили опасностью.

Основной чертой средневековой духовной структуры была поэтому чрезвычайная узость, обнаруживавшаяся во всех областях. Даже язык не служил объединяющим началом для отдельных местностей, разъединенных столькими же диалектами, и эти диалекты так же упрямо почитались, как границы марки. И даже уже на небольшом расстоянии эти местные наречия звучали так же непонятно, как чужая речь. В каждой стране говорили на тысяче различных языков. Только в очень критические моменты соседние марки проникались общими интересами, но, как только исчезали принудительные причины объединения, все так же быстро разбегались в разные стороны.

Такое положение вещей обусловливалось экономической базой Средних веков. Средние века жили натуральным хозяйством. Продукты производились только для собственного потребления, и обыкновенно каждый производил все нужное для жизни: пищу, одежду, жилище, орудия труда. Круг лиц, которым исчерпывалась частная и общественная деятельность каждого, состоял из производителя и его семьи, общины, к которой он принадлежал, и разве еще феодального сеньора, от которого он зависел как данник. В пределах этого круга удовлетворялись все потребности, и от продуктивной силы этого круга зависели последние. Феодал взамен дани предлагал защиту против всяких врагов. Такой общественный порядок, покоящийся всецело на изолированности и территориальной замкнутости сравнительно небольших групп, может в своем идейном отражении отвести лишь очень второстепенное место общим воззрениям, объединяющим отдельные элементы. Так, например, при подобных условиях не может быть места желанию взаимных сношений, и потому тогда и не существовало шоссейных дорог. Не было налицо общественной потребности, которая побудила бы к их постройке, предполагавшей совместную деятельность многих. С другой стороны, узость интересов отдельных формаций должна была неминуемо углубить и увековечить малейший антагонизм интересов. Всем этим объясняется продолжительное господство натурального хозяйства. Там, где ему содействовали к тому же еще географические условия: разъединяющие реки, горы и болота, отдаленность от всякого естественного сообщения и т. д., оно отчасти сохранилось даже и до наших дней.

Эта идиллия, в которой, впрочем, не было ничего идиллического в том смысле, как это понимали архаизирующие романтики, могла держаться долго еще и потому, что она постоянно из себя создавала те условия, которые ее упрочивали. И все-таки она не могла продолжаться вечно, а должна была рухнуть, когда враждебные ей элементы, ею же и созданные, достигли известной высоты развития. Этим враждебным натуральному хозяйству фактором, который в конце концов и разложил его, была естественная тенденция разделения труда, стремившаяся ко все более простым формам, приведшая сначала к образованию самостоятельного ремесла, а потом к возникновению торговли. В силу этой эволюции ремесло стало новой силой рядом со старой, и к тому же призванной победить последнюю. Тенденция к разделению труда, разумеется, естественное явление, всюду возникающее само собой, ибо она выражает фатальное следствие всегда и везде существующего стремления упрощать процесс труда, чтобы сделать его рациональнее.

Первой формой разделения труда всюду было разграничение производительного от непроизводительного труда, т. е. перенесение обязанности защиты на определенные элементы организации, с тем чтобы остальные могли посвящать себя своей производительной работе как можно безопаснее и спокойнее. Чем больше в течение веков человек становился господином над своими орудиями труда, чем ловчее он ими управлял, тем дальше шло разделение труда во всех областях производительного труда, так как этим путем всюду повышались его результаты.

Так возникло в конце концов самостоятельное ремесло.

Поскольку его продукты постепенно стали превосходить потребности личности и цеха, то явилась необходимость в обмене излишка продукта с другими группами, которая привела к возникновению рынков, ставших естественными узловыми пунктами сообщения. Одновременно с этим возникла необходимость их охраны от разбойничьих нападений. Накоплявшиеся в этих местах сокровища постоянно возбуждали аппетит как окрестных жителей, так и чужих народов, а в местах, лежавших на судоходных реках, – также и морских пиратов.

Так деревня должна была превратиться в город.

Первоначально обменивались только излишком продуктов, обменивали товар на товар. То была подготовительная эпоха, конец Средних веков. По мере повышения производительности труда, по мере постоянного роста ремесла люди стали уже производить специально для обмена, т. е. ради торговли.

А этот факт сделался решающим, он разграничил новое время от Средних веков, вместе с ним на историческую сцену выступил самый революционный фактор мира – деньги.

Деньги были тем необходимым средством обмена, в котором нуждалось товарное производство, и оно поэтому и выдвинуло их. Эпоха натурального хозяйства, производившая только для собственного потребления или для ограниченного круга членов общины, не нуждалась в таком средстве обмена. Подать феодалу платилась также натурой, так как ею выражалось в принципе только то, что крестьянин исполнял, в сущности, только работу феодала и его слуг, которую они сами, занятые защитой и охраной, не могли исполнять.

Деньги и разложили, а потом уничтожили средневековую феодальную форму производства.

Чем больше развивался товарный обмен, тем большей силой становились деньги. Карл Каутский в книге «Томас Мор» отмечал: «Деньги были таким товаром, который каждый брал и в котором каждый нуждался, за который все можно было получить, все, что могла предложить феодальная форма производства: личные услуги, жилище, пищу, а кроме того, и бесчисленное количество предметов, которые дома не производились, которые становились все более насущной потребностью и которые можно было получить только за деньги. Классы, приобретавшие денежное богатство, производившие товары и торговавшие товарами, достигали все большего значения. Цеховой мастер, которого ограничительные законы принуждали иметь только известное количество подмастерьев и который не мог поэтому особенно разбогатеть, скоро остался позади купца, жажда обогащения которого была безмерна, капитал которого не имел границ и – что для него было особенно приятно – доход которого был чрезвычайно велик».

Но еще важнее было следующее.

Здесь совершилось то, что выше мы определили как самое главное. Вместе с новым принципом – торговлей, выражением и революционизирующим средством которой были деньги, – на историческую сцену выступила такая форма производства, которая подтачивала не только отдельные пункты старой почвы, на которой стояло общество, а вся эта прежняя почва исчезла, общественное бытие людей получило совсем иной базис и совсем новые корни.

А вместе с этим наполнились совсем иным содержанием все мысли и чувства людей. Все воззрения и идеи коренным образом изменились.

Товарное производство создало в лице купца совсем новый класс, первую форму современной буржуазии, и до основания изменило быт всех остальных существовавших классов. Этим путем в историю вошли совсем новые идеологии и совершенно новые силы. Достаточно указать на один яркий пример.

Так как производство для личного потребления ограничено определенными узкими рамками, то индивидуальная энергия средневековых людей находила лишь скромный стимул развития и дух их не отличался особенным полетом. Иначе обстоит дело в эпоху товарного производства, приведшего к мировой торговле. Здесь уже не было границ. Отдельная личность и все общество приводятся в движение самыми сильными стимулами, все постоянно и сызнова вспыхивает и разгорается, все стремится к безграничным ширям и далям. Дух человеческий старается превзойти самого себя, перелететь через преграды, воздвигнутые действительностью. Родился совершенно новый человек с совершенно новыми взглядами. Из коллективиста он превратился в индивидуалиста и прежде всего – в стяжателя.

Движение это началось ранее всего в Италии. Первые его зародыши мы находим притом в Южной Италии, где в Средние века начались первые торговые сношения между Востоком и Европой. Греки и сарацины сначала напали на итальянцев, потом – старая история! – навязали им свои товары, преимущественно шелк и пряности. Тогда впервые зародилась морская торговля, и прежде всего с Константинополем. За Южной Италией последовала Италия Северная, а затем одна за другой Испания, Франция, Германия и т. д. Ибо всюду потребности приводили к товарному производству, и всюду торговля в конце концов становилась мировой, выводя европейское человечество шаг за шагом за пределы Средневековья.

Кульминационным пунктом этого революционного переворота были XV и главным образом XVI столетия. Если Треченто и Кватроченто везде еще только периоды предчувствия, эпоха, когда над всем миром проносилось веяние весны, то Чинквеченто всюду сделалось веком величайших осуществлений. На его рубеже поднимаются грандиознейшие документы творчества. Достаточно вспомнить великолепные откровения искусства. В эту эпоху во всех странах, во всех облас тях искусства было создано самое зрелое и прекрасное, литература обогатилась глубочайшими и эффектнейшими произведениями, живопись заблистала самыми дивными красками, пластика – самыми совершенными формами, архитектура – самыми грандиозными линиями.

Достаточно вспомнить – чтобы привести еще один пример – разнообразные открытия, эти могучие последствия предприимчивого купеческого духа. Потребность растущего капитализма в драгоценных металлах и в рынках для сбыта создала смело и отважно великий век географических открытий. Открытие новых материков и новых морских путей сделалось могучим рычагом быстрого развития. Цивилизованное человечество по всей линии переступило естественные границы Европы. Если церковь была универсальна, то капитал, всюду стремившийся делать дела и забирать прибыль, становился космополитичным под знаком мировой торговли. Он хотел осчастливить своими доходными делами не только католическое, но и все платежеспособное человечество. Был ли человек евреем, язычником или христианином – было для капитала в начале его развития столь же безразлично, как и ныне, лишь бы с человеком можно было обделать выгодное дело.

В то же время в Европе капитализм создал такой же могучей рукой национальное государство и национальный язык, что только, по-видимому, противоречит его космополитической тенденции. Интересы торгового капитала действовали объединяющим образом в направлении образования государств потому, что он имел интересы прямо противоположные как феодальной знати с ее децентралистическими тенденциями, так и вообще всему феодальному обществу. Торговый капитал преследовал, безусловно, централистические цели. Прибыль купеческого капитала была тем выше, чем более сильная центральная власть стояла за его спиной и могла защищать на чужбине честь его страны, т. е. его торговые интересы, требования и притязания. Купечество, а с ним и города, представителем которых оно было, всегда становились на сторону княжеской власти, находившейся также повсюду – в одной стране в большей, в другой в меньшей степени, смотря по предшествовавшему развитию, – в борьбе с децентралистической феодальной знатью.

Так как интересы торгового капитала были однородны, одинаковы по всей линии, то они и должны были восторжествовать победоносно по всей линии. С другой стороны, борьба между крепнувшим княжеским абсолютизмом и защищавшим свои частные интересы мелким дворянством должна была также по всей линии окончиться победой абсолютизма и поражением феодальной знати, представлявшей исторически отсталый экономический принцип. Такова была логика истории. Так как последняя всюду без исключения приводила к торжеству абсолютизма, то это было вместе с тем равносильно беспрерывному возникновению и росту сплоченных национальных государств в противоположность слабо спаянным и внешне бессильным государственным организмам, соответствовавшим средневековому способу производства, существовавшим повсюду в эпоху феодализма. Образование национальных государств, происходящее в этот период, является, таким образом, исключительно результатом экономических интересов торгового капитала.

Вместе с возникновением национальных государств должен был развиться и национальный язык. В эпоху феодализма, как было уже упомянуто, язык распадался на сотни диалектов соответственно разнообразнейшим экономическим условиям отдельных местностей. Местное наречие было во многих отношениях продуктом специфической экономической структуры отдельных местностей, следовательно, обособленности их общественного бытия. Вместе с возникновением сплоченных наций из диалектов должен был развиться единый национальный язык как выражение общих экономических интересов этого нового коллектива. А рассадником национального языка должны были везде стать – и в самом деле стали – крупные города, как те места, где сосредоточивалась та сила, которая приводила к образованию государств.

Возникновение национального государства и национального языка было наиболее важным результатом переворота, происходившего с XIV по XVI век.

Такова общая физиономия эпохи, основная тенденция Ренессанса.

Кто желает понять Возрождение не только в его основной сущности, но и в его глубоких противоречиях, сразу бросающихся в глаза каждому, кто занимается этой эпохой, тот не должен удовольствоваться этими общими линиями, а обязан вникнуть в детали. И эти детали в особенности важны, когда речь идет о нравах эпохи. Огромные противоречия общественного бытия оказали глубочайшее влияние на мораль века и создали здесь картину, полную величайших противоположностей.

Мы уже знаем, что существенное значение для вопроса, в какой степени новая эпоха может разрешить стоящие перед ней проблемы, имеют те средства, которыми она располагает. Другими словами, результаты, которых может достигнуть эпоха в своем беспрерывном движении вперед, обусловлены в конечном счете наследием, которое ей оставлено историей, степенью общего исторического проникновения, с которым ей приходится считаться. Это так понятно.

Если даже вместе с новыми интересами возникают всегда и новые идеи, облекаясь в конкретные формы, то они сначала выступают под покровом старого времени. Новые битвы происходят в старой одежде, и от узости или широты этих старых одежд логически зависит, как легко и как далеко может в них двигаться вперед новая эпоха. А средства, встреченные тогда на своем пути новой эпохой для разрешения своих насущных задач, были чрезвычайно мало развиты, ибо то были средства феодального времени, в большинстве случаев очень примитивные.

Уже из одного этого следует, что успешному творчеству над стоявшими перед эпохой проблемами мешали непреоборимые препятствия и что, при всем величии и при всей грандиозности достигнутого, ее результаты были все же отрывочны и неполны. И если это отрывочное и половинчатое тем не менее производит такое горделивое и величественное впечатление, то это только доказывает, как безмерны были силы, освобожденные и пущенные в оборот новым экономическим принципом.