Читать книгу: «Обычай страны»

Name: Обычай страны
Author: Эдит Уортон
ISBN: 978-5-17-178035-7

Эдит Уортон

Шрифт:

Перевод с английского М. Прокопьевой

Серийное оформление и дизайн обложки В. Половцева

* * *

I

– Ундина Спрэгг, что ты себе позволяешь? – возмутилась мать, прикрывая рано постаревшей рукой с тяжелыми кольцами записку, только что доставленную апатичного вида коридорным.

Но ее негодование, как и попытка утаить записку, были начисто лишены искреннего пыла. Она продолжала улыбаться гостье, а мисс Спрэгг проворными юными пальчиками выхватила послание и удалилась к окну с намерением его прочесть.

– Полагаю, письмо адресовано мне, – бросила она матери через плечо.

– Вы когда-нибудь такое видели, миссис Хини? – недовольно пробормотала миссис Спрэгг, однако вместе с возмущением в ее голосе явно слышались нотки гордости.

Миссис Хини, тучная дама делового вида в непромокаемом плаще, с откинутой с лица пожелтевшей вуалью и потертой сумочкой из крокодиловой кожи возле ног, одобрительно проследила за взглядом миссис Спрэгг.

– В жизни не видела более прелестной осанки, – согласилась она, отвечая скорее на мысли, нежели на вопрос хозяйки.

Миссис Спрэгг и ее гостья восседали в тяжелых креслах с позолоченной отделкой в одной из частных гостиных отеля «Стенториан». Комнаты Спрэггов были известны как «апартаменты Людовика», и стены гостиной, снизу обшитые тщательно отполированными панелями из красного дерева, в верхней части были затянуты розовой узорчатой тканью, на которой красовались овальные портреты Марии-Антуанетты и принцессы де Ламбаль. Пол устилал пестрый ковер; в центре его – столик с позолоченной ножкой и столешницей из мексиканского оникса служил подставкой для пальмы в золоченой корзинке, повязанной розовым бантом. За исключением сего украшения и лежавшего рядом томика «Собаки Баскервилей», в помещении не было ни намека на человеческое проживание, а сама миссис Спрэгг своим отстраненным видом напоминала восковую фигуру на витрине. Одета она была достаточно модно, чтобы соответствовать этой роли, а бледное лицо с мягкими щеками, припухшими веками и вялым ртом словно было слеплено из воска, который подтаял и сбежал вниз, образовав второй подбородок.

На ее фоне облик миссис Хини действовал успокаивающе, внушая чувство приземленности и реальности. То, как ее сильное тело в черном одеянии ловко размещалось в кресле, а большие красные руки уверенно сжимали золоченые подлокотники, говорило об организованности и самодостаточной активности, что подкреплялось ее положением маникюрши и массажистки для «высшего общества». В отношении миссис Спрэгг и ее дочери она выполняла двоякую роль – массажистки и подруги; именно во втором качестве она заглянула по окончании рабочего дня в отель «Стенториан», чтобы «развлечь» одиноких дам.

Молодая девушка, чья осанка заслужила профессиональное одобрение миссис Хини, вдруг пошевелилась и отвернулась от окна.

– Пожалуй, можешь ее забрать, – сказала она, с презрением бросая скомканную записку на колени матери.

– Как же… разве это не от мистера Поппла? – неосмотрительно воскликнула миссис Спрэгг.

– Нет. С чего ты взяла, будто я думала, что это от него? – огрызнулась дочь, но мгновение спустя добавила, охваченная каким-то детским разочарованием: – Это всего лишь от сестры мистера Марвелла… во всяком случае, она утверждает, что приходится ему сестрой.

Миссис Спрэгг озадаченно нахмурилась и начала на ощупь искать монокль в угольно-черной бахроме туго затянутого лифа.

Маленькие синие глазки миссис Хини заискрились от любопытства.

– Марвелл… Что за Марвелл?

Девушка томно объяснила:

– Один непримечательный человек – кажется, мистер Поппл говорил, что его зовут Ральф…

Между тем ее мать продолжала:

– Ундина познакомилась с ними обоими на вчерашнем приеме в отеле. И поскольку мистер Поппл сказал ей о своем намерении посмотреть одну из новых пьес, она подумала…

– Откуда тебе знать, о чем я подумала? – вспылила Ундина. Ее серые глаза метнули на мать грозный предупреждающий взгляд из-под прямых черных бровей.

– Так ведь ты сказала, что подумала… – с упреком начала миссис Спрэгг, однако миссис Хини, не обращая внимания на перепалку между матерью и дочерью, раздумывала о своем.

– Что за Поппл? Клод Уолсингэм Поппл, портретист?

– Да, наверное… Он говорил, что хотел бы написать мой портрет. Мне его представила Мэйбл Липском. Мне все равно, увижу я его снова или нет, – зардевшись от гнева, заявила девушка.

– Вы его знаете, миссис Хини? – спросила миссис Спрэгг.

– Как не знать! Я делала ему маникюр перед тем, как он написал свой первый портрет для высшего общества. Миссис Хармон Б. Дрисколл в полный рост. – Миссис Хини одарила слушательниц снисходительной улыбкой. – Я знаю всех. Если кто-то не знает меня, значит, он не стоит внимания, а Клод Уолсингэм Поппл – стоит. Но, разумеется, не настолько, – рассудительно продолжала она, – как Ральф Марвелл, этот, как вы его назвали, непримечательный человек.

Услышав это, Ундина Спрэгг повернулась к ней в той стремительной манере, которая так явно демонстрировала гибкость ее юного стана. Она постоянно крутилась и вертелась, и каждое ее движение как будто начиналось от затылка, как раз под приподнятым валиком золотисто-рыжих волос, и плавно охватывало всю ее стройную фигуру вплоть до кончиков пальцев и носков стройных, беспокойных ног.

– Ах, так вы знаете Марвеллов? Они популярны? – спросила она.

Миссис Хини взмахнула рукой с видом разочарованного учителя, которому так и не удалось взрастить ростки знания в сопротивляющемся разуме ученика.

– Ну как же, Ундина Спрэгг, я вам не раз о них рассказывала! Его мать из рода Дагонетов. Они живут со стариком Урбаном Дагонетом на Вашингтон-сквер.

Из этого объяснения миссис Спрэгг поняла еще меньше, чем ее дочь.

– Так далеко? Почему они живут с кем-то? Разве у них нет средств на собственный дом?

Ундина соображала быстрее. Она вперила пристальный взгляд в миссис Хини.

– Хотите сказать, мистер Марвелл так же шикарен, как мистер Поппл?

– Так же шикарен? Да вы что, Клод Уолсингэм Поппл ему в подметки не годится!

Девушка молниеносно подскочила к матери, схватила мятую записку и разгладила ее.

– Лора Фэйрфорд – так зовут его сестру?

– Да, миссис Хенли Фэйрфорд. Что она пишет?

Лицо Ундины засияло, словно его озарил луч закатного солнца, проникший сквозь тройные шторы на окнах «Стенториана».

– Приглашает меня пообедать с ней в следующую среду. Разве не странно? Почему она мною интересуется? Она ведь меня никогда не видела! – По тону девушки было ясно, что увидевшие ее потом непременно «интересовались» ею и она давно к этому привыкла.

Миссис Хини рассмеялась.

– Но ведь он вас видел, не так ли?

– Кто? Ральф Марвелл? Ну конечно, видел… Мистер Поппл привел его на вчерашний прием.

– Вот вам и ответ. Когда молодой человек из общества хочет вновь увидеться с девушкой, он просит сестру выслать ей приглашение.

Ундина изумленно уставилась на нее.

– Как странно! Но не у всех же есть сестры. Как уныло, должно быть, тем, у кого их нет.

– У них есть матери или состоящие в браке друзья, – заявила всезнающая миссис Хини.

– Женатые джентльмены? – спросила миссис Спрэгг, слегка шокированная, но искренне желавшая усвоить урок.

– Бог мой, нет! Замужние дамы.

– А джентльмены? Они там вообще бывают? – настаивала миссис Спрэгг, предвидя, что в противном случае Ундину определенно постигнет разочарование.

– Где именно? На обедах? Конечно, бывают. Миссис Фэйрфорд устраивает лучшие обеды в городе. В «Городских сплетнях» сегодня утром появилось описание обеда, который она давала на прошлой неделе. Кажется, у меня есть вырезка… – Наклонившись, миссис Хини вытащила из сумки кипу газетных вырезок, разложила у себя на коленях и, лизнув палец, принялась перелистывать. – Вот, – сказала она, протягивая одну из вырезок, и, откинув голову, начала медленно, монотонно читать: – «В прошлую среду миссис Хенли Фэйрфорд дала очередной чудесный небольшой обед, он, как обычно, был модным для узкого круга, и тем, кто не был приглашен, оставалось лишь скрежетать зубами от отчаяния, узнав, что мадам Ольга Луковска продемонстрировала после обеда кое-что из новых steppe dances…» Это «новые танцевальные движения» по-французски, – пояснила миссис Хини, засовывая бумаги обратно в сумочку.

– Вы и миссис Фэйрфорд знаете? – жадно спросила Ундина.

На миссис Спрэгг все это тоже произвело впечатление, однако ей хотелось услышать факты.

– Она живет на Пятой авеню?

– Нет, у нее небольшой дом на Тридцать восьмой улице, за Парк-авеню.

Дамы вновь поникли, но массажистка поспешно продолжала:

– Впрочем, ее всегда с радостью принимают в больших домах!.. Разумеется, я ее знаю, – обратилась она к Ундине. – Пару лет назад я массировала ей лодыжку после вывиха. У нее прелестные манеры, но она не умеет поддержать разговор. А среди моих пациентов есть превосходные собеседники, – со значением добавила миссис Хини.

Ундина раздумывала над запиской.

– Она адресована маме – миссис Абнер Э. Спрэгг, – никогда не видела ничего более забавного! «Позволите ли Вы своей дочери отобедать со мной?» Позволите! Ну не странная ли эта миссис Фэйрфорд?

– Нет, странная как раз вы, – без обиняков заявила миссис Хини. – Разве вы не знаете, что в высшем обществе принято делать вид, будто девушка шагу не может ступить без дозволения маменьки? Запомните это, Ундина! Вы не должны принимать приглашения от джентльменов, не сказав, что сначала вам нужно испросить разрешения у матери.

– Боже! Но откуда мама узнает, что сказать?

– Разумеется, она скажет то, что вы ей велите. А вы ей скажете, что желаете отобедать с миссис Фэйрфорд, – со смехом прибавила миссис Хини, кутаясь в пальто и наклоняясь за сумочкой.

– Значит, мне нужно написать ответ? – заволновалась миссис Спрэгг.

Миссис Хини задумалась.

– Полагаю, Ундина сама может написать от вашего имени, ведь миссис Фэйрфорд не знает вашего почерка.

Миссис Спрэгг испытала явное облегчение и, когда Ундина с запиской в руках упорхнула к себе в спальню, откинулась на спинку кресла и жалобно прошептала:

– О, не уходите сейчас, миссис Хини. Я весь день не видела ни одного человека и так и не придумала, о чем говорить с горничной-француженкой.

Миссис Хини взглянула на хозяйку с добродушным сочувствием. Она прекрасно понимала, что только она привносит радость в жизнь миссис Спрэгг. С тех пор как года два назад Спрэгги перебрались из Апекс-сити в Нью-Йорк, они практически не обзавелись никакими связями в новой среде. Четыре месяца назад, когда доктор миссис Спрэгг пригласил миссис Хини для оказания профессиональных услуг своей пациентке, он думал не столько о ее телесных недугах, сколько о душевных. Миссис Хини и раньше сталкивалась с похожими «ситуациями»: ей были знакомы беспомощные состоятельные семьи, затерянные в одинокой роскоши шикарного вестсайдского отеля, в которых отец был вынужден искать подобие общества в отельном баре, а мать, лишенная даже такой возможности, заболевала от скуки и бездействия. В юности бедняжка миссис Спрэгг сама занималась стиркой, но поскольку возросшее состояние сделало это занятие недостойным, она погрузилась в относительную инертность, в которой дамы Апекс-сити видели одну из прерогатив богатства. Однако в Апексе она состояла в общественном клубе и, пока они не переехали в Мили-Хаус, была занята беспрерывной борьбой с домашними заботами. Нью-Йорк же не предлагал дамам никакой достойной деятельности. Таким образом, она вела жизнь опосредованно с помощью миссис Хини, а та умела разминать не только мышцы, но и воображение. Именно миссис Хини скрашивала одиночество долгих, призрачных дней живыми историями о Ван Дегенах, Дрисколлах, Чонси Эллингах и прочих сливках общества, за мельчайшими деталями жизни которых миссис Спрэгг с Ундиной в Апексе следили издалека посредством газет, но которые теперь, когда мать и дочь от Олимпа отделяли лишь просторы Центрального парка, казались еще более далекими и недостижимыми.

Личных амбиций у миссис Спрэгг не было – все ее мысли были заняты исключительно дочерью, – но она страстно желала, чтобы Ундина получила все, что ее душе угодно, и порой грезила, что миссис Хини, с такой фамильярностью переступавшая священные пороги, когда-нибудь и для Ундины добудет входной билет.

– Что ж, если хотите, я чуть-чуть задержусь. Давайте-ка поухаживаю за вашими ноготками, пока мы беседуем? Так будет уютнее, – предложила массажистка и, взяв сумку, начала выставлять на блестящую черную столешницу флаконы и полировальные приспособления.

Миссис Спрэгг охотно сняла кольца с маленьких, покрытых пятнами рук. Доверив себя заботам миссис Хини, она успокоилась и, хотя знала, что подобное внимание обойдется ей в три доллара, была уверена, что Абнер возражать не станет. С момента их скоропалительного отъезда из Апекс-сити ей было ясно, что Абнер твердо решил не возражать и любой ценой «осуществить» нью-йоркскую авантюру. Цена, скорее всего, будет значительной. Они прожили в Нью-Йорке два года без какой-либо выгоды для дочери, а ведь переехали сюда именно за этим. Если в то время и существовали какие-нибудь иные, более важные причины для переезда, ни миссис Спрэгг, ни ее муж никогда не упоминали о них – даже в золоченом одиночестве своей спальни в отеле «Стенториан»; эта тема была столь плотно окутана тишиной, что миссис Спрэгг позабыла о ее существовании. Она и правда верила, что они покинули Апекс, потому что, как утверждал Абнер, Ундине там тесно.

Пока что Нью-Йорк был для бедняжки слишком велик. Его равнодушные толпы не обращали на нее никакого внимания, и мать дрожала от ужаса при мысли, что однажды она это осознает. Со своей стороны, миссис Спрэгг, обладавшая безграничным терпением, ничего не имела против долгого ожидания, однако недавно стала замечать, что Ундина начинает тревожиться, а более всего они с мужем опасались нервозности дочери. В следующие свои слова миссис Спрэгг неосознанно вложила материнское беспокойство.

– Очень надеюсь, она теперь утешится, – пробормотала она и, когда ее рука утонула в широкой ладони миссис Хини, сама почувствовала себя спокойнее.

– Кто? Ундина?

– Да. Она так надеялась, что этот мистер Поппл нанесет нам визит. Судя по тому, как он вел себя вчера, она полагала, он непременно заглянет сегодня утром. Бедняжка, она так одинока. Я ее понимаю.

– О, заглянет, конечно! В Нью-Йорке все происходит не так быстро, – сказала миссис Хини, весело орудуя полировальным инструментом.

Миссис Спрэгг вновь вздохнула.

– Наверное… Говорят, в Нью-Йорке вечно торопятся, но что-то они не спешат знакомиться с нами.

Миссис Хини подалась назад, оценивая плоды своего труда.

– Подождите, миссис Спрэгг, подождите. Из-за спешки иногда приходится пороть весь шов.

– Ах, это так… это так! – воскликнула миссис Спрэгг трагическим голосом, отчего массажистка подняла голову и взглянула на нее.

– Конечно, так. А к Нью-Йорку это подходит больше, чем к какому-либо другому месту. Неподходящее общество – точно липкая бумага от мух: попадете в него, и сколько ни вырывайся, сбежать уже не сумеете.

Мать Ундины снова беспомощно вздохнула.

– Хотела бы я, чтобы вы сказали об этом Ундине, миссис Хини.

– Ах, у Ундины все хорошо. Такая девушка может позволить себе подождать. А если молодой Марвелл действительно находит ее обворожительной, весь город вскоре будет у ее ног.

Эта утешительная мысль позволила миссис Спрэгг полностью отдаться во власть миссис Хини, чьи благодеяния растянулись на чудесный, полный откровений час; когда же она наконец распрощалась с массажисткой и принялась возвращать на пальцы кольца, дверь открылась и появился ее супруг.

Мистер Спрэгг вошел бесшумно, положил цилиндр на столик и бросил пальто на одно из позолоченных кресел. Это был довольно высокий, сутуловатый мужчина с седой бородой и рыхлым телом человека, ведущего сидячий образ жизни, склонного к полноте, от которой его спасало лишь расстройство пищеварения; над настороженными серыми глазами с припухшими нижними веками взлетали такие же прямые черные брови, как у дочери. Поредевшие волосы отросли не по моде и касались ворота пальто, а на груди, поперек мятого черного жилета, висел на тяжелой золотой цепи знак масонов.

Он замер посреди комнаты, окидывая изукрашенную позолотой бездну медленным пытливым взглядом, и мягко сказал:

– Ну что, матушка?

Миссис Спрэгг не стала вставать, но задержала на нем полный нежности взгляд.

– Ундину пригласили на обед, и миссис Хини говорит, это одно из первейших семейств. Сестра одного из джентльменов, с которым ее вчера познакомила Мэйбл Липском.

В ее голосе слышался легкий намек на триумф, ведь именно благодаря их с Ундиной настойчивости мистер Спрэгг вынужден был отказаться от купленного им дома на Вест-Энд-авеню и перебраться с семьей в «Стенториан». Ундина с самого начала пришла к выводу, что нечего надеяться на успех, пока они «держат дом», – все знакомые ей светские люди либо арендовали жилье, либо жили в отелях. Миссис Спрэгг легко было склонить к такому мнению, но мистер Спрэгг упрямился, то ли не желая продавать дом, то ли не имея возможности как можно выгоднее сдать его. Некоторое время после переезда казалось, что он был прав; в отеле сделать первые шаги в обществе будет не проще, чем в собственном доме. Именно поэтому миссис Спрэгг горела желанием дать ему понять, что своим первым приглашением Ундина обязана знакомству, состоявшемуся под крышей «Стенториана».

– Вот видишь, мы правильно поступили, переехав сюда, Абнер, – добавила она, и он рассеянно согласился:

– Похоже, вы обе всегда умудряетесь оказаться правы.

Однако лицо его оставалось серьезным, без тени улыбки, и, вместо того чтобы, как обычно перед обедом, сесть и закурить сигару, он два-три раза бесцельно прошелся по комнате, а затем остановился перед женой.

– В чем дело? Что-то не так в городе? – спросила та.

В ее глазах отразилась его тревога.

Миссис Спрэгг имела лишь самое элементарное представление о том, что происходило «в городе», но лицо мужа служило индикатором, по которому она привыкла определять, стоит ли продолжать идти напролом или же лучше помолчать и выждать, пока не пройдет приближающаяся буря.

Он покачал головой.

– Н-нет. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться, если вы с Ундиной не станете терять головы. – Он помолчал и посмотрел на дверь в комнату дочери. – Где она? Ушла?

– Наверное, у себя, разбирает гардероб с той горничной-француженкой. Не знаю, есть ли у нее что-нибудь подходящее для этого обеда, – робко прошептала миссис Спрэгг.

Наконец мистер Спрэгг улыбнулся.

– Что ж… думаю, найдется, – предсказал он.

Он вновь бросил взгляд на дверь комнаты дочери, как будто желая убедиться, что она закрыта; затем, подойдя ближе к супруге, добавил приглушенным голосом:

– Сегодня я видел в городе Элмера Моффата.

– О, Абнер! – По телу миссис Спрэгг пробежала волна дрожи. Обремененные драгоценностями руки, лежавшие на скрытых под черной парчой коленях, затряслись, пухлое лицо обмякло, точно сдувшийся воздушный шарик. – О, Абнер! – снова застонала она, тоже не сводя глаз с двери дочери.

Черные брови мистера Спрэгга сошлись в гневном изгибе, но было видно, что сердится он не на жену.

– Что ты заладила «О, Абнер!»? Что нам до Элмера Моффата? Что он есть, что его нет…

– Да… знаю… Но что он здесь делает? Ты говорил с ним? – запинаясь, произнесла она.

Муж сунул большие пальцы в карманы жилета.

– Нет. Полагаю, нам с Элмером больше не о чем говорить.

Миссис Спрэгг вновь застонала.

– Не говори ей, что видел его, Абнер.

– Сделаю, как скажешь, но она, возможно, сама с ним где-нибудь столкнется.

– Ох, вряд ли! Не в том обществе, в котором она теперь вращается! Все равно не говори ей.

Он отвернулся, нащупал одну из сигар, которые всегда носил в кармане без коробки. Встав, миссис Спрэгг подкралась к мужу и положила руку ему на плечо.

– Он ведь ничего не может ей сделать?

– Сделать? – Мистер Спрэгг гневно обернулся. – Пусть только попробует к ней прикоснуться!

II

Окно золотисто-белой спальни Ундины с панелями цвета морской волны и старым розовым ковром выходило на Семьдесят вторую улицу и голые верхушки деревьев Центрального парка.

Она подошла к окну и, откинув многочисленные слои кружевных занавесок, посмотрела на восток, где открывалась панорама особняков из бурого песчаника. За парком проходила Пятая авеню – вот где ей хотелось быть!

Отвернувшись от окна, она подошла к письменному столику, на котором лежала записка миссис Фэйрфорд, и принялась внимательно изучать ее. Как-то раз в колонке «Салонный щебет» одной из воскресных газет она прочла, что самые модные женщины используют новую бумагу цвета голубиной крови с белыми чернилами, и, несмотря на неодобрение матери, заказала большой запас со своей монограммой в серебре. Ее постигло разочарование: миссис Фэйрфорд писала на старомодной белой бумаге, на которой не было даже монограммы – лишь адрес и номер телефона. Из-за этого Ундина составила весьма невысокое мнение о ее положении в обществе и с немалым удовлетворением принялась писать ответ на бумаге цвета голубиной крови. Но тут она припомнила, с каким почтением миссис Хини отзывалась о миссис Фэйрфорд, и ее перо дрогнуло. Что, если белая бумага вновь считается более изысканной, чем голубиная кровь? Возможно, это более стильно. Что ж, пускай миссис Фэйрфорд не нравится алая бумага – главное, что ей нравится! Не хватало еще пресмыкаться перед женщиной, которая живет в маленьком домике и даже не на Парк-авеню…

Ундина была очень независимой, но в то же время постоянно всем подражала. Она хотела удивлять своей дерзостью и оригинальностью, но всегда следовала примеру новых знакомых и ничего не могла с этим поделать. Возникавшее таким образом смешение идеалов чрезвычайно тревожило ее, когда приходилось делать выбор в пользу одного или другого пути. Помедлив еще мгновение, она достала из ящика простой лист с адресом отеля.

Как забавно писать письмо от лица матери! Ундина хихикнула, выводя слова: «Буду рада дозволить дочери посетить Ваш обед» («посетить Ваш обед» показалось ей более изящным, нежели «отобедать», как выразилась миссис Фэйрфорд), – но когда она дошла до подписи, возникли новые затруднения. В конце письма миссис Фэйрфорд стояло: «Лора Фэйрфорд» – так пишут друг другу школьницы. Но так ли должна отвечать миссис Спрэгг? Ундине претила мысль, что мать унизится перед обитательницей квартала за Парк-авеню, посему она решительно вывела: «Искренне, миссис Абнер Э. Спрэгг». Затем ее одолели сомнения, она переписала послание и в точности повторила подпись миссис Фэйрфорд: «Искренне Ваша, Леота Б. Спрэгг». Но это показалось ей странным и противоречивым сочетанием формальности и фамильярности, и она предприняла третью попытку: «С теплотой, Леота Б. Спрэгг». Однако это как-то чересчур, ведь дамы никогда не были знакомы; после нескольких экспериментов Ундина наконец выбрала компромиссное решение и подписалась: «Искренне Ваша, миссис Леота Б. Спрэгг». Возможно, это несколько банально, размышляла Ундина, но уж точно корректно. Решив проблему, она распахнула дверь и повелительно крикнула:

– Селеста! – а когда появилась французская горничная, прибавила: – Я хочу разобрать обеденные платья.

Несмотря на размеры гардероба мисс Спрэгг, у нее было не так много обеденных платьев. В прошлом году она заказала несколько штук, но ее так огорчило, что ей некуда их носить, что она нетерпеливо швырнула их горничной. С той поры они с миссис Спрэгг, несколько раз поддавшись какому-то абстрактному удовольствию, покупали платья просто потому, что Ундина так прелестно в них смотрелась; но и от этих она устала – устала видеть, как они висят в гардеробе неношеные, словно насмешливые вопросы. А теперь, когда Селеста разложила их на кровати, они показались отвратительно простецкими и такими привычными, будто она уже не раз танцевала в них, отчего они стали похожи на обноски. И все же, уступив уговорам горничной, она их примерила.

Первым двум дополнительное внимание не пошло на пользу: они уже выглядели старомодными.

– Все дело в рукавах, – отбрасывая их, проворчала Ундина.

Третье, определенно, было самым прелестным, но ведь именно в нем Ундина ходила на танцы в отеле прошлым вечером. Надеть его второй раз за неделю – невозможно, это даже обсуждать не стоит. Но ей нравилось смотреть на себя в нем, поскольку оно напоминало ей об увлекательных разговорах с Клодом Уолсингэмом Попплом и более скромной, но, как теперь выяснилось, более плодотворной беседе с его приятелем – молодым человеком, на которого она едва обратила внимание.

– Можешь идти, Селеста, я сама сниму платье, – сказала она; а когда служанка унесла ворох отринутых нарядов, Ундина заперла дверь, вытащила на середину комнаты высокое трюмо и, порывшись в ящике в поисках веера и перчаток, устроилась перед зеркалом с видом дамы, прибывшей на вечерний прием.

Перед тем как уйти, Селеста задернула шторы и включила электрический свет, и бело-золотая комната с горящими настенными светильниками служила блестящим фоном для поддержания иллюзии. Резкий свет разрушал все полутона и нюансы, но красота Ундины была не менее яркой и почти такой же резкой, как освещение вокруг. Черные брови, рыжеватые волосы и бело-розовая чистота кожи сумели устоять перед пытливым, разлагающим воздействием яркости: она напоминала сказочное существо, живущее в лучике света.

Ребенком Ундина почти не интересовалась развлечениями сверстников. Даже в раннем детстве, когда она жила с родителями на унылой окраине Апекса и сидела на заборе с Индианой Фраск, веснушчатой дочкой сантехника, живущего через дорогу, ее мало занимали куклы и скакалки и тем более примитивные игры Индианы, в которых она изображала Аталанту¹, бегая наперегонки с соседскими мальчишками. Уже тогда Ундине больше всего нравилось наряжаться в выходное платье матери и «изображать леди» перед зеркалом гардероба. Эта привычка пережила ее детство, и она по-прежнему разыгрывала все ту же тайную пантомиму: плавно шагала, оправляла юбку, взмахивала веером, вела воображаемые беседы и бесшумно смеялась; хотя в последнее время начала избегать всего, что напоминало ей о препятствиях на пути к высокому положению. Однако сейчас она с радостью, не раздумывая, погрузилась в спектакль о собственной красоте. Через несколько дней она вживую разыграет сцену, которую изображала сейчас, и ей нравилось заранее представлять то впечатление, которое она произведет на гостей миссис Фэйрфорд.

Некоторое время она поддерживала беседу с воображаемым кругом воздыхателей, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, обмахиваясь веером, беспокойно двигаясь и поправляя оборки, как делала в жизни, когда на нее обращали внимание. Отнюдь не робость вынуждала ее беспрестанно двигаться: она считала, что в обществе следует быть оживленной, а шум и подвижность были единственными известными ей признаками живости. Поэтому она одобрительно смотрела на себя, восхищаясь игрой света на волосах, блеском зубов и улыбкой, чистой тенью на шее и плечах, когда она меняла позу. Тревожило ее лишь одно: в изгибах шеи и упругости бедер был намек на некоторую полноту. При ее росте небольшой лишний вес выглядел не так страшно, однако в моде нынче преобладала заметная худоба, и Ундина содрогалась при мысли, что когда-нибудь отойдет от канонов совершенства.

Вскоре она перестала вертеться перед своим искрящимся отражением и, опустившись в кресло, предалась размышлениям. Теперь она сожалела, что так мало внимания уделила молодому Марвеллу, оказавшемуся куда более значимой личностью, нежели его блистательный друг. Она припомнила, что он показался ей довольно робким, как будто не привык к обществу, и хотя он отпустил пару забавных замечаний в своей тихой, скромной манере, ему недоставало уверенности мистера Поппла, его властного, но в то же время ласкового обращения. Когда мистер Поппл взглянул на Ундину своими черными глазами и пробормотал нечто «художественное» о цвете ее волос, она затрепетала всем существом. Даже сейчас ей казалось поразительным, что он менее значим, нежели молодой Марвелл, настолько лучше вписывался он в тот мир, о котором она читала в воскресных газетах – ослепительно-золотой мир Ван Дегенов, Дрисколлов и равных им.

Из раздумий ее вывело прощание матери с миссис Хини в коридоре. Ундина дождалась, пока они раскланялись окончательно, затем открыла дверь, схватила изумленную массажистку и затащила к себе в комнату. Миссис Хини окинула восхищенным взглядом сияющее видение, в чьих сетях оказалась.

– Боже мой, Ундина, вы и правда великолепны! Примеряете платье к обеду у миссис Фэйрфорд?

– Да… нет… Это так, старое. – Глаза девушки искрились под стрелами черных бровей. – Миссис Хини, вы должны сказать мне правду: они действительно заслуживают внимания, как вы говорите?

– Кто? Фэйрфорды и Марвеллы? Если они не заслуживают вашего внимания, Ундина Спрэгг, вам дорога прямиком ко двору английского короля!

Ундина выпрямилась.

– Я хочу лучшего. Они так же важны, как Ван Дегены и Дрисколлы?

Миссис Хини насмешливо улыбнулась.

– Так, послушайте, моя недоверчивая девочка! Я своими глазами видела, как миссис Хармон Б. Дрисколл с Пятой авеню лежала у себя на розовой бархатной кровати, застеленной простынями с хонитонским кружевом, и лила слезы из-за того, что ее не пригласили на музыкальный вечер миссис Пол Марвелл. А уж о приглашении на обед она и мечтать не смеет! Такое не купишь за деньги – и ей это известно!

Ундина на мгновение замерла, чуть приоткрыв губы. Щеки у нее пылали. Затем она порывисто и нежно обняла массажистку.

– Ах, миссис Хини, вы так добры ко мне! – выдохнула она, коснувшись губами жесткой вуали своей советчицы.

Миссис Хини высвободилась, добродушно посмеиваясь, и, отвернувшись, сказала:

– Не теряйте головы, Ундина, и вы добьетесь чего угодно.

Не теряйте головы, Ундина! Да, именно такое напутствие было ей нужно. Иногда, в мрачном настроении, она винила родителей, что те вовремя не дали ей подобного совета. Она так молода… Но они почти ничему не научили ее! Оглядываясь назад, она ужасалась при мысли, что несколько раз только чудом избежала неприятностей. Уже после их переезда в Нью-Йорк она дважды едва не пустилась в опасные приключения, а в первую зиму оказалась почти помолвлена с красивым австрийским учителем верховой езды, сопровождавшим ее на прогулках в парке. Он небрежно показал ей футляр для визитных карточек с короной и доверительно поведал, что был вынужден покинуть кавалерийский полк из-за дуэли, предметом спора в которой была графиня. Наслушавшись его рассказов, Ундина поклялась ему в верности и одарила его кольцом с розовой жемчужиной, получив взамен витое из серебра, которое упомянутая графиня вручила ему на смертном одре с просьбой не снимать до тех пор, пока он не встретит женщину прекраснее, чем она.

К счастью, в скором времени Ундина встретилась с Мэйбл Липском, которую знала в пансионате на Среднем западе как Мэйбл Блитч. Мисс Блитч занимала высокое положение в школе, будучи там единственной девушкой из Нью-Йорка, и поначалу Ундина отчаянно соперничала за ее благоволение с Индианой Фраск, чьи родители каким-то образом умудрились – всего на один семестр – отправить дочь в то же заведение. Вопреки нечестным методам Индианы и умению почти насильно привлечь к себе внимание, победа осталась за Ундиной, которую Мэйбл сочла более утонченной. Неуклюжая Индиана провозгласила школьных товарок «кучкой слизняков» и навсегда исчезла со сцены своего поражения.

С тех пор Мэйбл вернулась в Нью-Йорк и вышла замуж за биржевого маклера, и первые шаги в области социального просвещения Ундина сделала именно в тот день, когда встретилась с миссис Гарри Липском и та вновь взяла ее под свое крыло.

Гарри Липском тщательно изучил биографию учителя верховой езды и выяснил, что его настоящее имя – Ааронсон и он покинул Краков из-за обвинения в мошенничестве, посредством которого выманивал деньги у служанок. В свете этих открытий Ундина впервые заметила, что у него чересчур красные губы и напомаженные волосы. Теперь, когда она вспоминала сей эпизод, ей становилось тошно, и она вновь уверилась, что нужно меньше доверять собственным импульсам – особенно когда речь идет о подарках в виде колец. Впрочем, она полагала, что за это время многому научилась – ведь именно благодаря совету Мэйбл Липском Спрэгги перебрались в отель «Стенториан», где жила сама эта леди.

Собственницей Мэйбл не была и, не теряя времени, представила Ундину обществу «Стенториана» и его ответвлениям. Это общество обожало устраивать «дни» и было связано членством в бесчисленных клубах – светских, культурных или «серьезных». Мэйбл водила Ундину на «дни» и представляла ее в качестве «гостьи» на встречах клубов наравне с многими другими – «Моя подруга мисс Стэйгер из Фаланкса, Джорджия» или (если леди была хорошо осведомлена) просто: «Моя подруга Ора Прэнс Четтл из Небраски – вы же знаете, кто такая миссис Четтл?»

Иногда эти встречи проходили в роскошных отелях, стоявших, подобно флоту звучно названных боевых кораблей, в верховьях Вест-Сайда: «Олимпиан», «Инкандесент», «Ормолу»; иные, возможно более престижные, проводились в не менее роскошных, но более романтично расположенных апартаментах: «Парфенон», «Тинтерн-Эбби» или «Лидо».

Ундина отдавала предпочтение более простым приемам, где играли в игры, после которых она возвращалась домой нагруженная призами из голландского серебра. Но должное впечатление на нее производили и клубы дебатов, где занимавшие важное положение в местном обществе дамы обращались к слушательницам с импровизированной сцены или же спорили на такие вечные темы, как «Что такое шарм?» или «Социальный роман», после чего в процессе жаркого обсуждения «этического аспекта» вопроса подавались розовый лимонад и разноцветные сэндвичи.

Все это было очень ново и интересно, и поначалу Ундина завидовала Мэйбл Липском, поскольку та нашла себе место в подобных кругах, но со временем стала презирать ее, ибо бывшая школьная подруга не спешила покинуть это место. Ундина быстро поняла, что вращение в «кругах» Мэйбл не приблизит ее к Пятой авеню. Еще в Апексе именно подвиги и деяния Пятой авеню питали нежное воображение Ундины. Она знала имена всех представителей нью-йоркской золотой аристократии, а черты лица ее самых выдающихся сынов были ей знакомы благодаря страстному изучению ежедневной прессы. В мире Мэйбл она напрасно искала оригиналы этих лиц; лишь пару раз ей удавалось мельком разглядеть одно знакомое лицо, как, например, когда Клод Уолсингэм Поппл, писавший портрет дамы, которую Липскомы охарактеризовали как «супругу стального магната», счел своим долгом прибыть на чай к клиенту, где Мэйбл выпала возможность завести с ним знакомство и представить ему свою подругу мисс Спрэгг.

Таким образом ничего не подозревавшая Ундина уяснила социальную градацию. Она уже было решила, что знания эти ей ни к чему, но тут ее обнадежило появление мистера Поппла и его приятеля на танцах в «Стенториане». Она полагала, что выучила достаточно и не рискует повторить свою ужасную ошибку с Ааронсоном, однако теперь поняла, что вновь оплошала, уделив столько внимания Клоду Уолсингэму Попплу, но будучи столь холодна с его более робким другом. Все это весьма озадачило ее, и она смутилась еще сильнее после рассказа миссис Хини о глубине отчаяния миссис Хармон Б. Дрисколл.

До сих пор Ундина считала, что в нью-йоркском обществе безраздельно властвуют кланы Дрисколлов и Ван Дегенов и их союзники. Мэйбл Липском тоже так думала и была склонна хвастать своим знакомством с некой миссис Спофф, всего лишь троюродной сестрой миссис Хармон Б. Дрисколл. Но вот ей, Ундине Спрэгг из Апекса, предстоит войти в узкий круг, который тщетно осаждали Дрисколлы и Ван Дегены! От подобного триумфа у нее слегка закружилась голова. Она пришла в то состояние опасной самоуверенности, в котором совершала все свои наиглупейшие поступки.

Встав и подойдя ближе к зеркалу, она принялась рассматривать свои блестящие глаза и пышущие здоровьем щеки. На сей раз она зря волновалась: не будет больше ошибок и глупостей! Наконец-то она познакомится с нужными людьми и получит то, о чем так мечтала!

Стоя перед зеркалом, улыбаясь своему счастливому отражению, она услышала в соседней комнате голос отца и начала торопливо срывать с себя наряд. Сняв длинные перчатки и вынув приколотую к волосам розу, она отбросила платье, надела домашний халат и открыла дверь в гостиную.

Мистер Спрэгг стоял рядом с ее матерью, а та уныло опустила голову на грудь, как всегда, когда она бывала «не в настроении». Услышав, как вошла Ундина, отец резко поднял взгляд.

– Папа, мама тебе все рассказала? Миссис Фэйрфорд пригласила меня на обед. Это дочь миссис Пол Марвелл – миссис Марвелл из рода Дагонетов, – и они самые важные люди в городе. Они и знаться не хотят с Дрисколлами и Ван Дегенами!

Мистер Спрэгг окинул ее взглядом, полным одновременно нежности и насмешливости.

– Неужели? И зачем, интересно, им знаться с тобой? – усмехнулся он.

– Даже представить не могу, разве что думают, я представлю им тебя! – ответила она в той же насмешливой манере, обняв его поникшие плечи. Ее блестящие волосы коснулись его щеки.

– И что, ты согласна? Приняла приглашение? – продолжал он шутливым тоном в плену ее объятий, а миссис Спрэгг у них за спиной тихонько застонала.

Ундина запрокинула голову, пристально глядя отцу в глаза и приблизив лицо настолько, что его усталым пожилым глазам оно показалось размытым ярким пятном.

– Я так хочу пойти, – заявила она, – но мне совсем нечего надеть.

В ответ на это миссис Спрэгг застонала громче.

– Ундина, я бы не стала просить отца купить новую одежду сверх прошлых счетов.

– Чтобы оказаться «сверх», мне из-под них еще нужно выкарабкаться, – вставил мистер Спрэгг, поднимая руки и обхватывая тонкие запястья дочери.

– Ну что ж, если хочешь, чтобы я выглядела как пугало и меня больше никуда не пригласили, у меня есть превосходное платье для этого, – пригрозила Ундина полушутливым, полуобиженным тоном.

Мистер Спрэгг отвел ее от себя на расстояние вытянутой руки, улыбаясь так, что вокруг его глаз собрались рыхлые морщинки.

– Ну что ж, подобное платье может очень даже пригодиться когда-нибудь. Оставь-ка ты его на будущее и выбери для обеда у Фэйрфордов что-нибудь новое, – сказал он.

Не успел он договорить, как она вновь бросилась его обнимать, и его последние слова потонули в счастливом визге и поцелуях.

III

Хотя Ундина ни за что не призналась бы в этом родителям, обед у Фэйрфордов ее разочаровал.

Начать с того, что дом оказался маленьким и весьма невзрачным. Никакой позолоты, никакого щедрого освещения: комната, где гости устроились после обеда, своими тусклыми лампами с зелеными абажурами и книжными полками до потолка напомнила Ундине старое здание, в котором располагалась библиотека Апекса, пока не построили новое, облицованное мрамором. А вместо газового камина или полированной решетки с электрическими лампочками за рубиновым стеклом помещение обогревалось старомодным очагом, как на картинках серии «Назад на ферму на Рождество», и когда поленья выпадали из камина, миссис Фэйрфорд или ее брату приходилось вставать и заталкивать их обратно, отчего возле очага было полно золы.

Сам обед тоже разочаровал. Ундина была слишком молода, чтобы обращать внимание на кулинарные изыски, но она рассчитывала разглядывать гостей сквозь арки из орхидей и пробовать разнообразные закуски в цветной гофрированной бумаге. Вместо этого она увидела лишь небольшое украшение из папоротников в центре стола и хорошо знакомое тушеное мясо – как будто все они страдают расстройством желудка и сидят на диете! Учитывая обилие подсказок в воскресных газетах, ей показалось, что миссис Фэйрфорд зря не выбрала каких-либо более новых рецептов. Все это так скучно! У Ундины возникло подозрение, что это не настоящий «званый обед» и ее пригласили отведать то, чем семья питалась ежедневно.

Однако, обведя взглядом сидевших за столом, она отбросила эту мысль: ведь не могла же миссис Фэйрфорд обойтись так с остальными гостями. Их собралось всего восемь человек, но в их числе была не кто иная, как молодая миссис Питер Ван Деген – тоже из рода Дагонетов, – и та учтивость, с которой эта юная леди, служившая первейшим украшением страниц светской хроники, относилась к остальным, убедила Ундину, что все они значительнее, чем выглядят. Ей понравилась миссис Фэйрфорд, маленькая, резкая женщина с большим носом и хорошими зубами, которые она демонстрировала, часто улыбаясь. В своем безвкусном черном одеянии и старомодных украшениях она выглядела недостаточно «стильно», по мнению Ундины, но ее веселые манеры напомнили девушке отца, когда тот был не слишком усталым и не беспокоился о деньгах. Внимание Ундины не задержалось надолго на седовласой даме, а четвертую – мисс Гарриет Рэй, свою ровесницу – она сочла простушкой, к тому же одетой по моде прошлого года.

Мужчины тоже произвели не лучшее впечатление. От мистера Фэйрфорда она ничего и не ожидала, поскольку женатые мужчины были ей в принципе неинтересны, а лысина и седые усы естественным образом уводили его на задний план; однако она ожидала увидеть блистательных юношей своих лет – и в глубине души надеялась встретить мистера Поппла. Но его не было, а из остальных один, по имени мистер Боуэн, был безнадежно стар – наверное, муж седовласой дамы. Оставшимся же – кажется, приятелям молодого Марвелла – недоставало щеголеватости Клода Уолсингэма.

Ундина сидела между мистером Боуэном и молодым Марвеллом. Последний вел себя очень «мило» (под этим она понимала доброжелательное к себе отношение), но еще более робко, чем на танцах в отеле. Впрочем, она не могла понять, действительно ли он робок, или же его молчаливость – это лишь новый для нее тип самообладания, выражавшегося не в агрессивности, а в ее полном отсутствии. Худощавый, хорошо сложенный, светловолосый, он поглаживал свои легкие светлые усики и взирал на Ундину с добротой, едва ли не с нежностью, но развлекать ее предоставил сестре и другим гостям.

Миссис Фэйрфорд так хорошо говорила. Даже странно, что миссис Хини считала, будто она не умеет поддержать разговор. Ундина считала молчаливых людей неловкими, однако ее нелегко было поразить словоохотливостью. Все дамы Апекс-сити говорили больше, чем миссис Фэйрфорд, и имели более богатый словарный запас, однако беседа с миссис Фэйрфорд напоминала концерт, а не сольное выступление. Она вовлекала в разговор остальных, каждому давая шанс высказаться, отмеряя время для них улыбкой и каким-то образом гармонично увязывая между собой все ими сказанное. Особое внимание она постаралась уделить Ундине, но импульсивную несдержанность девушки всегда уравновешивало некое странное чувство недоверия, и сегодня оно победило. Ундина намеревалась слушать и наблюдать, не давая себе чрезмерной свободы, сидела с очень прямой спиной, краснела, отвечала быстро, но кратко, и все ее реплики сопровождались нервным смехом. Когда хозяйка предложила попробовать виноград, Ундина ответила: «Не откажусь», а если ей казалось, будто кто-то из присутствующих стремится поразить ее, она говорила: «Меня это не удивляет».

Эта настороженная ясность помогла ей следить за ходом беседы. Говорили в основном на общие темы, а не о конкретных людях, как она привыкла; она пропускала мимо ушей аллюзии на книги и картины, но упоминание какой-нибудь личности улавливала и запоминала, и румянец ее сделался ярче, когда речь зашла о мистере Поппле.

– Да, он пишет меня, – проговорила в своей тягучей манере миссис Питер Ван Деген. – В этом году он пишет всех, знаете ли…

Ундина услышала, как миссис Фэйрфорд с придыханием прошептала мистеру Боуэну:

– Как будто это причина!

А тот ответил так же тихо:

– Для Ван Дегенов это самая что ни на есть причина, разве нет?

В ответ миссис Фэйрфорд лишь пожала плечами.

– Этот чудесный Поппл – он пишет точно так же, как разговаривает! – подхватила седовласая дама. – Все его портреты будто свидетельствуют о том, какой он джентльмен и как завораживает женщин! Это не изображения миссис или мисс такой-то, а лишь впечатление, которое Поппл, как ему думается, произвел на них.

Миссис Фэйрфорд улыбнулась.

– Порой я думаю, – произнесла она, – что мистер Поппл, наверное, единственный знакомый мне джентльмен. По крайней мере он единственный мужчина, не упускающий возможности об этом упомянуть.

Ундина слишком хорошо умела распознавать нотки иронии и сразу поняла, что гости посмеиваются над художником. От их шутливой беседы она скривилась, как будто речь шла о ней самой, но у нее слегка закружилась голова от ощущения, что она наконец-то вошла в святую святых моды. Ее внимание привлекла миссис Ван Деген, которая под прикрытием общего смеха прошептала молодому Марвеллу:

– Я думала, тебе нравятся его картины, иначе не стала бы ему позировать.

Что-то в ее тоне заставило Ундину навострить уши, и она вся обратилась в слух в ожидании ответа.

– Наверняка он напишет прекрасный портрет – ты должна как-нибудь пригласить меня посмотреть.

Марвелл всегда говорил таким легким, лишенным выражения тоном, что Ундина усомнилась в его равнодушии. Опустив взгляд на тарелку с фруктами, она скосила глаза в сторону миссис Питер Ван Деген.

Миссис Ван Деген не отличалась ни красотой, ни внушительностью. Всего лишь темноволосая девица с жалобными глазами и частым нервозным смехом. Но ее платье и украшения были не так просты, как у других дам, а благодаря своей элегантности и беспокойной подвижности она показалась Ундине менее чуждой. Во взгляде, который миссис Ван Деген обратила к Марвеллу, читались одновременно мольба и собственничество, однако что это означало – всего лишь унаследованную семейную симпатию (Ундина отметила, что все присутствующие в той или иной степени состоят в родстве) или нечто более личное, наблюдательница не сумела определить. Точно так же тон, которым ответил молодой человек, то ли выражал открытые заверения в дружбе, то ли скрывал какие-то иные чувства. В этом мире полутонов, недосказанности и кодов все казалось девушке размытым, все ставило в тупик. Ее охватило отчаянное желание смахнуть паутину и подчеркнуть свое главенство на сцене.

Однако, когда дамы удалились в гостиную и миссис Фэйрфорд подошла и села рядом с ней, победу вновь одержала осторожность. Ундина хотела, чтобы ее заметили, но очень боялась снисходительного к себе отношения, и здесь оттенки тона хозяйки вновь привели ее в замешательство. Миссис Фэйрфорд воздержалась от бестактных намеков на то, что Ундина в Нью-Йорке недавно – ничто не расстроило бы девушку сильнее, – но вопросы о том, какие картины заинтересовали Ундину на нынешних выставках и какие из новых книг она прочитала, вызывали не меньшее подозрение, поскольку отвечать на них приходилось отрицательно. Ундина вообще не знала, что где-то можно смотреть картины и уж тем более что «люди» ходят их смотреть, а из новинок не читала ничего, кроме «Когда поцелуям пришел конец»; об этой книге миссис Фэйрфорд, кажется, не слышала. На театральном фронте совпадений также не нашлось: хотя Ундина смотрела «Улалу» четырнадцать раз и обожала Неда Норриса в «Фонтане содовой», она ничего не слышала о знаменитых берлинских комедиантах, игравших Шекспира в Немецком театре, и только знала имя хитрой американской актрисы, пытавшейся исполнять «репертуарные» пьесы с хорошей труппой. Разговор немного оживился, когда Ундина вспомнила, что видела Сару Бернар в пьесе, название которой она произнесла как «Леглон», и в еще одной, под названием «Фетр»², но даже на этой теме не удалось задержаться, поскольку она забыла содержание обеих пьес, а актриса выглядела куда старше, чем она ожидала.

Не помогло и возвращение мужчин из курительной. Хенли Фэйрфорд сменил супругу подле Ундины, а поскольку в Апексе слыхом не слыхивали о том, чтобы женатый мужчина навязывал свое общество молодой девушке, Ундина пришла к выводу, что остальные не желают с ней беседовать. Должно быть, хозяин с хозяйкой сговорились держать гостей от нее подальше. Это открытие привело к тому, что на все попытки мистера Фэйрфорда завязать разговор она отвечала с высоко поднятой головой: «Не могу сказать» или «Неужели?» – а поскольку эти попытки были малочисленны и в целом неинтересны, оба испытали облегчение, когда пожилая дама встала, тем самым давая понять, что вечер окончен.

В прихожей, где молодой Марвелл оказался раньше нее, Ундина обнаружила миссис Ван Деген. Та надевала плащ. Закутавшись в него, она положила руку на плечо Марвеллу.

– Ральфи, милый, ты ведь пойдешь со мной в оперу в пятницу? Сначала пообедаем вместе – Питер обедает в клубе.

Они обменялись понимающей улыбкой, как показалось Ундине, и молодой человек принял приглашение. Затем миссис Ван Деген повернулась к ней:

– До свидания, мисс Спрэгг. Надеюсь, вы как-нибудь…

Наверняка она скажет: «…тоже отобедаете со мной?» – у Ундины заколотилось сердце.

– …навестите меня, – закончила миссис Ван Деген, спускаясь по ступенькам к авто, возле которого ожидал лакей, нагруженный ворохом мехов и сам одетый в меха.

Ундина повернулась, чтобы взять свой плащ. Щеки у нее пылали. Надев его с чопорной неторопливостью, она обнаружила подле себя Марвелла в шляпе и пальто, и сердце у нее забилось еще быстрее. Ну конечно, он намеревался сопроводить ее домой! Этот блистательный юноша – теперь она считала его блистательным, – обедавший наедине с замужними дамами и прозванный «милым Ральфи» членами ван-дегеновского круга, на самом деле не мог отвести от нее взгляд. При мысли об этом утраченное самообладание вернулось к ней, разлившись теплом.

Улица была покрыта льдом, и Ундина испытала удовольствие, спускаясь по ступенькам вместе с Марвеллом и крепко держась за него, пока они ждали такси, но он только помог ей сесть в салон, закрыл дверцу и протянул руку через опущенное окно.

– До свидания, – с улыбкой произнес он.

– О, до свидания… – разочарованная до глубины души, неловко выдавила она, и в голосе ее отчетливо слышалась задетая гордость.

IV

– Папа, ты должен забронировать мне ложу в опере на следующую пятницу.

По тону Ундины родители сразу поняли: она «нервничает».

Они возлагали большие надежды на то, что обед у Фэйрфордов успокоит ее, но, к своему огорчению, заметили признаки противоположного результата, когда поздним утром следующего дня дочь нехотя вошла в великолепную, но сырую комнату для завтраков отеля «Стенториан».

Мистер и миссис Спрэгг отчетливо видели симптомы нервозности Ундины. О приближающейся буре говорил аспидный цвет ее потемневших, обычно прозрачно-серых глаз, сошедшиеся над ними прямые черные брови, параллельно которым алые изгибы губ образовали тонкую линию.

Мистер Спрэгг, доев последнее блюдо своего разнообразного завтрака, поправлял очки в золотой оправе, намереваясь просмотреть газету, и как раз в этот момент Ундина плавно прошла по шикарной душной комнате, где под расписным потолком собирались неистребимые кофейные пары́, а ковер, будто бы его никогда не подметали, впитал, как губка, все крошки за год.

Вокруг сидели другие бледноликие семьи, богато одетые и безмолвно поглощавшие блюда меню, составленного из несовместимых гастрономических чудес со всего света. В центре комнаты несколько не менее бледных официантов были увлечены неторопливой беседой, повернувшись спиной к тем, кого должны были обслуживать.

Ундине, просыпавшейся слишком поздно, чтобы завтракать с родителями, Селеста обычно подавала шоколад в постель, как описывалось в статьях на тему «День женщины из высшего общества» из «Салонного щебета». Таким образом, уже само ее появление в ресторане навело родителей на мысль о симптомах сильного напряжения, в чем они убедились при ближайшем рассмотрении. Мистер Спрэгг отвлекся от газеты, сложил ее и прицепил очки к жилету с видом человека, желавшего узнать, что стряслось, и поскорее с этим покончить.

– Ложа… в опере! – заикаясь, воскликнула миссис Спрэгг и отодвинула бананы со сливками, с помощью которых пыталась разжечь аппетит, слишком вялый для жареной печени или крабов в майонезе.

– Ложа в амфитеатре, – поправила Ундина, проигнорировав восклицание и по-прежнему обращаясь к отцу. – Пятница – самый модный вечер, а тот новый тенор снова собирается петь в «Сельской чести»³.

– Да ну? – Мистер Спрэгг сунул руки в карманы жилета и наклонил было стул назад, но вспомнил, что за ним нет стены. Восстановив равновесие, он сказал: – Тебе не подойдет пара хороших кресел в партере?

– Нет, никак, – помрачнев, ответила Ундина.

Отец насмешливо взглянул на нее.

– Ты, наверное, пригласила всех, кто был на обеде?

– Нет, никого.

– Пойдешь в ложу одна? – Ундина не снизошла до ответа. – Сомневаюсь, что ты собралась пригласить нас с матушкой…

Это было так очевидно нелепо, что все трое рассмеялись, даже миссис Спрэгг, и Ундина, смягчившись, пояснила:

– Я хочу сделать что-нибудь для Мэйбл Липском – в благодарность. Она всегда берет меня с собой, а я никогда ничего для нее не делала, совсем ничего.

Подобная отсылка к национальной вере во взаимовыгодные услуги не могла не оказать должного воздействия, и миссис Спрэгг пробормотала:

– А ведь и правда, Абнер…

Но мистер Спрэгг оставался непреклонен.

– Тебе известно, сколько стоит ложа?

– Нет, но тебе, полагаю, известно, – с невольной дерзостью парировала Ундина.

– Да, в том-то и проблема. Почему тебя не устроят места в партере?

– Мэйбл и сама может купить места в партере.

– Это правда, – вставила миссис Спрэгг, всегда первой соглашавшаяся с аргументами дочери.

– Ну а я не могу купить ей ложу.

Ундина помрачнела еще больше. Она сидела молча, пока шоколад загустевал в чашке, и постукивала рукой по мятой скатерти. Пальцы ее были украшены почти таким же обилием колец, как у матери.

– Тогда почему бы нам и вовсе не вернуться в Апекс? – процедила она сквозь зубы.

Миссис Спрэгг бросила на мужа испуганный взгляд. Борьба этих двух сильных личностей всегда вызывала у нее повышенное сердцебиение, и она пожалела, что не имеет при себе флакона с настойкой наперстянки.

– Ложа в амфитеатре стоит сто двадцать пять долларов за ночь, – сказал мистер Спрэгг, убирая зубочистку в карман жилета.

– Мне она нужна всего на один раз.

Он посмотрел на дочь, и лучики морщин вокруг его глаз стянулись в насмешливую гримасу.

– Тебе почти все нужно на один раз, Ундина.

Это они заметили еще в ее раннем детстве: Ундина никогда не хотела ничего надолго, однако получить желаемое должна была сразу. И пока не получала, в доме становилось невозможно жить.

– Конечно, лучше бы иметь ложу на сезон, – продолжала она, и отец понял, что дал ей лазейку.

У дочери было два способа добиться от него желаемого вопреки его принципам: милая просьба и жесткая холодность, – и он не знал, чего боялся больше. В детстве родители восхищались ее напористостью и хвастали этим на весь Апекс; но она давно подчинила своей воле миссис Спрэгг и уже начинала подминать под себя отца.

– Видишь ли, Унди, – слабея, сказал он, – в этом месяце у меня с деньжатами туго.

В глазах ее появилось рассеянное выражение, как случалось всегда, стоило ему заговорить о финансах. Это – дело чисто мужское; зачем вообще мужчины ходят в «город», если не за тем, чтобы приносить женщинам добычу? Она резко встала. Родители продолжали сидеть. Обращаясь скорее к самой себе, нежели к ним, Ундина сказала:

– Пожалуй, пойду покатаюсь.

– О Ундина! – затрепетала миссис Спрэгг.

У нее всегда начиналось сердцебиение, когда Ундина ездила верхом, а после случая с Ааронсоном опасалась она не только лошадей.

– Почему бы вам с матерью не пройтись по магазинам? – предложил мистер Спрэгг, прекрасно сознавая ограниченность своих ресурсов.

Ундина не ответила; она пролетела по комнате и исчезла, опередив мать, всем своим юным видом выражая презрение и ярость. Миссис Спрэгг робко засеменила следом, а мистер Спрэгг вышел в мраморный вестибюль, чтобы купить сигару, прежде чем отправиться на метро к себе в контору.

Ундина поехала кататься верхом не потому, что ей так уж хотелось прогуляться, а потому, что хотела наказать мать. Она почти не сомневалась, что получит ложу в опере, но не понимала, с какой стати должна сражаться за свои права одна, и особенно сердилась на миссис Спрэгг за столь вялую поддержку. Если они с матерью в критический момент не будут действовать сообща, Ундине придется прилагать вдвое больше усилий.

Ундина ненавидела «устраивать сцены». По природе своей она была миролюбива и предпочла бы жить в неразрывной гармонии с родителями. Но что поделаешь, если они не всегда проявляют благоразумие. Сколько она себя помнила, из-за денег вечно поднималась суета; и все же они с мамой всегда получали, что хотели, причем семейное благосостояние, по-видимому, не слишком страдало. На основании этого она пришла к естественному заключению: средства у семьи имелись, а если мистер Спрэгг иногда упирался, то лишь из-за полного непонимания того, какие вещи являются жизненно необходимыми.

Когда она вернулась с конной прогулки, миссис Спрэгг встретила ее так, будто дочь восстала из мертвых. Вздор, конечно, но Ундина давно привыкла к вздорному поведению родителей.

– Отец телефонировал? – первым делом коротко спросила она.

– Пока нет.

Ундина поджала губы, но продолжала задумчиво снимать амазонку.

– Он так себя ведет из-за одной-единственной ложи, будто я попросила купить мне весь театр, – пробормотала она, сбросив идеально сидевший наряд для верховой езды.

Миссис Спрэгг на лету подхватила одеяние и расправила его на кровати. Обе дамы не терпели присутствия горничной, когда раздевались или одевались, посему миссис Спрэгг сама помогала Ундине.

– Знаешь, Унди, у отца не всегда карман полон денег, а счета в последнее время набегают крупные. В Апексе отец слыл богачом, но это не то же самое, что богач в Нью-Йорке.

Она встала перед дочерью, с мольбой глядя на нее.

Ундина, присевшая, чтобы снять шарф и жилет, нетерпеливо вскинула голову.

– Тогда зачем мы вообще уехали из Апекса? – воскликнула она.

Миссис Спрэгг обычно опускала глаза, не рискуя встречаться с беспокойным взором дочери, но на сей раз ею овладела какая-то восторженная храбрость, и она смотрела на Ундину, пока та, побагровев, не потупилась.

Ундина вскочила и дернула за ремень амазонки. Миссис Спрэгг, перейдя от безрассудной смелости к робости, крутилась вокруг нее, желая помочь, но только мешала.

– Мама, отпусти, наконец, мою юбку, я сама расстегну ее вдвое быстрее.

Миссис Спрэгг отошла, поняв, что ее присутствие стало нежелательным. Но на пороге она помедлила, будто поддавшись сильному порыву, и, в последний раз бросив взгляд в сторону дочери, спросила:

– Ты ни с кем не встретилась на прогулке, Унди?

Ундина нахмурилась, сражаясь с кожаным сапогом.

– Встретилась? Хочешь сказать, с кем-то из знакомых? У меня нет знакомых – и никогда не будет, если папе не по средствам предоставить мне возможность встречаться с людьми!

Рывком сорвав сапог, она с силой швырнула его на ковер цвета увядших роз. Миссис Спрэгг отвернулась, чтобы скрыть выражение неимоверного облегчения на лице, и тихо вышла из комнаты.

День все тянулся. Ундина хотела пойти рассказать Мэйбл Липском об обеде у Фэйрфордов, но постигшее разочарование не отпускало ее. К чему все это приведет? Скорее всего, ни к чему. Ральф Марвелл даже не поинтересовался, когда может нанести ей визит, и ей стыдно было признаться Мэйбл, что он не проводил ее домой.

Вдруг она решила пойти поглядеть на картины, о которых говорила миссис Фэйрфорд. Может, ей встретится кто-нибудь из гостей обеда; судя по их разговорам, они чуть ли не жили в картинных галереях.

Мысль об этом приободрила ее, и она надела свои самые красивые меха и шляпку, счет за которую пока не осмелилась предъявить отцу. На Пятой авеню был модный час, но Ундина не знала никого из дам, кланявшихся друг другу из проезжавших рядом авто. Пришлось довольствоваться восхищенными взглядами, сопровождавшими ее, пока она шла по тротуару. Впрочем, к восхищению улицы она давно привыкла, и ее тщеславие требовало более утонченного поклонения.

В картинной галерее, о которой упоминала миссис Фэйрфорд, народу оказалось больше, чем на Пятой авеню, а вид некоторых дам и кавалеров, толкавшихся перед картинами, свидетельствовал о посвященности в тайны высшего света. Ундина заметила, что здесь она приковывает к себе взгляды так же, как на улице, и погрузилась в восторженное созерцание полотен, делая заметки в каталоге в подражание высокой девушке в соболях, хотя по напряженной спине от смущения бежали мурашки.

Вскоре ее внимание привлекла дама в черном, которая разглядывала картины через монокль в черепаховой оправе с алмазами, висевший на длинных бусах из жемчуга. Возможности, которые давала эта вещица: изящные движения запястий, горделивый поворот головы, – сразу же произвели на Ундину впечатление. Смотреть на мир невооруженным глазом вдруг показалось ей занятием плебейским и недостойным, и все ее мысли обратились к инкрустированному драгоценными камнями моноклю и бусам. Столь отчаянным было это желание, что она, не видя перед собой ничего иного, последовала за владелицей монокля и случайно натолкнулась на тучного молодого человека в плотно сидящем сюртуке, отчего выронила из рук каталог.

Когда молодой человек поднял каталог и протянул ей, она заметила блеск восхищения в его выпученных глазах на странном лице с покатым лбом. Он выглядел столь неприятно, что ей бы сделалось не по себе от выражаемого им восторга, если бы необычность его лица не вызвала у нее какие-то смутные приятные ассоциации. Где она могла видеть эту гротескную голову, как у рептилии, эти веки, равные по толщине губам, и губы, равные по толщине мочкам ушей? Она потерялась в мысленном ряду газетных портретов, каждый из которых, как и оригинал перед нею, был одет в облегающий костюм с шелковым галстуком, заколотым огромной жемчужной булавкой…

– Ах, благодарю, – пробормотала она, сверкнув ослепительной улыбкой, а он, держа шляпу в руке, дружелюбно произнес:

– Ужасная толпа, не правда ли?

В тот момент дама с моноклем подошла ближе и, стукнув тростью и небрежно бросив: «Питер, взгляни на это», увела его в другой конец галереи.

Сердце Ундины забилось от волнения. Когда он отвернулся, она наконец поняла, кто он. Питер Ван Деген, вот кто! Молодой Питер Ван Деген, сын великого банкира Тербера Ван Дегена, муж кузины Ральфа Марвелла, герой «Воскресных дополнений», обладатель голубых лент на выставках лошадей, золотых кубков на мотогонках, владелец призовых скакунов и первоклассных шлюпов – иными словами, ярчайший представитель волшебного круга героев светских хроник, за пределами которого жизнь так скучна и невыразительна. Ундина улыбнулась, вспомнив взгляд, которым ее одарили его светлые выпученные глаза. Это почти компенсировало равнодушие его супруги!

Дома она поняла, что не может вспомнить ни одной из увиденных картин…

Сообщений от отца не было, и Ундину охватил гнев. Какой толк от подобных встреч, если продолжения не последует? Вряд ли жизнь когда-нибудь вновь сведет ее с Питером Ван Дегеном – а если она как-нибудь случайно столкнется с ним, то определенно не сможет продолжить беседу, поскольку они не «представлены» друг другу. Какой смысл быть красивой и привлекать внимание, если ты обречена вечно прозябать в безвестной массе Неприглашенных?

Визитка Ральфа Марвелла, которую она нашла на столе в гостиной, никак не улучшила ее настроения. Как-то невежливо и неправильно с его стороны нанести визит без предупреждения – как будто он не желает продолжать знакомство. Но когда она отбросила визитку, мать заметила:

– Он очень сожалел, что не застал тебя, Ундина. Просидел почти час.

– Просидел тут один? – заинтересовалась Ундина. – Разве ты не сказала ему, что меня нет?

– Да, но он все равно поднялся. Сказал, что хочет увидеться со мной.

– С тобой?

Ундине показалось, будто миропорядок обрушился и лежит в руинах у ее ног. Чтобы гость попросил увидеться с матерью девушки! Она посмотрела на миссис Спрэгг с холодным недоверием.

– Почему ты решила, что он этого хотел?

– Ну как же, мне снизу сообщили. Я телефонировала сказать, что тебя нет, а мне передали, что он спрашивает меня.

Миссис Спрэгг оставила сей факт без объяснений: она была слишком наивна, чтобы выдвинуть даже гипотетическую версию.

Ундина пожала плечами.

– Разумеется, это ошибка. Во имя всего святого, почему ты разрешила ему подняться?

– Думала, он передаст тебе сообщение, Унди.

В этом допущении была некая логика.

– И что, передал? – спросила она, вынув шляпные булавки и бросив шляпку на ониксовый столик.

– Нет… Мы просто разговаривали. Он был очень обходителен, но я так и не поняла, чего он добивался, – вынуждена была признать миссис Спрэгг.

Дочь взглянула на нее с каким-то холодным сочувствием.

– Как обычно, – отвернувшись, пробормотала она.

Растянувшись на одном из розово-золотых диванов, Ундина лежала с непрочитанным романом на коленях и печально размышляла. Миссис Спрэгг робко положила дочери под голову подушечку и отошла за кружевные шторы, где устроилась смотреть, как по всей улице зажигаются фонари, опутывая парк сетью сверкающих огней. Наблюдать вечернюю иллюминацию Нью-Йорка было одним из любимых занятий миссис Спрэгг.

Ундина лежала молча, сомкнув руки за головой, погрузившись в горькие размышления. Все ее прошлое казалось длительной борьбой за то, что оставалось ей недоступным – от путешествия в Европу до ложи в опере, и она была уверена: так будет и дальше. Однако, как часто говорила она родителям, она желала лишь совершенствоваться: она искренне хотела самого лучшего.

Первым, за что ей пришлось бороться, – после того как она прекратила громко требовать конфеты или новые игрушки, – было право уехать на лето из Апекса. По ее воспоминаниям, лето олицетворяло все самое ужасное и раздражающее в жизни. Первые свои лета она провела в желтом коттедже с двускатной крышей, сидя на сломанном заборе, болтая ногами и обмениваясь влажной жевательной резинкой и надкусанными яблоками с Индианой Фраск. Позже она приезжала из пансионата на сравнительно изысканные каникулы в Мили-Хаусе, куда родители, покинув унылый пригород, перебрались, когда только начало расти их состояние. Мозаичные полы, богато обставленные гостиные и похожие на трубы органа батареи обогревателей имели, помимо свойственной им элегантности, еще одно преимущество, основательно возвышавшее Спрэггов над Фрасками. Теперь, встретив Индиану на улице или в школе, Ундина могла охладить ее дружеский пыл одним небрежным упоминанием великолепия гостиничной жизни. Но даже в такой обстановке, даже несмотря на высокое положение в обществе, которое она всячески подчеркивала, долгие месяцы лета на Среднем западе, знойные, полные мух и затхлых запахов, вскоре становились такими же невыносимыми, как в маленьком желтом домике. В школе Ундина познакомилась с девочками, чьи родители возили их в августе на Великие озера; другие даже ездили в Калифорнию или – о, ни с чем не сравнимое блаженство! – на восток.

Бледнея от мыслей об этой несправедливости и изнывая от удушающей скуки в Мили-Хаусе, Ундина втайне сосала лимоны, грызла карандаши и пинтами поглощала горький кофе, чтобы придать себе совсем нездоровый вид, а когда узнала, что даже Индиана Фраск на месяц едет в Баффало, тут уж необходимость подчеркивать ужасающее воздействие зависти и вовсе отпала. Обеспокоенные ее внешним видом родители наконец убедились в необходимости перемен и потихоньку перебрались на месяц в отель с видом на сверкающее озеро.

Там Ундина утешилась, посылая Индиане полные иронии открытки. Она с радостью обнаружила, что выигрывает у других постояльцев в красоте и юности. Потом познакомилась с красавицей из Ричмонда, чей муж, горный инженер, приехал на запад инспектировать недавно открытые шахты в Юбо и привез ее с собой. Недовольство и презрение южанки к лицам, еде, развлечениям, к убогости и суровости обстановки стали для Ундины чудовищным открытием. Значит, где-то существовало нечто еще более роскошное, более волнительное, более достойное ее! Позже она как-то сказала себе, что ее судьба – всегда с опозданием узнавать о «чем-то большем». Но пока еще не слишком поздно, и она упрямо, целеустремленно принялась убеждать родителей следующим летом отвезти ее на восток.

Смирившись с неизбежным, они отправились на «курорт» в Виргинии, где Ундина впервые испытала более романтические развлечения – прогулки и поездки по рощам под луной, пикники на горных полянах и сентиментальную атмосферу рождественской открытки, слегка сгладившую острые углы и познакомившую ее с более утонченными удовольствиями. Но и здесь все испортил беглый взгляд в другую дверь. Оценив девушек в отеле, Ундина, как обычно, сочла себя первейшей из них, но так было до прибытия мистера и миссис Уинчер с дочерью из Вашингтона. Ундина была намного красивее мисс Уинчер, но с первого взгляда поняла, что не умеет пользоваться красотой так, как эта девушка пользовалась своей пресностью. Более того, к ее раздражению, мисс Уинчер не просто не догадывалась о каком-либо соперничестве между ними, но вообще не подозревала о ее существовании. Скучающая, мрачная, надменная молодая леди из Вашингтона либо в одиночестве читала романы, либо играла в солитер с родителями, словно бурная, полная сплетен и флирта жизнь гигантского отеля оставалась для нее невидимой и неслышной. Ундине так и не удалось привлечь ее внимание – та всегда опускала глаза к книге, когда красавица из Апекса проходила – то плавным шагом, то как можно более шумно – мимо ее уединенного уголка. Но однажды в отеле появилась знакомая Уинчеров из Бостона. Она приехала в Виргинию заниматься ботаникой, и Ундина, вся превратившись в слух, из-за колонны на длинной веранде обрела благодаря подслушанным обрывкам беседы мисс Уинчер с новоприбывшей гостьей новые знания о невообразимых вещах.

Судя по всему, Уинчеры очутились в Поташ-Спрингс лишь потому, что серьезная болезнь миссис Уинчер в последний момент помешала ей уехать дальше от Вашингтона. Они сдали в аренду дом на Северном берегу и, как только покинут «эту ужасную дыру», поедут проводить осень в Европе. Мисс Уинчер даже не представляла, как пережила все эти дни, хотя это как лечение покоем после тяжелой зимы. Конечно, они предпочли бы снять дом, но хотите верьте, хотите нет, в «дыре» такой возможности не представилось. Так что приходилось просто держаться подальше от «отельного сброда», насколько это возможно… Обратила ли ее подруга (спросила мимоходом мисс Уинчер) внимание на молодых людей в воскресенье? Они еще более странные, чем «красотки», ради которых они приехали. Уинчеры избежали хаоса обеденного часа, превратив одну из снятых ими комнат в столовую и устраивая там пикники – учитывая стандарты отеля «Персиммон», иначе не скажешь! Но, к счастью, в этом ужасном месте мама идет на поправку, а срок их пребывания здесь почти подошел к концу…

От услышанного Ундине стало дурно. Только вчера вечером она каталась на коляске с молодым джентльменом из Депозита – ассистентом зубного врача – и позволила ему поцеловать себя, даже подарила цветок из своей прически. Теперь ей было противно о нем думать. Она возненавидела всех вокруг, особенно надменную мисс Уинчер, и рассвирепела от мысли, что Уинчеры относят ее к «отельному сброду» вместе с «красотками», ожидавшими в воскресенье молодых людей. Это место навсегда осталось для нее запятнанным, и на следующей неделе она вынудила изумленных, но благодарных родителей вернуться в Апекс.

Однако уничижительные речи мисс Уинчер открыли перед ней новые горизонты. Кровь первооткрывателей не давала Ундине покоя. Она услышала зов побережья Атлантики, и следующим летом Спрэгги оказались в Ског-Харбор, штат Мэн. Даже теперь, вспоминая об этом, Ундина ощущала приступы скуки. То лето было самым ужасным. Голая, открытая всем ветрам гостиница, снаружи сплошная галька, а внутри – черничные пироги. Это было «престижное» местечко для узкого круга, куда съезжались исключительно бостонские жители, и Спрэгги проводили нескончаемые недели в пустоте и нерушимой изоляции. Самым странным было то, что все остальные дамы в отеле оказались простецкими, престарелыми или лишенными вкуса – а в большинстве своем и тем, и другим, и третьим. В обычном состязании Ундина победила бы «одной левой», как выразился бы Ван Деген. Но состязания не было – другие гости просто образовали холодную, неприступную группу и гуляли, катались на лодках, играли в гольф, обсуждали христианскую науку и подсознание, даже не подозревая о дрожащем создании, что вынесло безжалостной волной на каменистые берега их островка.

В день, когда Спрэгги покидали Ског-Харбор, Ундина, поджав губы, поклялась самой себе: «Больше ничего пробовать не стану, пока не попробую Нью-Йорк». И вот она достигла цели и попробовала Нью-Йорк, и пока что дела у нее шли не лучше. Все выстраивалось против нее – от мелочей до значимых событий. В такие часы самокопания она была готова признать собственные ошибки, но они раздражали ее куда меньше, чем оплошности родителей. Например, она не сомневалась, что наконец-то «на правильном пути», как сказала бы миссис Хини, но именно в ту минуту, когда удача готова была повернуться к ней лицом, глупое упрямство отца, не желавшего купить ей ложу в опере, ставило все под угрозу…

Миссис Спрэгг давно ушла переодеваться к ужину, а Ундина все лежала и размышляла об этом. Около восьми часов в коридоре послышалась шаркающая поступь отца.

Ундина не сводила глаз с книги. Он вошел у нее за спиной, отложил пальто и шляпу, затем звук его шагов приблизился, и на страницы книги упал небольшой сверток.

– Ах, папа! – Она вскочила, вся сияя. Книга свалилась на пол. Дрожащие пальцы искали билеты. Но стопка оказалась довольно внушительной, ничего подобного она раньше не видела. Ундина смотрела на нее, охваченная страхом и надеждой. Подняла блаженно-вопросительный взгляд на отца, чья блеклая улыбка продолжала дразнить ее. Затем она бросилась к нему, и его слова потонули в облаке ее волос.

– Это не на одну ночь – надо же, на каждую вторую пятницу! Ах, какой ты милый, какой милый! – ворковала Ундина.

Опутанный блестящими сетями, мистер Спрэгг изобразил досаду.

– Неужели? Наверное, дали что-то не то… – И в ответ на осуждающий взгляд ее лучистых глаз: – Знаю, для себя ты хотела только один раз, Ундина, но я подумал, может, другие вечера отдашь друзьям.

Миссис Спрэгг, стоявшая в дверях и наблюдавшая влажными глазами за этой последней шуткой, подошла к мужу, когда Ундина поспешила к себе одеваться.

– Абнер… Тебе это правда по средствам?

Он ответил со свойственным ему кратким, неловким выражением нежности:

– Не беспокойся, Леота. Пускай гуляет с этими своими новыми знакомыми. Я хочу, чтобы она проводила с ними как можно больше времени.

В наступившей тишине миссис Спрэгг тревожно вглядывалась в его усталые глаза.

– Ты опять видел Элмера?

– Нет. Одного раза хватило, – ответил он, нахмурившись в точности как дочь.

– Но… ты же говорил, что он не будет ее искать, Абнер!

– Он не сможет. Но что, если она разволнуется, почувствует себя одинокой и сама захочет с ним встретиться?

Миссис Спрэгг содрогнулась при одной мысли об этом.

– Как он выглядит? Так же? – прошептала она.

– Нет. Весь расфранченный. Это меня и напугало.

Ее это тоже напугало. И без того безжизненные щеки побледнели еще сильнее. Она продолжала пристально вглядываться в лицо мужа.

– Выглядишь нездоровым, Абнер. Давай-ка принесу капли для желудка, – предложила она.

Но он ответил с неизменным юмором.

– Пожалуй, я слишком болен, чтобы так рисковать. – Он взял ее под руку знакомым всем супругам Апекса жестом. – Пойдем ужинать, матушка. Вряд ли Ундина будет возражать, если я сегодня не стану наряжаться.

V

Ей доводилось с завистью смотреть на них сверху, с балкона, или же с почтением снизу, из партера, и вот наконец она оказалась на одном с ними уровне, стала частью священного полукруга избранных, которые в перерывах между действиями заставляют обычную публику забыть о том, что занавес опустился.

Величаво подойдя к левому креслу в алой ложе и жестом, усвоенным за время ученичества в партере, указав Мэйбл Липском на противоположный угол, Ундина ощутила то обострение всех чувств, какое случается в самые захватывающие минуты жизни. Одним взглядом она охватила сразу весь яркий изгиб зала, от бесконечной череды зрителей внизу до блеска главной люстры наверху, и средоточием всей этой блистающей иллюминации, всей этой бурлящей разумной массы, вобравшей в себя все лучи света, словно была она сама, Ундина.

Когда мгновение спустя свет погас, поднялся занавес и эпицентр иллюминации сместился, она испытала нечто вроде облегчения. Музыка, декорации и движения на сцене, подобно густому туману, смягчали сияние, бившее в нее со всех сторон, и давали время прийти в себя, передохнуть, приспособиться к этой новой прозрачной среде, в которой у всех на виду она чувствовала себя на удивление хрупкой и беззащитной.

В антракте после первого действия она заметила в зале кое-какие перемены. Все ложи пришли в движение: люди собирались группами и расходились, взлетали веера, сверкали головы, на фоне белых плеч возникали черные пиджаки, опоздавшие зрители скидывали меха и кружева в красном полумраке лож. На мгновение забывшись, Ундина приложила к глазам театральный бинокль и обвела зал взглядом в поисках знакомых персон. Одних она знала в лицо, но не по имени – это были те неизменные кариатиды, на которых держалось светское общество, – других узнала по портретам в газетах; но не увидела никого из тех, кого действительно могла бы назвать знакомыми, и по мере того как продолжалось ее исследование, весь пейзаж сделался размытым и бесцветным.

Почти все ложи теперь были заполнены, и лишь одна, прямо напротив, продолжала дразнить ее своей пустотой. Как странно – иметь ложу в опере и не пользоваться ею! Чем же заняты эти люди, на что могли променять все это великолепие? Ундина вспомнила, что на последней странице программки даны номера лож и имена их владельцев, и после поспешных вычислений проверила список. Понедельник и пятница – миссис Питер Ван Деген. Вот в чем дело: ложа пустует, поскольку миссис Ван Деген ужинает наедине с Ральфом Марвеллом! «Питер ужинает в клубе». Ундина отчетливо представила себе столовую Ван Дегенов – с резным дубом и богатой позолотой, а в центре маленький столик с цветами, и в розовом свете Ральф Марвелл склоняется над виноградом из теплицы и шампанским, чтобы зажечь сигарету от сигареты хозяйки. Ундина встречала нечто подобное на сцене и на страницах шикарных романов, и ей казалось, что она видит перед собой мельчайшие детали – от блеска драгоценностей на обнаженных плечах миссис Ван Деген до того, как молодой Марвелл, с улыбкой слушая ее, поглаживает тонкие светлые усики.

Ундина покраснела, гневаясь на собственную простоту. Надо же, вообразила, будто он «очарован» ею – будто эти самовлюбленные люди вообще могли обратить на нее внимание! У всех у них есть друзья, связи, упоительные обязанности перед своим окружением; с чего бы их тесному кругу расступаться перед непосвященной?

По мере того как в ее воображении вырисовывались подробности происходящего в столовой Ван Дегенов, она все яснее осознавала, что высшее общество чрезвычайно аморально и ей никогда не быть счастливой в такой ядовитой атмосфере. Она вспомнила, что одно выдающееся духовное лицо как раз сейчас читает проповеди о моральном разложении, и решила в следующее воскресенье сходить послушать.

От этих размышлений ее отвлекло чувство, что за ней наблюдают из соседней ложи. Сделав вид, что разговаривает с миссис Липском, она повернулась и встретилась взглядом с выпученными глазами Питера Ван Дегена. Он стоял за спиной у той самой дамы с моноклем, правда, теперь она сменила устройство в черепаховой оправе на другое, с мелкой россыпью алмазов. Послушав собеседника, дама критически навела монокль на Ундину.

– Нет, не припоминаю, – небрежно сказала она.

Девушка покраснела, поняв, что даже после столь внимательного изучения ее не узнали.

Однако молодой Ван Деген ее помнит, в этом нет никаких сомнений. Она даже поняла, что он пытается спровоцировать ее на какой-нибудь ответный знак внимания, и его попытки заставили ее с надменным видом уткнуться в программку.

– Ах, да это же мистер Поппл! – воскликнула Мэйбл Липском и принялась энергично махать кому-то на другом конце зала веером и программкой.

Ундина уже заметила, что Мэйбл, белокурая и чересчур живая, стоит слишком близко к краю ложи и каким-то образом выбивается из общей картины; несдержанность ее жестов лишь усилила впечатление непропорциональности. Больше никто так не извивался и не размахивал руками. Между остальными ложами как будто проходила немая, лишенная жестов телеграфия. И все же Ундина не могла не проследить за взглядом миссис Липском и действительно увидела Клода Поппла, казавшегося еще выше и самоувереннее, чем обычно. Он стоял, изящно склонившись над спиной какой-то великолепной дамы.

В ответ на несдержанные движения миссис Липском он чуть заметным жестом поприветствовал ее. Ундина увидела, как бинокль великолепной дамы повернулся в их сторону, и сказала себе, что через минуту мистер Поппл зайдет к ним в ложу. Но антракт все тянулся, и никто не нажал на ручку их двери и не потревожил мирную дрему Гарри Липскома, который, не будучи (как сам он выразился) «поклонником» большой оперы, отказался от борьбы со сном и укрылся в полумраке заднего ряда ложи. Ундина ревностно следила за тем, как мистер Поппл переходит из ложи в ложу, от одной великолепной дамы к другой; и вот, казалось бы, художник уже должен оказаться у их двери, но неожиданно он появился на своем месте на другом конце зала.

– Унди, взгляни-ка – там мистер Марвелл! – взялась за старое Мэйбл и вновь принялась слишком энергично махать рукой.

На сей раз Ундина покраснела до корней волос: в ложе напротив появилась миссис Питер Ван Деген, а за ней – Ральф Марвелл. Эти двое были в ложе одни – вне всякого сомнения, они провели наедине друг с другом весь вечер! – и Ундина незаметно повернулась, желая проверить, разделяет ли ее неодобрение мистер Ван Деген. Но мистер Ван Деген исчез. Наклонившись вперед, Ундина обеспокоенно коснулась руки Мэйбл.

– В чем дело, Ундина? Разве ты не видишь мистера Марвелла? Это он со своей сестрой?

– Нет… Я бы не стала так размахивать руками, – стиснув зубы, прошептала Ундина.

– Почему? Разве ты не хочешь, чтобы он тебя увидел?

– Да, но больше никто никому не машет…

Мэйбл беззаботно огляделась.

– Может, все остальные уже увидели друг друга. Хочешь, пошлю к нему Гарри? – выкрикнула она поверх воя духовых инструментов.

– Нет! – выдохнула Ундина.

Поднялся занавес.

Она больше не могла следить за происходившим на сцене. Ее вниманием завладели два человека: Ральф Марвелл – тихий, недостижимый, далекий, и Мэйбл Липском – близкая, несдержанная, шумная.

Ундине стало ясно, что Мэйбл Липском смешна. Вот почему Поппл не зашел в ложу. Никому не хотелось бы у всех на виду говорить с ней, пока рядом Мэйбл – монументальная, застывшая вопреки легкой, переменчивой моде Мэйбл, резкая и открытая на фоне всех этих мягких, говоривших намеками людей. В «Стенториане» она была сердцем своей группы – здесь же показала, что ничего не знает и никто не знает ее. Да ведь ей было невдомек даже, что миссис Питер Ван Деген – не сестра Ральфа Марвелла! И то, как ярко она демонстрировала свое невежество, никак не вязалось с более утонченными методами Ундины, которая именно в этот момент мысленно сформировала один из главных принципов своего будущего поведения: «Лучше наблюдать, нежели задавать вопросы».

Вновь опустился занавес, и взгляд Ундины метнулся обратно к ложе Ван Дегенов. Туда зашли несколько мужчин, и секунду спустя она увидела, как Ральф Марвелл поднялся с места и вышел. Едва ли отдавая себе в этом отчет, она устроилась так, чтобы следить за дверью собственной ложи. Но ручка так и не повернулась, а Гарри Липском, откинувшись на спинку дивана и положив голову на оперные плащи, по-прежнему шумно дышал ртом и вытянул ноги еще дальше.

Антракт почти закончился, и тут открылась дверь. Два джентльмена споткнулись о ноги мистера Липскома. Впереди шел Клод Уолсингэм Поппл, а за плечом его сиял лягушачий лик Питера Ван Дегена. Мистер Поппл кратко, шепотом представил спутника обеим дамам, и мистер Ван Деген тут же занял место подле Ундины, оставив художника миссис Липском.

– Забавно вышло – я заметил, как ваша подруга машет старине Попплу через весь зал, и тут же бросился к нему, схватил за воротник и велел сей же момент представить нас. Я пытался узнать, кто вы, на мотовыставке… нет, где же это было? Ах да, в картинной галерее «Голдмарк». Кстати, как вам экспонаты? Вас саму надо бы нарисовать – нет, знаете, я говорю серьезно – пусть старина Поппл напишет ваш портрет. У него шикарно получатся ваши волосы. Вы должны позволить мне прийти и побеседовать с вами об этом… О портрете или ваших волосах? Ну, о волосах, если не возражаете. Где, говорите, вы остановились? Ах, вы здесь живете, да? Надо же, высший сорт!

Ундина сидела, подавшись далеко вперед и слегка развернувшись к нему, – она видела, что так делают другие женщины, – но при этом держалась достаточно прямо, чтобы всему залу было видно: она разговаривает не с кем иным, как с мистером Питером Ван Дегеном. Мистер Поппл определенно говорил более остроумно и по делу, и она заметила, что он с тоской взирает на нее поверх плеча миссис Липском, но, вспомнив, как над ним посмеивались на ужине у Фэйрфордов, пожелала – так отчаянно пожелала! – чтобы Ральф Марвелл увидел, как она беседует с Ван Дегеном.

Она излила ему душу, сымпровизировав мнение о картинах и музыке, и весело откликнулась на его предложение собраться как-нибудь на милый уютный ужин в кафе «Мартин». Даже намекнула на знакомство с миссис Ван Деген, чем, как ей казалось, должна была упрочить свое положение. Однако тут взгляд собеседника затуманился, и тень стеснения набежала на его предприимчивую улыбку.

– Моя жена?.. О, она не ходит по ресторанам, это ниже ее достоинства. Но мы позовем старину Поппла и миссис… миссис… как, говорите, зовут вашу подругу-толстушку? Всего четверо избранных, а потом какое-нибудь веселое шоу… Вот те на! Уже занавес, пора бежать.

Когда за ним закрылась дверь, щеки Ундины вспыхнули от обиды. Если миссис Ван Деген не ходит по ресторанам, с чего он взял, что она ходит? Да еще Мэйбл с собой тащить! На нее вновь нахлынуло тяжелое чувство провала. Вечер почти подошел к концу, и к чему он привел? Глядя вверх из партера, она воображала, что сидеть в ложе – значит быть частью общества; теперь же поняла, что это скорее подчеркивает ее изоляцию. И ведь ей терпеть эту ложу до конца сезона! Как глупо со стороны отца было ослушаться ее указаний; почему он сделал больше, чем она просила?.. Ундина чувствовала себя беспомощной и уставшей… Ее вновь захлестнули ненавистные воспоминания об Апексе. Неужели здесь будет так же ужасно?

За спиной Липском громко прошептал:

– Девушки, я, наверное, побегу. Вернусь, когда представление закончится.

Они услышали, как он шаркающей походкой покидает ложу. Мэйбл вернулась к спокойному созерцанию сцены.

В начале последнего антракта Ундина встала, не желая здесь больше задерживаться. Погрузившись в изучение зрительного зала, Мэйбл ничего не заметила, но когда Ундина в одиночестве прошла в глубь ложи, отворилась дверь и вошел Ральф Марвелл.

Ундина замерла, подняв руку, чтобы снять висевший на стене плащ. Эта поза подчеркивала стройность ее фигуры, ее рост и нежный изгиб шеи, еще более заметный оттого, что она слегка запрокинула голову. Лицо ее выглядело бледнее и мягче обычного, а глаза, задержавшиеся на лице Марвелла, казались глубокими и сияли, словно звезды, из-под неподвижных бровей.

– Ах… Неужели вы уходите? – воскликнул он.

– Думала, вы не придете, – просто ответила она.

– Я специально ждал, чтобы не встречаться с другими посетителями вашей ложи.

Она рассмеялась от удовольствия.

– О, у нас их было не так уж много!

Интуиция уже подсказала ей, что говорить с ним следует откровенно. Они сели вместе на диван, обитый алой тканью с узорами, прислонившись к висевшим на стене плащам. Когда Ундина откинулась назад, ее волосы зацепились за украшенную блестками ткань у нее за спиной, и ей пришлось сидеть неподвижно, пока молодой человек освобождал взятую в плен сеточку. После этого они тихо посмеялись над происшествием.

Миссис Липском с одного взгляда оценила ситуацию и вернулась к восторженному разглядыванию лож. В их увешанной зеркалами нише царил розоватый полумрак, гул зрительного зала доносился до них через наполовину задернутые шелковые шторки. Ундина обратила внимание на нежность и утонченность черт лица своего спутника на фоне алого шелка на стенах. Рука, которой он поглаживал усики, тоже была утонченной, но жилистой и совсем не женственной. В представлении Ундины утонченность всегда ассоциировалась только с ее собственным полом, но теперь она посчитала, что в мужчине это даже приятнее. У Марвелла были серые, как у нее, глаза, каштановые брови и темные ресницы, а кожа – чистая, как у женщины, но приятного смуглого оттенка, как и руки.

Он говорил тихо, расспрашивал ее о музыке, о том, чем она занималась с тех пор, как они виделись в последний раз. Она заметила, что он смотрит на нее не так часто, как обычно, и тоже отвела взгляд, но стоило ей чуть скосить глаза, как она непременно встречалась с ним взглядом.

Он продолжал говорить какими-то общими фразами. К ее разочарованию, не сделал комплимента ее платью или прическе – Ундина привыкла, что ее волосы хвалят часто, а эпизод с блестками так изящно предоставил ему эту возможность, – но инстинкт, свойственный ее полу, подсказывал, что тихий голос скрывает вызванное ее близостью волнение. Его сдержанность отрезвила ее, удержала от резких, нервных жестов – единственной известной ей манере участия в древнем танце любви. Она говорила просто и откровенно – о себе, о родителях, о том, как мало у них знакомых в Нью-Йорке и как иногда она очень сожалеет, что убедила их покинуть Апекс.

– Видите ли, они пошли на это только ради меня. Им здесь ужасно одиноко, а я, наверное, тоже никогда не усвою обычаи Нью-Йорка, – призналась она, глядя на него честными юными глазами. – Конечно, у меня есть несколько знакомых, но они не… не такие, какими я представляла себе жителей Нью-Йорка. – Она позволила себе, казалось бы, невольный взгляд в сторону Мэйбл. – Сегодня я видела здесь девушек, с которыми мечтаю познакомиться. Они выглядят такими красивыми и утонченными. Но вряд ли получится. Нью-Йорк суров к незнакомкам, не так ли? У вас, наверное, очень много знакомых и все они такие интересные, что вам это безразлично!

С этими словами она посмотрела ему в глаза со смесью грусти и веселья, а затем опустила ресницы, и на щеках ее медленно выступил румянец.

Покидая ее, он спросил, имеет ли честь надеяться завтра застать ее дома.

Стояла ясная ночь, и Марвелл, посадив кузину в авто, отправился домой на Вашингтон-сквер пешком. На углу к нему присоединился мистер Поппл.

– Здорово, Ральф, старик! Ты встретился с нашей рыжеволосой красоткой из «Стенториана»? Кто бы мог подумать, что старый Гарри Липском наведет нас на нечто столь замечательное? Питер Ван Деген сам не свой – вытащил меня из ложи миссис Монти Тербер и за шиворот поволок к ней, чтобы я его представил. Уже планирует ужин в «Мартине». Боже милостивый, молодой Питер обязательно должен получить желаемое сразу! Я замолвил за тебя словечко, сказал ему, что нас надо взять в долю. Удивительно, как некоторым девицам везет в начале пути. Думаю, эта здесь приживется, если ей удастся отвязаться от Липскомов. Пожалуй, испрошу разрешения нарисовать ее. На весенней выставке неплохо будет смотреться. Она составит прекрасную пару моей миссис Ван Деген – блондинка и брюнетка, утро и ночь… Конечно, для меня предпочтительнее тип миссис Ван Деген – лично мне обязательно нужна порода, – но просто как тело… Эй, а ты разве не зайдешь в клуб?

Марвелл не собирался заходить в клуб и вздохнул с облегчением, когда спутник оставил его.

Неужели он когда-то думал снисходительно об этом вульгарном Поппле? Всезнающий тон, который он некогда находил столь забавным, теперь оскорблял его, будто грубое прикосновение. А хуже всего то, что Поппл с небольшим карикатурным преувеличением на самом деле выражал идеалы мира, в котором вращался. Он говорил о мисс Спрэгг то, что другие, несомненно, подумают о ней: почти все в компании Ральфа согласятся, что девушке из Апекса повезет начать свой путь с Питером Ван Дегеном в кафе «Мартин»…

Взойдя на крыльцо дедова дома, Ральф Марвелл вгляделся в симметричный старый красный фасад со скромной мраморной отделкой, как мог бы посмотреть в лицо знакомому человеку.

– Они правы… в конце концов, в чем-то они правы, – пробормотал он, вставляя ключ в замок.

Под ними имелись в виду его мать и старый мистер Урбан Дагонет, с самых ранних воспоминаний Ральфа так прочно ассоциировавшиеся со старым домом на Вашингтон-сквер, что они уже могли считаться его сознанием, а он – их телом. В данном случае дом подтверждал их незыблемую правоту вот в чем: эклектичные архитектурные черты домов на другом конце Пятой авеню были признаком социальной деградации. Заперев за собой дверь и пройдя в вестибюль, где двери из темного красного дерева и черно-белые мраморные полы создавали эффект скромного интерьера в голландском стиле, он сказал себе: то, что Поппл называл обществом, на самом деле ничем не отличалось от домов, в которых это общество обитало, – всего лишь куча вычурных украшений поверх полезного, но тонкого стального каркаса. Стальной каркас строился на Уолл-стрит, украшения поспешно добавлялись на Пятой авеню, и сочетание выходило столь же уродливым и фальшивым, столь непохожим на тот однородный цвет, который в других странах считается обществом, как союз между горгульями Блуа на крыше Питера Ван Дегена и поддерживавшими ее стенами.

Так они всегда говорили; и в этом отражалось мировоззрение Дагонетов, взгляд Дагонетов на жизнь, самые линии мебели в старом доме Дагонетов. Иногда Ральф называл мать и деда аборигенами и сравнивал их с исчезнувшими обитателями Американского континента, обреченными с приходом завоевателей на быстрое вымирание. Ему нравилось описывать Вашингтон-сквер как «резервацию» и пророчествовать, что в скором времени его обитателей станут показывать на этнологических выставках, где они будут с жалким видом заниматься своим примитивным трудом.

Нью-йоркские аборигены считали своим идеалом обличье незаметного, осмотрительного среднего класса. Но юноше вдруг пришло в голову, что они чрезвычайно последовательны и респектабельны по сравнению с хаотичной всеядностью современного Нью-Йорка. Он тоже прежде хотел быть «современным», полушутя восставал против ограничений и запретов старого кодекса поведения, и была какая-то ирония в том, что в эту самую минуту он вдруг понял: на противоположной стороне есть что-то сто́ящее и его место теперь – там.

VI

Наверху, в своей коричневой комнате, озаренной пламенем камина, он рухнул в кресло и предался воспоминаниям… Сначала Гарвард, потом Оксфорд, затем год странствий и богатого опыта. Вернувшись в Нью-Йорк, он изучал юриспруденцию и теперь имел стол в престижной конторе, на протяжении нескольких поколений служившей Дагонетам. Но профессия была наименее реальным аспектом его жизни. Окружавшая его в эту минуту реальность состояла из старых, еще времен колледжа шкафов, забитых книгами, стопок книг на столах и стульях, а еще набросков – он умел рисовать очаровательные вещицы, вот только не умел их заканчивать! – и страниц, исписанных прозой и поэзией, на письменном столе у его локтя. Тоже очаровательные вещицы, но, как и наброски, неоконченные.

Традиции Дагонетов и Марвеллов не запрещали столь бессмысленных увлечений в жизни. На протяжении уже четырех или пяти поколений в обоих родах считалось общепринятым, что молодой человек должен поступить в Гарвард или Колумбийский университет, учиться на юриста, а затем погрузиться в более или менее целенаправленное бездействие. Требовалось лишь, чтобы он жил «как джентльмен» – то есть со спокойным презрением к пошлой жажде заработка, пассивной открытостью к более утонченным чувствам, парочкой незыблемых принципов в отношении качества вина и старомодной неподкупностью, по-прежнему не видящей разницы между личной и «деловой» честью.

С таким багажом любой современный юноша оказался бы неподготовлен к жизни: и без разбросанных по столу страниц было ясно, что Ральф Марвелл безнадежен. Он принял это как данность, с юмором и фатализмом. Материальные ресурсы в обеих семьях были ограниченны, но на его скромные нужды денег всегда хватало: достаточно, чтобы покупать книги (не «издания») и иногда оплачивать поездки в великие очаги искусства и мысли. Между тем внутри у него раскрывался мир чудес. В детстве у моря Ральф как-то набрел между приливами на пещеру – тайное, недостижимое место, тускло освещенное, полное таинственного шепота. Сквозь единственное отверстие открывался вид на небо. Он утаил находку от других мальчишек – не из вредности, ведь он всегда был щедрым ребенком, но потому, что чувствовал: какими бы хорошими товарищами ни были остальные мальчики, было в этой пещере нечто такое, чего они не смогли бы понять; кроме того, позволь он своим коренастым, веснушчатым кузенам играть в пиратов и контрабандистов в этой пещере, и она уже никогда больше не принадлежала бы лишь ему.

Таков был и его внутренний мир. Несмотря на влияние внешних впечатлений, его окружал невидимый занавес, и он прятался за ним, испытывая то же самое удовольствие от тайного им обладания. Конечно, однажды кто-нибудь обнаружит его и станет властвовать там вместе с ним – нет, властвовать над ним и над этим миром. Пару раз уже случалось, что легкая ножка переступала порог. Взять, к примеру, его кузину, Клэр Дагонет: однажды летом ее голос разносился под самыми сводами… но осенью Марвелл сбежал в Испанию, а когда вернулся, она была помолвлена с Питером Ван Дегеном, и на какое-то время в пещере стало черным-черно. Это случилось давно – как воспринимают течение времени люди до тридцати, – и вот уже три года он не чувствовал к ней ничего, кроме жалости, смешанной с легким презрением. Стоять на пороге его пещеры и повернуться спиной, избрав вместо нее логово Ван Дегена!..

Бедняжка Клэр искренне раскаивалась – она явно желала войти, но при этом носила ван-дегенские бриллианты, а ван-дегенское авто возило ее из оперы на балы. Она смирилась со своей средой, и больше ей уж не найти дорогу в заколдованную пещеру… С тех пор Ральф принял решение никогда не жениться – принял не внезапно, не драматично, но с трезвым расчетом, с которым обычно рекомендуется предпринимать противоположный шаг. Теперь, когда минули первые трепетные чувства, он сильнее всего желал учиться и действовать – познать мышление великих людей, обдумать их рассуждения, а затем пуститься в свободное плавание: писать хорошие стихи, если получится; если же нет – писать критику. На столе лежала драматическая поэма, но над душой стоял прозаический критик, недовольный поэмой; поэт и критик проводили вечера в страстных, пускай и бесплодных прениях. В целом критик, похоже, побеждал, и эссе о «Ритмических структурах Уолта Уитмена» было ближе к завершению, чем «Бог-изгнанник». Но хотя свет в пещере казался уже не таким чарующе голубым, а пение прибоя не таким волшебно-музыкальным, под сводами ее все так же разносилось эхо, когда на пороге вдруг возникла Ундина Спрэгг…

Разумеется, мать и сестра хотели, чтобы Ральф женился. Они утверждали, что он «создан» для семейного счастья – женщины говорили так о любом непьющем мужчине с непритязательными вкусами. Прячась среди своих тайных сокровищ, Ральф улыбался при мысли об этом. Жениться… Но, во имя света и свободы, на ком? Дочери его племени продались Захватчикам; дочери Захватчиков покупали мужей, как покупали ложу в опере. Эти торги надо было проводить на бирже. Он знал, что мать не планировала для него ничего подобного. Она бы предпочла, чтобы ему понравилась «хорошая девушка» вроде Гарриет Рэй.

Гарриет Рэй не была ни вульгарной, ни амбициозной. Она воспринимала Вашингтон-сквер как колыбель общества, наизусть знала все родственные связи раннего Нью-Йорка, ненавидела автомобили, не умела разговаривать по телефону и намеревалась, если выйдет замуж, никогда не принимать у себя разведенных женщин. Как часто замечала миссис Марвелл, «девушки вроде Гарриет нынче редкость». Ральф в этом сомневался. Он был склонен думать, что даже при некоторых очевидных переменах в мире всегда будет множество «Гарриет Рэй», которых наивные матери смогут рекомендовать сыновьям, и он не собирался сокращать их число, вычеркнув одну из этих девушек из рядов незамужних. Он вообще не желал жениться, вот и все… Пока не встретил Ундину Спрэгг. А теперь?.. Он раскурил сигару, погрузившись в воспоминания о часе, проведенном за беседой с миссис Спрэгг.

Ральф никогда всерьез не воспринимал взглядов матери на общественную иерархию. Глядя на прогресс цивилизации свысока, он давно смешался с Захватчиками и с любопытством наблюдал за их ритуалами и обычаями. Но те, кого он встречал, в большинстве своем уже поддались влиянию коренных обитателей: они говорили на одном языке, хотя в их устах слова нередко обретали иное значение. Ральф никогда не встречал их в процессе формирования, до того как они уже переняли речь захваченного племени. Но миссис Спрэгг по-прежнему использовала наречие своего народа, и Ральф быстро перестал сожалеть, что ее дочери не оказалось дома. Он смутно осознавал, что в присутствии девушки – какой бы простой и откровенной она ему ни казалась – он бы узнал о жизни в Апексе куда меньше.

Миссис Спрэгг, примирившись с таинственной необходимостью «принимать» друга Ундины, поддалась первому же прикосновению к слабым пружинам ее словоохотливости. Она два дня не виделась с миссис Хини, а разговаривать с этим доброжелательным молодым человеком, обладавшим столь изысканными манерами, было почти так же легко, как с массажисткой. К тому же она могла рассказать ему то, о чем миссис Хини уже знала, а миссис Спрэгг любила повторяться. Ей это казалось почти единственным источником постоянства в меняющемся мире. Итак, после ее продолжительных сожалений по поводу досадного отсутствия дочери гость с улыбкой повторил за ней имя девушки (на ум ему пришел известный афоризм – divers et ondoyant⁴) и сказал:

– Замечательная находка. Но как вы догадались, что это имя ей так подойдет?

На это дама с легкостью ответила:

– Ах, мы назвали ее в честь средства для завивки волос, которое мой папаша запустил в продажу на той неделе, когда она родилась… – И пояснила, видя, что гость озадаченно молчит: – Это от «ундюле»⁵, знаете ли, по-французски значит «завивать». Папаша всегда считал, что продажи пошли в гору как раз из-за названия. Он был очень ученый и всегда умел подбирать имена. Помнится, когда он изобрел клей «Голиаф», то всю ночь сидел с Библией, искал подходящее слово… Нет, он начинал не с аптекарского дела, – продолжала она, удовлетворяя явный интерес Марвелла. – Сначала он учился на гробовщика и даже завел первоклассную контору, вот только у него всегда получалось красиво говорить, и на какое-то время он увлекся проповедями. Конечно, получал за это куда меньше, потому-то в конце концов открыл аптеку и в этом тоже очень преуспел. Впрочем, сердце у него все равно лежало к кафедре проповедника. Но после огромного успеха средства для завивки волос он занялся земельной спекуляцией в Апексе, и каким-то образом все пошло не так, хотя мистер Спрэгг сделал все, что мог…

Когда миссис Спрэгг начинала длинное предложение, она всегда заканчивала его, выделяя последнее слово.

В то время, продолжала она, ее муж мало что мог сделать для тестя. Мистер Спрэгг прибыл в Апекс бедняком, и начало их совместной жизни ознаменовала непрерывная нужда, омраченная также домашним горем. Двое из трех детей скончались от эпидемии брюшного тифа, опустошившей Апекс до строительства новых канализационных сооружений; именно это несчастье заставило мистера Спрэгга осознать, что люди Апекса должны пить чистую воду, и это привело к росту его благосостояния.

– Он взял у бедного папаши немного земли, а когда учредил движение за чистую воду, компания проголосовала за покупку земли и постройку на ней нового резервуара: вот тогда-то наше положение улучшилось, и это как будто и впрямь случилось, чтобы как-то утешить нас после смерти детей.

В дальнейшем мистер Спрэгг занял видное положение в Апексе, и за голодными годами последовала пора изобилия. Ральф Марвелл слишком плохо разбирался в делах такого рода; не в состоянии прочесть между строк ее простодушного рассказа, он, как и она сама, не понял таинственной связи между личными несчастьями мистера Спрэгга и его деловым триумфом. Мистер Спрэгг «помог» тестю и поклялся на могилах детей, что ни один ребенок в Апексе не станет больше пить испорченную воду – и из этих двух, никак не связанных друг с другом импульсов выросло, согласно некоему впечатляющему закону компенсации, материальное процветание. Однако Ральф понял и оценил непритязательную откровенность миссис Спрэгг, с которой та говорила о своих ранних годах. Она не претендовала на выдуманное роскошное прошлое, как делали другие Захватчики, ломая комедию перед слабым, но не поддающимся племенем. Спрэгги были «простыми людьми» и еще не научились этого стыдиться. Это приближало их к идеалам Дагонетов больше, чем любая надуманная роскошь в прошлом. Ральф подумал, что его мать, с ужасом избегавшая миссис Хармон Б. Дрисколл, поняла бы и оценила миссис Спрэгг.

Но сколько продлится эта девственная невинность? Поппл уже тянул к ней свои вульгарные лапы – и Поппл, и отвратительный Ван Деген! Едва они начнут знакомить Ундину со своими обычаями, непонятно – или наоборот, слишком хорошо понятно, – чем это закончится! Казалось невероятным, что ей суждено пополнить ряды модных дешевок, но ведь сама ее свежесть, сама податливость указывали на такую судьбу. Она все еще в том возрасте, когда гибкая душа предлагает себя первому, кто захочет ею овладеть. А то, что первым окажется Ван Деген, бесило Ральфа до зубовного скрежета. Все его планы на собственное будущее смыло, как бобровую плотину весенним паводком. Спасти ее от Ван Дегена и ван-дегенизма – неужели в этом действительно его миссия? Это ли «зов», которого он, сам того не осознавая, ждал всю жизнь? Совсем не на это собирался он употребить беглую вспышку сознания, которую называл своим естеством. Однако все, что он планировал для этого преходящего существа, бледнело под давлением притязаний Ундины.

Представление Ральфа Марвелла о женщинах сформировалось благодаря общему для симпатичных мужчин его типа опыту. Женщин привлекали его обходительные манеры, юношеская теплота, чуть прикрытая легкой иронией, а также весьма интересное лицо и склад ума. Сердце его ни разу не было затронуто, за исключением периода краткого владычества в нем Клэр Дагонет, но пройдя через незначительные авантюры и собрав все, что дал ему каждый сентиментальный эпизод, он сохранил веру в грядущее большое приключение. Эта вера сделала его легкой добычей, когда любовь наконец предстала перед ним в романтическом обличии. Как любой юноша с богатым воображением, он горячо желал полноценной страсти.

Ясность, с которой он оценивал девушку и самого себя, казалась первейшим доказательством того, что испытывает он не просто поверхностное волнение. Он видел, что она грубовата и ограниченна, но отчасти именно в этом заключались ее шарм и привлекательность. Непостоянная и колеблющаяся – такой он увидел ее с самого начала. Но разве это не признак быстрой реакции на меняющиеся требования мира? Гарриет Рэй была запечатана в вакууме традиционных наследственных суждений – ни единый порыв свежего воздуха не мог достичь ее. Нет нужды спасать молодых леди, столь надежно защищенных от реальности! А вот Ундина была лишена традиционных ограждений – Ральф пришел к выводу, что суждения миссис Спрэгг менялись так же часто, как у ее дочери, – и сама восприимчивость девушки к новым впечатлениям вкупе с явным отсутствием относительных ценностей рисковала сделать ее более податливой ко всяким безумствам. Прижав кулаки к вискам, он видел ее прелестной Андромедой, прикованной к скале; общество, словно прожорливое чудовище, тянулось к ней, чтобы поглотить, а сам он летел на крылатом коне – Пегасе, обратившемся по случаю в Росинанта, – стремясь разорвать ее путы, подхватить и унести в небесную синеву…

VII

Месяца через два после полуночного бдения молодого Марвелла миссис Хини, сидевшая на низеньком стуле у колен Ундины, отложила полировальные инструменты и с одобрением похлопала девушку по левой руке.

– Ну вот! Пожалуй, теперь можете надевать кольцо обратно, – сказала она, усмехнувшись весело и многозначительно.

Ундина отозвалась смешком, в котором звучало тихое самодовольство, и вернула на безымянный палец кольцо с сапфирами в замысловатой оправе.

Миссис Хини снова взяла ее за руку.

– Это старые камни, Ундина, они смотрятся иначе, – сказала она, разглядывая кольцо и потирая пухлой ладонью блестящие кончики пальцев девушки. – И оправа такая необычная – не удивлюсь, если оно принадлежало бабуле Дагонет.

Миссис Спрэгг, нависавшая над ними в состоянии томного блаженства, быстро вскинула голову.

– Неужели, миссис Хини, вы сомневаетесь, что он купил его? Оно пришло в коробочке от «Тиффани».

Маникюрша вновь рассмеялась.

– Конечно, он отнес его «Тиффани» на полировку. Разве вы не слышали про фамильные драгоценности, миссис Спрэгг? Европейские аристократы никогда не покупают обручальные кольца, а Ундина выходит замуж за нашего аристократа.

Миссис Спрэгг вздохнула с облегчением.

– Ох, я уж было подумала, они пытаются сэкономить на кольце…

Миссис Хини передернула плечами, отметая подобную мысль, встала и закатала блестящие черные рукава.

– Слушайте-ка, Ундина, если вы вправду хотите, чтоб я сделала вам прическу, пора браться за работу.

Девушка развернулась на стуле, оказавшись лицом к зеркалу, которое стояло на туалетном столике. Плечи ее сияли сквозь прозрачный муслин и кружево, слегка съехавшие назад, когда она подняла руки, чтобы вытащить из волос шпильки с черепаховой головкой.

– Конечно, вы должны сделать мне прическу. Я хочу выглядеть прелестно!

– Ну, не знаю, тверда ли у меня нынче рука, – сказала миссис Хини тоном, который противоречил выраженному ею сомнению в собственных способностях.

– О, вы настоящая художница, миссис Хини, а я сегодня никак не вытерпела бы здесь эту горничную-француженку, – вздохнула миссис Спрэгг, утопая в кресле у туалетного столика.

Откинув голову назад, Ундина распустила волосы. От прикосновения миссис Хини они рассыпались сверкающей волной, а миссис Спрэгг, откинувшись на спинку кресла и чуть смежив веки, восхищалась прелестью дочери. Красота Ундины будто засияла новыми гранями: стала более мягкой, нежной, словно обволакивающей. Возможно, так только казалось матери, с умилением взиравшей на дочь чуть повлажневшими глазами.

– Стало быть, на этом ужине вы впервые встретитесь со старым джентльменом? – спросила миссис Хини, сплетая упругие пряди в свободный венец.

– Да. Я ужасно боюсь! – Самоуверенно рассмеявшись, Ундина взяла ручное зеркальце и вгляделась в темную родинку над изгибом верхней губы.

– Думаю, она разберется, как с ним разговаривать, – с победоносной дрожью в голосе заявила миссис Спрэгг.

– Так или иначе, она разберется, как на него смотреть, – сказала миссис Хини, а Ундина улыбнулась своему отражению.

– Надеюсь, он не сочтет меня уж слишком ужасной!

Миссис Хини засмеялась.

– Вы читали, как вас сегодня утром описывали в «Радиаторе»? Жаль, не успела вырезать. Кажется, мне скоро понадобится отдельная сумочка только для вырезок про вас.

Ундина сладко потянулась, подняв руки над головой, и сквозь полуопущенные веки взглянула на укороченное отражение своего лица в зеркале.

– Боже милостивый, да не дергайтесь вы! Приколоть эту розу? Вот так… Вы и правда прелестны! – вздохнула миссис Хини, глядя, как розовые лепестки утопают в пышных локонах над девичьим лбом.

Ундина отодвинула стул и положила подбородок на сложенные ладони, изучая результат труда миссис Хини.

– Да… именно так недавно был приколот цветок у миссис Питер Ван Деген, только у нее была камелия… Думаете, камелия подошла бы мне больше?

– Если бы миссис Ван Деген сама походила на розу, она бы носила розы, – поэтично заметила миссис Хини. – Посидите-ка еще минутку, – добавила она. – У вас такие густые волосы, лучше я вставлю еще одну шпильку.

Ундина замерла, и маникюрша, вдруг положив обе руки на плечи девушки, наклонилась поглядеть на ее отражение и игриво спросила:

– Вы когда-нибудь были помолвлены, Ундина?

На лице в зеркале вспыхнул румянец, разлившийся от подбородка ко лбу. Белые плечи, с которых соскользнула накидка, тоже порозовели.

– Боже мой! Видел бы он вас сейчас! – усмехнулась миссис Хини.

Бесшумно поднявшись, миссис Спрэгг скользнула по комнате и принялась внимательно изучать разложенное на кровати платье.

Ундина легко вывернулась из рук миссис Хини.

– Помолвлена? Ну конечно! Разве вы не знали? С принцем Уэльским. Я с ним порвала, потому что не хотела жить в Тауэре.

Аккуратно перекинув платье через руку, миссис Спрэгг подошла и спокойно улыбнулась.

– Полагаю, Унди теперь поедет в Европу, – сказала она миссис Хини.

– Конечно, Унди поедет! – заявила сама юная леди. – Мы отплываем сразу же после свадьбы… Ой, мама, поосторожнее с моей прической!

Она грациозно нагнулась и скользнула в волны кружевной ткани, которую мать держала у нее над головой. Вынырнув, словно рожденная морской пеной Афродита, она услышала стук, а затем дверь тихо приотворилась.

– Мэйбл! – пробормотала Ундина, нахмурившись, как делал отец, а миссис Спрэгг, развернувшись и прикрывая собой дочь, возмущенно обратилась в сторону полуоткрытой двери:

– Кто там? Ах, это вы, миссис Липском? Ну, я не знаю, можно ли вам… Унди еще не совсем одета…

– Вполне в ее духе, всегда лезет напролом! – пробормотала Ундина, вставляя руки в прозрачные рукава.

– О, это не важно, я помогу ей одеться! – Миссис Липском, полная и белокурая, уже переступила порог. – Думается, сегодня именно мне и следует помогать Ундине, ведь это я представила их друг другу!

Ундина выдавила улыбку, но миссис Спрэгг, чьи мягкие морщины от обиды стали резче, наклонилась, чтобы разгладить шлейф платья, и прошептала миссис Хини:

– Видимо, моя дочь так и притягивает к себе…

Первое знакомство со старым мистером Дагонетом оказалось не таким пугающим, как думала Ундина. Однажды она уже бывала в доме на Вашингтон-сквер – они с матерью нанесли ответный визит миссис Марвелл; но дед Ральфа при этом не присутствовал. Все связанные с помолвкой ритуалы были для Ундины новыми и загадочными, особенно непонятная необходимость «втягивать» – как она выразилась – во все это миссис Спрэгг. В Апексе считалось само собой разумеющимся, что, как только судьба отпрыска решена, родители должны немедленно удалиться со сцены; в Нью-Йорке же все было наоборот, и это озадачило не только Ундину, но и ее мать. Миссис Спрэгг была настолько не готова к той роли, которую ей предстояло играть, что в день визита к миссис Марвелл заразила Ундину своей беспомощностью, и полчаса, проведенные в строгой, блеклой гостиной, стали для девушки одним из самых неприятных воспоминаний.

В одиночку она чувствовала себя более уверенно. До сих пор убежденность в своей красоте помогала ей пройти любые испытания; теперь же к этому добавилось и ощущение власти, подкрепленное сознанием, что она любима. Если бы все только перестали втягивать в это маму, Ундина наверняка сумела бы, по собственному выражению, «сама со всем управиться»; и вот, к счастью, миссис Спрэгг не получила приглашения на обед у Дагонетов.

Судя по всему, гостей ожидалось немного – только члены семьи, с которыми Ундина уже была знакома. Сидя по правую руку от старого мистера Дагонета в мрачной столовой с дверями из красного дерева и тусклыми портретами «Подписавших»⁶ и их жен, она упивалась сознанием собственного величия. Старый мистер Дагонет – щуплый, хрупкий и слегка саркастичный – будто бы сразу поддался ее чарам. Если она и чувствовала, что под его дружелюбием таится легкий намек на угрозу, словно отточенный хирургический инструмент, она сочла это маловажным, поскольку пока что плохо разбиралась в том, что не касалось ее напрямую.

Миссис Марвелл – обладательница низкого голоса, поблекшая, но внушительная – не так легко поддалась ее очарованию, и Ундина угадала в ней главного противника женитьбы Ральфа. Миссис Хини докладывала, что у миссис Марвелл иные планы на будущее сына; это подтверждалось отзвуками краткой, но ожесточенной борьбы, что дошли до сгоравших от любопытства обитателей «Стенториана». Но конфликт закончился, и атмосфера тотчас разрядилась, показав безоговорочную капитуляцию врага. Ундина ожидала ответного удара или корректировок по уже согласованным вопросам. Она представляла себе войну иначе, а потому полнейшую победу могла объяснить лишь силой воздействия своих чар.

Поведение миссис Марвелл не выражало полного подчинения, однако она, казалось, отчаянно желала развеять малейшие сомнения в своей благосклонности, а то, что она переложила бремя поддержания беседы на свою словоохотливую дочь – так это потому, что лучше умела выражать снисходительность молчанием, нежели словами.

Что до миссис Фэйрфорд, та, несомненно, стремилась держать всех под своим контролем. Ундина уже выяснила, что та обожает брата, и пришла к выводу, что это сделает ее либо сильным союзником, либо заклятым врагом. Впрочем, второе девушку не пугало. Считая миссис Фэйрфорд «остроумной», она хотела ей нравиться и сейчас пребывала в том состоянии опьяняющей самоуверенности, когда завоевание любых симпатий представляется исключительно легким делом.

Прочих гостей – мужа миссис Фэйрфорд и престарелого Чарльза Боуэна, который, видно, был ее близким другом, – Ундина не удостоила вниманием: они были для нее фоном, как тусклые портреты на стенах. Она думала, гостей соберется больше, но в целом испытала облегчение, ведь в такой небольшой компании ей было проще солировать. Делать это посредством громких речей и напористых жестов она не желала. Быстрота, с которой она подмечала поверхностные различия, уже научила ее говорить тише и сдержаннее, а вместо восклицаний вроде «Ну надо же!» и «Не удивлюсь!» использовать более утонченную речь. Не прошло и десяти минут за столом, как она обнаружила, что если казаться очень влюбленной, а также немного озадаченной и напуганной новизной и горячностью чувств, то Дагонеты сочтут это весьма подходящей манерой для девушки в ее положении. Играть такую роль было нетрудно, ведь она и правда была влюблена. Ей было приятно встречаться взглядом с серыми глазами Ральфа, в которых горел разожженный ею новый огонек; но далеко не только это доставляло ей удовольствие. Радовало всеобщее восхищение ее красотой, радовал и собственный интерес ко всему вокруг, от семейных портретов над головой до старинного фамильного серебра на столе – которое тоже будет принадлежать ей!

Беседа, как и на обеде у миссис Фэйрфорд, озадачивала отсутствием личных тем и обилием замечаний о книгах, картинах и политике. «Политика» в понимании Ундины всегда была неким дополнением к бизнесу – кухней, где готовятся какие-то подозрительные варева и копится гора требухи. Когда политику обсуждали в гостиной, да еще с прохладной беспристрастностью, она казалась пустой, как речи на Четвертое июля, и Ундина против воли отвлекалась, несмотря на желание выглядеть умной и рассудительной.

Старый мистер Дагонет, чей высокий, отрывистый голос придавал лоск каждому слогу, попытался прийти ей на выручку, дружелюбно расспрашивая о семье и друзьях, которых она завела в Нью-Йорке. Но родитель, существующий лишь для того, чтобы, подобно колонне, поддерживать отпрыска, – не самая плодотворная тема для беседы, и Ундина, которой впервые пришлось рассматривать собственных предков в качестве предмета разговора, была потрясена его бессмысленностью. Она никогда не задумывалась, чем «интересуются» ее отец и мать; если бы ей пришлось дать конкретный ответ, она со всей искренностью смогла бы назвать только себя. О нью-йоркских друзьях говорить было не намного проще; пока что ее круг общения рос медленнее, чем она рассчитывала. Она предполагала, что ухаживания Ральфа тут же откроют перед ней все доступные ему двери, но он, как ни странно, не спешил представлять ее окружению Ван Дегенов, с которыми был на короткой ноге, а те, с кем он желал ее познакомить – несколько старомодных «умных дам», ровесниц его сестры, и парочка бодрых старушек в унылых домах, обставленных мебелью красного дерева и с портретами Стюартов на стенах, – не давали ей желаемых возможностей.

– Ах, у меня пока так мало знакомых – я все говорю Ральфу, что ему следует поскорее познакомить меня с кем-нибудь, – ответила она мистеру Дагонету, скосив глаза в сторону Ральфа, прекрасно понимая, что в окружении цветов и свечей постоянно притягивает его взгляд.

– Моя дочь вас познакомит – вы должны знать друзей его матери, – сказал престарелый джентльмен.

Миссис Марвелл уклончиво улыбнулась.

– Но у вас есть прекрасная подруга – та леди, которая повсюду вас сопровождает, – продолжал мистер Дагонет, и Ундина почувствовала, что неугомонная Мэйбл снова «влезла» в разговор.

– Ах да… Мэйбл Липском. Мы вместе учились в школе, – равнодушно сказала она.

– Липском? Липском… А чем занимается мистер Липском?

– Он биржевой маклер, – сказала Ундина, радуясь возможности представить мужа подруги в столь выгодном свете.

Тонкости профессиональных классификаций, неизвестные в Апексе, уже дали ей понять, что в Нью-Йорке куда престижнее быть маклером, нежели дантистом, но, к ее удивлению, мистер Дагонет не выказал восхищения.

– А? Маклер? – Он произнес это слово почти так же, как Поппл мог бы произнести: «Дантист?» – и Ундина вновь ощутила себя потерявшейся в лабиринте социальных различий.

Ее охватило презрение к Гарри Липскому, уже казавшемуся ей чересчур шумным, незначительным, смешным.

– Думаю, Мэйбл с ним скоро разведется, – добавила она, желая по личным причинам представить миссис Липском в наиболее выгодном свете.

Мистер Дагонет нахмурил красивые брови.

– Разведется? Гм… это плохо. Он дурно себя повел?

Ундина напустила на себя вид невинного удивления.

– О, нет, вряд ли! Они неплохо ладят. Но он ее разочаровал. Он не из нужного общества, и Мэйбл, думаю, понимает, что ничего не добьется, пока не избавится от него.

Эти слова, произнесенные высоким и звучным, словно музыка флейты, голосом, выражавшим ее уверенность в себе, пришлись на паузу в общей беседе и лишь усилили ее. На лицах всех собравшихся, за исключением Ральфа Марвелла, в разной степени отразилось болезненное изумление мистера Дагонета.

– Но, моя дорогая юная леди… в каком положении окажется ваша подруга, если, как вы говорите, «избавится» от мужа по столь тривиальной причине?

Удивленная его непонятливостью, Ундина попыталась объяснить:

– Ну, причину она, конечно, назовет другую. Любой адвокат сможет это устроить. Разве в таких случаях не ссылаются на невыполнение супружеского долга?

Вновь наступила тишина, еще более напряженная. Ее нарушил смех Ральфа.

– Ральф! – выдохнула его мать; затем повернулась к Ундине и сказала с вымученной улыбкой: – Полагаю, в некоторых частях страны к подобным… неудачным соглашениям… начинают относиться терпимо. Но в Нью-Йорке, несмотря на возрастающее равнодушие, разведенная женщина все еще находится – слава небесам! – в самом невыгодном положении.

Ундина широко раскрыла глаза. Наконец-то они заговорили на интересующую ее тему, к тому же дававшую удивительную возможность заглянуть в закулисье нью-йоркского общества.

– Хотите сказать, положение Мэйбл только ухудшится? Она вообще ни с кем не сможет видеться?

– Я бы сказала, это зависит от того, с какого рода людьми она пожелает видеться, – сурово ответила миссис Марвелл.

– О, с самыми лучшими, конечно! Это ее единственная цель.

– Видите, Ундина, – вновь со смехом вмешался Ральф, – вам придется дважды подумать, прежде чем разводиться со мной!

– Ральф! – опять выдохнула его мать.

Ну а девушка, сияя и зарумянившись, бросила в ответ:

– Ах, это зависит только от вас! В Апексе, если девушка выходит замуж за молодого человека, который не соответствует ее ожиданиям, ее только хвалят за стремление к переменам. Это вам стоит подумать об этом дважды!

– Если бы я только знал в точности, чего вы ожидаете! – шутливо парировал он в наступившей завороженной тишине.

– Ну как же, всего! – заявила она; а мистер Дагонет, повернувшись, накрыл испещренной тонкими венами старческой рукой ее руку и сказал уже совсем другим тоном, успокоив напрягшихся слушателей:

– Дитя мое, если будете и дальше так выглядеть, то все получите.

VIII

Благодаря, вне всякого сомнения, дальновидности миссис Фэйрфорд, поводов для напряжения после обеда не осталось, поскольку она увела Ральфа и его невесту в театр.

Мистер Дагонет имел обыкновение ложиться после часового виста с дочерью, а молчаливый мистер Фэйрфорд по вечерам играл в бридж у себя в клубе, поэтому компания состояла только из Ундины с Ральфом, миссис Фэйрфорд и ее вездесущего друга. Ундине стало любопытно, почему суровый, седой мистер Боуэн всегда неотступно следовал за этой леди. Она заключила, что держать при себе джентльменов – обычай нью-йоркских замужних дам (как делали девушки в Апексе), а мистер Боуэн, должно быть, единственный, кто остался из ранних завоеваний Лоры Фэйрфорд.

Впрочем, у нее почти не было времени на подобные размышления; представление, на которое они пришли – дебют модной лондонской актрисы, – привлекло многочисленную публику, среди которой Ундина сразу узнала кое-какие знакомые лица. О ее помолвке было объявлено только вчера, и она упивалась своим новым положением: про нее пишут «во всех газетах», ее провожают взглядами, полными интереса и любопытства, когда она идет по залу следом за миссис Фэйрфорд. Они сидели близко к сцене и пробирались туда достаточно медленно, чтобы Ундина успела получить удовольствие от этих ощущений. Прежде чем пройти к своему месту, она задержалась, позволяя Ральфу снять плащ с ее плеч, и услышала, как за спиной какая-то леди произнесла:

– Вот она… В белом, с прелестной спиной…

А мужчина ответил:

– Боже! Где это он отыскал такую красотку?

Одобрение незнакомых людей весьма польстило ей, но еще большим триумфом стала минута, когда она увидела в ложе у сцены Клэр Ван Деген, сидевшую рядом с чопорной мисс Гарриет Рэй.

«Они пришли, чтобы увидеть меня с ним. Их это злит, но они не могли не прийти!»

Она повернулась и одарила Ральфа собственнической улыбкой. Миссис Фэйрфорд тоже заметила двух дам и прошептала мистеру Боуэну:

– Видите, вон там Клэр… А с ней Гарриет? Ну конечно, Гарриет пришла. Спартанская выдержка! Вполне в духе Клэр пригласить ее.

Ее спутник рассмеялся.

– Это один из неотъемлемых человеческих инстинктов. Жертвы убийства, как и убийца, не могут покинуть место преступления.

Предположив, что Ральф желает побыть с невестой наедине, насколько это возможно в многолюдном месте, миссис Фэйрфорд отправила девушку вперед, и Ундина, усевшись, заметила, как человек в соседнем кресле чуть повернулся, будто бы узнав ее. Но в тот момент подняли занавес, и она увлеклась драмой, в особенности роскошными туалетами, которые постоянно меняла главная звезда. Сидя рядом с Ральфом Марвеллом и наслаждаясь его близостью как мягким напоминанием о всеобщем интересе, который она возбуждала, Ундина наконец получила компенсацию за испытанное в опере разочарование. Ей было свойственно вспоминать о неудачах в таких же подробностях, как о победах, и ее поведением всегда втайне управляло страстное желание «покончить» с ними. Наконец она добилась того, чего хотела, сознательно овладела чем-то «настоящим», и через фильтр прочих рассеянных ощущений восхищение Ральфа добавляло ее удовольствию остроты, словно она – воинственная королева, которую несут на своих плечах пленные принцы, и в глазах одного из них она читает немую страсть. Когда упал занавес, наслаждение усилилось, поскольку многие узнали ее. Казалось, в партере и ложах собрались все, с кем она, как говорили в Апексе, хотела бы «знаться»; при этом ее взгляд с особым удовлетворением возвращался к несовместимой паре миссис Питер Ван Деген и мисс Рэй. Не сдержавшись, она прошептала Ральфу:

– Вам следует пойти поговорить с кузиной. Вы сказали ей, что мы помолвлены?

– Клэр? Конечно. Завтра она нанесет вам визит.

– Ах, не стоит ей себя утруждать. Раньше она никогда не заходила, – высокомерно ответила Ундина.

Он ничего не сказал на это, но вскорости спросил:

– Кому вы машете?

– Мистеру Попплу. Он идет к нам. Вы же знаете, он хочет писать мой портрет.

Ундина вся трепетала и лучилась улыбкой. Блистательный Поппл пробрался сквозь ряды партера к креслу, которое на какое-то время покинул сосед Ундины.

– Очень здорово со стороны этого господина рядом с вами – уж не знаю, кто он, – дать мне такую возможность, – заявил художник. – Ха, Ральф, мальчик мой, как тебе это удалось? Вот что нас всех интересует. – Он наклонился и иронически пожал Ральфу руку. – Что ж, все мы, холостяки, по твоей вине в трауре; честное слово, мисс Спрэгг, это правда. Но у меня есть одно преимущество перед остальными – я могу написать ваш портрет! Этого-то он запретить не сможет, не так ли? По крайней мере до свадьбы!

Ундина одарила обоих искрящимся взором.

– Сомневаюсь, что после свадьбы он станет обращаться со мной иначе, – с задорным вызовом заявила она.

– Ну, никогда не знаешь. Пожалуй, стоит приступить к портрету побыстрее, вы так не думаете? Мне жутко хочется показать вас на весенней выставке.

– Правда? Это было бы просто чудесно!

– Вы, несомненно, будете чудесны – такая, какой я собираюсь вас изобразить. Но вижу, Ральф помрачнел. Выше нос, дружище, наверняка мисс Спрэгг пригласит тебя, когда будет позировать. Выбор за ней. Ах, вот и ваш сосед возвращается, черт бы его побрал… Сообщите мне, когда сможем начать.

Едва Поппл удалился, Ундина радостно повернулась к Марвеллу.

– Думаете, времени хватит? Я бы так хотела, чтобы он мною занялся!

Ральф улыбнулся.

– Мое бедное дитя… Уж он бы вами занялся, дай только волю. Ужасная наглость, предлагать вам позировать…

– Но почему? – изумилась Ундина. – Он ведь писал вашу кузину и всех самых стильных дам.

– Ну, если все, чего вы хотите, – это «стильный» портрет…

– Я хочу того же, чего хотят другие, – нахмурившись и чуть поджав губы, ответила она.

Малейшая нетерпимость к ее желаниям, которую проявлял Ральф, уже начинала ее злить; свою обиду она выразила так, как было принято в период ухаживаний в Апексе, – во время следующего антракта демонстративно отвернулась от него и впервые обратила внимание на человека в соседнем кресле. Тот повернулся одновременно с ней, явив над белоснежной рубашкой и булавкой для галстука с головкой из искусственного жемчуга пухлое, курносое, краснощекое лицо, лишенное каких бы то ни было углов, но при этом казавшееся острым, как лезвие. Ундина изумленно уставилась на него, и они надолго утонули в глазах друг друга.

Наконец Ундина отстранилась, сделав вид, что не узнает соседа, но при этом уронила бинокль на пол – тот нагнулся и поднял его.

– Ну что, так и не узнала? – едва заметно улыбнулся он, возвращая ей бинокль.

У нее побледнели даже губы, она попыталась заговорить, но издала лишь слабый утробный звук. Страх перед тем, что перемены в ее лице окажутся очень заметны и Марвелл их увидит, не позволял ей отвернуться от соседа. На его лоснящемся круглом лице выделялись черные глаза, выражавшие поначалу только безликий и слегка ироничный интерес, но по мере того, как Ундина продолжала молчать, в них вспыхнули искры удивления.

– Что такое? Не хочешь, чтобы я с тобой говорил?

Она поняла, что Марвелл, словно не заметив ее тонкого намека на недовольство, покинул кресло и пробирается к проходу; еще минуту назад она бы обиделась на подобную недогадливость, но теперь испытала сильное облегчение.

– Нет… пожалуйста, не говори со мной. Я тебе потом расскажу… напишу.

Не отводя от нее взгляда, сосед беззвучно присвистнул. Над верхней его губой нависали маленькие темные усики.

– Ну… Ой, какие мы важные, – пробормотал он и, не дождавшись ответа, добавил: – Боишься, что попрошу представить меня твоему кавалеру?

На лице ее появилось выражение мольбы.

– Не могу объяснить. Обещаю увидеться с тобой, но прошу, не нужно сейчас со мной разговаривать.

Он открыл программку и сделал вид, что изучает ее, однако при этом тихо продолжил:

– Конечно, рад услужить. Это всегда мой девиз. Но сделка честная, верно? Мы с тобой увидимся?

Она отодвинулась подальше от него.

– Обещаю. Я… сама хочу, – замялась она.

– Тогда ладно. Позвони завтра в «Дрисколл-Билдинг». Номер семьсот девять, запомнила?

Она кивнула. Он добавил еще тише:

– Так или иначе, думаю, тебя можно поздравить? – и, не дожидаясь ответа, повернулся и посмотрел в бинокль на ложу миссис Ван Деген.

Словно почувствовав, что снизу ее разглядывают, Клэр подалась назад и бросила через плечо, обращаясь к Ральфу Марвеллу, который только что сел у нее за спиной:

– Что за забавный человек с красным лицом беседует с мисс Спрэгг?

Ральф наклонился вперед.

– Ее сосед? Никогда его раньше не видел. Но мне кажется, ты ошибаешься: она с ним не беседует.

– Беседовала только что… Разве нет, Гарриет?

Мисс Рэй молча поджала губы. Миссис Ван Деген помолчала долю секунды, а затем предположила:

– Возможно, друг из Апекса.

– Вполне вероятно. Но, будь это так, думаю, она бы нас познакомила.

Кузина чуть заметно пожала плечами.

– Ты допускаешь такое поведение?

Питер Ван Деген, который на минутку забрел в ложу супруги, услышал разговор и поднял бинокль.

– Тот тип рядом с мисс Спрэгг? (Господи, Ральф, как она сегодня хороша!) Минуточку… мне знакомо его лицо. Видел его в кабинете старика Хармона Дрисколла в день собрания по поводу шахты Юбо. Этот тип – его секретарь или что-то вроде того. Дрисколл позвал его, чтобы он сообщил директорам кое-какие факты. Похоже, очень хорошо осведомленный малый.

Клэр Ван Деген весело повернулась к кузену.

– Если он как-то связан с Дрисколлами, тебе лучше завести с ним знакомство! Именно в таких связях Дагонеты всегда нуждались. Я вышла замуж, чтобы подать пример!

Рассмеявшись, Ральф встал.

– Ты права. Поспешу назад и познакомлюсь с ним.

Он протянул кузине руку, избегая ее разочарованного взгляда.

Войдя поздно вечером в спальню, Ундина испуганно вздрогнула при виде неясного силуэта, который, выступив из полумрака, оказался миссис Спрэгг в ночном одеянии.

– Мама? Что за… – воскликнула девушка.

Миссис Спрэгг нажала на электрический выключатель, и комнату залило светом. Мысль о том, чтобы мать сидела до поздней ночи в ожидании дочери, настолько противоречила обычаям Апекса, что вызвала у объекта такой заботы лишь недоверие и раздражение.

Миссис Спрэгг с извиняющимся видом подошла, чтобы забрать у дочери плащ.

– Я просто не могла иначе, Унди… Я сказала отцу, что должна. Хотела узнать все подробности.

Ундина отстранилась, передернув плечами.

– Боже! В такой час? Завтра будешь бледная, как привидение, раз всю ночь не спала.

Она подошла к туалетному столику и начала лихорадочно уничтожать произведение искусства, которое несколько часов назад с любовью создала у нее на голове миссис Хини. Но роза застряла в сеточке для волос, и миссис Спрэгг, робко шагнув вперед, чтобы предложить помощь, увидела в зеркале лицо дочери.

– Ах, Унди, это ты сейчас бледная, как привидение! Выглядишь прямо-таки больной. В чем дело, доченька?

Девушка отшатнулась.

– О, да оставь же меня в покое, мама! Вот погляди, я все еще бледная? – воскликнула она. Бледные щеки воспламенил прилив крови. Миссис Спрэгг отпрянула, и Ундина добавила мягче, тоном родителя, укоряющего настырного ребенка: – Кто угодно заболеет, если на него так глазеть!

Миссис Спрэгг почувствовала угрызения совести.

– Прости меня, Унди. Наверное, я просто увидела тебя при таком ярком свете…

– Да… свет ужасен, приглуши его, – велела Ундина, хотя обычно свет не бывал для нее слишком ярким; обрадовавшись, миссис Спрэгг поспешила выполнить дочерний приказ.

Потом Ундина в угрюмом молчании позволила ей расшнуровать платье и принести тапочки и халат. Миссис Спрэгг явно не терпелось сказать что-то еще, но она прикусила язык, опасаясь быть изгнанной.

– Не выпьешь молочка перед сном? – наконец предложила она, когда Ундина рухнула в кресло. – Я приготовила стакан здесь, в гостиной.

Не поднимая глаз, девушка ответила:

– Нет. Ничего не хочу. Иди спать.

В матери, казалось, боролись извечный инстинкт послушания и острый, необъяснимый страх.

– Иду, Унди. – Она помедлила. – Тебя что, не так приняли, доченька? – вдруг решилась спросить она.

– Глупости! Как они должны были меня принять? Все были очень обходительны.

Ундина встала и продолжила раздеваться, бросая одежду на пол и распуская по голым плечам волосы.

Миссис Спрэгг наклонялась, поднимала падавшие на пол предметы, сворачивала их с печальной нежностью и складывала на диван, не смея поднять глаза на дочь. Только услышав, как Ундина бросилась на постель, она подошла и с виноватым видом подтянула покрывало.

– О, выключи свет, я смертельно устала, – проворчала девушка, зарываясь лицом в подушку.

Миссис Спрэгг послушно отвернулась; затем, вложив все свои разрозненные импульсы в одно смелое действие, вернулась к кровати.

– Унди, ты никого не видела?.. Я имею в виду в театре? Кого-нибудь, кого не желала бы видеть?

Ундина вскинула голову и резко села, опираясь на многочисленные подушки и почти вплотную приблизив бледное, раздраженное лицо к озабоченному лицу матери. С минуту женщины рассматривали друг друга, в их взглядах столкнулись страх и гнев; наконец Ундина ответила:

– Нет, никого. Спокойной ночи.

IX

На следующий день Ундина ждала в одиночестве под решеткой беседки, увитой голыми ветвями глицинии, на западной стороне Центрального парка. Она надела самое простое из своих платьев и наименее броскую шляпку, которую окутала плотной узорчатой вуалью, но ей казалось, что даже в таком скромном наряде она выглядит слишком ярко и привлекает к себе внимание.

Привычка встречаться с молодыми людьми в уединенных местах не была ей чужда; в новинку было лишь вызванное встречей смущение. Даже сейчас ее беспокоила не столько маловероятная возможность случайно наткнуться на Ральфа Марвелла, сколько воспоминание о подобных встречах – вовсе не случайных – с романтичным Ааронсоном. Возможно ли, что рука, украшенная теперь подаренным в честь помолвки кольцом Ральфа, некогда уступила в этом самом месте напору учителя верховой езды? При мысли об этом на нее нахлынула волна физического отвращения, затмив другое воспоминание – столь же неприятное, но более далекое.

Оно вспыхнуло вновь при появлении на тропе, ведущей к беседке, невысокого молодого человека – краснощекого, полноватого, в туго застегнутом на все пуговицы пальто с квадратными плечами. По асфальту за ним двигалась плотно сбитая тень; круглая голова сидела на шее, на которой при успешной жизни, скорее всего, появятся красные складки. Гладкие округлости его лица, жизнерадостно невинного на фоне не по годам проницательных черных глаз, излучали веселую хитрость, что некогда казалось Ундине «стильным», теперь же – просто вульгарным. В тех кругах, где вращались Марвеллы, Элмера Моффата заклеймили бы как «не джентльмена». Однако что-то в его взгляде намекало на умение менять маски по своему желанию; хотя личина джентльмена среди них пока что, кажется, отсутствовала. У него всегда была быстрая, развязная походка и нагловатый наклон головы, когда-то казавшийся ей лихим; но если раньше эти манеры изобличали почти отчаянное неповиновение окружающему миру и его суждениям, то теперь выражали самоуверенную сопричастность этим силам, и сердце Ундины сжалось при мысли о том, что могут значить такие перемены.

Когда молодой человек подошел ближе, выражение самодовольства на его лице сменилось легким веселым удивлением.

– Ну-ну, какая ты честная, Ундина! – сказал он, взяв рукой в щегольской перчатке ее безжизненные пальцы.

Она процедила из-под вуали:

– Я же сказала, что приду.

Он рассмеялся.

– Верно. И, как видишь, я тебе поверил. А мог бы и не поверить…

– Не понимаю, к чему это все, – нервно перебила она.

– И это верно. Прогуляемся? Стоять на месте как-то холодно.

Он повернул на спускавшуюся к Рамблу тропу, и девушка пошла рядом широким, плавным шагом.

Достигнув относительного убежища густых деревьев, Моффат вновь остановился и сказал:

– Если собираемся побеседовать, я хотел бы видеть твое лицо, Ундина.

Она с неохотой, но все же подчинилась и откинула вуаль.

Моффат молча поглядел на нее, потом рассудительно заметил:

– Ты чуть пополнела, но стала бледнее. – После еще одного оценивающего взгляда он добавил: – Здесь очень мало женщин, на которых хочется смотреть. Благодарю за возможность вновь испытать это желание.

Ундина нахмурилась, но смягчила недовольство трепетной улыбкой.

– Я тоже рада тебя видеть, Элмер… рада, честное слово!

Он улыбнулся в ответ, но продолжал серьезно разглядывать ее.

– Прошлой ночью вы никак этого не выказали, мисс Спрэгг.

– Я так удивилась… Думала, ты где-то на Аляске.

Молодой человек беззвучно присвистнул – так он обычно выражал удивление.

– Правда? Разве Абнер Э. Спрэгг тебе не говорил, что видел меня в городе?

Ундина изумленно посмотрела на него.

– Отец? Как, ты встречался с ним? Он мне ни слова не сказал!

Теперь ее собеседник присвистнул уже в полную силу.

– Все бегает от меня! – весело заявил он. – Вот бы некоторые господа боялись меня так же, как боится твой отец.

Девушка замялась.

– Я всегда относилась к тебе иначе, чем папа, – наконец осмелилась признать она.

Он ответил очередным пристальным взглядом и пришел к следующему выводу:

– Да уж, если бы тебя оставили в покое, ты бы, наверное, никогда не поступила со мной бессердечно.

– Я не хотела, Элмер… Даю слово… Но я была так молода… ничего не знала…

Его глаза сверкнули, будто он вспомнил какую-то шутку.

– Да, пожалуй, будучи два года помолвленной с таким дураком, как Миллард Бинч, девица и не может ничему научиться, а до моего появления с тобой ничего другого и не происходило.

Ундина густо покраснела.

– О, Элмер… Я была совсем ребенком, когда обручилась с Миллардом…

– Это точно. Ты так им и осталась. В «Апекс-Игл» тебя всегда называли «невеста-дитя»…

– Не вижу, зачем сейчас… зачем…

– Эта тема тоже под запретом? Послушай, Ундина, о чем же нам можно говорить? Я так понял, мы здесь для этого.

– Конечно. – Она постаралась взять себя в руки. – Я лишь имела в виду… Зачем ворошить прошлое?

– Ворошить? Ах вот в чем дело? Поэтому ты вчера пыталась сделать вид, что не знаешь меня?

– Я… О, Элмер! Я не хотела… Просто, понимаешь, я помолвлена.

– О, я сразу это понял. Заметил бы, даже если бы не прочел в газетах. – Моффат усмехнулся. – Он был весьма доволен тем, что сидит возле тебя, да? Я помню. Но не думаю, что из-за этого нужно было меня игнорировать. Я теперь респектабельный член общества – один из личных секретарей Хармона Б. Дрисколла. – Он преподнес эту новость с насмешливой торжественностью.

Его заявление, несомненно, произвело на Ундину впечатление, но не показалось ей поводом для шуток.

– Элмер Моффат – неужели?

Он снова рассмеялся.

– Полагаю, знай ты об этом вчера, сразу бы меня вспомнила.

Побледнев еще больше, Ундина не дала ему уйти от интересующей ее темы.

– Значит, ты живешь в Нью-Йорке – и собираешься жить здесь и дальше?

– Ну, похоже на то; пока не распрощаюсь с должностью. Великих людей всегда тянет в метрополию. А меня притянуло, как раз когда дядюшка Хармон Б. искал кого-то, кто мог бы дать совет по поводу сделки с шахтой Юбо. Знаешь, Дрисколлы основательно вложились в Юбо. Я туда съездил после той неприятной истории между нами в Апексе, и тогда же заключили сделку. Так что твои родители в некотором роде сослужили мне добрую службу, выдворив меня из Апекса. Забавно, не так ли?

Придя в себя, Ундина импульсивно протянула руку.

– Очень рада… Ну то есть очень рада, что тебе так крупно повезло!

– Большое спасибо, – ответил он. – Между прочим, можешь упомянуть об этом при Абнере Э. Спрэгге, когда увидишься с ним.

– Отец тоже будет очень рад, Элмер. – После небольших колебаний она продолжала: – Теперь ты должен понимать, что чувства мамы с папой естественны…

– О, неестественным мне показалось только то, что они и тебя заставили так думать. Но я готов признать, что тогда был не самым перспективным кандидатом. – Он окинул ее беглым взглядом. – Скажи, Ундина… Нам ведь тогда было хорошо, правда?

Она отшатнулась – с пылающими щеками и несчастными глазами.

– Что такое? Про это тоже нельзя? Ох, ладно. Слушай, Ундина, давай-ка ты дашь мне знать, о чем ты хочешь говорить.

Она окинула беспомощным взглядом извилистые тропы рощицы, в которой они остановились.

– Просто хочу попросить тебя… умоляю… больше никогда, никогда не говори ничего подобного…

– Про нас с тобой?

Она молча кивнула.

– Почему? В чем дело? Кто-то возводит на меня напраслину?

– О нет! Не в этом дело!

– Тогда в чем, черт возьми? Разве что ты, так или иначе, меня стыдишься?

Она не ответила. Он вонзил кончик трости в трещину на асфальте, потом, помолчав, продолжил, и в его тоне послышались первые слабые нотки раздражения:

– Я не намерен влезать в твое блистательное окружение, если ты этого боишься.

Его тон, казалось, привел ее в еще большее волнение.

– Нет, нет… Ты не понимаешь. Я лишь хочу, чтобы ни о чем не стало известно.

– Да, но почему? Если подумать, все было в рамках приличия.

– Не важно, в рамках приличия… или нет… – Он присвистнул, и она добавила: – Я имею в виду, что здесь, на востоке, не одобряют, даже если девушка была раньше помолвлена.

Это удивило Моффата настолько, что он засмеялся.

– Боже! Как же, по их мнению, она должна проводить свою прекрасную юную жизнь? Играть «Святой город» на мелодеоне и вязать салфеточки для церковной распродажи?

– Здесь все иначе. За девушками присматривают. Их сопровождают матери.

Это еще сильнее развеселило ее собеседника, и он с деланым раскаянием осмотрелся по сторонам.

– Прошу прощения! Совсем забыл. Где же ваша компаньонка, мисс Спрэгг? – Он с насмешливо-церемонным видом согнул руку. – Позвольте проводить вас в бю-фет. Видишь, я и сам освоил нью-йоркские манеры.

Ундина неодобрительно вздохнула.

– Элмер… если ты и правда веришь, что я не хотела ранить тебя, не нужно теперь ранить меня!

– Ранить? – Он вновь сделался серьезным и придвинулся к ней. – Чего ты хочешь, Ундина? Почему не скажешь в открытую?

– Я уже сказала. Не хочу, чтобы Ральфу Марвеллу – или кому-либо другому – о чем-то стало известно. Если его семья узнает, ему ни за что позволят на мне жениться – ни за что! Да он и сам не захочет; он будет в ужасе. А меня это убьет, Элмер. Просто убьет!

Она прижалась к нему, забыв о сдержанности и отвращении. Ею овладело страстное, всепоглощающее желание добиться от него клятвы, что ей ничего не угрожает.

– О, Элмер, если ты когда-либо любил меня, помоги мне сейчас, а я помогу тебе, когда появится возможность!

Она утратила самообладание, зато он вернул свое. Он держался твердо, хотя ее руки и умоляющее лицо могли бы поколебать менее устойчивого человека.

– Вот оно как, детка? Просишь меня стереть Элмера Моффата из Апекс-сити с лица земли? Игнорировать джентльмена, когда мы встретимся? Верно?

– Пожалуйста, Элмер, это мой единственный шанс, я не могу упустить его! – всхлипнула Ундина.

– Глупости, детка! Разумеется, не упустишь. Ундина… надо же, никогда не видел тебя в слезах. Не бойся меня… Я не стану мешать свадебному маршу. – Он начал насвистывать аккорд из «Лоэнгрина». – Я лишь хочу получить в ответ маленькое обещание. – Она изумленно уставилась на него, и он поспешил приободрить ее: – Поверь, я не собираюсь вторгаться в твое окружение – по крайней мере для того, чтобы карабкаться по социальной лестнице; но если знакомство с ними когда-нибудь пригодится мне для дела, сможешь устроить? После того, как выйдешь замуж.

Их глаза встретились. Пару мгновений она тревожно молчала, затем протянула руку.

– После этого – да. И ты обещаешь, Элмер?

– О, в горе и в радости! – пропел он, а потом развернулся и последовал за спутницей, которая торопливо отправилась обратно к беседке.

Опустились мартовские сумерки, и фасад «Стенториана» весь искрился, когда Ундина ступила на его внушительный порог. Она проскользнула через мраморный вестибюль и вознеслась к небесам в зеркальном лифте, едва ли осознавая, куда направляется. Ей хотелось одиночества и времени, чтобы привести мысли в порядок; она надеялась прокрасться в спальню, не столкнувшись по пути с матерью. Сквозь густую вуаль огни в гостиной Спрэггов расплывались и сливались в желтое пятно, из которого, когда она вошла, выступил силуэт. Вспышка раздражения – и она увидела, как Ральф Марвелл поднимается и откладывает литературный журнал, сменивший на ониксовом столике «Собаку Баскервилей».

– Да, вы не велели приходить, но я здесь. – Он поднес ее руки к губам, пытаясь найти ее глаза под вуалью.

Она отстранилась беспокойным жестом.

– Я же сказала, что вернусь очень поздно.

– Знаю, у вас была примерка! И вы страшно устали и отчаянно желаете, чтобы меня тут не было.

– Не уверена, что у меня есть силы это отрицать! – ответила она, стараясь за улыбкой скрыть раздражение.

– Какой трагический голосок! Вижу, вы действительно устали. Я не мог не заглянуть хотя бы на минутку, но, разумеется, раз вы так хотите, я уйду. – Она стаскивала длинные перчатки. Он взял ее за руки и привлек к себе. – Только снимите вуаль, дайте посмотреть на вас.

По ее телу пробежала дрожь сопротивления. Он это почувствовал и отпустил ее руки.

– Пожалуйста, не дразните меня. Я этого не вынесу, – отстранившись, выдавила она.

– Значит, до завтра. Конечно, если модистки позволят.

Она натянуто рассмеялась.

– Если я вам покажусь сейчас, возможно, у вас отпадет желание приходить завтра. Выгляжу отвратительно – там было очень жарко, а меня так долго не отпускали…

– И все ради того, чтобы показаться красивой мужчине, который уже и без того ослеплен вашей красотой?

Услышав это, она улыбнулась и, подойдя ближе, наклонила голову и замерла, пока он снимал вуаль. Когда он откинул ткань, их губы встретились и выражение страстной нежности на его лице воспламенило ее.

Но в следующую секунду выражение обожания сменилось беспокойством.

– Милая! В чем дело? Вы плакали!

Она схватилась обеими руками за шляпку, инстинктивно пытаясь скрыть лицо. Его настойчивость раздражала не меньше материнской.

– Говорю же, там было ужасно жарко, а все платья оказались уродливые, от этого я так рассердилась и разнервничалась! – Она повернулась к зеркалу, делая вид, что приглаживает волосы.

Марвелл положил руку ей на плечо.

– Просто невыносимо видеть вас такой измученной. Почему бы нам не пожениться завтра, чтобы избежать всех этих дурацких приготовлений? Я возненавижу ваши прекрасные платья, если из-за них вы страдаете.

Она опустила руки и резко повернулась к нему. В голове родилась новая идея. Он был так невероятно красив и привлекателен, что у нее заколотилось сердце.

– Я тоже все это ненавижу! Вот бы и правда пожениться прямо сейчас!

Марвелл радостно прижал ее к груди.

– Дражайшая… дражайшая! Не говорите так, если не думаете об этом всерьез! Это слишком восхитительная мысль!

Ундина не отвергала его объятий – не столько из нежности, сколько потому, что, увлекшись обдумыванием своего плана, не особенно их замечала.

– Наверное, большинство приготовлений можно было бы ускорить… если бы я велела, – размышляла она, глядя куда-то в пустоту. – А остальное – почему бы остальное не отправить в Европу вслед за нами? Я хочу сразу же уехать, подальше от всего, и остаться с вами наедине!

Вспышка озарения побудила ее прижаться губами к его губам.

– О, моя дорогая… моя дорогая! – шептал Марвелл.

Х

Мистер и миссис Спрэгг оба были склонны к таким затяжным периодам задумчивой апатии, что человек, изучающий наследственность, пожалуй, заинтересовался бы вопросом, откуда берется неисчерпаемая энергия Ундины. Ответ можно было получить, понаблюдав за ее отцом на работе. Едва переступая порог конторы на Уолл-стрит, мистер Спрэгг тут же становился другим человеком. Внешне эта перемена почти не проявлялась. Пробираясь к конторе сквозь толпу на Уильям-стрит, он не становился более подтянутым, а его походка – менее ленивой. Плечи, как обычно, сутулились, а старый черный сюртук демонстрировал все ту же мятую пустоту на груди и рыхлый выступ ниже. Только на лице проступали какие-никакие различия, хотя даже здесь они скорее прятались в чертах лица, нежели открыто меняли их: полуприкрытые глаза порой настороженно поблескивали, черные брови сдвигались, вялый рот чуть поджимался – так отблески фонаря ночного сторожа пробегают по закрытым ставням окон на фасаде дома. Утром, недели через две после описанного выше происшествия, когда мистер Спрэгг подошел к башне из стали и бетона, в которой его контора занимала закуток наверху, ставни эти были закрыты плотнее обычного. События развивались на удивление стремительно, и мистер Спрэгг уже свыкся с мыслью, что его дочь выйдет замуж в течение недели, вместо того чтобы дождаться традиционной даты после Пасхи. У него самого эта перемена никаких возражений не вызывала, однако с практической стороны возникли непредвиденные трудности. За последние недели мистер Спрэгг узнал, что свадьба в Нью-Йорке подразумевает материальные обязательства, неизвестные Апексу. Марвелл, надо сказать, относился к этому вопросу с возвышенным равнодушием, а вот его дед после объявления помолвки навестил мистера Спрэгга и весьма четко описал ему финансовое положение молодого человека.

В начале разговора мистер Спрэгг повел себя с посетителем снисходительно и иронично. Откинувшись на спинку вращающегося стула, ловко уложив ноги на наклоненную корзину для бумаг, он напустил на себя вид расслабленный, но властный, так что по сравнению с ним почтенный элегантный мистер Дагонет казался безобидной фигуркой из слоновой кости. Первые свои ответы гостю отец невесты дал с миролюбивостью доброго великана.

– Говорите, Ральф не зарабатывает на жизнь юриспруденцией? Да, я так и думал, судя по нашим с ним беседам. Видите ли, адвокатское дело – такой бизнес, который требует… – Мистер Спрэгг осекся, когда мистер Дагонет начал возражать. – Ах, вы называете его профессией? Разве это не бизнес? – Обдумав эти новые для него нюансы, он улыбнулся еще более снисходительно. – Что ж, полагаю, в этом вся беда Ральфа. Никто не рассчитывает заработать профессией, а коль скоро вы научили его именно так воспринимать юриспруденцию, лучше ему сразу пойти продавать кухонные плиты.

Мистер Дагонет и сам был не лишен чувства юмора, и посему ответил мистеру Спрэггу в той же манере:

– Именно зная, что, стань он продавцом плит, все равно ни гроша не заработает, я спас его от столь явной неудачи, отправив учиться на юриста.

В ответ мистер Спрэгг весело фыркнул, и взгляды мужчин встретились: как ни странно, они вдруг прекрасно поняли друг друга.

– Неужели? И что же он тогда умеет? – поинтересовался будущий тесть.

– Он умеет писать стихи – во всяком случае, говорит, что умеет. – Мистер Дагонет помедлил, понимая, что этого недостаточно, и добавил: – И он может рассчитывать на три тысячи в год от меня.

Мистер Спрэгг еще чуть откинулся назад, не потревожив своего точно рассчитанного положения на корзине для бумаг.

– Этого достаточно, чтобы издавать его стихи?

Мистер Дагонет вновь улыбнулся; визит явно доставлял ему удовольствие.

– Боже милостивый, нет, его не интересуют «роскошные» издания. Иногда он получает десять долларов за публикацию в журнале.

Мистер Спрэгг задумался.

– Неужели его никогда не учили работать?

– Нет. Я не мог себе этого позволить.

– Ясно. Значит, им придется жить на двести пятьдесят долларов в месяц.

Мистера Дагонета это никак не тронуло.

– А это покроет расходы на наряды вашей дочери?

Откуда-то из складок жилета мистера Спрэгга вырвался смешок.

– Я мог бы его куда-нибудь устроить. Он, кажется, достаточно умен.

Мистер Дагонет ответил жестом, в котором выражалось дружеское предостережение.

– В конце концов нам обоим будет выгоднее, если он не станет заниматься делом, – сказал он и поднялся, тем самым показывая, что его миссия выполнена.

Последствия этого дружеского совещания оказались более серьезными, чем мистер Спрэгг мог бы себе представить, а победа осталась за противником. Мистер Спрэгг не рассчитывал назначать дочери какого-то определенного содержания после свадьбы. Он намеревался устроить ей «самую красивую» свадьбу, когда-либо освещавшуюся в нью-йоркской прессе, а ее матушка уже представляла себе море роскошеств: автомобиль, дом на Пятой авеню и диадему, которая затмила бы ту, что носит миссис Ван Деген; но все это спонтанные подарки, которые зависят от того, насколько «сговорчивым» будет в тот момент рынок. Но в последний момент обнаружить, что ему придется покрывать разницу между содержанием молодого Марвелла и запросами Ундины – это совсем другое дело; и отец тут же пришел к выводу, что помолвку лучше расторгнуть. Подобные разрывы в Апексе проходили почти безболезненно, и он думал, что, воззвав к гордости дочери, с легкостью даст ей понять, что она заслуживает большего.

– Лучше бы тебе повременить и поискать кого-нибудь другого, – вот как начал он разговор, который даже теперь не мог вспомнить без содрогания.

Поняв, что он имеет в виду, Ундина пришла в ярость. Она смела все на своем пути, как торнадо в ее родном штате сметает города и деревни. Повременить? Поискать другого? Неужели он считает, что она выходит замуж ради денег? Разве он не понимает, что это вопрос окружения? Он что, хочет бросить ее обратно к Липскомам, чтобы она вышла за дантиста и жила в квартире в Вест-Сайде? Если это все, на что она, по его мнению, годна, почему они не остались в Апексе? Тогда она могла бы выйти за Милларда Бинча, а не отдавать его Индиане Фраск! Неужели отец не понимает, что для приличной девушки в Нью-Йорке выйти замуж – это не то, что покататься на коляске? Порвать с человеком из круга Ральфа Марвелла – значит поставить крест на всех ее возможностях. Про нее станут говорить всякие злые колкости, и она никогда не сможет вращаться в высших кругах. Лучше сразу вернуться в Апекс – ведь это родители, а не она, пожелали покинуть Апекс, мама подтвердит! Если подумать, она всегда выполняла волю родителей, но уже не понимает, чего они хотят, разве что сделать ее несчастной; а если это так, разве им уже не достаточно? С нее точно хватит! Но после всего этого она будет жить своей жизнью, и не нужно спрашивать, куда она идет и что хочет делать, потому что на сей раз она скорее умрет, чем расскажет. Они сделали ее жизнь настолько гнусной, что остается только сожалеть, что она еще не умерла!

Мистер Спрэгг молча выслушал ее, одной пожелтевшей морщинистой рукой дергая себя за бороду, а другой теребя пройму жилета. Вдруг он поднял голову и спросил:

– Ты ведь не влюблена в него, Унди?

Девушка грозно посмотрела на него. Ее роскошные брови воинственно, как у амазонки, сошлись на переносице.

– Думаешь, мне было бы дело до всего прочего, если бы я его не любила?

– Что ж, раз любишь, вы с ним поначалу сумеете пожить скромно.

В ее взгляде застыло презрение к его неведению.

– Считаешь, я утяну его на дно? – Она театрально сорвала с пальца кольцо Марвелла. – Я сейчас же отправлю кольцо обратно. Скажу, думала, он богат, а теперь вижу, что ошиблась…

И она безутешно разрыдалась. Порывы юного горя сотрясали ее прекрасное тело, а отец стоял рядом, гладил ее по плечу и беспомощно бормотал:

– Я посмотрю, что можно сделать, Ундина…

Всю жизнь женщины семьи мистера Спрэгга взывали к нему, чтобы он «посмотрел, что можно сделать», и это происходило все чаще. Они почти всегда добивались от него желаемого. Ундине не пришлось возвращать кольцо, и, охваченная чуть ли не экстатическим счастьем, она даже не стала спрашивать, каким образом были сметены препятствия на ее пути, лишь приняла заверения матери, что «папа все исправил».

Мистер Спрэгг тоже смирился. Зять, который рассчитывает на пенсию, будто он ветеран армии, был для него новым феноменом, но если так хочет Ундина, она это получит. Однако уже два дня спустя он столкнулся с новым требованием: молодые решили пожениться сразу, не дожидаясь июня. Об этой перемене мистеру Спрэггу стало известно в тот момент, когда он был особенно не готов к необходимым финансовым перерасчетам. Он всегда утверждал, что справится с любым кризисом, если Ундина с матерью «не станут терять головы», но на сей раз предупредил, что ему не угнаться за ними на этой новой скорости. Ундина, не желая возвращаться к спору, наделила мать полномочиями говорить от ее имени, и мистер Спрэгг очень удивился, обнаружив в жене ту же упрямую твердость, что и в дочери.

– Я не могу, Лут… У меня нет денег, – объяснял он, но миссис Спрэгг сражалась за каждый дюйм, а когда он наконец загнал ее в угол, выпалила:

– Если хочешь знать, она виделась с Элмером.

Выстрел угодил в цель, и муж обеспокоенно повернулся к ней.

– С Элмером? Неужели он приходил сюда?

– Нет, но он недавно сидел рядом с ней в театре, и она в ярости, что мы ее не предупредили.

Кустистые брови мистера Спрэгга сошлись на переносице.

– О чем мы должны были ее предупредить? Что ей до Элмера? Почему она боится Элмера Моффата?

– Боится, что он не станет молчать.

– Не станет молчать? Что такого он может сказать, что бы ей навредило?

– Ох, не знаю, – запричитала миссис Спрэгг. – Она так нервничает, что я не могу ни слова от нее добиться.

На побледневшем лице мистера Спрэгга проступил новый страх.

– Она боится, что он снова начнет за ней ухаживать? Попытается вернуть ее? Это она имеет в виду под «не станет молчать»?

– Не знаю, не знаю… Знаю только, что она боится. До смерти его боится.

Они долго сидели молча, глядя друг на друга, обмениваясь немыми выводами; затем мистер Спрэгг встал, взял шляпу и сказал:

– Не волнуйся, Леота. Я посмотрю, что можно сделать.

Он «смотрел» уже две недели, долгих и изнурительных, и от напряжения устал так, как не уставал со времен того самого проекта чистой воды для Апекса. Он не привык делиться страхами с миссис Спрэгг и Ундиной, и женщины продолжали готовиться к свадьбе, ведь неизменный опыт подсказывал: уж если отец убедился, что отказать им невозможно, он непременно удовлетворит их требования, а каким способом – до этого им не было дела. Приближаясь к конторе в описываемое утро, мистер Спрэгг был уверен, что оправдает ожидания жены и дочери, но полагал, что еще несколько таких побед непременно приведут к катастрофе.

Он вошел в просторный, облицованный мрамором вестибюль фирмы «Арарат Траст» и подошел к экспресс-лифту, который должен был доставить его прямиком в кабинет. У двери лифта к нему повернулся человек, и он узнал Элмера Моффата. Тот непринужденно протянул ему руку.

Мистер Спрэгг не стал ее игнорировать и даже ответил рукопожатием. В его кодексе поведения неодобрение не означало прекращения знакомства. На юге, враждуя с человеком, вы пытались пристрелить его; на западе – старались подпортить ему дела; но прекращение знакомства в этих краях не входило в число способов нападения. Посему мистер Спрэгг, повстречав на своем пути Моффата, только нахмурился и протянул молодому человеку безжизненную руку. На рукопожатие и хмурый взгляд Моффат ответил с подобающей холодностью.

– Вы к себе в офис? Я как раз шел туда.

Открылась дверь лифта, и мистер Спрэгг, войдя, обнаружил, что собеседник последовал за ним. Пока поднимались, оба молчали, но на выходе мистер Спрэгг насмешливо спросил:

– Вам еще есть что сказать?

Моффат улыбнулся.

– По старому вопросу – нет. У меня есть совсем новая тема для разговора.

Мистер Спрэгг задумался над ответом, затем открыл дверь и позволил Моффату проследовать внутрь. За внутренней стеной из глазурованного стекла с окошком, потускневшим от множества чадящих печных труб, он уселся за пыльный, заваленный бумагами стол и машинально поискал привычную опору – корзину для бумаг. Моффат без приглашения занял ближайший стул. Помолчав, мистер Спрэгг сказал:

– Я сегодня очень занят.

– Знаю. Поэтому я здесь, – безмятежно ответил Моффат.

Откинувшись на спинку стула, он скрестил ноги и начал теребить маленькие жесткие усики пухлой рукой, украшенной кольцом с камеей.

– Видите ли, – продолжал он, – я намерен собрать вам на голову горящие уголья⁷. Вы полагаете, я затаил на вас злобу, но мне хочется показать, что я не из таких. Я дам вам хорошую наводку – но не потому, что вы мне нравитесь, а потому, что мне это представляется хорошей шуткой.

Пока Моффат говорил, мистер Спрэгг взял кучу писем со стола и принялся раскладывать их, как колоду карт. Он сосредоточенно раздавал их двум воображаемым игрокам, потом отодвинул в сторону и вытащил часы.

– Да-да, у меня тоже такие есть, – небрежно заявил молодой человек. – Но вы поймете, что из разговора со мной сможете извлечь пользу.

Мистер Спрэгг молча рассматривал печные трубы. Моффат продолжал:

– Вряд ли вы желаете выслушивать историю моей жизни, поэтому так далеко заходить не буду. В Апексе вы говорили, что я провожу слишком много времени в баре Мили-Хауса; отчасти поэтому я вам не нравился. Что ж, может, так и было, но благодаря этому я научился говорить, а также слушать. Сейчас я один из личных секретарей Хармона Б. Дрисколла, и безделье в Мили-Хаусе пошло мне на пользу куда больше, чем любая работа, которой я когда-либо занимался. Старик прослышал, что мне кое-что известно об изнанке той сделки в Юбо, и взял меня к себе, чтобы иметь информацию под рукой. Я ему многое порассказал, но и многого при нем наслушался. Юбо – не единственное дельце Дрисколла.

Мистер Спрэгг убрал часы в карман и перевел сонный взгляд с окна на посетителя.

– Да, – сказал Моффат, будто в ответ на эти действия, – Дрисколлы ведут дела в Апексе. Теперь, когда у них в кармане все трамвайные пути, они хотят добраться и до водоснабжения. Но вам это известно не хуже моего. Они должны заполучить его, это факт, и вот тут-то к делу подключимся мы с вами.

Мистер Спрэгг сунул руки в проймы жилета и вновь повернулся к окну.

– Я давно вышел из игры, – равнодушно сказал он.

– Конечно, – согласился Моффат, – но вы знаете, что там творилось, когда вы в нее играли.

– И что? – спросил мистер Спрэгг, положив руку на масонский символ на цепочке для часов.

– А то, что член палаты представителей Джеймс Дж. Ролливер, который занимался этим с вами, еще не вышел из игры. Он – противник Дрисколлов. Что вам о нем известно?

Мистер Спрэгг задумчиво повертел в руке символ.

– Это Дрисколл вас прислал?

Моффат рассмеялся.

– Нет, сэр, вовсе нет.

Мистер Спрэгг убрал ноги с корзины для бумаг и выпрямился.

– Что ж, я вас тоже не приглашал. Доброго вам утра, мистер Моффат.

Молодой человек с минуту смотрел на него, не выказывая намерения встать. Маленькие черные глаза искрились весельем.

– Ундина выходит замуж на следующей неделе, не так ли? – дружелюбно спросил он.

Помрачнев, мистер Спрэгг развернул вращающееся кресло.

– Если вы явитесь…

Моффат смиренно поднял руку.

– О, нет нужды меня запугивать. Мне совсем не нужно приглашение на свадьбу. И кричать «Возражаю!» у алтаря я тоже не стану.

Мистер Спрэгг насмешливо хмыкнул.

– Но я хочу выбраться из конторы Дрисколла, – невозмутимо продолжал Моффат. – Для меня там нет будущего. У меня большие планы. Именно поэтому в Апексе мне стало тесно. В маленьких местечках успех ждет только маленьких людей. Нью-Йорк подходит мне по размеру, тут я бы ничего менять не стал. Могу хоть завтра доказать вам это, если найду пятьдесят тысяч долларов.

Мистер Спрэгг не стал указывать ему на дверь; он вновь слушал – настороженно, но внимательно. Моффат видел это, и потому продолжал:

– И я мог бы получить вдвое больше – да, сэр, вдвое, – если бы вы сходили со мной к Дрисколлу до пяти вечера. Улавливаете связь, мистер Спрэгг?

Старик молчал, пока гость напевал пару тактов из песни «В сумерках»⁸, затем сказал:

– Хотите, чтобы я рассказал Дрисколлу, что мне известно о Джеймсе Дж. Ролливере?

– Хочу, чтобы вы сказали правду, – поддержали политическую чистоту родного штата. Человек в вашем высоком положении имеет долг перед обществом, сэр, – воскликнул Моффат.

Мистер Спрэгг продолжал теребить масонский символ.

– Мы с Ролливером всегда были на одной стороне, – наконец неохотно проговорил он.

– Ну и сколько вы благодаря этому заработали? Разве он всегда не опережал вас?

– Я не могу так поступить… не могу. – Мистер Спрэгг стукнул кулаком по столу, словно обращаясь к череде атакующих его невидимых противников.

Моффат поднялся, ничем не выказав разочарования.

– Что ж, прощайте, – сказал он, отступая к двери. На пороге он помедлил и небрежно бросил: – Простите, что я опять о личном, но, как я понял, свадьба мисс Спрэгг состоится в следующий понедельник?

Мистер Спрэгг молчал.

– Как так вышло? – не тушуясь, продолжал Моффат. – В газетах писали, что церемония назначена на конец июня.

Мистер Спрэгг с трудом поднялся из кресла.

– Полагаю, у моей дочери есть свои причины, – сказал он, следуя за Моффатом к двери.

– Думаю, что есть – так же как у меня есть причины рассчитывать, что вы пойдете со мной к старику Дрисколлу. Если у Ундины такие же веские причины, как у меня…

– Немедленно прекратите, Элмер Моффат! – перебил старик, поднимая руку.

Моффат шутливо уклонился, словно от удара, затем посерьезнел и шагнул ближе к уронившему руку мистеру Спрэггу.

– Послушайте. Мне известны причины Ундины. Я с ней говорил, она вам не рассказывала? Она, в отличие от вас, не ходила вокруг да около, а сразу объяснила, что ее беспокоит. Она хочет, чтобы Марвеллы думали, будто она чиста и невинна, как дитя. Я ее понимаю. Я не собираюсь публиковать мемуары. Но сделка есть сделка. – Он помолчал некоторое время, наматывая на пальцы тяжелую золотую цепочку для часов, пересекавшую его жилет. – Вот что я вам скажу, мистер Спрэгг: я не держу зла – по крайней мере, на Ундину, – и если бы мог себе позволить, с радостью пошел бы ей навстречу и забыл о прошлом. Вы же преспокойно били лежачего, после чего мне не сразу удалось подняться на ноги. Сейчас передо мной открылась нужная дорога, и мне представляется верхом справедливости, чтобы именно вы меня по ней провели. Пятьдесят тысяч долларов нужны мне сегодня, и неважно, кто мне в этом поможет. У меня есть четкая цель, и только с вашей помощью я смогу достичь ее. Теперь видите, к чему мы пришли?

Все это время мистер Спрэгг стоял неподвижно, сунув руки в карманы, только челюсти двигались механически, словно он жевал скрытую бородой зубочистку. Желтые щеки еще больше побледнели, брови угрожающе нависли над чуть прикрытыми глазами. Но в голосе его, когда он заговорил, не было угрозы – только вялое любопытство:

– Вы намерены заговорить?

Розовое лицо Моффата стало твердым, как стальной сейф.

– Я намерен сделать так, чтобы вы заговорили – со стариком Дрисколлом. – Помолчав, он добавил: – Мы поделим сто тысяч долларов.

Мистер Спрэгг вновь сверился с часами.

– До встречи, – с усилием процедил он.

Моффат стукнул кулаками друг о друга.

– Нет, сэр, повторной встречи не будет! Вы только услышите обо мне – через семейство Марвеллов. Ваши сведения и гроша ломаного не стоят, если Дрисколл не получит их сегодня.

За дверью послышался звук шагов, и в проеме появилась стенографистка мистера Спрэгга.

– Мистер Марвелл, – доложила она, и между мужчинами возник раскрасневшийся от спешки и счастья Ральф Марвелл. Он протянул руку мистеру Спрэггу.

– Я очень помешал, сэр? Если так, гоните меня, но прежде позвольте рассказать, какое ожерелье я заказал для Ун…

Он осекся, проследив за взглядом мистера Спрэгга и обратив наконец внимание на Элмера Моффата, который с редким для него тактом отошел от двери. Марвелл устремил на Моффата взгляд, лучившийся инстинктивным юношеским дружелюбием, но Моффат смотрел только на мистера Спрэгга. Последний, словно в ответ на какой-то смутный сигнал, механическим голосом произнес имя гостя, и двое молодых людей подошли друг к другу.

– Прошу прощения… Я прервал важную встречу? – пожимая Моффату руку, спросил Ральф.

– Что вы, нет! Полагаю, мы почти закончили. Пока вы беседуете, я, пожалуй, выйду и пофлиртую с блондиночкой, – в тон ему ответил Моффат.

– Большое спасибо, я всего на секунду. – Ральф замолчал, внимательно разглядывая его. – А мы раньше не встречались? Кажется, я видел вас… совсем недавно…

Моффат собрался было ответить, но мистер Спрэгг прервал его резким движением руки. Повисла неловкая пауза, во время которой хитрые черные глаза Моффата с любопытством разглядывали Ральфа; затем он снова покосился на старика, и их взгляды встретились.

– Нет, не думаю, мистер Марвелл, – сказал Моффат, любезно обратившись к Ральфу. – Впрочем, лучше поздно, чем никогда. Надеюсь, мне вскоре вновь представится такое удовольствие.

Кивнув обоим, он вышел в приемную, откуда тут же послышалась череда преувеличенных комплиментов в адрес стенографистки.

1.Аталанта – героиня древнегреческой мифологии, охотница, известная своей меткой стрельбой из лука и быстротой бега. (Примеч. ред.)

2.Искаженные названия пьес «Орленок» (L’Aiglon) Эдмона Ростана и «Федра» (Phèdre) Жана Расина. – Здесь и далее примеч. пер.

3.«Сельская честь» (Cavalleria rusticana) – одноактная опера Пьетро Масканьи по мотивам новеллы Дж. Верги, написана в 1890 г.

4.Непостоянное и колеблющееся (фр.). Отсылка к афоризму Мишеля Монтеня из книги «Опыты»: C’est un sujet merveilleusement vain, divers et ondoyant que l’homme – «Изумительно суетное, поистине непостоянное и вечно колеблющееся существо – человек».

5.Onduler – создавать волнистую форму (фр.).

6.Имеются в виду лица, подписавшие Декларацию независимости США в 1776 г.

7.Отсылка к Библии: «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья» (Послание к Римлянам 12:20).

8.«В сумерках» (In the Gloaming) – популярная песня 1877 года композитора Энни Харрисон на стихи английской поэтессы Меты Орред.

Бесплатный фрагмент закончился.