Читать книгу: «Истории с привидениями», страница 4

Так или иначе, я придерживался этого принципа и добился продления его испытательного срока. Когда я покидал Рим, он поехал со мной, и мы беспечно провели восхитительное лето между Капри и Венецией. Я сказал себе: «Если в нем что-то есть, оно выйдет наружу именно теперь». И оно вышло. Никогда еще он не был так очарователен и так очарован. Были моменты в течение наших скитаний, когда казалось, что красота, рожденная бормотанием морских волн, воплощалась в его лице – но лишь затем, чтобы впоследствии излиться потоком бледных чернил…

И наконец пришло время «закрутить кран». Я знал, что кроме меня сделать это некому. Мы вернулись в Рим, и я пригласил его пожить у меня, не желая, чтобы он оставался один в своем пансионе, когда настанет момент отказаться от своих честолюбивых планов. Разумеется, я не полагался только на собственное суждение, собираясь рекомендовать ему оставить литературу. Я посылал его сочинения разным людям – редакторам, критикам, и они всегда возвращали рукописи с неизменно ледяными скудными комментариями. Да, и положа руку на сердце, сказать было действительно нечего.

Признаюсь, никогда я не чувствовал себя так паршиво, как в тот день, когда решил поговорить с Гилбертом начистоту. Легко сказать себе: твой долг разбить вдребезги тщетные надежды бедного юноши – интересно, бывали ли случаи, когда подобными аргументами не оправдывались акты жестокости во спасение? Я всегда уклонялся от узурпации функций Провидения, а когда все же приходилось их исполнять, решительно предпочитал, чтобы моей задачей не было уничтожение цели. А кроме того, кто я был такой, чтобы решать, даже после годичного испытания, есть у Гилберта талант или нет?

Чем больше я размышлял о роли, которую мне предстояло сыграть, тем меньше она была мне по душе. А еще меньше она мне понравилась, когда Гилберт сел напротив меня в свете лампы и откинул голову назад – вот как Фил сейчас… Я как раз прочел его последнюю рукопись, и он знал это, так же как знал, что его будущее зависит от моего вердикта – таков был наш негласный уговор. Рукопись лежала на столике между нами – роман, его первый роман, если хотите! – он протянул руку, положил ее на стопку бумаг и, подняв голову, устремил на меня взгляд, говоривший, что от моих слов зависит вся его жизнь.

Я встал и прочистил горло, стараясь не смотреть ни на него, ни на рукопись.

– Дело в том, дорогой мой Гилберт… – начал я и увидел, как он побледнел, но мгновенно встал и очутился лицом к лицу со мной. – О, послушайте, друг мой, не надо так волноваться! Я вовсе не собираюсь стирать вас в порошок!

Он положил руки мне на плечи и, глядя на меня с высоты своего роста, рассмеялся с убийственной веселостью смертника, от которой я почувствовал себя так, словно мне в бок вонзили нож.

Он был настолько бесстрашно прекрасен в тот момент, что всякие рассуждения о долге показались мне жалкими, и в голову вдруг пришло: причинив страдание ему, я причиню его и другим – в первую очередь себе, поскольку отправить его домой означало потерять его, но особенно бедной Элис Ноуэлл, которой я так хотел доказать свою преданность и желание сослужить службу. Обмануть ожидания Гилберта означало во второй раз обмануть ее ожидания.

Но моя интуиция сверкнула подобно молнии, охватывающей весь горизонт, и я вмиг понял, что приобрету, не сказав правды: он останется со мной навсегда, а я не встречал еще ни одного человека – ни мужчины, ни женщины, – с которым точно хотел бы провести всю жизнь. И этот предупредительный сигнал эгоизма решил дело. Мне было стыдно, и, чтобы избавиться от чувства стыда, я сделал шаг навстречу и оказался в объятиях Гилберта.

– Вы напрасно испугались, все в порядке! – воскликнул я, глядя на него снизу вверх. И пока он обнимал меня, а я внутренне сотрясался от смеха в его тисках, меня на миг посетило чувство самоудовлетворения, которое, как считается, следует по стопам справедливых. Черт возьми, в том, чтобы осчастливить человека, есть своя прелесть.

Гилберт, разумеется, хотел отпраздновать свое освобождение каким-нибудь впечатляющим образом, но я отослал его избывать свой взрыв эмоций самостоятельно, а сам отправился в постель – избывать свой во сне. Раздеваясь, я подумал: каким будет послевкусие моего решения, ведь и самые изысканные вкусы не сохраняются надолго! Тем не менее я ничуть не жалел о содеянном и намеревался осушить бутылку, даже если вино окажется пресноватым.

Улегшись в постель, я еще битый час лежал, улыбаясь при воспоминании о его глазах – его счастливых глазах… Потом я заснул, а когда проснулся, в комнате стоял смертельный холод. Я резко сел в кровати и… там были те, другие глаза…

Я не видел их три года, но так часто вспоминал о них, что не сомневался: им никогда больше не удастся застать меня врасплох. Однако теперь, когда эти красные глаза глумливо смотрели на меня, я понял, что по-настоящему никогда не верил в их возвращение и что так же беззащитен перед ними, как и прежде. И так же, как и прежде, какая-то безумная несообразность их появления усиливала ощущение ужаса. Какого лешего им от меня нужно и почему они вылупились на меня снова именно сейчас? С тех пор как видел их последний раз, я жил довольно легкомысленно, хотя даже мои самые неблагоразумные поступки не были настолько порочными, чтобы привлечь внимание этих адских глаз, а уж в данный момент я пребывал в состоянии, которое можно было назвать благостным, и не могу вам передать, как это усугубляло ощущение ужаса…

Мало сказать, что глаза были такими же отвратительными, как прежде, они стали еще хуже. Настолько хуже, насколько больше узнал я о жизни, пока не видел их, насколько больше проклятых подтекстов вкладывал в них мой «обогатившийся» опыт. Сейчас я видел то, чего не видел раньше: эти глаза становились все более ужасающими постепенно, их мерзость наращивалась подобно росту кораллов, крупинка за крупинкой, складываясь из множества мелких низостей, медленно, усердно накапливавшихся год за годом. Да… теперь я понял: что делало их такими отвратительными, так это то, что они медленно, но неотвратимо гнуснели…

И вот они зависли в темноте, их опухшие веки нависали над маленькими водянистыми шариками, которые свободно вращались в глазницах, набрякшая плоть верхних век отбрасывала вниз грязные тени; и видя, как их взгляд сопровождает все мои движения, я невольно чувствовал их негласное соучастие, скрытое взаимопонимание между нами, что было еще ужасней, чем шок от их суровости при первой встрече. Не то чтобы я понимал их, но они ясно давали понять, что когда-нибудь пойму… Да, это определенно было самое неприятное, и это чувство с каждым их возвращением крепло…

А они приобрели проклятую привычку возвращаться вновь и вновь. Они напоминали мне вампиров, имеющих пристрастие к молодой крови, только эти наслаждались вкусом чистой совести. В течение месяца они являлись каждую ночь, чтобы потребовать кусочек моей: после того как я осчастливил Гилберта, они не разжимали своих клыков. От такого совпадения я почти возненавидел бедного парня, хотя прекрасно понимал, что оно случайное. Я долго ломал голову, но не мог найти даже намека на объяснение происходящего, кроме того, что оно было как-то связано с Элис Ноуэлл. Но поскольку глаза отстали от меня, как только я бросил ее, едва ли они могли быть эмиссарами покинутой женщины, даже если представить себе, что несчастная Элис была способна уполномочить подобных духов отомстить за нее. Я продолжал размышлять и задался вопросом: не оставят ли они меня в покое, если я покину Гилберта? Искушение было велико и коварно, так что мне пришлось проявить всю свою твердость, чтобы противостоять ему. Милый мальчик, он был слишком очарователен, чтобы принести его в жертву таким демонам. Поэтому я так и не узнал, чего они от меня хотели…

III

Огонь в камине догорел, рассыпавшиеся угли испустили последнюю вспышку, которая осветила морщинистое лицо рассказчика, заросшее седой щетиной. Вжатое в углубление спинки кресла, оно на минуту напомнило гемму из желтоватого камня с красными прожилками и глазами из эмали; но огонь тут же угас, и оно снова превратилось в тусклое рембрандтовское пятно.

Фил Френхем, сидевший в низком кресле по другую сторону камина, положив локоть одной руки на столик позади себя, а другой подпирая откинутую назад голову, неотрывно смотрел в лицо старого друга и ни разу не пошевелился с того момента, как начался рассказ. Он и теперь, когда Калвин закончил повествование, продолжал сидеть неподвижно и молча, поэтому пришлось мне, хоть я был немного разочарован тем, как внезапно оборвалась история, спросить наконец:

– Как долго вы продолжали их видеть?

Калвин, утонувший в своем кресле так, что казался пустой грудой собственной одежды, поерзал немного, словно мой вопрос его удивил. Создавалось впечатление, что он уже наполовину забыл, о чем рассказывал нам.

– Как долго? Ну, время от времени всю ту зиму. Это был настоящий ад. Я к ним так и не смог привыкнуть и по-настоящему заболел.

Френхем сменил позу, при этом его локоть ударился о маленькое зеркало в бронзовой раме, стоявшее на столе у него за спиной. Он обернулся и чуть поправил угол его наклона, а затем принял прежнюю позу: темноволосая голова откинута назад, голову подпирает ладонь, взгляд сосредоточен на лице Калвина. Что-то в его безмолвном взгляде смутило меня, и, чтобы отвлечься от него, я поспешно задал следующий вопрос:

– И вы никогда не пытались пожертвовать Нойесом?

– О нет. Дело в том, что в этом не было необходимости. Он, бедолага, сам сделал это за меня.

– Сделал за вас? Что вы имеете в виду?

– Он измучил меня, измучил всех: без конца изливал на бумаге свои жалкие творения и так терроризировал ими всех, что стал всеобщим кошмаром. Я пытался отвлечь его от писательства – о, чрезвычайно деликатно, как вы понимаете: знакомил с приятными людьми, устраивал так, чтобы он сам почувствовал и осознал, чем на самом деле ему стоило бы заняться. Я предвидел это с самого начала и нисколько не сомневался: когда первый писательский пыл в нем угаснет, он займет наконец свойственное ему место очаровательного бездельника – этакого вечного Керубино, для которого в старомодном обществе всегда найдется место за столом и дамское покровительство. Я так и видел его «поэтом» – поэтом, который не пишет стихов: такой тип хорошо известен в каждой гостиной. Подобная жизнь не требует больших затрат, я уже все за него продумал и был уверен, что с небольшой помощью он продержится несколько лет, а тем временем подыщет себе жену – вдову намного старше него, с отличной кухаркой и хорошо поставленным хозяйством. У меня даже была на примете такая вдовушка… Между тем я всячески способствовал такой трансформации – одалживал ему деньги, чтобы облегчить его совесть, представлял хорошеньким женщинам, чтобы помочь ему забыть свои обязательства перед собственным «призванием». Но все было напрасно, в его красивой упрямой голове жила лишь одна идея. Он жаждал лавров, а не роз, без конца твердил заповедь Готье¹⁷, неустанно корпел над своей вялой прозой, якобы оттачивая ее, пока она не раздулась до бог знает скольких сотен страниц, время от времени посылал увесистую стопку своих писаний издателю, и та, разумеется, неизменно возвращалась обратно.

Поначалу это не имело значения – он считал себя «непонятым гением» и, получая очередную рукопись с отказом, начинал писать другую, которой суждено было составить ей компанию. Потом его реакция сменилась отчаянием, он обвинял меня в том, что я обманул его и еще одному богу известно в чем. Я сердился и говорил, что он сам себя обманул: приехал ко мне с уже готовым решением стать писателем, а я лишь сделал все, что в моих силах, чтобы помочь ему. В этом состоит вся моя «провинность». К тому же я сделал это не ради него, а ради его кузины.

Это, похоже, привело его в чувство, с минуту он молчал, потом сказал:

– Время мое вышло, и деньги у меня закончились. Что вы мне посоветуете теперь делать?

– Посоветую не быть ослом, – ответил я.

– Что вы имеете в виду?

Я взял с письменного стола письмо и протянул ему.

– Я имею в виду отказ от предложения миссис Эллинджер стать ее секретарем с жалованьем пять тысяч долларов. В этом предложении может содержаться и кое-что гораздо большее.

Он взмахнул рукой с такой яростью, что выбил письмо у меня из рук.

– О, я прекрасно понимаю, что значит это «кое-что»! – воскликнул он, покраснев до корней волос.

– Ну, раз знаете, каков ваш ответ? – спросил я.

Он ничего не ответил, но стал медленно поворачиваться к выходу. Уже на пороге, взявшись за дверную ручку, он остановился и почти шепотом спросил:

– Значит, вы действительно считаете, что мои сочинения никуда не годятся?

Усталый и раздраженный, я рассмеялся. Не буду оправдываться, это было бестактно. Но парень был глуп, а я сделал для него все что мог, действительно сделал.

Он вышел, тихо закрыв за собою дверь. Позднее в тот день я уехал во Фраскати, куда меня пригласили друзья провести с ними воскресенье. Я был рад возможности избавиться от Гилберта, а также, как выяснилось ночью, и от глаз. Той ночью я впал в такой же летаргический сон, какой смаривал меня и прежде, после того как они покидали меня, а утром, проснувшись в своей мирной комнате с окном, выходившим на заросли падуба, я почувствовал крайнюю усталость и глубокое облегчение, которые всегда следовали после такого сна. Во Фраскати я провел две блаженные ночи, а когда вернулся в свою римскую квартиру, обнаружил, что Гилберта нет… О, ничего трагического не случилось – в этой истории до трагедии вообще ничего не дотягивало. Он просто собрал свои рукописи и отбыл в Америку – к своей семье и рабочему столу на Уолл-стрит, оставив мне вежливую записку, в которой сообщал о своем решении. В сложившихся обстоятельствах он поступил настолько разумно, насколько это возможно для глупца…

IV

Калвин снова замолчал. Френхем сидел все так же неподвижно, тусклый контур его юной головы отражался в зеркале у него за спиной.

– И что сталось с Нойесом потом? – спросил я наконец, все еще испытывая чувство незавершенности и желая получить какую-нибудь ниточку, связывающую параллельные линии рассказа.

Калвин пожал плечами.

– С ним ничего не сталось, потому что он сам стал ничем. Из него ничего и не могло получиться. Прозябал в какой-то конторе, пока наконец не получил место клерка в некоем консульстве, очень неудачно женился в Китае. Однажды, спустя несколько лет, я видел его в Гонконге. Он был толстым и небритым. Говорили, что пьет. Меня он не узнал.

– А глаза? – спросил я после очередной паузы, которая показалась особенно гнетущей из-за продолжавшегося молчания Френхема.

Поглаживая подбородок, Калвин задумчиво посмотрел на меня сквозь плясавшие тени от камина.

– После последнего разговора с Гилбертом я их больше не видел. Вот теперь и сложите два и два, если сможете. Что касается меня, то я так и не нашел связи.

Он встал, засунув руки в карманы; разминая ноги, дошел до стола, на котором были сервированы бодрящие напитки.

– У вас, наверное, в горле пересохло от моего сухого рассказа. Угощайтесь, друг мой. И вы тоже, Фил… – Он снова повернулся к камину.

Френхем никак не отвечал на гостеприимное предложение хозяина. Он по-прежнему сидел в своем низком кресле, не шевелясь, но, когда Калвин начал приближаться к нему, их глаза встретились, они обменялись долгим взглядом, а потом молодой человек вдруг отвернулся, уронил руки на стоявший за его креслом стол и зарылся в них лицом.

От неожиданности Калвин резко остановился, лицо у него вспыхнуло.

– Фил… какого черта? Неужели вас так испугал мой рассказ о глазах? Мальчик мой, друг любезный, мои литературные способности никогда еще не удостаивались такой награды!

Он захихикал от удовольствия и, не вынимая рук из карманов, остановился на коврике перед камином, глядя на склоненную голову юноши. Поскольку Френхем так ничего ему и не ответил, он приблизился к нему шага на два.

– Фил, дорогой, взбодритесь! Я не видел их много лет – наверное, в последнее время не совершил ничего достаточно плохого, чтобы вызывать их из хаоса. Если только их воскрешение в моем рассказе не заставило вас их увидеть. Это был бы самый подлый удар с их стороны!

Его полуироничное обращение закончилось сдавленным смешком, он подошел еще ближе, склонился над Френхемом и положил свои изувеченные подагрой руки на плечи молодого человека.

– Фил, дорогой мой, ну серьезно – что случилось? Почему вы не отвечаете? Вы что, увидели глаза?

Лица Френхема по-прежнему видно не было, но с того места, где я стоял за спиной Калвина, я заметил, как он, словно потрясенный этим необъяснимым поведением, медленно отстраняется от своего друга. В какой-то момент свет от лампы, стоявшей на столе, упал на его налитое кровью лицо, и я поймал его отражение в зеркале, стоявшем на столе возле головы Френхема.

Калвин тоже видел свое отражение. Его голова была как раз на уровне зеркала. Он остановился, вглядываясь и как будто с трудом узнавая себя в зеркальном отражении. По мере того как он продолжал смотреть на себя, выражение его лица постепенно менялось, и спустя значительный промежуток времени он и его отражение в зеркале смотрели друг на друга взглядом, в котором медленно копилась ненависть. Потом Калвин убрал руки с плеч Френхема и сделал шаг назад…

Френхем, уткнувшись лицом в свои лежавшие на столе руки, остался неподвижен.

Задним числом

I

– О, одно, конечно же, есть, но вы его никогда не увидите.

Это замечание, брошенное со смехом полгода назад в солнечном июньском саду, исполнилось нового смысла, когда Мэри Бойн вспомнила его сейчас, в декабрьских сумерках, ожидая, когда в библиотеку принесут лампы.

Слова эти произнесла их приятельница Алида Стэйр, когда они пили чай на лужайке ее дома в Пэнгбурне, и относились они к тому самому дому, центральным, ключевым «аттракционом» которого оказалась эта самая библиотека, где она теперь сидела. По приезде в Англию Мэри Бойн с мужем в поисках загородного дома в одном из южных или юго-восточных графств отправились прямиком к Алиде Стэйр, которая успешно решила такую проблему в собственном случае, но только после того, как они, почти не задумываясь, отвергли несколько практичных и разумных предложений, она небрежно бросила:

– Ну, есть еще Линг, в Дорсетшире. Он принадлежит родственникам Хьюго, и вы сможете приобрести его почти даром.

Причины такой дешевизны состояли в удаленности дома от станции, отсутствии электричества, горячей воды и прочих бытовых удобств, но все это как раз было аргументами в пользу дома в глазах двух романтически настроенных американцев, вопреки здравому смыслу искавших жилище без современных удобств, отсутствие которых ассоциировалось у них с необычными архитектурными шедеврами старины.

– Я никогда не поверю, что живу в старинном доме, пока не испытаю всех неудобств, – шутливо утверждал Нэд Бойн, любовью к экстравагантности даже превосходивший жену. – Малейший намек на удобство – и я буду считать, что дом куплен на выставке, разобран, части его пронумерованы и заново собраны.

И они продолжили с ироничной скрупулезностью перечислять свои многообразные сомнения и требования, отказываясь верить, что дом, который предлагала им Алида Стэйр, действительно относится к эпохе Тюдоров, пока не узнали, что в нем нет системы отопления, что деревенская церковь расположена буквально на прилегающем к дому участке, и пока Алида Стэйр не заверила их в том, что подача воды осуществляется с прискорбной нерегулярностью.

– Не могу поверить, что он настолько лишен удобств, – все больше ликовал Эдвард Бойн с каждым новым признанием недостатков дома, успешно вырванным у Алиды. Но вдруг он прервал восторги и с прежним сомнением спросил:

– А привидение? Вы скрыли от нас тот факт, что в доме нет привидения!

Мэри засмеялась вместе с мужем, однако обладая более тонкой проницательностью, уловила в ответной веселости Алиды нотку наигранности.

– О, Дорсетшир, как известно, кишит привидениями.

– Да-да, но это не то, что нужно. Я не желаю кататься за десять миль, чтобы увидеть чье-нибудь привидение. Я хочу иметь свое собственное, живущее в доме. Так что́, есть в Линге привидение?

Его реплика рассмешила Алиду, и именно тогда она, чтобы поддразнить его, бросила: «О, одно, конечно же, есть, но вы его никогда не увидите».

– Никогда не увидим? – перебил ее Бойн. – Но зачем, черт возьми, вообще нужно привидение, если его никто не видит?

– Не могу сказать. Но так гласит легенда.

– Она гласит, что существует привидение, про которое никто не знает, что это привидение?

– Ну… во всяком случае, об этом узнают только задним числом.

– Только задним числом?

– Только долгое, долгое время спустя.

– Но если кто-то когда-то опознал это неземное существо, почему его описание не передавалось в роду из поколения в поколение? Как ему удалось сохранить свое инкогнито?

Алида только покачала головой.

– Меня не спрашивайте, я не знаю. Но так оно есть.

– А потом вдруг, – заговорила Мэри глухим мистическим голосом прорицательницы, – долгое время спустя, кто-то говорит сам себе: «Так это и было оно?»

Мэри сама была ошеломлена тем, как «замогильно» прозвучал ее вопрос, особенно по сравнению с шуточным диалогом остальных двоих, и она заметила тень такого же удивления, промелькнувшую в зрачках Алиды.

– Наверное, – сказала та. – Нужно только подождать.

– Сидеть и ждать?! – возмутился Нед. – Жизнь слишком коротка для привидений, от которых можно получить удовольствие только задним числом. Разве мы не можем придумать что-нибудь получше, а, Мэри?

Но, как выяснилось, ничто другое им не было суждено. Не прошло и трех месяцев со дня их разговора с миссис Стэйр, как они уже поселились в Линге, и жизнь, о которой они мечтали и которую планировали в мельчайших деталях, началась. Они хотели сидеть в густых декабрьских сумерках именно у такого камина с широким сводом, именно под такими черными дубовыми стропилами, сознавая, что там, за двойными арочными окнами, холмы темнеют в усугубляющемся одиночестве; именно благодаря умиротворенности таких ощущений Мэри Бойн, резко вырванная из Нью-Йорка деловой необходимостью мужа, сумела почти четырнадцать лет терпеть отупляющее уродство некоего города на Среднем Западе, где ее муж упорно занимался своим инженерным делом, пока с внезапностью, которая до сих пор приводила ее в изумление, грандиозное крушение «Блу-стар майн» одним махом не выбросило их в свободное плавание, предоставив возможность вкусить праздной жизни. Однако ни один и них ни на минуту не связывал свое новое положение с праздностью, они лишь намеревались посвятить себя теперь деятельности, протекающей в гармонии. Она собиралась заняться живописью и садоводством (на фоне серых стен), он мечтал написать давно задуманную книгу «Экономические основы культуры», и в перспективе таких увлекательных занятий никакое существование не могло ощущаться слишком уединенным: в любом случае они не могли совсем отстраниться от мира или чрезмерно погрузиться в прошлое.

Дорсетшир с самого начала привлек их ощущением удаленности, не соответствующим его реальному географическому положению. Для Бойнов это явилось одним из многих чудес невероятно спрессованного острова – гнезда графств, как его здесь называли, – которому, чтобы произвести такой же эффект, нужно меньше, чем другим: здесь несколько миль кажутся долгой дорогой, а, проехав совсем короткое расстояние, можно попасть в совершенно иную среду.

– Совершенно верно, – с энтузиазмом объяснил однажды Нед, – это и придает такую глубину их влиянию и такую рельефность их контрастам. Это и позволяет им намазывать масло толстым слоем на каждый кусочек.

Линг, разумеется, был густо намазан маслом: старый дом, спрятанный под склоном холма, сохранил почти все лучшие признаки связи с затянувшимся прошлым. Сам факт, что он не был ни большим, ни уникальным, придавал ему в глазах Бойнов совершенно особое очарование – очарование места, на протяжении веков являвшегося глубоким, непроглядным резервуаром жизни. Вероятно, жизнь эта была не самого яркого образца; иногда она наверняка надолго задерживалась в прошлом и текла тихо, как час за часом осенняя морось бесшумно сеется в рыбный пруд среди тисов. Но порой в стоячих глубинах этой тихой заводи рождались резкие всплески эмоций, и Мэри Бойн с самого начала чувствовала это таинственное взбалтывание более волнующих воспоминаний.

Это чувство никогда еще не было таким сильным, как в тот день, когда, встав с кресла, она стояла среди пляшущих теней от огня в камине, ожидая, когда принесут лампы. Ее муж отправился после ланча на одну из своих долгих прогулок по холмам. В последнее время она заметила, что он предпочитает гулять один, и, исходя из большого опыта их личных взаимоотношений, сделала вывод, что у него не ладится с книгой и ему нужно побыть одному, чтобы обдумать вопросы, возникшие в ходе утренней работы. Надо признать, книга шла не так гладко, как она ожидала, и между бровями у него залегла глубокая морщина, которой никогда не было во времена его инженерной деятельности. Тогда он порой выглядел измученным на грани болезни, но тамошний демон тревоги никогда не касался его чела. Тем не менее несколько страниц из будущей книги – «Вступление» и краткое изложение первой главы – он ей уже прочел, и они свидетельствовали о том, что он отлично владеет материалом и уверен в своих силах.

Этот факт усугублял ее недоумение, поскольку теперь, когда с бизнесом и связанными с ним непредвиденными осложнениями было покончено, единственно возможный источник волнений, казалось бы, иссяк. Если только это не связано со здоровьем. Однако со времени их переезда в Дорсетшир он, напротив, окреп физически, у него порозовели щеки, и вид стал гораздо свежее. Только в последнюю неделю она стала замечать в нем какую-то не поддающуюся определению перемену, которая вызывала у нее беспокойство в его отсутствие и заставляла молчать в его присутствии так, словно это у нее был от него секрет!

Мысль о том, что между ними вообще мог существовать секрет, внезапно поразила ее настолько, что она окинула внимательным взглядом продолговатую комнату.

«Может, он таится в само́м доме?» – задумалась она.

Комната, в которой она находилась, могла быть полна секретов. Когда наступал вечер, они, казалось, наслаивались друг на друга, как пласты бархатных теней, падавших от низкого потолка, книжных рядов и размытых за пленкой дыма скульптур, поддерживавших каминную полку.

– Ну конечно, – размышляла она, – в этом доме есть призраки.

После того как они въехали в Линг, неуловимое привидение, о котором говорила Алида, побыв месяц-другой объектом их многочисленных шуток, постепенно стало вытесняться из их обихода как совершенно бесполезное для творческого использования. Когда они только еще осваивались в новом доме, Мэри пыталась наводить справки на этот счет среди своих деревенских соседей, но, кроме расплывчатого: «Так говорят, мэм», те сообщить ей ничего не смогли. Неуловимый призрак, похоже, никогда не обладал достаточной идентичностью, чтобы вокруг него выпестовалась легенда, и спустя некоторое время Бойны, исключив его из баланса достоинств и недостатков Линга, «закрыли вопрос», согласившись, что Линг – один из немногих домов, которые хороши сами по себе настолько, что могут обойтись без сверхъестественной поддержки.

– Вот почему, полагаю, несчастный бесполезный демон хлопает в пустоте своими красивыми крыльями понапрасну, – со смехом заключила Мэри.

– Или, скорее, – в том же тоне подхватил Нед, – там, где столько призрачного, он никогда не сможет самоутвердиться как самостоятельный призрак. – После этого невидимый сожитель окончательно выпал из круга тем их разговоров, а поскольку тем этих было много, они даже не заметили потери.

Теперь, когда она стояла тут, у камина, объект их былого любопытства снова ожил в ней, обретя новый смысл – смысл, который постепенно вызревал по мере ежедневного соприкосновения со средой обитания тайны. Конечно же, сам дом обладал способностью видеть призраков и воочию, но тайно общался с собственным прошлым; если бы только кому-нибудь удалось вступить в достаточно близкий контакт с домом, тогда можно было бы застать его врасплох, раскрыть секрет и обрести способность видеть призрак по собственной воле. Возможно, за те долгие часы, которые проводил в этой комнате, чей порог она никогда не переступала до полудня, ее муж уже обрел эту способность и теперь молча несет тяжкое бремя знания, которое ему открылось? Мэри слишком хорошо знала кодекс поведения тех, кто имеет связь с потусторонним, чтобы понимать, что они не могут говорить о призраках, которых видели: это было бы не меньшим нарушением норм поведения, чем в клубе назвать имя дамы. Но на самом деле такое объяснение ее не устраивало. «В конце концов, что, кроме забавы испытать легкий испуг, и то не всерьез, – продолжала она размышлять, – могло вызвать его интерес к старым призракам?» Но тут она опять вернулась к основной дилемме: тот факт, что кто-то больше или меньше восприимчив к сверхъестественным влияниям, в данном случае не имеет особого значения, поскольку, если даже он увидит привидение в Линге, он этого не осозна́ет.

Разве что задним числом, долгое время спустя, как сказала Алида Стэйр. Ну, предположим, Нед увидел одно, когда они только въехали в дом, но осознал это лишь на прошлой неделе. И что с ним случилось? Все больше подпадая под гипнотическое воздействие наступавшей темноты, Мэри мысленно возвращалась к первым дням их жизни в Линге, но поначалу на ум приходила лишь веселая неразбериха: они распаковывали вещи, раскладывали их, расставляли книги и перекрикивались из разных концов дома, а дом постепенно открывал им свои сокровища. Именно в этой связи она вспомнила сейчас один славный октябрьский день прошлого года, когда, миновав первый, восторженный этап поверхностного освоения, они перешли к доскональному осмотру старого дома, и она (как героиня романа), случайно нажав на стенную панель, обнаружила винтовую лестницу, ведущую на плоский край крыши – крыши, которая снизу казалась неприступно крутой для кого бы то ни было, кроме опытного верхолаза.

Вид с этого потайного выступа был изумительным, и она сбежала вниз, чтобы оторвать Неда от его бумаг и подарить ему свое открытие. Она отчетливо вспомнила, как он, стоя рядом, обнял ее, а их взгляды были устремлены к горизонту, повторявшему контуры дальних холмов, потом заскользили назад, с удовольствием разглядывая арабески переплетавшихся ветвей тисовых кустов, окружавших рыбный пруд, и тень от кедра, протянувшуюся через лужайку.