Читать книгу: «Истории с привидениями», страница 3

– Что, черт возьми, тут происходит? – закричал он. Лицо у него было не таким багровым, как всегда, и поэтому красное пятно на лбу выделялось особенно отчетливо.

– Миссис Бримптон упала в обморок, сэр, – ответила я.

Он неуверенно рассмеялся и протиснулся в комнату мимо меня.

– Жаль, что она не выбрала более подходящий момент. Мне жаль ее беспокоить, но…

Я вскинула голову, ошеломленная его бесчувствием.

– Сэр, – сказала я, – вы в своем уме? Что вы делаете?

– Собираюсь встретиться с другом, – ответил он и направился в гардеробную.

Мое сердце пропустило удар. Не знаю, о чем я подумала или чего испугалась, но я мгновенно вскочила и схватила его за рукав.

– Сэр, сэр! – закричала я. – Ради всего святого! Посмотрите на свою жену!

Он гневно стряхнул мою руку.

– Похоже, это разыграно специально для меня, – сказал он и схватился за дверную ручку гардеробной.

В этот момент я уловила слабый звук внутри. Каким бы тихим он ни был, мистер Бримптон тоже услышал его и рванул дверь на себя; но тут же отпрянул назад. На пороге стояла Эмма Сэксон. Позади нее была чернота, но я отчетливо видела ее фигуру, и он тоже. Словно желая защитить от нее лицо, он вскинул руки, а когда я снова посмотрела в дверной проем, ее уже не было.

Он стоял неподвижно, словно все силы вдруг ушли из него. В наступившей тишине моя хозяйка вдруг поднялась и, открыв глаза, устремила взгляд на мужа, а потом упала на спину, и я увидела, как смертная судорога пробежала по ее лицу…

Мы похоронили ее на третий день, в пургу. Народу в церкви было мало, потому что из города в такую погоду трудно добраться, да и, по моему ощущению, близких друзей у моей хозяйки почти не имелось. Мистер Рэнфорд пришел одним из последних, как раз перед выносом гроба. Он, конечно, был в черном и очень бледен. Когда он проходил мимо меня, я заметила, что он слегка опирался на трость, которую нес в руке. Мистер Бримптон это тоже заметил, потому что красное пятно четко обозначилось на его лбу, и на протяжении всей службы он, вместо того чтобы свершать молитву, как положено скорбящим, неотрывно смотрел на мистера Рэнфорда, сидевшего с противоположной стороны нефа.

Когда отпевание закончилось и все пошли на кладбище, мистер Рэнфорд исчез, а сразу после того, как тело моей бедной хозяйки было погребено, мистер Бримптон вскочил в первый стоявший у ворот экипаж и отбыл, не сказав никому ни слова. Я лишь услышала, как он крикнул извозчику: «На вокзал!» И мы, слуги, вернулись домой одни.

Глаза

I

В тот вечер, после превосходного обеда у нашего старого друга Калвина, мы пребывали в настроении, подходящем для рассказов о привидениях, и охотно приготовились выслушать историю Фреда Мерчарда о том, как его посетил гость из другого мира.

В усыпляющем мерцании каминного пламени, сквозь дым от наших сигар библиотека Калвина со стенами, обшитыми дубовыми панелями, с рядами темных переплетов старинных книг представляла собой весьма гармоничный антураж для общения с духами. Поэтому после того, как Мерчард рассказал свою историю, мы решили устроить своего рода состязание: каждый должен был внести свою лепту – признавались только воспоминания, основанные на лично пережитом опыте, – после чего будет назван победитель. Нас было восемь человек, и семеро сумели более-менее адекватным образом соблюсти поставленные условия. Мы даже сами удивились тому, что смогли собрать такую коллекцию рассказов о сверхъестественном, потому что никто из нас, кроме самого́ Мерчарда и молодого Фила Френхема (чья история оказалась наименее интересной), не имел обыкновения отпускать душу в невидимый мир. Так что в целом мы имели все основания гордиться семью нашими «вкладами» в общую копилку, и никто не ожидал, что восьмой рассказ представит нам хозяин дома.

Наш старый друг мистер Эндрю Калвин, который сидел в кресле позади всех и с безмятежной терпимостью старого мудрого божка слушал, щурясь и моргая от плававшего в комнате дыма, не производил впечатления человека, посещаемого подобными существами, хотя и обладал воображением, достаточным для того, чтобы, не завидуя, получать удовольствие от рассказов о суперспособностях своих гостей. Соответственно возрасту и полученному образованию он принадлежал к сторонникам здоровых позитивистских традиций, его образ мыслей сформировался в дни эпической борьбы между физикой и метафизикой. Но по сути своей он был – в тот вечер, как и всегда, – преимущественно зрителем, сторонним ироничным наблюдателем над бесконечным разнообразием запутанных жизненных перипетий; время от времени он покидал свое любимое кресло, чтобы ненадолго погрузиться во всеобщее веселье, но никогда, насколько было известно, не выказывал ни малейшего желания выступить с «сольным номером».

Среди его ровесников бытовала смутная легенда, будто когда-то давно, в неких романтических краях, он был ранен на дуэли, однако эта легенда настолько же не соответствовала нашим, более молодого поколения, представлениям о его характере, насколько утверждение моей матери, что некогда он был «очаровательным юношей с прелестными глазами», не соответствовало никакой возможной реконструкции его былой внешности.

– Не мог он никогда выглядеть иначе, чем как вязанка хвороста, – заметил как-то Мерчард.

– Скорее как гнилое бревно, – уточнил кто-то, и мы сочли это сравнение удачным: у Калвина было короткое коренастое туловище и испещренное пятнами, как древесная кора, лицо с красными, часто моргавшими глазами. Он располагал массой свободного времени, которым дорожил, не растрачивая на бесполезные занятия. Свое тщательно оберегаемое время он посвящал развитию утонченной интеллектуальности и некоторым тщательно отобранным любимым занятиям; никакие волнения, свойственные человеку, судя по всему, не омрачали его существования. Однако бесстрастное наблюдение за вселенной не повысило его мнения об этом дорогостоящем эксперименте, а изучение человеческой природы привело к выводу, что мужчин на земле слишком много, а женщины нужны лишь для того, чтобы стряпать. Относительно важности последнего пункта он был непоколебим, ибо гастрономия являлась единственной научной дисциплиной, к которой он относился как к догме. Следует признать, что его камерные обеды были сильным аргументом в пользу такой точки зрения. А также являлись причиной – хоть и не главной – преданности его друзей.

Интеллектуальное гостеприимство Калвина было не таким соблазнительным, но не менее стимулирующим. Его ум представлял собой нечто вроде форума или иного открытого пространства, предназначенного для обмена идеями – немного холодного и насквозь продуваемого, но светлого, просторного и пребывающего в идеальном порядке – вроде академической рощи¹⁰, в которой все листья с деревьев уже опали. На этой привилегированной территории с десяток из нас имели обыкновение расправлять мускулы и расширять объем легких. Чтобы продолжить насколько возможно традицию, которую мы считали исчезающей, время от времени мы позволяли одному-двум неофитам присоединиться к нашей компании.

Молодой Фил Френхем был последним и наиболее интересным из рекрутов, он служил прекрасным подтверждением мрачноватого утверждения Мерчарда, что наш старый друг «любит поаппетитней». Это действительно было так: при всей своей сухости Калвин испытывал особую тягу к лирическим свойствам молодежи. Он был слишком искренним эпикурейцем, чтобы препятствовать росту цветов души, которые собирал для своего сада, его дружба не оказывала разрушительного влияния, напротив, она способствовала более мощному цветению юной мысли. И Фил Френхем оказался отличным объектом для его экспериментов. Юноша был умен, и его здоровая натура казалась сродни чистой мятой глине под тонкой пленкой лака. Калвин выудил его из мглы семейного отупения в Дарьене и вознес к вершинам, но такое перемещение не нанесло молодому человеку никакого вреда. Искусство, с которым Калвин умудрился пробудить в нем любознательность, не лишив его благоговейного трепета перед неведомым, кажется мне достойным ответом на немного людоедскую метафору Мерчарда. Расцвет Френхема шел неспешно, и его пожилой друг даже пальцем не тронул его священных предрассудков. Может ли быть лучшее тому доказательство, чем факт, что и Френхем с почтительностью относится к заблуждениям Калвина.

– В его характере есть нечто, чего вы, ребята, не видите. Я верю в историю с дуэлью! – заявил он. Именно эта вера побудила его – в тот момент, когда наша маленькая компания начала расходиться, – повернуться к нашему хозяину и в шутку попросить: – А теперь вы должны рассказать нам о вашем призраке!

Входная дверь закрылась за Мерчардом и остальными, остались только Френхем и я. Преданный слуга, который держал в руках бразды правления судьбой Калвина, принес содовую воду и коротким кивком был отправлен спать.

Общительность Калвина была подобна ночному цветку: он ждал, когда после полуночи вокруг него соберется его ближний тесный кружок. Но просьба Френхема, похоже, смутила его; он встал с кресла, в котором снова обосновался, проводив гостей.

– Мое привидение? Вы полагаете, я такой дурак, чтобы тратиться на собственное, притом что в шкафах моих друзей обитает множество других очаровательных привидений? Угощайтесь сигарами, – предложил он, со смехом оборачиваясь ко мне.

Френхем, стоявший у камина, тоже рассмеялся, выпрямив во весь рост стройную фигуру и глядя на своего малорослого взъерошенного друга.

– Ну уж! Если бы вы встретили такое, какое вам действительно понравилось бы, вы бы никогда не согласились поделиться им с другими.

Калвин снова плюхнулся в кресло, его вихрастая голова привычно угнездилась в углублении, образовавшемся в потертой кожаной обивке спинки; маленькие глаза мерцали над только что раскуренной сигарой.

– Понравилось? Понравилось?! Боже милостивый! – проворчал он.

– А, значит, оно все-таки есть! – Френхем тут же ухватился за его слова, искоса бросив на меня победоносный взгляд. Но Калвин съежился в своем кресле, как гном, обложившись подушками и отгородившись от всего защитным облаком дыма.

– Какой смысл отрицать? Вы видели всё, так что, разумеется, видели и хоть одно привидение! – не сдавался его юный друг, отважно посылая слова прямо в облако. – А если вы не видели одного, значит, их было два!

Форма, в которую был облечен вызов, похоже, произвела впечатление на хозяина. Он комично, по-черепашьи высунул голову из дымной завесы и одобрительно подмигнул Френхему.

– Именно так, – взвизгнул он от смеха. – Их было два!

Его слова оказались настолько неожиданными, что долго падали вниз, словно в глубокий колодец, при нашем полном молчании; мы переглядывались над головой Калвина, который замер, словно увидел свои привидения. Наконец Френхем молча опустился в кресло по другую сторону камина и с улыбкой подался вперед в ожидании…

II

– О, разумеется, это не были эффектные привидения – коллекционер и не посмотрел бы в их сторону… Не хочу пробуждать у вас напрасные ожидания… Единственное их преимущество – в их парности: в исключительном факте их существования в двойном количестве. В то же время должен признать, что, вероятно, я мог бы в любой момент изгнать их обоих, попросив своего врача прописать мне соответствующее лекарство или окулиста – подобрать очки. Но, поскольку я так и не смог решить, к какому врачу мне идти – была ли эта галлюцинация следствием зрительного или пищеварительного нарушения, – я позволил им продолжать свою интересную парную жизнь, хотя порой они слишком осложняли мою собственную…

Да, осложняли, а вы знаете, как я не люблю всякие осложнения! А все моя дурацкая гордыня – когда это началось, я никак не мог признать, что меня может смутить такой пустяк – то, что их двое.

К тому же у меня действительно не было никаких оснований подозревать, что я болен. Насколько помню, мне тогда было просто скучно, чудовищно скучно. Но моя скука отчасти происходила от того, что я чувствовал себя исключительно хорошо и не знал, на что истратить избыток энергии. Незадолго до того вернувшись из долгого путешествия по Южной Америке и Мексике, я поселился на зиму неподалеку от Нью-Йорка, у своей тетушки, которая была знакома с Вашингтоном Ирвингом и переписывалась с Н. П. Уиллисом¹¹. Она жила неподалеку от Ирвингтона, в промозглой готической вилле, окруженной нависавшими над ней норвежскими елями и напоминавшей сувенирную шкатулку, сплетенную из волос. Ее собственный вид соответствовал этому образу, и ее волосы, от которых мало что осталось, вероятно, были пожертвованы на то, чтобы сплести этот ларчик.

Подходивший к концу год выдался для меня весьма бурным, мне было необходимо восполнить большие траты денег и чувств, и деликатное гостеприимство моей тетушки теоретически должно было оказать благотворное воздействие как на мои нервы, так и на мои финансы. Но, черт возьми, дело в том, что, как только я почувствовал себя спокойно и безбедно, энергия моя начала возрождаться. И на что я мог тратить ее в этом «сундуке»? В те времена у меня была иллюзия, что постоянные умственные усилия могут заменить человеку любую другую деятельность, и я решил написать великую книгу – уже забыл о чем. Моя тетушка, впечатленная моим планом, предоставила мне свою готическую библиотеку, забитую классиками в черных тканевых переплетах и дагеротипами полинявших знаменитостей. Я сел за стол, чтобы завоевать себе место среди них. А чтобы облегчить и скрасить мне работу, тетушка одолжила мне свою кузину, которая должна была переписывать мою рукопись.

Эта кузина была милой девушкой, и я подумал, что милая девушка – как раз то, что мне нужно, чтобы вернуть себе веру в человеческую природу и главным образом – в себя. Бедняжка Элис Ноуэлл не была ни красива, ни умна, но меня заинтересовал тот факт, что такая неинтересная женщина может быть довольна собой, и я хотел разгадать секрет ее удовлетворенности. Я принялся за дело весьма рьяно и в какой-то момент не совладал с собой – о, всего лишь на мгновение! Поверьте, в том, что я вам это рассказываю, нет ни капли самодовольства, потому что бедная девушка в жизни своей не видела других мужчин, кроме многочисленных кузенов…

Я очень сожалел о том, что сделал, разумеется, и чертовски беспокоился – как бы все исправить. Элис жила в доме и однажды вечером, когда тетушка уже отошла ко сну, пришла в библиотеку, чтобы взять книгу, которую она якобы тут забыла подобно простодушным героиням романов, в изобилии стоявших на полках. Она была взволнована, носик у нее порозовел, и мне вдруг пришло в голову, что ее волосы, хотя тогда они были густыми и красивыми, с возрастом станут такими же, как у моей тети. Я был рад, что эта мысль посетила меня, потому что так мне было легче решиться сделать то, что сделать следовало: найдя книгу, которую она и не теряла, я сообщил ей, что на той же неделе уезжаю в Европу.

В те дни Европа казалась немыслимо далекой, и Элис сразу поняла, что я имел в виду. Она восприняла это совершенно не так, как я ожидал. Призна́юсь, мне было бы легче, если бы она повела себя по-другому. Крепко прижав к груди «найденную» книгу, она на секунду отошла, чтобы прикрутить лампу, стоявшую на моем столе, – как сейчас помню: на ней был абажур из матового стекла с рисунком в виде виноградных листьев и стеклянными подвесками по краю – потом вернулась, протянула руку и произнесла: «До свидания». А сказав это, посмотрела мне прямо в глаза и поцеловала. Никогда в жизни я не испытывал ничего более свежего, робкого и смелого одновременно, как ее поцелуй. Это было хуже любого упрека, каковой я, конечно, заслужил, и мне стало стыдно. Я сказал себе: «Женюсь на ней! Когда тетушка умрет, она оставит нам этот дом, и я буду сидеть за этим столом и продолжать писать свою книгу, а Элис будет сидеть напротив со своим вышиванием и смотреть на меня так, как смотрит сейчас. И жизнь будет идти подобным образом долгие, долгие годы». Такая перспектива меня немного испугала, но это было ничто по сравнению со страхом обидеть ее, и десять минут спустя мой перстень-печатка уже красовался на ее пальце, а я заверял ее, что, отправляясь за границу, возьму ее с собой.

Вы удивляетесь, почему я так подробно останавливаюсь на этом эпизоде? А потому, что в тот самый вечер, когда он случился, меня впервые посетило странное виде́ние, о котором я упоминал. В те времена я горячо верил в непреложность связи между причиной и следствием и, естественно, искал какую-то взаимозависимость между тем, что случилось со мной в тетушкиной библиотеке, и тем, что произошло несколькими часами позже в ту же ночь; совпадение двух этих событий навсегда запечатлелось в моей памяти.

Я поднялся к себе в спальню с тяжелым сердцем, меня придавливал груз первого сознательно совершенного порядочного поступка. И как бы молод я ни был, я отдавал себе полный отчет в серьезности своего положения. Не подумайте, что до того дня я был орудием разрушения. Нет, я был просто беспечным молодым человеком, который следовал своим наклонностям и отвергал любое «сотрудничество» с Провидением. А теперь я вдруг взялся содействовать нравственному порядку в мире. Я чувствовал себя как доверчивый зритель, отдавший золотые часы факиру и неуверенный в том, что́ он получит назад, когда фокус будет окончен… И все же ореол собственной праведности затмевал мои страхи, и, раздеваясь, я сказал себе, что, вероятно, привыкнув быть добродетельным, я перестану нервничать, как сейчас. К тому времени, когда я лег в постель и задул свечу, я чувствовал себя уже привыкающим: это казалось мне чем-то вроде погружения в одну из самых мягких тетушкиных перин.

Я закрыл глаза и представил себе это «погружение», а когда я их открыл – по всей видимости, не скоро, потому что комната успела выстыть, – стояла необычайная тишина. Меня разбудило странное ощущение, знакомое каждому: будто в комнате было нечто, чего в ней не было, когда я ложился спать. Я сел в постели и вперил взор в кромешную темноту. Поначалу я ничего не увидел, но постепенно какое-то размытое свечение в изножье кровати оформилось в два уставившихся на меня глаза. Я не мог различить черт лица, обрамлявшего их, но сами глаза становились все более и более отчетливыми: они излучали собственный свет.

Ощущение, что на тебя кто-то глазеет, было не из приятных, и вы имели бы все основания предположить, что моим первым побуждением было вскочить с постели и наброситься на невидимую фигуру, которой эти глаза принадлежали. Но нет – я продолжал лежать неподвижно… Не знаю почему: то ли из-за сразу снизошедшего на меня понимания сверхъестественной сути виде́ния и того, что, набросься я на него, я бы поймал всего лишь пустоту, то ли из-за парализующего воздействия, которое оказывали сами глаза. Это были ужаснейшие глаза из всех, какие я когда-либо видел: глаза мужчины, но какого! Первой моей мыслью было, что он ужасно стар, потому что это были ввалившиеся глаза с испещренными красными прожилками набрякшими веками, нависавшими над глазными яблоками, как жалюзи с порвавшимися шнурами. Одно верхнее веко спускалось ниже другого, что производило впечатление кривой ухмылки, а между этими складками плоти, обрамленными скудной щетиной ресниц, сами глаза – маленькие прозрачные кружочки с агатово-черными радужками – выглядели, как кусочки гальки в цепких щупальцах морской звезды.

Но самым неприятным в этих глазах была не их старческая дряхлость. От чего меня действительно мутило, так это от их выражения злобной самоуверенности. Не знаю, как еще описать его: казалось, что эти глаза принадлежали человеку, сделавшему много зла в своей жизни, но всегда умевшему остановиться прямо перед опасной чертой. Это были глаза не труса, а человека слишком умного, чтобы рисковать, и от таившегося в них коварства мне становилось дурно. Но даже и это не было худшим из всего. Пока мы продолжали вглядываться друг в друга, я заметил в них искорку насмешки и понял, что она относится ко мне.

И тут меня обуял гнев, выдернувший меня из постели и бросивший прямо на невидимую фигуру. Но, разумеется, никакой фигуры там не было, мой кулак провалился в пустоту. Пристыженный и замерзший, я нащупал спички и зажег свечи. Комната выглядела как обычно, такой, какой я привык ее видеть, и я, задув свечи, заполз обратно под одеяло.

Как только в комнате опять стало темно, глаза объявились снова. На сей раз я вознамерился объяснить их происхождение с научной точки зрения. Сначала я подумал, что иллюзия могла возникнуть от свечения догоравших в камине угольков, но камин находился по другую сторону моей кровати и был расположен так, что огонь не мог отражаться в зеркале туалетного столика, а это было единственное зеркало в комнате. Потом мне пришло в голову, что это оптический обман, вызванный отражением светящихся угольков в любой полированной деревянной или металлической поверхности, и, хотя в поле моего зрения ни одного подобного объекта не было, я встал снова, на ощупь добрался до камина и затушил тлевшие угольки. Но стоило мне вернуться в постель, как глаза появились снова у меня в изножье.

Значит, это галлюцинация – совершенно ясно. Однако тот факт, что глаза не являлись результатом подстроенного кем-то розыгрыша, ничуть не делал их более приятными. Ибо, если они были проекцией моего сознания, то что, черт возьми, со мной происходило? Я углубился в тайны болезненных душевных состояний, чтобы мысленно представить себе ситуацию, при которой любознательный ум мог оказаться подвержен подобным ночным предостережениям, но так и не смог найти связи со своим тогдашним мироощущением. Никогда еще я не чувствовал себя так нормально, морально и физически, а единственный необычный для меня факт – то, что я пообещал счастье симпатичной девушке, – едва ли мог призвать нечистую силу на мою голову. Но глаза по-прежнему смотрели на меня. Я зажмурился и попробовал представить себе глаза Элис Ноуэлл. Они не отличались особой красотой, но были чистыми, как ключевая вода, и, будь у девушки больше воображения – или ресницы подлиннее, – их выражение могло бы стать интересным. Но такие, как есть, они не производили сильного впечатления, и несколько минут спустя я сообразил: каким-то таинственным образом они превратились в глаза у изножья моей кровати. То, что эти глаза сверлили меня даже сквозь мои опущенные веки, бесило больше, чем если бы я видел их, поэтому я снова открыл глаза и вперил взгляд в исполненный ненависти взгляд таинственных глаз…

И так продолжалось всю ночь. Не могу передать, что́ это была за ночь и как долго она длилась. Вы когда-нибудь лежали в постели без сна, пытаясь держать глаза закрытыми, потому что знали: стоит их открыть – и вы увидите нечто, чего боитесь и что вам отвратительно? Казалось бы: что тут сложного? Но это дьявольски трудно. Эти глаза стояли перед моим мысленным взором и не отпускали меня. Я испытывал vertige de l’abîme¹², и эти багровые веки были краем моей бездны… У меня и прежде случались периоды, когда я испытывал нервозность, когда мне казалось, что ветер опасности дует мне в затылок, но такого нервного напряжения я не испытывал никогда. Не то чтобы эти глаза были грозными, в них не было величия сил тьмы. Но они оказывали – как бы это выразить? – физическое воздействие, аналогичное дурному запаху или слизи, оставленной улиткой. Я не понимал, что им от меня нужно, поэтому смотрел и смотрел, пытаясь это разгадать.

Уж не знаю, какое воздействие они хотели на меня произвести, но под воздействием, которое они действительно произвели, я схватил свое портманто и рано утром рванул в город. Тетушке я оставил записку, в которой объяснил, что заболел и отправился к врачу. Я и на самом деле чувствовал себя не в своей тарелке – казалось, что эта ночь выкачала из меня всю кровь. Однако добравшись до города, я пошел не к врачу, а к приятелю, там бросился на кровать и проспал десять благословенных часов. Когда я проснулся, была глубокая ночь, я похолодел при мысли о том, что, возможно, меня ожидает, сел дрожа и вгляделся в тьму, но в ее божественной непроглядности не было ни единого зазора, и, поняв, что глаз здесь нет, я снова погрузился в долгий спокойный сон.

Удирая, я ни слова не написал Элис, потому что думал вернуться на следующее утро. Но на следующее утро я чувствовал себя таким обессиленным, что не мог пошевелиться. По ходу дня слабость моя не прошла, как бывает после обычной бессонной ночи, а только усугубилась: эффект от воздействия глаз оказался накопительным, и перспектива снова увидеть их была невыносима. Два дня я боролся со своим страхом, но на третьи сутки вечером взял себя в руки и решил вернуться на следующее утро. Приняв решение, я почувствовал себя намного лучше, так как понимал, что мое внезапное исчезновение и то, что я не оставил записки, было очень горестно для бедной Элис. Спать я отправился с легким сердцем и заснул сразу же, но посреди ночи проснулся: на меня смотрели глаза…

Этого я уже просто не мог вынести и, вместо того чтобы вернуться к тетушке, побросал в чемодан попавшиеся под руку вещи и вскочил на борт первого же парохода, направлявшегося в Англию. Я был таким смертельно усталым, что прямиком проковылял к своей койке и проспал бо́льшую часть пути. Не могу передать, каким блаженством было очнуться после того долгого сна без сновидений и без страха посмотреть в темноту, зная, что в ней не будет глаз…

Я прожил за границей год, потом еще один и за все это время ни разу не видел их даже мельком. Это было бы достаточной причиной, чтобы продлить свое пребывание, даже если бы я жил на необитаемом острове. Другой причиной, разумеется, было то, что за время путешествия я окончательно осознал абсолютную невозможность жениться на Элис Ноуэлл. Я злился на себя за то, что потратил так много времени, чтобы понять это, и мне хотелось избежать объяснений. То, что мне удалось одним махом избавиться и от глаз, и от другой неприятности, придало моей свободе особый вкус, и чем больше я смаковал его, тем больше он мне нравился.

Глаза прожгли такую дыру в моем сознании, что я еще долго пытался разрешить загадку этого явления и мучился вопросом: не вернется ли оно вновь. Но время шло, постепенно я избавлялся от страха, только четкий зрительный образ оставался в моей памяти. Потом померк и он.

Второй год своей заграничной жизни я провел в Риме, где, кажется, собирался написать еще одну великую книгу – самое полное исследование этрусского влияния на итальянское искусство. Во всяком случае, я нашел какой-то предлог в этом роде, чтобы снять солнечную квартиру на площади Испании и бродить по Форуму; там-то однажды утром ко мне и подошел очаровательный юноша. Когда он, стройный, изящный, подобный Гиацинту¹³, стоял в лучах теплого света, можно было подумать, будто он только что появился из руин алтаря – скажем, возведенного в честь Антиноя¹⁴. Но он появился не из алтаря, а из Нью-Йорка, с письмом от (вот уж не ожидал) Элис Ноуэлл. Письмо – первое, которое я получил от нее после нашего расставания, – содержало всего лишь две-три строки с представлением ее юного кузена Гилберта Нойеса и просьбой оказать ему поддержку. Выяснилось, что бедный парень «имеет талант» и «хочет писать», но его закоснелое семейство требует, чтобы он употребил свои «каллиграфические» способности на занятие бухгалтерией. Элис вмешалась и выхлопотала для него шесть месяцев отсрочки, во время которых он должен был путешествовать за границей на жалкие гроши и каким-то образом доказать, что может пером заработать себе на жизнь. Поначалу меня поразили необычные условия испытания: они казались такими же категоричными, как средневековые ордалии¹⁵. Потом меня тронуло то, что она послала своего кузена ко мне. Я всегда хотел оказать ей какую-нибудь услугу, чтобы оправдать себя – правда, скорее, не в ее глазах, а в своих собственных, – и вот предоставлялся удобный случай.

Думаю, можно с уверенностью сказать, что те, кому предначертано стать гениями, как правило, не предстают перед нами в лучах весеннего солнца на римском Форуме в образе одного из изгнанных богов. В любом случае Нойесу не было предначертано стать гением. Но на него действительно было приятно смотреть, и он был чудесным товарищем. Только когда он начинал рассуждать о литературе, я совершенно сникал. Мне были прекрасно известны симптомы этой болезни: якобы неизменное столкновение его «внутреннего мира» с внешним! Но, в конце концов, существует реальный способ удостовериться в наличии или отсутствии таланта. Всегда – неукоснительно, неизбежно, с неумолимостью законов механики, – всегда его поражало не то, что должно было бы. Со временем я даже начал находить своего рода удовольствие в том, чтобы заранее точно угадывать, какой именно неверный выбор он сделает следующим, и весьма преуспел в этой игре.

Хуже всего было то, что его bêtise¹⁶ не бросалась в глаза. Дамы, которые знакомились с ним на пикниках, считали его интеллектуалом, и даже на званых обедах он сходил за «мыслителя». Даже я, изучивший его до микроскопических подробностей, иногда задумывался: может, и есть у него какой-нибудь захудалый талантик, который он сможет развить и тем удовольствоваться? И разве не в том состоит моя задача, чтобы отыскать его? Он был – и продолжал оставаться – таким очаровательным, что вся моя благожелательность была направлена в пользу этого аргумента, и в течение первых нескольких месяцев я действительно верил, что у него есть шанс…

Эти месяцы были восхитительны. Нойес неотлучно находился со мной, и чем больше я с ним общался, тем больше он мне нравился. Его глупость составляла такую же неотъемлемую часть его очарования, как его ресницы. И он был таким жизнерадостным, таким преданным, таким счастливым со мной, что сказать ему правду было бы не более приятно, чем перерезать горло какому-нибудь ласковому животному. Поначалу мне было интересно: что породило в этой ослепительной красоты головке бредовое заблуждение, будто в ней есть мозги? Потом я начал замечать, что это была всего лишь защитная мимикрия, инстинктивная хитрость – только бы уехать подальше от родительского гнета и конторского стола. Не то чтобы Гилберт – милый мальчик! – не верил в себя. В нем не было ни капли лицемерия. Он был уверен, что его «призвание» неодолимо, между тем как по мне спасительная благодать его ситуации состояла именно в том, что никакого призвания не было и что немного денег, немного свободы и немного развлечений превратят его в безобидного бездельника. К несчастью, денег ждать не приходилось, и при том, что в качестве альтернативы перед ним маячил конторский стол, он не мог позволить себе отложить свои пробы пера. Результаты были плачевны, и теперь я понимаю, что предвидел это с самого начала. Однако было бы опрометчиво решать судьбу человека на основании единственного опыта, и это оправдывало мою медлительность в вынесении вердикта; возможно, я даже немного поощрял его, напоминая себе, что человеческий талант для расцвета нуждается в тепле.