Читать книгу: «И сгустился туман»

Julie C. Dao

Now Comes The Mist

© 2024 by Julie C. Dao

© Н. С. Сечкина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Тамар Ридзински, которая помогла явить эту книгу из тумана на свет

Тогда лишь при лунном свете,

Меня жди при лунном свете,

Вернусь я при лунном свете, хотя бы разверзся ад.

Альфред Нойес. Разбойник (Перевод А. Лукьянова)

Глава первая

«Интересно, хоть одна из этих женщин представляла свою смерть?» Эта мысль приходит мне в голову на скамье старого церковного кладбища. Мои юбки аккуратно подобраны, щиколотки скрещены, руки сложены на коленях. Для любого, кто разглядит мой силуэт сквозь пелену снегопада, я – истинная леди, а на меня смотрят даже глубоко скорбящие. Но в собственном сознании, скрытая от чужих взоров, я мертва и распластана под толщей земли, мои руки и ноги раскинуты в стороны, волосы спутаны, рот забит мерзлыми комьями. Земля заглатывает меня целиком, смакует вкус моего последнего теплого вздоха.

Это куда романтичнее, чем лежать в гробу в нашем фамильном склепе, хотя, вероятнее всего, меня ждет именно такая участь. В гробу, однако, мои юбки будут подобраны, щиколотки скрещены, руки сложены, а в чем смысл умирать так же, как жил? Если мне суждено отойти в объятья Смерти, я намерена сделать это в манере, какую в моем окружении едва ли сочтут достойной.

Ко мне приближаются две дамы в черных бумазейных платьях. Идут под руку, на обеих плотные креповые вуали, но ткань откинута и не закрывает лиц. Помню, мама́ жаловалась на жесткую материю, царапающую кожу, однако мирилась с неудобством и на людях носила вуаль, как полагается вдовам, так что смелость этих дам мне отрадна. Проходя мимо, обе приветствуют меня кивком, и я вижу, что они немногим старше Мины или меня самой. Пожалуй, даже напоминают нас пятью-шестью годами ранее. Одна – пухленькая, изящная, с шелковистыми светлыми волосами – похожа на Мину, другая – невысокая, худощавая и темноволосая, совсем как я. Они движутся с безупречной синхронностью, шаг за шагом, и доверительно склоняются друг к дружке, как сестры. Или как влюбленные.

Они останавливаются у могилы неподалеку, и светловолосая кладет на надгробие букет белых лилий. Лепестки тонут в снегу, где им суждена медленная гибель, а дамы, кивнув мне на прощание, удаляются. Я представляю, как они выходят за ворота, садятся в экипаж и едут назад к дому, который встречает их ярким, точно радостный взгляд, светом окон. Они снимут колючие вуали и присядут отдохнуть за чашечкой душистого чая, уже и не вспоминая о заснеженной могиле и обо мне, сидящей на скамейке.

С других женщин смерть слетает легко и быстро, на мне же задерживается, как аромат духов, впитывается в кожу, так что в конце концов каждый вдох служит мне напоминанием о неизбежности могилы. Освободиться из этих тисков я не могу, и когда, трепеща, встаю со скамейки, не уверена, хочу ли освобождения.

В своих черных шелковых юбках я пробираюсь сквозь места упокоения мертвых. Слышат ли они хруст снега под моими каблучками, завидуют ли мне? Я бы завидовала. Я бы возненавидела девчонку, что в сумерках крадется через мою могилу, словно призрак, ту, чья кожа на фоне черных как смоль волос кажется белее зимы, а глаза горят жизнью здесь, где жизнь неуместна. Я стараюсь ступать мягче, дабы сверх меры не раздражать обделенных.

В дальнем конце кладбища напротив кованых ворот стоят семь фамильных склепов из потрескавшегося гранита. Отделенные друг от друга плакучими тисовыми деревьями, они высятся над надгробиями, точно правители, обозревающие толпу черни. «Гладстоны» – высечено на первом склепе, «Тейлоры» – на втором. Я миную Кингов, Прайсов и Браунингов, и далее, следом за Шоу, вижу цель своего визита: седьмой склеп, украшенный каменными розами. По бокам от двери висят металлические фонари. Они не зажжены, однако фамилия «Вестенра», выведенная сверху, светится, будто бы озаренная пламенем.

Я толкаю тяжелую дверь и вхожу. Внутри не может быть светло, не в этом сумраке февральского вечера, – однако я вижу все так же ясно, как если бы держала в руке факел: затянутый паутиной пол, останки засохших цветов и холодные гранитные стены с вырезанными на них именами всех Вестенра, которые спят в этой гробнице вечным сном. Каменные ступени ведут вниз, в крипту, где вместе с женами и детьми погребены многочисленные Джоны, Генри и Джорджи, мне неизвестные. Здесь же, в основной части усыпальницы, покоятся те, кого я знала. Словно во сне, я приближаюсь к каменным саркофагам, и мои ноздри заполняет густой сладковатый запах разложения. Саркофаги смотрятся величественно, соответствуя высокому положению тех, кто их занимает.

Первая надпись гласит: «Лорд Александр, 6-й виконт Вестенра, и его супруга Ванесса». Мой прадед никогда не хотел ни титула, ни поместья. Все, чего он желал в жизни, – это моя прабабка, и, чтобы ее не потерять, он по настоянию родителей был вынужден вернуться в Англию. Конец юношеским эскападам по всему свету, конец урокам военного дела, кровопролития и власти, которым он учился у сумасбродного французского дяди, высокопоставленного чиновника при дворе императора Вьетнама. «Возвращайся на родину, – по семейной легенде, велели ему родители. – Мы примем твою невесту, если ты вернешься домой и возьмешь на себя положенные обязанности». Он согласился.

Прадеда в живых я не застала, а прабабушка скончалась, когда мне было три. Ее, совсем девчонку, муж-англичанин выкрал с вьетнамского императорского двора, и до конца своих дней она оставалась такой же изящной и миниатюрной. Помню, как она угощала меня имбирными леденцами и смеялась своим переливчатым смехом, пытаясь овладеть произношением наших жестких согласных. Когда она слегла, я целый месяц не понимала, что происходит. «Почему мы должны попрощаться?» – спросила я, глядя на прабабушку: бледная и безмолвная, она лежала на подушке и, казалось, спала. «Потому что ее путь лежит на старое церковное кладбище», – объяснила мама. «Но она же вернется, правда?» – «Нет, милая. Уже не вернется».

Я все равно не понимала. День за днем я ждала у окна в надежде увидеть, как к воротам с грохотом подъедет прабабушкин экипаж. Не могу сказать, когда я узнала, что такое смерть, помню лишь, что с годами меня начали преследовать сны, в которых я бродила в тумане, ища мама, выкликая отца, в ужасе от того, что один за другим они уйдут и я останусь одна.

Я склоняюсь над второй могильной плитой с надписью «Достопочтенный Филип Дж. Вестенра и его супруга Люси». Провожу пальцами по высеченному имени, какое ношу и сама. Оно досталось мне от бабушки вместе с улыбкой, благодаря которой полвека назад она покорила светский Лондон. Ребенком я льнула к ней, боясь лишиться и ее. «Все мы когда-нибудь уйдем, – говорила она, крепко меня обнимая. – Жизнь не может длиться вечно». – «А должна! – с жаром возражала я. – Я сделаю так, что она будет вечной».

Тот факт, что бабушка покоится здесь, рядом с дедом, служит доказательством моего провала. Я прижимаюсь щекой к ледяному саркофагу и вспоминаю обо всем прочитанном мною в отцовской библиотеке после бабушкиной кончины. Тома, посвященные загробной жизни, едва понятные медицинские трактаты со сложными рисунками человеческого тела в посмертии. Перечитав все это, я принялась изучать классический фольклор: истории о призраках, суеверия, сопутствующие похоронным ритуалам в разных уголках мира, рассказы о людях, погребенных заживо и замурованных в темных катакомбах.

С тех пор все мои сны были о смерти. Я тонула в море. Скребла изнутри крышку гроба, покуда не срывала ногти. Падала с высокой башни в речку перед замком. «Это защитный механизм, – растолковывал доктор моим встревоженным родителям. – Люси учится справляться с горем. Она это перерастет, вот увидите». Но я так и не переросла.

Ибо вот она я, в фамильном склепе, одна, в окружении мертвых. Лицо мое по-прежнему в нескольких дюймах от скелетов моих деда и бабки, а взгляд обращен на саркофаг отца. «Филип Вестенра, мл.» высечено на плите, рядом оставлено место, чтобы однажды добавить сюда же имя мама. Я поднимаю глаза выше надписи. Я вижу руку. Она свисает с края саркофага, пальцы – длинные, белые, безвольные. Запястье медленно поворачивается, пока ладонь не встает вертикально. Указательный палец призывно сгибается. Иди ко мне.

Я поднимаюсь, и вместе со мной поднимается пыль. Я шагаю к саркофагу. Крышки нет, поэтому я ясно вижу отца: черные как смоль волосы, высокие скулы, бледная, с капелькой золота, кожа – все это досталось по наследству и мне. Его глаза открыты, и, когда я подхожу ближе, он глядит на меня.

– Люси, – удовлетворенно произносит он, – я знал, что ты придешь.

В моем сердце всколыхивается тоска.

– Папа́, – отзываюсь я, беря его за руку. Его ладонь крупная, теплая и крепкая, и мои пальцы в ней утопают. – Ах, папа, как же я по тебе соскучилась!

– А я – по тебе, дитя мое. – Он садится в гробу, от широких плеч и массивного туловища во все стороны летит пыль. В уголках больших синих глаз разбегаются морщинки. – Отчего ты не пришла раньше? Я ждал.

Я опускаюсь на колени подле саркофага.

– Ждал?

– Твое место здесь. Какие чудные беседы мы станем вести, ты и я. Нам столько всего нужно обсудить, и времени у нас в избытке. – Отец с любовью меня рассматривает. – С каждым разом ты все хорошеешь. У тебя глаза моей бабушки Ванессы. Тот же цвет и разрез. Кажется, будто я вижу ее.

Его голос пронизан печалью. Он был близок со своей бабушкой и многому у нее научился: уважению к старшим, пристрастию к специям ее родных краев и даже ее языку, хоть говорил он на нем исключительно в безопасных стенах собственного дома и никогда – в курительных комнатах или гостиных изысканного английского общества. Всему тому же он в свою очередь научил и меня.

– Милый мой папа́, – говорю я и целую его пальцы.

Когда он тут, со мной, в склепе светло и тепло. Я представляю, будто мы с отцом сидим рядышком, бок о бок. Я спокойна, счастлива и любима; мучительные сны, полные теней, отступили. Худшее пришло и ушло: Смерть воззвала ко мне, и я ответила, а жизнь во внешнем мире продолжится своим чередом.

Во внешнем мире…

Солнечный свет проникает сквозь высокие окна. Я вижу, как в одиночестве нашего большого дома плачет мама. Вижу Мину в свадебном платье, ее лицо под вуалью печально. Вижу всех мужчин, которых когда-либо знала, всех тех, с кем танцевала, кто мог бы взять меня в жены и открыть мне ту сторону жизни, о какой не может толком рассказать ни одна женщина, но какую страстно тянется познать мое истосковавшееся тело девственницы.

– В чем дело, Люси? Что случилось? – беспокоится отец.

За спиной я слышу скрежет отодвигаемой крышки: это пробуждаются дедушка с бабушкой. Как и отец, они садятся в своем каменном гробу, но выглядят совершенно иначе. От обоих остались лишь клочья плоти на костях, рты раззявлены в застывших улыбках. По склепу распространяется запах гниения. Из бабушкиной ноздри выползает жирный розовый червяк.

– Что стряслось, Люси?

– Люси, останься с нами навеки!

Я в ужасе оборачиваюсь и вижу, что моего отца облепили огромные черные жуки. Они вскрывают его кожу острыми как бритва клешнями, рвут плоть, словно бумагу, отдирают куски окровавленных жил и трепещущих мышц. Его рука, сомкнутая вокруг моих пальцев, – словно костяная клетка, матово-белая и холодная.

– Люси, твое место здесь, – с любовью произносит отец, в то время как жучиные клешни вонзаются в студенистую влажную мякоть его правого глаза.

Я кричу, но изо всех оставшихся сил продолжаю цепляться за его руку. Какая-то сила пытается нас разделить. Над моим ухом слышится голос:

– Люси. Люси! Проснись!

Я стою на коленях в снегу. Вокруг меня брызги крови, похожие на капли краски на белой стене, в крови и мои пальцы. Я царапала ногтями дверь фамильного склепа.

– Ох, Люси, зачем, ну зачем ты это делаешь? – стонет мама́. У нее вид женщины, в спешке вскочившей с постели. Коса растрепалась, из-под тяжелого шерстяного капота виднеется подол ночной сорочки. Как всегда, она захватила капот и для меня и торопливо накидывает его мне на плечи.

Только теперь я понимаю, как сильно замерзла. На мне лишь ночная сорочка, белый батист до того тонкий, что в луче фонаря, который держит моя камеристка Гарриет, просвечивает насквозь. Гарриет ставит пару туфель в снег к моим босым ногам, которые тоже кровоточат – должно быть, я поранилась по дороге от дома до церковного кладбища, – и так окоченели, что камеристке приходится помочь мне всунуть их в обувь.

– Который час? – спрашиваю я, стуча зубами.

– Половина первого ночи, – устало отвечает мама и разворачивает меня спиной к склепу. Гарриет выводит нас с кладбища, освещая путь фонарем. – И добро бы еще твои приступы лунатизма случались в приличные часы, например, во время послеобеденного сна… Хотя, пожалуй, оно и к лучшему, что ты не бродишь днем. – Мама косится на мои голые ноги, отчетливо проступающие под тоненькой ночной сорочкой. Если бы я ходила во сне среди бела дня, весь добропорядочный Лондон рассмотрел бы каждый дюйм моего тела. – Идем домой. Гарриет приготовит теплую ванну, и я велю Агате подогреть для тебя бульон.

Мы проходим через ворота, меня охватывает безудержная дрожь.

– Я… я видела папа́.

Мама́ бросает на меня резкий взгляд:

– Люси, хватит!

– Но я ничего не могу с собой поделать. Доктор…

Мама́ раздраженно отмахивается.

– Речь не о твоем недуге. Твой папа тоже страдал снохождением, как и его отец, а прежде – и его бабка. Я имею в виду это, – она жестом указывает на заснеженные склепы, – эту твою нездоровую, противоестественную одержимость смертью и утратами.

Я плотнее запахиваю капот.

– С кончины отца минуло пять лет. – При свете фонаря мама выглядит гораздо старше своего возраста. – Пора тебе его отпустить.

Несколько мгновений мы стоим на снегу, глядим друг на друга, и наше дыхание в стылом воздухе похоже на обрывки тумана. Наконец мама со вздохом двигается дальше, ведя меня за собой, я безмолвно подчиняюсь. А что тут скажешь?

Как признаться, что я никогда не смогу отпустить отца, бабушку с дедушкой и всех остальных, кого потеряла? Как объяснить, что они… что сама Смерть этого не допустит? Поэтому я молчу, и мы продолжаем путь домой под зимним небом.

Глава вторая

Я – мотылек, Мина – свеча. Никогда еще я не осознавала этого яснее, чем сейчас, в моей комнате, собираясь на торжество по случаю ее помолвки. Мина стоит перед большим, в полный рост, зеркалом и, задумчиво поджав губы, рассматривает каждый дюйм своего платья. Шелк обволакивает фигуру, струится сияющим каскадом небесной синевы, идеально сочетаясь с цветом ее глаз. Я выбрала его, потому что с первого взгляда поняла, как он ей пойдет. Мина изучает переливчатый блеск материи, я же любуюсь отблесками свечного пламени, что играют в ее волосах оттенка светлого золота, убранных в низкий пучок и закрепленных при помощи моей брильянтовой заколки.

– Люси, я не могу принять это платье, – в тысячный раз повторяет моя подруга.

– Говорю же, глупенькая, оно не от меня, – отвечаю я, тоже в тысячный раз. – Я только договорилась с портнихой, а само платье – подарок к твоей помолвке от мама.

– И все же… – Мина оглаживает лиф, на фоне которого ее округлые плечи и обнаженные руки кажутся будто бы высеченными из белейшего мрамора. – Вы обе и так уже столько сделали для меня! Устроили прием, заказали цветы и шампанское, разослали приглашения…

Я смеюсь и с наслаждением растягиваюсь на кровати, чувствуя, как в бока впиваются косточки корсета.

– Мы обожаем тебя баловать, ты же знаешь.

Украдкой ловлю свое отражение в зеркале. Я вся – воплощение томной неги: лежу, опираясь на локти; мои длинные блестящие волосы цвета полуночи рассыпались по белоснежному покрывалу, точно пролитые чернила. Глаза, темные и слегка раскосые, блестят при свечах, а бледно-оливковая шея светится, выступая из дорогих французских кружев, едва способных сдержать пухлые теплые полулуния грудей. Я меняю позу, и подол коротенькой сорочки задирается. Если Мина – ангел в мечтах любого мужчины, то я – демон в их снах.

Небесно-голубой шелк шелестит, когда Мина поворачивается ко мне. Ее взгляд падает на мои голые бедра, две полоски кожи между сорочкой и кружевными кромками чулок. Щеки Мины вспыхивают, и у меня мелькает мысль, не вспомнила ли она, как и я, наш поцелуй в тот залитый солнцем день у моря.

– Люси, – с шутливым упреком произносит Мина и поднимает с пола мои кремовые панталоны, – ты когда-нибудь начнешь одеваться?

– А какой смысл? В таком виде – я жестом указываю на себя, – я заполучу муженька гораздо быстрее.

– Ты без труда заполучишь его, даже если нарядишься в мешок из-под картошки! – смеется она.

– Мужчинами так легко управлять. – Я беру панталоны и неохотно просовываю в них ноги. – Надень платье с глубоким вырезом, похлопай ресницами, проведи пальчиком по мужской руке, и тебя тут же назовут прелестной. Ничего сложного. Не требуется ни ума, ни красоты.

– Однако у тебя есть и то и другое, что служит большим подспорьем.

– Никогда этого не отрицала.

Мы смеемся, Мина помогает мне надеть платье из бледно-розового шелка.

– Как же тебе идет этот цвет! Помолвку праздную я, но от тебя сегодня просто не отвести глаз, – произносит она без тени зависти.

– Только потому, что еще никто не заарканил меня, как Джонатан – тебя.

Едва имя слетает с моих губ, как я уже жалею о сказанном. Взор Мины моментально обращается внутрь, к мыслям, надеждам и воспоминаниям, которые меня не касаются. Она крутит на пальце тонкое золотое колечко с камушком, и я испытываю какое-то детское удовлетворение от того, что крошечный сапфир, выбранный Джонатаном, и близко не подходит к цвету ее глаз, в отличие от шелка, что подобрала я.

– Не знаю, что я буду делать весной, когда он уедет. Его не будет почти целый месяц, а мы еще ни разу не расставались так надолго, – не поднимая глаз, тихо говорит Мина. В неярком освещении она выглядит словно картина, которую я повесила бы на стену, если бы не могла сохранить любую другую ее частичку. – Ты, наверное, считаешь меня дурочкой. Почти двадцать лет я видела в нем только друга, а люблю всего-навсего последние три года. Но теперь он такая же часть меня, как мое собственное сердце.

Любовь и боль Мины для меня как занозы. Они все глубже вонзаются мне под кожу, и наконец я уже сама не понимаю, то ли растрогана ее страстным чувством, то ли завидую, что она погрузится в то самое неведомое блаженство прежде меня, да еще с кем-то другим.

Я воображаю многообещающий мягкий скрип, с каким закрывается дверь спальни, представляю, как хлопок и кружево соскальзывают с плеч Мины к ее ногам, а тяжелые, озаренные солнцем волосы рассыпаются по гладкой обнаженной спине. Она подходит к сидящему на кровати Джонатану, чьи глаза горят желанием, и встает перед ним, так что его колени оказываются у нее между ног.

Джонатан. Мне хватило одного взгляда, чтобы оценить Джонатана Харкера и ощутить к нему неприязнь. Довольно высок ростом, хотя в нашем окружении других мужчин не бывает. Худощавый, подвижный – телосложение фехтовальщика. Гладкие руки того, кто зарабатывает, перебирая бумаги. Помощник стряпчего, при деньгах, вдобавок с каждым днем растет в глазах своего патрона. Темно-золотистые волосы, чуточку курносый нос и внезапная, как просверк молнии, улыбка. Даже речи его показались мне слишком умными, слишком, на мой вкус, интересными. И на Мину он смотрел по-особому, не сводя с нее теплых, нежных серых глаз, словно боялся, что, стоит ему отвернуться, как она исчезнет. Нет, никогда мне не нравился Джонатан Харкер.

Мина отрывает взгляд от кольца.

– Моя Люси, очень скоро ты поймешь, – с чувством говорит она, – что значит вот так кого-то любить.

Я улыбаюсь, крепко сжав губы, чтобы сдержать слова, произносить которые нельзя. Небрежно собираю длинные черные волосы и закалываю их в пучок шпильками с белейшим жемчугом. Гарриет уложила бы мою прическу аккуратнее, но я предпочитаю дерзкую небрежность, как после прогулки на порывистом лондонском ветру. Или как если бы кто-то провел по моим волосам грубыми руками, обжигая губами шею.

– Что ж, – беспечно говорю я, отступив на шаг назад, чтобы увидеть себя в зеркале в полный рост, – Джонатан уедет по делам, а я останусь с тобой.

– Чему я очень рада. – Мина кладет подбородок мне на плечо.

Мы с ней одного роста, обе хрупкие и изящные; она прижимается щекой к моей щеке, покуда я надеваю свои неизменные простенькие украшения: инкрустированный гагатом золотой медальон с фотографией отца и кольцо с зеленым вьетнамским нефритом, прежде принадлежавшее моей прабабке.

– И куда же его несет на этот раз? На равнины Африки или в степи Азии?

– Нет, не так далеко на восток, – смеется Мина. – Его клиент живет в дебрях Австро-Венгрии, у самой границы. Какой-то престарелый дворянин, владелец замка в Восточных Карпатах. Название этой области примерно переводится как «Горы суровой зимы». Поэтично, не правда ли?

– Ты у нас литератор, не я. Меня считают пустышкой, а тебя с твоими дневниками, даром наблюдателя и владением стенографией – талантом.

– Чепуха. Я пишу больше, чем ты, вот и все. Поддерживаю навык, чтобы в будущем помогать Джонатану в работе. Надеюсь, ему не всегда придется ездить в такую даль. – Мина вздыхает. – В горах очень красиво и все пронизано историей. Не понимаю, почему тот клиент желает перебраться сюда, в Лондон, если, по словам Джонатана, живет на вершине скалы над глубокой синей рекой.

Это описание заставляет меня вспомнить о снах, в которых я бросаюсь в бурный поток, грезах темных, пугающих и бесконечно соблазнительных. Я закрываю глаза и слушаю шепот Смерти. Представляю изумрудные горные склоны, усеянные деревушками и купами деревьев, произрастающих в тени древних каменных башен, и чувствую жгучую зависть, почти ненависть.

– Что угодно бы отдала, лишь бы поменяться местами с Джонатаном.

Мина с улыбкой обвивает руками мою шею.

– Зачем? Чтобы тоже от меня сбежать?

– Нет. Чтобы жениться на тебе, конечно! – Благодаря игривому тону, это должно прозвучать как шутка.

– Проделать весь путь на поезде у Джонатана не получится, – отмечает Мина, практичная, как всегда. – Из-за сложного рельефа. На определенном этапе ему придется пересесть в специально нанятый экипаж. Я проложила маршрут на карте при помощи красной ленточки и булавок и прочла обо всех местах, через которые он будет проезжать. Кажется, я изучила историю этой области лучше, чем полагалось бы любой уважающей себя гувернантке.

Я равнодушно отмахиваюсь:

– Поездом ли, экипажем – какая разница! Лишь бы ехать куда-нибудь, куда угодно, видеть новые лица и слышать новые голоса. Заказывать чай в заграничном отеле, сидеть в сумраке театра в окружении незнакомцев, слать домой телеграммы из далеких городов… Это и есть свобода. Это – жизнь, моя Мина.

– Звучит и в самом деле заманчиво, – признает она.

– Вообрази себе путешествие по какой-нибудь диковинной стране. – Я подношу руку к ее шее и кончиками пальцев провожу по фарфоровой коже. Мину охватывает легкая дрожь. – Ты осматриваешь достопримечательности, исследуешь окрестности, спишь в незнакомой комнате, в новой постели. Вообразила?

Мина отстраняется, лишив мое плечо тепла.

– Возможно, когда-нибудь Джонатан возьмет меня с собой…

– Я не о поездках с мужем, – досадую я на непонятливость подруги. – Представь, что ты путешествуешь так, как это делают мужчины. В одиночку… или с другом.

Она смеется:

– В одиночку! Как это вообще – отправиться куда-то одной, без защиты?

– Почему бы и нет? Да и от кого нам нужна защита?

– Не знаю, – беспомощно отвечает Мина. – От опасных людей – воров, грабителей, убийц?

– А может, это им стоит защищаться от меня! – Я вдруг испытываю яростное желание выдернуть из волос жемчужные шпильки. – Я тоже могу быть опасной, если выйду на улицу одна, просто не знаю об этом, ведь мне никогда не представлялось такой возможности, да и не представится. Я не имею о самой себе ни малейшего понятия.

– Ах, Люси, – огорчается Мина.

Я подхожу к окну и отдергиваю в стороны гардины из сливового шелка. На улице темно, однако за нашим с Миной отражением я различаю пасмурное зимнее небо, роняющее кружевные хлопья снега.

– Там, снаружи, целый мир, которого мы не увидим, – говорю я, и знакомое отчаяние – мгновенное, непримиримое, всепоглощающее – сжимает мне горло, едва не душит. – Замки, горы, леса и многое другое. Неужели шелковые платья и обручальные кольца – это все, что нам уготовано? Кажется, даже после смерти у нас будет больше свободы. По крайней мере, это тот выбор, который мы сможем сделать самостоятельно.

– Дорогая, ты снова не в духе, – ласково произносит Мина.

В свете уличных фонарей видно, как к крыльцу подкатывают экипажи и из них на снег выходят люди. Кое-кто из мужчин бросает любопытные, жадные взгляды на мое освещенное окно, и Мина заливается румянцем, хотя мы обе полностью одеты. Она задергивает шторы и берет мое лицо в ладони.

– В тебе говорит юность, кипучий дух и предвкушение праздника. Совсем скоро ты спустишься вниз, где тебя окружит свита восхищенных поклонников, и все позабудешь.

На этом и строится наша дружба: я высказываю дикую, безумную мысль, ни в коей мере не подобающую молодой леди моего положения, и Мина охотно протягивает навстречу мне руку, но затем непременно ее отдергивает. Убегает назад, в безопасность, в душные монашеские кельи всего, традиционно положенного женщине, всего, что от нее ожидается и что перегораживает путь на волю. И тогда, чтобы не расстраивать Мину, я отказываюсь от своей идеи и запрятываю ее глубоко в душе.

Именно так произошел наш поцелуй в тот день, когда я на него осмелилась. До чего же я устала прятаться.

– Моя прекрасная Люси, моя любимая, сестра, подруга, – Мина все еще удерживает мое лицо в ладонях. – Знаю, причина отчасти и в твоем горе. Тебе не хватает отца, от которого ты узнавала об этом мире. Эта твоя потребность в свободе – не что иное как тоска по нему, разве не видишь?

Я касаюсь медальона на шее и отворачиваюсь в сторону – и потому, что Мина слишком проницательна, и потому, что даже ей не позволено упоминать моего отца.

Негромкий стук в дверь избавляет меня от необходимости подыскивать ответ.

– Кто бы это мог быть? – чересчур бодро восклицаю я и направляюсь к двери.

За порогом стоит моя камеристка Гарриет, в руках у нее благоухают цветы.

– Прошу прощения, мисс Люси, эти букеты только что доставили для вас и мисс Мины.

– Букеты! – повторяю я все тем же наиграннорадостным тоном. Затаскиваю Гарриет в комнату, оглаживаю пальцами роскошную охапку роз, ярко-красных, как адское пламя. Мина смотрит на меня с опаской – она-то знает, как быстро сменяется мое настроение. – Восхитительно. И от кого же?

– Это для мисс Мины от мистера Джонатана Харкера. – Гарриет протягивает моей подруге скромный букетик незабудок. Я с самодовольством замечаю, что их лазурно-голубой оттенок, как и сапфир в помолвочном кольце Мины, нисколько не гармонирует с цветом ее глаз. Гарриет вручает мне огромный букет роз. – Это прислал доктор Джек Сьюворд.

– Джек Сьюворд! – изумляется Мина. – Он трудится круглыми сутками и тем не менее выкроил время, чтобы отправить тебе такие чудесные цветы, Люси!

– Не надо лишних восторгов. Вероятнее всего, он поручил отправку своему ассистенту из этого ужасного сумасшедшего дома, – равнодушно бросаю я, хоть и не сомневаюсь, что доктор Сьюворд послал букет лично. Я знаю это, помня наше короткое общение на осеннем балу у Стокеров, несколько минут, проведенных наедине в оранжерее, пока остальные гости были в зале. Если бы не та встреча, я бы и предположить не могла, что за обыденными рассуждениями серьезного темноглазого молодого врача о психологии и человеческой природе кроется такая страсть. О его влечении свидетельствуют и подаренные сегодня цветы, каждая из этих сочных огненно-красных роз, почти до непристойности пышных, с готовностью раскрывающих лепестки под моим прикосновением. – И все же они великолепны, правда?

– О, Люси, он точно в тебя влюблен! Красные розы – символ обожания! – Глаза Мины сияют. – Только представь, что скоро ты станешь женой доктора!

– Ну что за глупости, – снисходительно улыбаюсь я, глядя на третий и последний букет в руках камеристки. – А это еще от кого?

Гарриет протягивает мне живописный букет старомодных камелий, округлых и нежных, теплого алого цвета.

– От достопочтенного сэра Артура Холмвуда, мисс.

– От Артура? В самом деле? – Я бросаю розы доктора Сьюворда на туалетный столик.

– Да, мисс. Он только что пришел и сам отдал их мне.

– Можешь идти, Гарриет. – Камеристка делает книксен и закрывает за собой дверь, а я вдыхаю аромат камелий. – Артур Холмвуд прибыл еще до начала вечера? Должно быть, это какой-то другой джентльмен с тем же именем. Знакомый мне Артур едва осмеливается открыть рот в моем присутствии, не то что явиться на прием, где полно незнакомых.

– Не будь так строга, – мягко укоряет меня Мина. – Он застенчив, и только. И кстати, даже если ты, дорогая, о нем невысокого мнения, по нему вздыхает немало девушек.

– Не то чтобы я была невысокого мнения об Артуре, просто совершенно забываю о нем, когда его нет рядом, – говорю я, чтобы позабавить подругу моей неисправимой ветреностью. Впрочем, ветреность эта – хорошо отработанный навык, который я много лет оттачивала для защиты самых сокровенных чувств.

Артур Холмвуд, вот как. Его родители, лорд и леди Годалминг, – друзья мама, поэтому их единственный сын и наследник неизбежно стал частью моего детства. Однако среди тех, кто окружал меня все эти годы, Артур неизменно оставался в тени: тихий мальчик с худенькими руками, мышиного цвета волосами и вечно хлюпающим носом. Отец часто поддразнивал меня из-за того, что я не интересуюсь Артуром, обращался ко мне «ваша светлость» и шутил, что однажды неуклюжий мальчуган вырастет в первого красавца нашего круга и покорит мое сердце. До того дня, когда шутка обернулась правдой, папа не дожил.

– Не верю, что ты в самом деле так относишься к Артуру, – убежденно произносит Мина. – Сама же говорила, что он пригласил тебя на танец на балу у Стокеров в прошлом октябре.

Опять этот бал, и второй мужчина, о котором я тогда поменяла мнение.

– Сперва его надолго отослали в школу, а потом из-за пошатнувшегося здоровья лорда Годалминга вся семья уехала за границу. – Я смотрю на камелии. Теплая алая сердцевина каждого цветка светится мягким золотом, точно скрывает в себе некую тайну. – Повстречав Артура на балу, я с трудом его узнала. Он очень изменился – возмужал, обрел уверенность в себе.

Глаза Мины загораются:

– Люси, об этом ты мне не рассказывала! Упомянула лишь, что выглядел он так, словно матушка притащила его на бал силой, а он всю дорогу кричал и отбивался. Правда, в этом случае он не проронил бы ни слова, потому что пэр королевства ни за что не позволит себе устроить сцену даже в закрытом семейном экипаже.

Я коротко прыскаю:

– Неужели ты запомнила мои скучные комментарии?

– Я запоминаю все твои слова. Когда Артур тебя пригласил, ты удивилась, ведь он и в глаза тебе не смел взглянуть, все время смотрел то на нос, то на подбородок.

– А то и еще куда пониже, – ослепительно улыбаюсь я.

Мина тщетно пытается напустить на себя строгий вид.

– Тебе ведь известно, что на языке цветов означают камелии?

– Разумеется, нет. Надеюсь, ты просветишь меня как моя бывшая гувернантка и эксперт по этикету.

– Камелии говорят: «Моя судьба в твоих руках». Невероятно романтичные цветы, я считаю. Никогда не любила розы, как по мне, они чересчур откровенны.

Я перевожу взгляд с камелий на букет от доктора Сьюворда на туалетном столике.

– На что-то намекаешь, моя дорогая Мина?

Она наклоняется ко мне и целует в щеку.

– Ну что ты, я не вправе ни на что намекать. К тому же, в душе ты уже сделала свой выбор, даже если сама пока этого не поняла.

Мина настолько хорошо меня знает, что я задаюсь вопросом, не догадалась ли она и о том, чего я не рассказала ей об октябрьском бале и танце с Артуром. Я умолчала, что застенчивость, прежде бывшая предметом моих насмешек, в этом высоком и элегантном, почти не знакомом джентльмене показалась мне милой и благородной. Волосы орехового оттенка, светло-карие глаза и сдержанность манер остались теми же, однако все остальное изменилось: плечи под сюртуком раздались вширь, в движениях появилась уверенная плавность, голос сделался низким и бархатистым. А какие руки! Нежные, сильные, достаточно крупные для того, чтобы в них поместились мои и чтобы, слегка надавливая на мою талию, вести меня в танце ровно так и туда, куда нужно. Догадалась ли Мина, как эти руки снились мне на протяжении нескольких недель и что они делали со мной в самых потаенных уголках моего подсознания?

Артур, напротив, был спокоен и невозмутим. Поблагодарил меня за танец и, ни разу не оглянувшись, вернулся к своей матери. Ни жаркого шепота, ни мимолетных прикосновений или записочек, вложенных мне в ладонь, как поступали другие мои воздыхатели. Впервые чувство возникло у меня одной. Мы поменялись ролями… во всяком случае, так я полагала.

Я снова приближаю камелии к носу и вдыхаю их аромат. Моя судьба в твоих руках…

– Люси!

До меня доходит, что Мина что-то мне говорит, а я ее не слышу.

– Да?

Мина задумчиво склоняет голову набок. Она заложила несколько незабудок за ухо, и их бледная лазурь прелестно сочетается с глубокой синевой ее глаз.

– С какими цветами ты выйдешь к гостям? – Мина смотрит то на один букет, то на другой, и лукавинка в ее голосе подсказывает, что из моего ответа ей многое станет ясно.

Я, однако, не из тех, кого легко склонить к выбору, даже если это пытается сделать моя самая близкая подруга.

– Ни с какими, – лениво отзываюсь я и швыряю цветы небрежной охапкой на столик, не позаботившись поставить их в воду. – Все, идем вниз. Мама нас уже заждалась.

Глава третья

Все взоры обращены на меня. Я ощущаю их с того мгновения, когда мы с Миной входим в гостиную. Как-никак, я соблюла все правила. «Ты всегда обязана быть безупречна, – повторял мне папа. – Люди необычного происхождения вроде нашего должны доказывать свою принадлежность к высшему обществу».

И никогда я не сияю ярче, нежели на светских приемах. Блестящие волосы, убранные в высокую прическу и заколотые шпильками, идеально подчеркивают длинную стройную шею. Благодаря туго зашнурованному корсету моя грудь выглядит полной и округлой, а талия – невозможно тонкой. Дорогие туфли призваны добавить моим ножкам изящества и женственности.

Я – ослепительно-прекрасная, сверкающая куколка, облаченная в розовый шелк, та, что постоянно рискует оступиться или без чувств упасть в крепкие мужские руки, хрупкая и беспомощная, тем и желанная для мужчин.

О, и как же сильно они меня желают, они все, начиная от румяного юнца у двери, который, наверное, еще и до шампанского не дорос, и заканчивая пожилым маркизом, что стоит подле камина и ведет негромкую деловую беседу, одновременно пожирая меня глазами.

Каждый мой шаг под пристальным наблюдением. Касаюсь ли я ключицы, поворачиваюсь ли поприветствовать гостя или склоняюсь для разговора с кем-то сидящим, демонстрируя великолепное декольте, мужские сердца пускаются вскачь, а пальцы стискивают ножки бокалов. Раньше, будучи юной и наивной, я стеснялась столь жадного внимания и чувствовала себя неуютно, сознавая, что со своими темными раскосыми глазами и золотистой кожей всегда буду выглядеть иначе, нежели другие, что мою инаковость не скрыть и что именно она делает меня привлекательной для мужчин. Экзотический трофей, символ положения в обществе, которым необходимо завладеть, а после гордо выставлять напоказ. Но, как и в случае с корсетом, я научилась считать эту красоту, унаследованную от прабабки, своей защитной броней. И сегодня, даже ни пригубив шампанского, я словно опьянена собственной властью над мужчинами, которые заправляют лондонским обществом.

– Люси, твоя мама и Джонатан вон там, – говорит Мина. Распознав мое состояние, она уводит меня подальше от группы мужчин, не сводящих с меня алчных взоров. – Смотри-ка, рядом с ними лорд и леди Годалминг.

– Значит, и Артур где-то неподалеку, – замечаю я с неистребимым огоньком в глазах. Сегодня меня не остановит никто, даже моя дорогая Мина. Только не в этот вечер.

– А вот и вы, – приветливо говорит мама. Мы с ней ничуть не похожи, однако сейчас она возбуждена и наэлектризована почти так же, как я, хотя ей это более простительно. Когда женщина достигает определенного возраста, мужчины от нее многого не ждут. Тем не менее служанки тщательно позаботились о внешнем виде мама: пепельно-русые волосы уложены в идеальную «улитку», шею украшают нити жемчуга, элегантное платье из муарового шелка цвета лаванды подчеркивает безукоризненную фигуру. А еще мама носит такой же, как у меня, золотой медальон, инкрустированный йоркширским гагатом, с фотокарточкой папа. – Какие же вы обе красавицы! Мина, твое платье просто восхитительно.

Джонатан Харкер, пожалуй, – единственный из присутствующих мужчин, кто не смотрит в мою сторону. Все его внимание сосредоточено на Мине, и во взгляде полыхает такое пламя желания, что я вновь испытываю знакомую сосущую тоску.

– Полностью поддерживаю миссис Вестенра, любимая. Сегодня ты похожа на русалку. – Джонатан берет Мину за руку и подушечкой большого пальца гладит тыльную сторону ее ладони.

Лорд Годалминг, в свою очередь, сверлит меня столь же неотрывным взглядом, как и прочие разгоряченные джентльмены в этой комнате.

– Люси, как ты выросла, просто не верится, – молвит он. – В последний раз я видел тебя совсем крошкой, а теперь поглядите-ка!

– Это было не так уж давно, дорогой. – Леди Годалминг кладет ладонь на спинку его кресла-каталки. – Мы встречались с миссис Вестенра и Люси всего пару лет назад, перед отъездом на континент. Разве не помнишь? Люси уже тогда была вполне взрослой.

«Но не такой, как теперь», – явно думает лорд Годалминг, хотя вслух произносит:

– Разумеется, ты права.

– Как ваше здоровье, милорд? – кротко спрашиваю я. – Я слыхала, вы уезжали за границу на лечение.

За него тут же отвечает супруга:

– Все более или менее хорошо. Сердце все еще иногда шалит, поэтому лорд Годалминг старается поменьше ходить.

– Значит, о танцах не может быть и речи? – Я огорченно прижимаю ладонь к сердцу. – Как жаль, что мне не выпадет шанс заполучить столь блистательного кавалера!

Его светлость краснеет от удивления и восторга.

– В самом деле, и речи быть не может, – натянуто улыбается леди Годалминг, – хотя, уверена, такой очаровательной девушке, как ты, Люси, сегодня вечером недостаток партнеров не грозит. – «Прибереги свое кокетство для других мужчин, маленькая шлюшка», – говорят мне ее глаза.

Между тем Мина взглядом умоляет меня оставить бедного старика в покое, а я никогда ей ни в чем не отказываю.

– Джонатан, поздравляю с помолвкой, – обращаюсь я к ее жениху, – и с грядущей деловой поездкой в Австро-Венгрию. Мина все мне рассказала.

– Благодарю, – отвечает Джонатан, не выпуская руки своей нареченной. – Мне повезло. Работа предстоит несложная: мой клиент желает приобрести недвижимость в Лондоне, и мистер Хокинс наделил меня всеми полномочиями в этом вопросе, дабы я действовал самостоятельно.

– Это замечательно, – говорит мама. – Полагаю, выказывая такое доверие, он рассчитывает со временем передать вам свою юридическую практику? Если не ошибаюсь, мистер Хокинс уже не молод.

– Ему под семьдесят, хотя с виду и не скажешь, – смеется Джонатан. В его серых глазах пляшут озорные огоньки, и все лицо будто озаряется светом, черт побери! Мина смотрит на него точно на пирожное, которое ей не терпится съесть. – И, да, он всегда был невероятно добр ко мне, сперва как к приемному сыну, а теперь и как к потенциальному наследнику. Я благодарен судьбе за то, что в будущем, если я сумею достойно себя проявить, у меня будут средства, чтобы позаботиться о Мине, как она того заслуживает.

– И о ваших детях, – добавляет леди Годалминг, покровительственно взирая на молодую пару.

Зардевшись, Мина прячет лицо на груди Джонатана.

– Даст бог, детишек будет много, – вставляет мама.

Кто-то неслышно подходит и встает подле меня. Я чувствую его приближение, еще не видя, узнаю по запаху, запомнившемуся мне с октябрьского бала у Стокеров: крем для бритья в сочетании с легким ароматом сосновой хвои и сигарного дыма. В памяти всплывает его крепкая рука на моей талии и дурманящее тепло, исходившее от него во время танца. Помню, какой миниатюрной я чувствовала себя рядом с ним, – казалось, он может поглотить меня целиком. Пульс учащается, сердце ухает в пятки, и мне приходится использовать всю силу воли, чтобы выглядеть спокойной и безмятежной. Головы я не поворачиваю. «Господи, – думаю, – да я и вправду пропала».

– Миссис Вестенра, прошу прощения, что сразу не подошел поздороваться с вами, – слышится ровный низкий голос Артура. – Я встретил старого приятеля, с которым какое-то время не виделся. Я не подозревал, что вы знакомы с доктором Джеком Сьювордом.

Мы с Миной переглядываемся. Она поджимает губы, сдерживая смех: оказывается, поклонники, приславшие мне цветы этим вечером, дружны между собой.

– Все в порядке, – говорит мама. Она смотрит то на Артура, то на меня – ей нравится видеть нас вместе. – Доктор Сьюворд был дружен с моим покойным супругом. Прекрасный молодой человек.

– Как и мистер Харкер, насколько я слышал. – Артур учтиво кланяется Джонатану. – Не могу не поздравить вас с такой красивой невестой, сэр. Как я понимаю, на сегодняшнем торжестве вы – почетные гости.

– Благодарю, мистер Холмвуд. – Джонатан кланяется в ответ. – Я признателен миссис Вестенра и Люси за этот прием. Мы планировали скромную помолвку в узком кругу и такую же скромную свадьбу, но обе эти добрые леди и слышать ничего не захотели.

– Конечно, не захотели, – расплывается в улыбке мама. – Как не расстараться ради такой чудесной молодой пары, особенно если наша невеста для моей Люси все равно что сестра!

Я жду, что Артур обратит внимание на меня, однако он лишь замечает:

– Уверен, миссис Вестенра, ваша щедрость в полной мере заслуженна, – после чего переводит разговор на предстоящие путешествия Джонатана, будто я и вовсе не участвую в беседе.

Так, думаю я. В октябре он приглашает меня на танец, сегодня присылает цветы, а теперь решил игнорировать. Я давно привыкла играть мужскими чувствами, но когда кто-то манипулирует моими собственными эмоциями, это, как выясняется, весьма болезненно. Более того, недопустимо.

– Прошу меня извинить, мама. Милорд, миледи, – вполголоса прощаюсь я со старшими, пока Артур интересуется маршрутом Джонатана через Германию. – Я должна уделить внимание другим гостям.

Мама одобрительно кивает, ей по душе моя неожиданная сознательность. Она знает меня гораздо хуже, чем Мина, которая вопросительно изгибает бровь, глядя, как я приседаю в реверансе и удаляюсь. Артур продолжает беседовать с Джонатаном, однако его голос звучит самую чуточку громче – он оборачивается мне вслед. Отлично, думаю я и, пока он, по моим расчетам, продолжает смотреть на меня, направляюсь прямиком к доктору Джеку Сьюворду.

– Доктор Сьюворд, – говорю я высоким, мелодичным голосом, так, чтобы услышали в другой компании. – Большое спасибо за ваши изысканные розы. Я весьма тронута.

– Мисс Вестенра. Люси.

Его темные глаза вспыхивают, он целует мне руку. Удерживает ее не дольше положенного, но, прикасаясь к моей коже, слегка приоткрывает губы. Жар, пробегающий по руке, добирается до позвоночника, но вот доктор Сьюворд выпускает мои пальцы, и я поражаюсь тому, что когда-то считала этого человека холодным и неинтересным.

Наше знакомство состоялось шесть лет назад. Джек Сьюворд, тогда простой студент-медик, служил ассистентом у врача моего отца. Я была еще ребенком, слишком замкнутым и озабоченным слабым здоровьем папа, и потому глупые влюбленности, которые девочки моего возраста нередко питают к взрослым молодым людям, обошли меня стороной, да и Джек Сьюворд казался мне скучным типом, без конца рассуждавшим о связи тела и разума. Вообразите мое удивление, когда на прошлогоднем балу у Стокеров, застав меня одну, он склонился к моему уху и шепнул: «Вы – самая прекрасная женщина из всех, кого я встречал», при этом его шершавая, коротко подстриженная бородка приятно потерлась о мою щеку. «Доктор Сьюворд, – отвечала я, – вы меня потрясли». – «О, это вы – потрясающая», – прошептал он. Его глаза мягко засветились, он легко, точно перышком, провел пальцем по моему запястью, и вдруг мне больше всего на свете захотелось, чтобы он взял меня за талию, как минутами ранее сделал Артур. Прежде чем Джек успел отстраниться, я схватила его за руку, охнув от внезапного жара наших сомкнувшихся ладоней, и притянула к себе. На миг он потерял равновесие, качнулся вперед и на одну восхитительную секунду прижался ко мне всем телом.

Он моментально отдернул руку и сделал шаг назад, смущенный и, кажется, даже раздраженный. От волнения и обиды на холодность Артура я позабыла свое место: я женщина, добыча, а не охотник. Я должна искушать и пленять исключительно силой красоты, но не словами или действиями. Я нарушила строгий отцовский наказ всегда быть безупречной.

К счастью, я хорошо знала, что делать. «Прошу прощения, доктор. – Я схватилась ладонями за лицо, изображая девическую стыдливость, и застенчиво опустила глаза. – На меня произвел впечатление ваш комплимент. Простите». Раздражение доктора Сьюворда тотчас улетучилось. «Вам не за что извиняться, мисс Вестенра, – мягко проговорил он. – Люси».

Я назубок знаю роль, отведенную мне в нелепой игре между мужчинами и женщинами, именуемой ухаживанием, и всегда блистательна в этой роли. Вот он, гость в доме моей матери, стоит подле меня с той же искрой интереса в глазах, а в моей спальне лежит букет подаренных им роз, красных как кровь и сладострастно-пышных. По медленной улыбке, расцветающей на его губах, я догадываюсь, что и он помнит ту встречу в оранжерее.

– Рад, что вам понравился мой букет, – говорит он. – Увидев его, я подумал о вас.

– А я-то полагала, что вы слишком заняты медициной, чтобы отвлекаться на пустяки вроде цветов, – игриво замечаю я.

– Нет-нет, цветы – вовсе не пустяки. – Джек Сьюворд подается ко мне, точно хочет поделиться секретом, и прядь черных волос падает ему на лоб. Пахнет от него мылом и свежим бельем. – Они передают зашифрованные послания. Сами того не подозревая, несут информацию.

– Доктор Сьюворд! – восклицаю я в притворном ужасе. Да, Мина укоризненно покачала бы головой, услышав мой откровенно кокетливый тон, но молодой доктор очарован. – Хотите сказать, ваши цветы в моей спальне за мной шпионят?

На лице Джека Сьюворда мелькает легкий испуг. Я опять чересчур напориста. На этот раз, однако, он быстро овладевает собой и говорит:

– Возможно, «шпионят» – неверное слово. Я бы не осмелился на такое назойливое вмешательство по отношению к столь благонравной леди. Давайте назовем цветы… ну, скажем, просто посланниками.

Я наклоняю голову набок и хохочу, зная, что звонкий, как колокольчик, смех долетит до самых дальних уголков гостиной.

– Доктор, вы такой забавный!

Довольный собой, доктор Сьюворд вновь расплывается в улыбке.

– Так-так, Сьюворд, что это у нас тут? – слышится густой, неторопливый голос со странной, растянутой манерой произношения гласных. – Возможно ли, что ты нашел прекраснейшую из всех дам в этом помещении?

– Более чем возможно. – Доктор Сьюворд слегка хмурит лоб, досадуя, что его прервали, но тут же радостно хлопает подошедшего по плечу. – Мисс Вестенра, позвольте представить вам моего друга, мистера Квинси Морриса. Мы познакомились прошлым летом, когда я заканчивал обучение в Америке.

Я не могу оторвать глаз от незнакомца и замечаю, что его разглядывают и многие другие гости, пускай и без моего восхищения. Мистер Моррис выделяется среди публики, будто маяк на скале, и не только потому, что его гладкая, сияющая кожа черна, как эбеновое дерево, тогда как у всех остальных, не считая меня, она лилейно-белая. Его веселые умные глаза живо сверкают на суровом лице с густыми бровями, крепким широким носом и полными, красивой формы губами. Наряд его весьма необычен: длинный охотничий плащ из серой шерсти поверх жилета из дубленой кожи; сизоватый цвет шейного платка контрастирует с темной линией решительного подбородка. Квинси Моррис и доктор Сьюворд одного роста, телосложения и возраста – обоим около тридцати или чуть больше, – однако поза мистера Морриса лишена ленивой непринужденности, характерной для всех прочих джентльменов в гостиной. Он стоит, слегка расставив ноги, широкие и мощные плечи расправлены, руки лежат на бедрах, открывая взорам серебристый металл, что поблескивает в кожаных кобурах на ремне, опоясывающем узкую талию. Квинси Моррис выглядит как человек, привыкший молниеносно вступать в схватку, и, заметив плохо скрываемые враждебные взгляды, которые бросают на него некоторые мужчины, я могу понять почему.

– М-м-мистер Моррис, – запинаясь, выговариваю я, до странности пораженная его внешностью. Широкая улыбка – безукоризненно ровные зубы, снежно-белые на фоне черной кожи, – свидетельствует, что моя реакция доставляет ему удовольствие. – Вы – стрелок с Дикого Запада? Кажется, я припоминаю похожего на вас героя одной театральной пьесы, которую я смотрела вместе с мама.

Квинси Моррис смеется громким, жизнерадостным смехом, и мрачное выражение на лицах части наблюдателей смягчается.

– Нет, мэм, я не профессиональный стрелок, хотя бить по мишеням немного умею. В свое время я расстрелял немало бутылок, расставленных на заборе. – Он добродушно подмигивает, и его протяжный, мяукающий акцент приводит меня в такой восторг, что я тихонько ахаю. – Правильнее будет называть меня ковбоем, каким был до меня и мой отец. Нас, ковбоев, осталось мало, но в память об отце я храню верность ремеслу. Мы с Джеком, – он кладет руку на плечо доктора Сьюворда, – повстречались, когда он был врачом в Техасе. Такой храбрец не мог устоять перед опасностями Дикого Запада, где не действует закон, верно, дружище?

– Я приехал туда изучать местную медицину. – Благодаря шутливой непринужденности приятеля доктор расслабляется, хоть и продолжает нервно поглядывать на меня. Он бы предпочел, чтобы я не восхищалась этим красивым статным американцем так открыто. – Вот что меня привлекло, как и нужда в медиках. Храбрец у нас Квинси, он спас меня от бандитов.

Мистер Моррис беззлобно закатывает глаза и обращается ко мне:

– А он избавил меня и еще десятерых на моем ранчо от смертельной лихорадки. Если бы не он, мы все отправились бы на тот свет. Сам-то я во врачевании ничего не смыслю. Бычка заарканить или объездить жеребца – это я могу.

– И ночью развести костер под открытым небом, да? – прибавляю я, стараясь сдержать эмоции. Восторг в глазах мистера Морриса вызывает у меня улыбку. – Я кое-что читала об американском Диком Западе, хотя моя матушка и не одобряет подобные истории. По ее мнению, рассказы о стрелках и золотодобытчиках – не самое подходящее чтиво для молодой леди.

– Если молодая леди столь несомненно умна, как вы, мисс Вестенра, для нее нет неподходящей литературы, – с галантным поклоном говорит ковбой, приложив руку к груди. На секунду взгляд его карих, цвета растопленного шоколада, глаз задерживается на моих губах, но длится это так недолго, что могло мне просто показаться.

– Покойный отец Люси был моим добрым другом и образованнейшим человеком. Как видите, свои таланты он передал по наследству, – быстро вставляет доктор Сьюворд в попытке вернуть мое внимание.

Но мой взгляд прикован к улыбке мистера Морриса, которая слепит, как если бы я смотрела на солнце.

– В таком случае, мисс Люси, вы – неограненный алмаз, – произносит он. – И, чтобы найти вас, мне всего-то пришлось преодолеть несколько тысяч миль по суше и морю. Вы верите в судьбу?

– Да, – выдыхаю я, и сияющая улыбка Квинси Морриса делается еще шире. Кажется, я ответила бы «да» на любой его вопрос или просьбу.

– А, Артур! Присоединяйся к нам, – восклицает доктор Сьюворд, не скрывая облегчения.

И вновь Артур Холмвуд оказывается рядом со мной, и я с трудом сдерживаю радость. Итак, стоило ему увидеть меня в окружении двух других мужчин, проявляющих ко мне интерес, и он тут как тут. Доктор знакомит его с мистером Моррисом, и он пожимает американцу руку.

– Надолго к нам в Англию? – интересуется Артур.

– Поначалу я собирался погостить у Джека месяц-другой, но не прочь задержаться и дольше, если вдруг пожелаю, – отвечает ковбой, бросив на меня лукавый взгляд, и доктора Сьюворда едва не перекашивает от злости.

Я ощущаю в груди приятный трепет, ибо Квинси Моррис определенно запал в мое кокетливое сердечко.

Самое время Артуру наконец заговорить со мной, однако он жестом указывает на кобуру, выглядывающую из-под плаща мистера Морриса.

– Полагаю, сэр, вы меткий стрелок? При благоприятной погоде в следующем месяце мы с Джеком думаем поохотиться на моих землях. Буду рад видеть и вас в нашей компании.

– С удовольствием принимаю ваше щедрое предложение, мистер Холмвуд, – растягивая слова, произносит американец. Затем, как того требует вежливость, и он, и доктор Сьюворд вновь обращают взгляды на меня, чтобы продолжить общую беседу. Артур, однако, не унимается:

– С нарезным оружием умеете обращаться? От деда мне досталось несколько винтовок. Громоздкие, не слишком удобные, зато надежные и…

Звук скрипок заглушает его слова и мое раздражение, вспыхнувшее по новой. Артур, по-видимому, твердо вознамерился меня игнорировать, но при этом ходить за мной по пятам. Пока что он даже в глаза мне не взглянул.

– Скоро начнутся танцы, – говорю я, наблюдая, как гости начинают перемещаться в бальный зал. Демонстративно шагаю вперед и подаю руку ковбою. – Мистер Моррис, вы позволите мне смелость объявить вас моим первым кавалером? Мистера Сьюворда я выбрать не решаюсь – приглашение, сделанное дамой, его несомненно шокирует. Надеюсь, что вы, закаленный жизнью в Новом Свете, в этом отношении проявите больше отваги, не так ли?

Лоб Джека Сьюворда прорезает глубокая морщина, в то время как мистер Моррис улыбается от уха до уха.

– Вы читаете меня, как раскрытую книгу, маленькая леди, – молвит он, и я очарована этим ласковым обращением, тогда как в устах любого другого мужчины оно прозвучало бы покровительственно.

Он кладет мою ладонь к себе на предплечье.

– Кто я такой, чтобы отказать в танце прекраснейшей из женщин?

Я отвечаю улыбкой, и мы направляемся в бальный зал. По пути я украдкой кошусь на Артура, ожидая прочесть в его лице спокойствие и обычную вежливую скуку, а вместо этого вижу изумление и обиду и ощущаю в груди странную щемящую боль. «Он мог пригласить меня, если бы хотел, – говорю я себе, – а не болтать про эту глупую охоту». Я кладу и вторую руку поверх руки Квинси Морриса и льну к нему, решив насладиться моментом. Разве я в чем-то виновата?

– Мистер Моррис, вы вальсируете? – уточняю я, когда в воздухе плывет чарующая мелодия Штрауса.

– Ради вас, мисс Люси, я и мазурку спляшу, если придется, – с огоньком в глазах отвечает американец. – Ну а вальс точно станцую.

– Какой вы смешной! – хохочу я. С гордо поднятой головой мы вместе входим в бальный зал, и я намеренно прожигаю взглядом всех, кто таращится на ковбоя. Они отводят глаза, не желая сердить дочь хозяйки вечера. – А что, все американцы так же склонны к преувеличениям, как вы?

Квинси Моррис склоняется ко мне, и его взор вновь падает на мои губы.

– Позвольте ответить вопросом на вопрос: а что, все англичанки столь же обворожительны, как вы?

– Лесть – верный ключик ко мне, – улыбаюсь я.

– Рад слышать. – Он выводит меня в толпу танцующих и великолепно вальсирует, демонстрируя неожиданную грацию.

– Где вы научились так хорошо танцевать? – изумленно спрашиваю я. – Я полагала, что человек, который всю жизнь пасет коров, сидя в седле, редкий гость на балах.

Мистер Моррис озорно мне подмигивает, и этот жест столь же неотразим, сколь заразителен его смех.

– В Америке тоже есть дамы, знаете ли. Те из них, кого не слишком беспокоил цвет моей кожи, обучили меня танцам, чтобы я мог пересечь океан и произвести впечатление на вас.

– Более красивой кожи, чем у вас, мне видеть не доводилось, – искренне говорю я.

– Прошу вас, мэм, прекратите осыпать меня комплиментами, не то я запутаюсь в собственных ногах. – Квинси Моррис кружит меня в танце, и мои розовые юбки надуваются, точно паруса. – Впрочем, нет, продолжайте, я не против.

Мы смеемся, и я замечаю группу матрон, которые перешептываются между собой. Вне всяких сомнений, наши с мистером Моррисом имена будут упомянуты во всех сплетнях сегодняшнего вечера, но я испытываю такое наслаждение, что мне все равно, о чем квохчут эти старые курицы.

– Моя прабабушка родом из Юго-Восточной Азии, из Вьетнама, – вдруг вырывается у меня. – Мой прадед похитил ее и привез в Лондон. Прочих офицеров, французов и англичан, заботило собственное обогащение, а мой предок не желал иного сокровища, кроме нее.

Сама не знаю, зачем открываюсь перед мистером Моррисом, учитывая, что моя семья сделала все, чтобы сохранить тайну. Даже папа, который носил бороду и внешне ничем не отличался от типичного английского джентльмена, в обществе избегал разговоров о своем происхождении. Некогда шептались, что моя прабабка была не особой королевских кровей, а безродной девицей из борделя, околдовавшей юного и невинного английского аристократа. Отец решил положить конец слухам, и мама, которая всегда заботилась о приличиях и положении в свете, согласилась ни словом не упоминать Ванессу. Несмотря на это, чутье подсказывает мне, что Квинси Моррис меня поймет. Возможно, я сужу об этом по тому, как он стоял в гостиной, ловя на себе враждебные взгляды и, подобно мне, дерзко обращая собственную непохожесть в броню.

И действительно, взгляд американца светится добротой, точно он слышит все, чего я не произношу вслух.

– Теперь понятно, откуда у вашей кожи этот дивный оттенок, – кивает мистер Моррис, галантный до последнего слова. – Будто бы лучи солнца неустанно ласкают ваше лицо даже ночью.

– Вы еще и поэт?

Я крепче сжимаю ладонь, обхватившую мои пальцы. Она крупная и мозолистая, ничего общего с изящными, красивыми руками доктора Сьюворда, но мне все равно приятно ее держать. Это рука друга, хотя глаза ковбоя говорят о чем угодно, только не о простой дружбе. В них горит огонь, обещая мне восхитительное тепло, если я отважусь приблизиться. Мистер Моррис привлекает меня к себе на опасно близкое расстояние. Еще дюйм, и это будет выглядеть неприлично.

– Поблизости от моего ранчо живут выходцы из Азии. Работают на ферме и на железной дороге, и кое-кого из них я имею честь называть друзьями. – Мистер Моррис смотрит на меня сияющими глазами. – Надеюсь, я завоюю и ваше уважение, мисс Люси Вестенра. Повторюсь, вы – неограненный алмаз, и, поверьте, я говорю это не всякой женщине.

– Не верю! – смеюсь я. – Джентльмен вроде вас наверняка знаком со многими интересными дамами.

– Однако среди них нет той, с которой мне хотелось бы прокатиться по открытой равнине под ночным небом. Ярко светит луна, мерцают звезды. – Голос Квинси Морриса мягок, как пуховая перина, в которой я бы охотно утонула. – Воют волки. Но вы их не бойтесь, мэм, ведь рядом с вами я.

Я заговорщически понижаю голос:

– Откроете мне секрет? Есть одна вещь, которую я страшно хочу знать.

Глаза мистера Морриса вспыхивают:

– Спрашивайте о чем угодно.

Я поджимаю губы, изображая нерешительность.

– Я слыхала, что у американских ковбоев очень, очень большие… – (к моей вящей радости, мистер Моррис замирает), – шляпы. Это правда?

Он запрокидывает голову и разражается хохотом.

– Вы неподражаемы!

Я довольно улыбаюсь. Доктора Сьюворда моя шутка привела бы в ужас, тогда как мистер Моррис явно человек иного склада – его бы я не боялась невзначай обидеть, и он уж наверняка в должной мере оценил бы мою откровенность.

– Хотела бы я однажды увидеть эту равнину, – искренне говорю я, и теплота во взоре американца согревает мне душу.

Музыка смолкает, я обращаю внимание на соседнюю пару танцоров. Кавалер без стеснения разглядывает мистера Морриса. Он мне незнаком, а вот его дама – Пенелопа Уортинг, бойкая рыжеволосая красавица, с которой мы вместе росли и которая всегда мне нравилась. С изумруда, сверкающего на пальце Пенелопы, я переключаю внимание на ее спутника, бледного, тонкогубого, с лошадиным лицом и выпирающими зубами. Пенелопа ловит мой взгляд, заливается краской и что-то шепчет мужчине на ухо, однако он продолжает глазеть.

Она виновато мне улыбается:

– Добрый вечер, Люси. Чудесно выглядишь сегодня! Боюсь, я не имела удовольствия быть представленной твоему партнеру.

– Буду счастлива вас познакомить. И тебя, и твоего спутника, который смотрит на него со столь жадным любопытством, – заявляю я, и кавалер Пенелопы, не ожидавший такой резкости, хлопает водянисто-голубыми, навыкате, глазами. Я, однако, давно усвоила, что в подобных компаниях, где женщины приучены избегать прямых речей и по любому, самому невинному поводу вынуждены изъясняться экивоками, лучше всего сразу направлять острие в самую суть, и я из тех женщин, у которых ножи всегда хорошо наточены. – Это мистер Квинси Моррис, американский друг доктора Сьюворда. Мистер Моррис, это моя подруга детства, Пенелопа Уортинг.

Оба бормочут положенные любезности.

– Позвольте представить вам моего жениха, Аластора Херста, – смущенно произносит затем Пенелопа, указывая на своего ухмыляющегося спутника.

Услышав знакомое имя, я испытываю смесь отвращения и сочувствия. Херсты – коммерсанты, жаждущие высокого положения в обществе; много лет они пытались завести дружбу с моими родителями, но тщетно, поскольку их чванство и спесь неизменно вызывали у мама лишь презрение, однако, надо признать, состояние они нажили огромное. Кроме того, не секрет, что старший брат Пенелопы, распутник и волокита, практически разорил отца с матерью. Понятное дело, замуж она выходит, только чтобы поправить отчаянное положение, и не на такую партию я для нее рассчитывала.

Аластор Херст изучает ковбоя с головы до пят, его оттопыренная нижняя губа явно выражает презрение.

– Мисс Вестенра, – говорит он. – Мистер Моррис. Полагаю, ваша беседа до крайности занятна. Прежде я ни разу не слышал таких громких звуков во время вальса.

– Аластор. – Пенелопа на миг прикрывает глаза.

– Сэр, это называется смех, – с ослепительной улыбкой сообщаю я, несмотря на то, что гнев бурлит во мне, обжигая, словно едкая кислота. – Должно быть, вам это понятие чуждо, раз вы так глубоко озадачены.

– Смех? – переспрашивает мистер Херст. – Скорее, это походило на рев осла. Подобный шум изрядно мешает танцевать.

«Ты обязана быть безупречна, – эхом звучит в голове голос папа. – Всегда». Но глядя на этого самодовольного идиота, похожего на мерина, молчать я не в силах.

– Боже, – говорю я с притворной грустью, – если веселье так противно вашей натуре, я нахожу ваше присутствие на сегодняшнем вечере весьма странным, мистер Хант. Ах, или ваша фамилия Холмс?

Я прекрасно знаю, как его зовут, просто не могу удержаться от издевки. Этот фигляр не стоит и грязи на подошвах Пенелопы.

Мистер Херст бледнеет от ярости, но свой яд выплескивает на ковбоя:

– Не знал, что представителей вашего племени допускают в приличное общество. Я поражен, что Одри Вестенра вас пригласила. Разве вам не полагается разгребать уголь или чистить конюшни?

В зале повисает абсолютная тишина, даже музыканты прекратили играть. Пенелопа вновь закрывает глаза. Судя по всему, она мечтает провалиться сквозь землю, в дыру, что разверзлась бы под дорогим французским ковром моей матушки.

Я выпрямляюсь в полный рост.

– Сэр, вы уже достаточно оскорбили моего гостя. Я не вижу иного выхода, кроме как просить вас немедленно удалиться.

Вокруг нас раздаются изумленные вздохи и одобрительные возгласы.

– Мисс Люси, прошу вас, – тихо произносит Квинси Моррис. – Не прогоняйте его из-за меня, ведь он сопровождает молодую леди.

– Нет-нет, я не возражаю, – немедленно подает голос Пенелопа. – Аластор, идемте. – Красная от унижения, она хватает жениха за руку. – Отвезите меня домой.

– И что же, вы вот так бесцеремонно меня выставите? – брызжа слюной, пыхтит мистер Херст. – Да знаете ли вы, кто я такой, мисс Вестенра? Кто мои родители? Думаете, высоко забрались?

– Я не потерплю столь безобразного поведения на торжестве в моем доме, – спокойно говорю я.

– Мы уже уходим. – Пенелопа на прощанье пожимает мое запястье. – Прости, Люси. Мистер Моррис, надеюсь, ваш визит в Англию будет приятным.

– Обещай на днях приехать к нам с мама на чай, – прошу я, и в моем голосе тоже слышатся нотки извинения. Мистер Херст заслужил отпор, жаль только, что из-за этого пострадала Пенелопа.

Мама безуспешно пытается остановить их в дверях, затем торопится ко мне. Вновь начинает звучать музыка, и свидетели недавней сцены расходятся.

– Люси, – шепчет мама. Широкая улыбка на ее лице призвана замаскировать ужас в глазах. – Ради всего святого, что здесь произошло?

– Этот человек оскорбил моего гостя, мистера Морриса. – Я жестом указываю на ковбоя.

– Ясно, – сокрушенно произносит мама. – Что ж, в таком случае, примите извинения за его грубость.

– Ну что вы, мэм, – учтиво кланяется американец. – Мне доводилось слышать много чего и похуже. Это я вынужден извиниться, что прервал ваш вечер. – Когда он вновь оборачивается ко мне, в его взгляде нет прежней теплоты. – Мисс Люси, благодарю за танец и беседу. С вашего позволения, я вас оставлю.

Он удаляется, я смотрю ему вслед.

– Ну и ну! – смеюсь я, делая вид, будто ничего серьезного не стряслось. – Можно подумать, это я его обидела.

Все с той же приклеенной улыбкой мама берет меня под руку и ведет через зал.

– Сколько раз тебе повторять! Излишняя прямолинейность в женщине отпугивает мужчин.

– Воспитанный человек, будь то мужчина или женщина, обязан осадить наглеца.

– Всему свое место и время. И даже если отбросить тот факт, что тебе как женщине положено быть скромной и сдержанной, – продолжает мама, – торжество, устроенное в твоем доме для твоих друзей, – определенно не то место и время. Люси, ты должна быть любезна со всеми. Я ожидала от тебя большего благоразумия. Представь, что сказал бы твой бедный отец, если бы сейчас тебя увидел! – Распекая меня, она одновременно любезно кивает проходящим мимо гостям.

– Папа, как и ты, терпеть не мог Херстов.

– Твой отец на первое место ставил приличия, а ты повела себя в высшей степени неприлично, грубо указав гостю на дверь.

Мой боевой дух гаснет, а вместе с ним улетучивается и беспечное праздничное веселье. В конце концов, зачем это все? Танцы, улыбки, флирт – только ради того, чтобы найти мужа и заполнить дыру в сердце, оставленную отцом? Мина хорошо знает: вся моя живость и очарование – лишь попытка скрыть зияющую пустоту в груди. И как бы ни были в меня влюблены доктор Сьюворд, мистер Моррис и даже Артур Холмвуд, – тот, чьей женой я стану, рано или поздно это поймет. Вдали от шумных балов, в жестком свете реальности любой из них увидит, что я – совершенно другая женщина, которая носит жизнерадостную маску, скрывая темные пятна, оставленные на ее душе Смертью.

Мыслями я переношусь из людного зала в туманную прохладу кладбища, к папа и дедушке с бабушкой. В тишину и покой, где меня окружают безмолвные воспоминания о тех, кто некогда меня любил и кого уже не вернуть.

– Милая, знаю, ты хотела поступить правильно. – Мама ободряюще сжимает мою руку, но затем ее взгляд заостряется: – Или я чего-то не знаю? Кто тебе этот мистер Моррис? Я пригласила его исключительно по просьбе доктора Сьюворда, сочтя, что вреда в том не будет. Полагала, ты будешь танцевать с Артуром, а не с каким-то незнакомым джентльменом, еще и американцем!

– Мистер Моррис мне никто, – угрюмо отвечаю я, поймав взгляд Мины с другого конца зала. Она почувствовала перемену в моем настроении и озабоченно хмурит брови. – А Артур за весь вечер на меня даже ни разу не посмотрел. Мама, я ему совершенно безразлична, и чем скорее мы это признаем, тем лучше…

– Прошу прощения, мисс Вестенра. – Артур Холмвуд стоит совсем близко и наверняка все слышал. Мышца в уголке его рта нервно подергивается, однако взор спокоен. При этом освещении его глаза кажутся скорее темно-зелеными, чем светло-карими.

– Мистер Холмвуд, надеюсь… – сконфуженно бормочет мама, – надеюсь, вы хорошо проводите время?

– О да. И все же мне было бы еще приятнее, если бы мисс Вестенра удостоила меня чести станцевать с ней следующий танец. – Он протягивает мне руку, не узкую и изящную, как у доктора Сьюворда, и не грубоватую и обветренную, как у Квинси Морриса. Это просто он, Артур.

Я смотрю на эту руку, застыв в неподвижности, и поднимаю глаза, в которых плещется отчаянное недоумение. За последние месяцы Артур Холмвуд едва не свел меня с ума, выказывая то интерес, то холодность. Его сегодняшние камелии – теплые, искренние и честные, тогда как он сам словно бы скрыт густым облаком тумана. Если бы не цветы, я бы решила, что он и вовсе меня не вспоминает. Я злюсь на себя: ну почему меня так сильно волнует, что думает обо мне Артур? Да и любой другой мужчина, если не считать папа.

– Люси, – шепчет мама, встревоженная моим молчанием.

Артур уже готов опустить руку, в глазах мелькает беспокойство, и это его спасает. Я вкладываю пальцы в его ладонь.

– Мистер Холмвуд, я принимаю ваше приглашение. Но только если вы не солгали, что танец со мной – честь для вас.

Мама изумленно открывает рот, в шоке от моей дерзости. Я смотрю ей за спину и вижу, что Мина, доктор Сьюворд и мистер Моррис внимательно наблюдают за нами, не прерывая беседы в своих компаниях.

Артур слегка сжимает мою руку.

– Я бы не сказал этих слов, не будь они правдой, – отвечает он и ведет меня в круг танцующих, а я гадаю, чувствует ли он, как предательски грохочет пульс на моем запястье.

Глава четвертая

Если вальс с Квинси Моррисом был оживленным и быстрым, то музыка, под которую мы танцуем с Артуром, плавная, грустная и лиричная. Разумеется, Артур – великолепный танцор, как и положено джентльмену его сословия, и я знаю, что вместе мы составляем красивую пару. Его ноги легко, как перышки, касаются подола моих юбок, а моя талия, кажется, идеально соответствует форме его ладони. Но внутри у нас нет той безмятежности, образец которой мы являем снаружи.

Мускул в уголке рта Артура снова подрагивает, пальцы, сжимающие мою руку, непроизвольно напрягаются, и я понимаю, что он смущен не меньше моего. Теперь, по крайней мере, он смотрит на меня, да еще так пристально, что мне даже не по себе. Впрочем, надо отдать Артуру должное: он ни разу не сбивается с шага.

В других парах танцующие негромко, с улыбками, переговариваются между собой, мы же с Артуром безмолвствуем. Знаю, он ждет, что беседу начну я, но после матушкиного упрека в излишней прямолинейности я намерена молчать, пока он не заговорит первым.

– Мисс Вестенра, благодарю вас за удовольствие, доставленное этим танцем, – наконец произносит он.

– Не стоит благодарности, – отзываюсь я, сухо и холодно.

– Боюсь, я нечаянно услышал, о чем вы говорили минуту назад. – На миг он опускает взор, потом вновь впивается в меня глазами. – Вы действительно так считаете? Думаете, что… вы мне безразличны?

– Я бы не сказала этих слов, не будь они правдой, – с усмешкой повторяю я его собственную фразу. Мой ответ явно его огорчает, но я безжалостна. – Буду честна. Я вас не понимаю. Второй раз за время нашего знакомства вы приглашаете меня на танец, сегодня прислали цветы, и в то же время не удостаиваете меня ни взглядом, ни разговором. Не признаете факт моего существования. Так отчего же, мистер Холмвуд, вас удивило сделанное мной заключение о том, что я вам безразлична?

Смятение на лице Артура могло бы показаться комичным, не будь оно столь искренним.

– Мисс Вестенра, мне горько слышать, что мое поведение привело вас к такому выводу.

– Я сужу не только по вашему поведению, – ровным голосом продолжаю я, когда мы проплываем в танце мимо мама и ее друзей. Внешне мама излучает радость и веселье, но в душе мучается вопросом – и тревогой, – что именно я говорю Артуру. – Но и по отношению ко мне других джентльменов, с которыми сравниваю ваше. Как минимум семеро мужчин в этом зале более заинтересованы в беседе со мной, нежели вы.

– Семеро? – едва не стонет Артур.

Я поднимаю глаза к потолку, изображая подсчет.

– Семеро подходящего возраста и не связанных обязательствами. Если прибавить к ним всех, кто слишком стар или безнадежно женат и потому не смеет даже думать о том, чтобы подойти ко мне, список имен значительно вырастет.

Артур растерянно моргает:

– Вы надо мной… издеваетесь.

– Немножко, – признаю я.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а после случается самая неожиданная вещь: Артур Холмвуд разражается смехом. Он хохочет и в это мгновение преображается. Смеющееся лицо Артура начисто вытесняет из моего рассудка все мысли о красивых руках доктора Сьюворда и обаянии Квинси Морриса. В уголках его глаз разбегаются морщинки, линия подбородка смягчается, на правой щеке появляется прелестная ямочка, которую так и хочется поцеловать. Теперь, когда я сумела его рассмешить, мне немедленно хочется сделать это снова, лишь бы удержать эту улыбку.

– В вас столько жизни, – произносит Артур, и это тоже звучит неожиданно. – Вы всегда были рядом, еще с тех лет, когда детьми мы играли у вас в саду. По-моему… среди моего круга вас я знаю дольше всех. Когда я оглядываюсь назад, в детство, мне кажется, что вы были всегда.

Я потрясена. Артур Холмвуд впервые произносит передо мной такую длинную речь, и, опасаясь его спугнуть, я не вставляю ни словечка, а лишь слушаю и слушаю. Он говорит быстро, торопится высказаться прежде, чем ему изменит мужество.

– Но мы никогда не были друзьями, – продолжает он, – и все по моей вине.

– Отчего же?

– Я вас боялся.

Наступает мой черед смеяться в надежде, что он тоже засмеется и я снова увижу эту милую ямочку. Артур, однако, остается серьезным.

– Видите ли, вы для меня блистали слишком ярко – с вашими нарядными платьями, улыбкой и привычкой выигрывать в любой игре. До сих пор помню, как однажды летом вы во всех смыслах слова разгромили Питера Редмонда и Эдварда Харта в матче по крикету. Обоих взбесила победа девчонки, а вы заметили, что лучше бы они переживали из-за оглушительного проигрыша после того, как громко хвастались своим мастерством.

– Неужели вы это помните? – изумляюсь я.

– Я все о вас помню, – мягко говорит Артур, и по моему телу до самых кончиков пальцев разливается тепло. – Но я мог лишь наблюдать за вами издали, ведь я знал, что недостоин вас. Кем я был? Робким, изнеженным юношей без каких-либо талантов, не особенно умным, необщительным. Я подозревал, что мне суждено оставаться на задворках вашей жизни. – Вальс заканчивается, но мы продолжаем танцевать под следующую мелодию. – Я уехал учиться и, возвращаясь домой на каникулы, всякий раз находил вас еще более прекрасной. Еще более ослепительной. – Щеки Артура розовеют, но тон остается сдержанным. – Вы выросли и превратились в королеву, как я и ожидал. Такая, как вы, ни за что не обратила бы на меня внимания.

– Артур, – беспомощно говорю я.

Впервые во взрослой жизни я называю его по имени, как будто между нами есть нечто большее, чем он описывает, как будто самое его имя дорого моему сердцу. Он слышит это в моем голосе, и на его лице отражается буря эмоций.

– Ваша живость осталась прежней, и все же я видел, что после кончины вашего отца что-то в вас изменилось. Простите, что затрагиваю печальную тему, – поспешно прибавляет Артур. – Вижу, вы все еще скорбите. А я… я по-прежнему любуюсь вами. Даже если со стороны кажется, что это не так. Стоит кому-то упомянуть вашего отца, как вы непременно прикасаетесь к своему медальону, а ваши глаза… Вы словно бы куда-то уноситесь. Перемещаетесь туда, где можно побыть одной и не надо притворяться.

Я опускаю взгляд на медальон из золота и гагата у меня на шее, пораженная тем, что непробиваемый, бесстрастный, с виду нечуткий и равнодушный Артур так много во мне рассмотрел.

– Внутри медальона фотография папа, – говорю я. – Последняя, которую он успел сделать перед смертью.

Мы оба умолкаем, погрузившись в свои мысли, и кружим среди других пар, но их для нас как будто не существует.

– Мне очень жаль, Люси, – тихо говорит он. Впервые во взрослой жизни он обращается по имени ко мне. – Всякий раз видя, как вам тяжело, я мечтал помочь, но не знал чем. Не знал, нуждаетесь ли вы в моем участии.

Я изучаю каждый дюйм его лица, от нахмуренного лба под шапкой золотисто-ореховых волос и глаз, нежных и серьезных, до небольшой ямки на подбородке. До меня вдруг доходит, что, за исключением Мины, этот человек, пожалуй, единственный, кто когда-либо видел меня настоящую. Меня, женщину за кокетливой улыбкой и трепещущим шелковым веером. Женщину и все еще девочку, которая до сих пор не сумела примириться с утратами и смертью и, возможно, не сумеет никогда.

– Знайте же, – говорю я Артуру, – что с определенного времени вы находитесь не на задворках моей жизни, а на самом что ни на есть переднем плане, хоть и повернулись спиной.

У Артура дрожат губы. Надежда, вспыхнувшая в его взоре, завораживает и почти пугает.

– Я никогда не поворачивался к вам спиной, – произносит он так тихо, что я с трудом разбираю слова сквозь звуки оркестра, – и никогда не повернусь.

Неожиданно для меня самой глаза мои увлажняются. Я улыбаюсь этому прекрасному застенчивому мужчине, который только что признался, что большую часть жизни робел передо мной. На его губах расцветает ответная улыбка, и я опять вижу милую ямочку на щеке.

– То есть Джек Сьюворд для вас ничего не значит? – Артур с тревогой вглядывается в мое лицо. – Слышал, сегодня он тоже прислал вам цветы. Букет роз. Я боялся, что вы… и он…

Ничего не могу с собой поделать – молча опускаю ресницы, наслаждаясь его страданиями.

– И Квинси Моррис. Вы весело смеялись во время танца с ним, и я подумал… испугался, что… – У него вырывается стон отчаяния. – Люси, вы меня мучите!

– Только потому, что вы мучите меня, – парирую я.

Это вовсе не ответ на его вопросы, однако в моих глазах он читает правду. Ладонь Артура крепко, но нежно сжимает мою талию, и я вновь вспоминаю, как он впервые обнял меня другим вечером, на другом балу. В этот раз все иначе. Сегодня мы опасно близки к признанию, что небезразличны друг другу. Что оба по очереди держали друг друга в поле зрения и задавались вопросом, соединит ли нас что-то еще помимо общего детства и единственного танца.

Я смотрю на свою руку в руке Артура и медленно провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Он судорожно сглатывает, дернув кадыком. Я склоняю голову ниже, воображая, как мои губы и язык коснутся его шеи. По его жадному взгляду я понимаю, что он тоже мысленно представляет мой поцелуй, хотя его ладонь на моей талии напрягается в стремлении сохранить между нами благопристойную дистанцию. Жажда обладания, полыхающая в его глазах, одновременно возбуждает и отталкивает. Мне хочется броситься в его объятья и приникнуть к нему всем телом, однако я понимаю, что тем самым я уступлю требованиям общества и сделаюсь собственностью мужчины, пусть даже этот мужчина – Артур Холмвуд, которому я еще с октября мечтаю принадлежать.

– Люси, – едва слышно шепчет он, и в этот момент музыка стихает.

Я отстраняюсь, высвобождаю руку из его руки. Мне будто не хватает воздуха.

– Люси, – повторяет Артур, глядя мне в глаза.

Я легко представляю картину: мы в комнате наедине, Артур вот так же шепчет мне на ухо мое имя. Его кольцо у меня на пальце, его жаркое тело – поверх моего. Он узнает каждую веснушку на моей коже, заглянет в каждый уголок моего сердца и моей черной-пречерной души. Он обнаружит, что я не та дерзкая, умная и жизнерадостная девушка, какой он меня считал. Взяв его руку и его фамилию, я уже не смогу прятать свои тайны. И если я позволю себе влюбиться в него, полюбить по-настоящему, он станет еще одним человеком, которого однажды я потеряю навсегда.

Артур, напротив, не терзается страхом. По крайней мере, в эту минуту.

– Люси? – Он взволнован. – Ради бога, простите. Я сказал что-то не то? Я…

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь вздохнуть, и спешу прочь.

…Едва не бегом возвращаюсь обратно в безопасность пустого флирта и долгих взглядов на мужчин, которые мне ни в малейшей степени не интересны. Бальные туфельки уносят меня в самый дальний угол гостиной, подальше от Артура, и остаток вечера мы с ним более не разговариваем.

Глава пятая

Туман ласкает мои щиколотки, когда я босиком пробираюсь по церковному кладбищу. Я в поиске, но этой ночью моя цель не материальна, скорее, это некое чувство, смутное и расплывчатое. Во мне горит жажда чего-то не поддающегося описанию, и моя кожа под тоненькой батистовой сорочкой как будто бы свербит. Я протягиваю руки, но хватаю лишь бесплотный воздух. Мной владеет гнев, понимаю я. Или глубокая, глубокая печаль.

Ночь сегодня безлунная и тихая, однако я слышу собственное дыхание и хруст сухих листьев под ногами. В густом тумане не видно почти ничего, кроме неясных контуров надгробий, но время от времени сквозь эту серебристую завесу я различаю других искателей, другие простертые в ночи руки и лица, порой мертвые.

«Я сплю, – мелькает у меня в голове, – это просто сон». Но когда земля подо мной проваливается, обращаясь в пустоту, мои ощущения вполне реальны. Охнув, я отшатываюсь и смотрю на разверзшуюся у моих ног дыру. Я чуть не свалилась в пустую могилу! Нет… не пустую. На дне виднеется роскошное белое ложе, на нем мужчина и женщина, и вовсе не мертвые, как можно было бы ожидать, а очень даже живые. Их тела сплетены, частое дыхание вырывается на холоде облачками. Ее длинные темные волосы, такие же, как у меня, ниспадают каскадом и окутывают обоих, когда женщина садится на мужчину верхом. Его руки взметаются вверх по ее бедрам и крепко, едва не до синяков, обхватывают ягодицы.

Я вся пылаю. На неверных ногах обхожу могилу по краю и тут же натыкаюсь на следующую, и еще одну, и еще, и еще, и в каждой сотрясается от страсти любовное ложе, встречаются языки, сжимаются руки. Шелк и кружево соскальзывают с переплетенных ляжек. Мое сердце бешено колотится в ритме неутоленной страсти. Каждый нерв раскален от желания присоединиться к обитателям одной из могил, обнаженной кожей почувствовать жадные, готовые к объятьям руки и изголодавшиеся влажные уста. Но могилы очень глубоки, и я знаю, что, упав, уже не выберусь обратно.

Внезапно позади меня возникает мужчина. Я прислоняюсь спиной к его широкой груди и макушкой чувствую его подбородок. Длинные красивые руки обвивают мою талию, и, как бывает во сне, я, не оглядываясь, знаю, что это Джек Сьюворд. Но почему Джек? В отблесках бальных свечей мне запомнились светло-карие глаза и золотисто-ореховые волосы другого, и рука того, другого мужчины, сжимающая мою. Алые камелии и меланхоличный вальс. Инстинкт подсказывает, что в тумане я ищу не его и не Джека, но я горю страстью и удовлетворюсь любым, кто появится первым. Я оборачиваюсь и оказываюсь в объятьях Джека Сьюворда.

Кладбище мгновенно исчезает, и вот мы уже на балу у Стокеров, в оранжерее, наедине под стеклянным куполом, сквозь который видно ночное небо. Где-то позади нас слышится смех, разговоры, звуки скрипок, звон бокалов. Широкая листва и ветви лиан скрывают наше присутствие, но в любой момент кто-нибудь может войти в оранжерею из бального зала и обнаружить нас.

В темно-карих глазах Джека плещется желание, но когда я подставляю ему губы, он разжимает объятья. «Поцелуй меня», – велю я, пытаясь снова привлечь его ближе, однако он качает головой. «Не здесь. – Он тянет меня за руку. – Там». За его спиной зияет открытая могила, каким-то образом – по шаткой логике сновидения – вырубленная прямо в дорогом мраморном полу. На дне нас уже ждет кровать.

Вслед за Джеком я покорно подхожу к краю, но эта могила глубже всех прочих. Упасть в нее – все равно что рухнуть в пропасть. Джек крепко держит меня за руку, а я в отчаянии озираюсь, и мои босые ноги скользят по мрамору – я пытаюсь удержаться на твердой поверхности. В оранжерее царит порядок, подстриженные деревца и продуманно размещенные горшки и кадки с растениями образуют ровные ряды, однако сквозь просветы в густой зелени, за чудовищно огромной орхидеей я вижу едва заметную тропку.

Я рывком высвобождаюсь из хватки Джека и бегу к тайной тропе. Кусты терновника по обе стороны топорщат свои смертоносные шипы, алчущие крови любого храбреца или глупца, рискнувшего сойти с аккуратных кирпичных дорожек оранжереи. Другие женщины на моем месте не отважились бы пожертвовать нарядом и ободрать кожу ради того, чтобы броситься во тьму, но я никогда не бежала от опасности.

Как только моя нога ступает на тропинку, я спасена. Заросли терновника расступаются и склоняются предо мной, словно перед какой-то забытой королевой. Рваные клочья тумана влекут меня в сад под ночным небом. Мраморные статуи, высокие и прекрасные, тянутся ко мне. Вот женщина с обнаженной грудью и соблазнительно выгнутой спиной. Вот хищноглазый юноша, чье одеяние едва держится на бедрах. Я дотрагиваюсь до ледяных рук и ног, а сама горю, горю.

Наконец в толпе этих безмолвных мраморных людей я вижу мужчину. Он окутан туманом, словно плащом, и стоит так неподвижно, что поначалу я принимаю его за очередное изваяние. В безлунной темноте лица не различить, но сердце подсказывает, что я его знаю, что мне знакомы его черты. Он наблюдает за мной, удивленный моим появлением. Туман обрисовывает его силуэт – фигуру высокого, крепко сложенного мужчины чуть повыше Артура, чуть шире в плечах, чем Квинси Моррис. Лицо – спокойное, задумчивое, голова слегка склонена набок, изучающий взгляд невидимых мне глаз. Страсть вспыхивает во мне с новой силой, ибо я нашла искомое.

– Люси. – Шелковистый баритон подобен музыке виолончели, теплой, богатой обертонами, таинственной. Еще ни один мужчина не произносил моего имени со столь необузданным, откровенным желанием, ни один из вожделевших меня. Я хочу окунуться в этот голос, утонуть в обещаниях, которые он таит. – Люси.

Меня влечет к нему, но я медлю, вспоминая Джека, равнодушно выскользнувшего из моих объятий, холодные глаза Квинси, за которого я вступилась, и ладонь Артура, удерживающую меня на целомудренном расстоянии во время танца.

Незнакомец протягивает мне длинную белую руку. На мизинце поблескивает медный перстень с гранатом глубокого винного цвета.

– Люси, – в третий раз повторяет он. Мягкий, певучий тембр пронизан добротой и жарким томлением, и не откликнуться на это приглашение я не могу.

«Это всего лишь сон», – думаю я и тем самым позволяю себе броситься навстречу распростертым рукам.

Он холоден и тверд, точно мраморная статуя. От него не исходит ни запаха, ни тепла, и все же эти объятья кажутся мне родными, как собственное имя. Я прячу лицо у него на груди, закрываю глаза и ощущаю необыкновенное умиротворение. Он крепко обнимает меня, но не стесняет. В любой момент я вольна освободиться, и разверстых могил, готовых меня поглотить, вокруг нет.

Ледяные губы касаются моего лба. Я чувствую себя ребенком, надежно защищенным в колыбели его объятий, а он гладит меня по спине, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки я ощущаю арктический холод. Его пальцы замирают на изгибе моей талии, в дразнящем дюйме от ямок Венеры. Я поднимаю лицо к его лицу, все еще скрытому в тени, и привлекаю его к себе. «Это всего лишь сон, – думаю я, – и никому не нужно знать, чем мы здесь занимаемся».

– Не нужно, – соглашается мой визави, и в его интонации я слышу улыбку.

Я кладу ладонь на его холодную щеку, ожидая, что он отстранится. При свете дня это зрелище могло бы шокировать: я наедине с незнакомцем, я ласкаю его лицо, в то время как его руки исследуют рельеф моего тела. Он застывает в неподвижности, когда я легким движением очерчиваю линию его подбородка, выбритого, но уже с пробившейся щетиной. Обвожу внушительный прямой нос и крупный рот. Его губы, все еще приоткрытые в улыбке, запечатлевают на моем большом пальце многозначительный поцелуй. Следующее приглашение.

Я вся объята пламенем. Этот мужчина не отвергнет меня, как прочие, он даст мне все, чего я жажду. Когда я в его объятьях, приличия его не заботят. Быстро, пока хватает смелости, я накрываю поцелуем его рот. Его губы скользят по моим, ласкающие, мягкие, как пух, и с каждой секундой теплеют. Я закидываю руки ему на шею, прижимаюсь грудью к его широкой твердой груди. Его руки порхают по моему телу от плеч до бедер, я вздрагиваю от прикосновения его холодных пальцев к моей обнаженной коже. Я плавлюсь, изнемогаю от сладостной боли. Жарко выдыхаю, и наконец он коротко смеется и останавливает меня, проведя ладонью по лицу точно так же, как делала я.

– Люси, – вновь повторяет он с невыносимой нежностью.

Я слышу в его голосе прощальную ноту и крепче обвиваю руками его шею. Во сне я отбрасываю всякую стыдливость, не стесняюсь ни властного жеста, которым притягиваю его к себе, ни настойчивости, с которой шепчу:

– Прошу, не уходи. – Только не теперь, когда я тебя обрела.

Он прислоняет свой лоб к моему и клянется:

– Я найду тебя снова.

По акценту не определить, откуда он, однако на ум мне приходят руины древних городов, разрушенные замки, скрытые в темных чащах, и дикие горные вершины, сверкающие в лучах морозного солнца. Он вновь обнимает меня – нежно, будто бы оберегая.

– Я найду тебя, Люси.

А потом я просыпаюсь. Одна, дрожа от холода на скамейке церковного кладбища. Из-за пелены густых туч вышла луна; сад, оранжерея и статуи – все исчезло. Но в зимнем дыхании ночи, словно призрачный туман, осталось оно – обещание незнакомца.

Глава шестая

Ко второй половине дня мой сон рассеялся, сменившись солнечной реальностью гостиной, где мы с мама неторопливо пьем чай в ожидании примерки новых платьев. Сегодня портниха приехала в сопровождении свиты учениц, нагруженных охапками ярких нарядов. Девушки аккуратно развешивают привезенное на двух стойках, одна из которых предназначена для меня, другая – для мама, деловито разглаживают ткани сиреневых, розовых и перламутровых оттенков – всех тех жизнерадостных цветов, которые мы в этом году будем носить на летнем отдыхе в Уитби.

Я с трудом прячу зевоту, пока портниха раздает указания помощницам. К счастью, во время сегодняшнего приступа снохождения я никого не разбудила. С первым проблеском зари я потихоньку вернулась домой и вымыла грязные, окоченевшие ноги.

– Люси, у тебя усталый вид, – замечает мама. – Плохо спала после танцев? По крайней мере, вечер удался на славу.

– Ты права. Мине очень понравилось, в отличие от Джонатана.

Я наливаю себе еще чашечку душистого жасминового чая. Любимый сорт папа, напоминание о его бабушке. Отец никогда не жалел денег, выписывая этот чай из-за моря.

– Бедный Джонатан! – смеется мама. – Он ненавидит быть в центре внимания и о бале по случаю помолвки уж точно не мечтал.

– Зато Мина любит балы и танцы. Кто-то же должен ее порадовать.

Мама вопросительно изгибает бровь:

– Хочешь сказать, Джонатан тебе не нравится? Я так и не поняла, что ты думаешь о будущем муже Мины.

– Не то чтобы он мне не нравился, – задумчиво отвечаю я. – Просто я всегда считала, что, когда в конце концов потеряю Мину, причиной тому станет мужчина куда более выдающийся, чем Джонатан.

– Ты ее не потеряешь. Возможно, с ее переездом в Эксетер вы не сможете видеться так часто, но, уверена, вы постоянно будете писать друг другу и ездить в гости. – Мама делает глоток ромашкового чая: в противоположность экзотичным вкусам супруга и дочери, она во всем предпочитает умеренность. – И позволь с тобой не согласиться. Да, Джонатан не из знатного рода, но ведь и Мина – девушка скромного происхождения. Он честен, образован и трудолюбив и от нее без ума. Вдобавок они знакомы не один год, почти как вы с Артуром. – Мама поднимает глаза на меня. – Все только и говорили, как красиво вы вчера танцевали. Мои приятельницы даже немного позавидовали, что ты ангажировала Артура на два вальса, тогда как их дочерям не досталось ни одного.

Я опускаю взгляд в чашку, вспомнив страх, кольнувший меня перед тем, как я убежала от Артура.

– Он такой застенчивый, – вполголоса говорю я. – Я считала его скучным, а оказалось, он просто стесняется.

– Я и не сомневалась, что ты ему нравишься. Какой мужчина устоит перед тобой? – Мама гордо фыркает, чем вызывает у меня улыбку. – Люси, ты ведь на меня не сердишься, правда?

– Сержусь? За что?

– За то, что отчитала тебя после того случая с американцем. У тебя сильный характер, и зря я ругаю тебя за то, на что ты не можешь повлиять.

– Не волнуйся, мамочка, все хорошо. Мне не следовало выгонять мистера Херста. – Я удрученно качаю головой. – Мистер Моррис явно не оценил моих усилий и, кажется, даже обиделся. Как ни горько мне признавать, но ты была права: излишняя прямолинейность в женщине отпугивает мужчин.

– Хотела бы я привести тебя в другой мир, милая, такой, где к открытым высказываниям женщин относятся с уважением. Увы, я не могу изменить общество с его правилами, – смеется мама. – В молодости я была очень на тебя похожа. Ты удивишься насколько. Однажды я плеснула шампанским прямо в лицо ухажеру.

– Мама! – восхищенно ахаю я.

– Не помню, что плохого он тогда сказал. Но в мокром сюртуке и с облитыми волосами выглядел нелепо. И, знаешь, помогло: больше он руку и сердце мне не предлагал.

– Моя правильная, благовоспитанная матушка! Жаль, я не застала твои молодые годы.

– И мне жаль. Тебе бы пришлась по нраву своевольная девчонка, мечтавшая сбежать с бродячим цирком. Тогда я грезила о жизни, полной приключений. – Мама снова смеется, но в ее глазах сквозит грусть. – Видишь, не такие уж мы с тобой и разные.

– Иначе и быть не может. Все женщины похожи, в любой стране и в любую эпоху. – Я кручу колечко с нефритом на пальце правой руки. На кольце вырезаны крохотные буквы: «Вань». Это имя, которым моя прабабушка пожертвовала, став супругой лорда Александра Вестенра и респектабельной английской леди. – Думаешь, Ванесса… Вань – единственная женщина в нашем роду, которая пережила настоящие приключения?

– Зависит от того, что понимать под приключением. Ей выпало нелегкое путешествие и множество испытаний в чужой стране. Но любовь и радость можно обрести и без этого, как случилось у меня с твоим отцом. – Мама берет меня за руку. – Люси, я должна попросить у тебя прощения кое за что еще. К сожалению, я никогда не была так близка с тобой, как папа. Знаю, ты могла поделиться с ним любыми переживаниями, и меня это очень радовало, особенно потому, что моему собственному отцу не было дела до моих тревог. После кончины папа я поклялась себе стать для тебя всем тем, чем был он, но, боюсь, я тебя подвела.

Моя свободная рука непроизвольно взлетает к медальону на шее. Будь Артур сейчас на противоположном конце комнаты, он бы сразу догадался, о чем мы говорим.

– Мамочка, не говори так. Я всегда видела от тебя лишь добро и любовь, и мне не в чем тебя упрекнуть.

– Знаешь, я увидела, как ты танцуешь с Артуром, и поняла, что ты совсем уже взрослая. – От печальной улыбки мама у меня сжимается сердце. – Буквально за один вечер ты превратилась в настоящую женщину и скоро перестанешь делиться со мной секретами. Ты станешь женой… и матерью.

Я улыбаюсь, чтобы скрыть ужас, охвативший меня, когда я представила у себя на руках мокрый кричащий комочек, скверно пахнущий, извивающийся, тянущий свои кукольные ручки, липкие и перепачканные, к моим волосам. Я и материнство? Я гоню от себя эту жуткую мысль и вновь вспоминаю взгляд Артура: вчера он смотрел на меня так, будто я уже ему принадлежу.

– Зачем заглядывать далеко в будущее? – говорю я. – Сейчас мы с тобой вместе, вдвоем. Давай оставим эту тему и будем наслаждаться настоящим.

– Потерпи меня еще немного. Не знаю, доведется ли нам впредь вести подобные беседы.

– О чем ты? – вскидываюсь я. – У нас с тобой впереди много-много лет.

– Я лишь имела в виду, что ты, возможно, вскорости переедешь в собственный дом, будешь жить вдали. А я не подготовила тебя должным образом к… роли жены, – произносит мама осторожно, как если бы босиком ступала по битому стеклу.

Я смеюсь:

– Неужто мы будем обсуждать это сейчас, когда вокруг столько народу? – Жестом указываю на портниху и ее учениц, которые заканчивают приводить в порядок наши платья. – Пускай я и невинна, мама, но все знаю. Знаю.

От облегчения утонченные черты мама разглаживаются.

– Мина тебе рассказала?

Я киваю, хотя немного лукавлю. Это я нашла в отцовской библиотеке ту книгу и показала ее Мине, а потом мы вместе хихикали над самыми интригующими пассажами, словно шкодливые пансионерки. Рисунки оказались весьма информативными, слегка жутковатыми и, если честно, возбуждающими. Содержание книги привело Мину в ужас, я же настаивала, что эти сведения нам необходимы, чтобы первая брачная ночь не обернулась для нас слишком сильным потрясением.

– И последнее, – говорит мама. – Как я уже сказала, в молодости я во многом напоминала тебя, но я рада, что отказалась от прежней жизни, когда вышла замуж за твоего отца. Самая большая честь для женщины – быть избранной в жены достойному мужчине и стать матерью его детей. Это наш долг, однако в нем можно черпать радость.

Я напрягаюсь:

– Отказалась от прежней жизни? От собственных талантов, веселого нрава и бойкого характера?

Мама смотрит на меня с пониманием и сочувствием.

– Я тоже считала, что вытянула несчастливую соломинку. Но это то, что от нас требуется. Люси, я не говорю, что ты должна полностью изменить себя. Просто… сдерживайся. В замужестве сама поймешь.

К счастью, в эту минуту к нам подходит портниха. Мама восторженно ахает, трогая каждый наряд, а я словно задыхаюсь от нашего разговора и осознания факта: решать, что мне принять и от чего отказаться, за меня будет общество. Я всего лишь бессловесная скотина с ярмом на шее, принужденная повиноваться, вместо того чтобы жить как вольное создание.

Легкие сжимаются, перед глазами пляшут пятна. Я делаю глубокий вдох, распознавая приближение приступа. Нельзя, чтобы я выпала из реальности сейчас, как это едва не произошло вчера на глазах у Артура. Нельзя позволить разуму перенестись на кладбище, где меня ждет папа, а склеп так и манит к себе во тьме. Что-то мелькает в моей памяти, точно снег на ветру: холодная мраморная рука в моей руке, ледяной поцелуй, обжигающий мои горячие губы, мое имя на мужских устах… Странные, смутные образы тают, когда я силюсь их вспомнить.

Погруженная в свои мысли, я не слышу, как экономка открывает на стук, и только звуки приближающихся шагов возвращают меня к действительности. Зычный голос с заметным американским акцентом произносит:

– Добрый вечер, миссис Вестенра. Добрый вечер, мисс Люси.

Квинси Моррис сияет, его горящий взор устремлен на меня так же, как вчера при нашем первом знакомстве. На нем снова надет длинный плащ, но сегодня по случаю холодной погоды тот застегнут на все пуговицы и скрывает револьверы, которые, я точно знаю, находятся у него за поясом. Низко посаженная шляпа лихо сдвинута набекрень, так что мистер Моррис от макушки до пяток – красавец-ковбой.

Артур рядом с ним учтиво кланяется:

– Миссис Вестенра, прошу прощения. И вы, мисс Люси, тоже нас простите, – добавляет он, переведя взгляд на меня. Я прячу смех. С моей помощью Артур Холмвуд за один вечер усвоил, что игнорировать меня – себе дороже. – Мы с Квинси решили заехать к вам и поблагодарить за прекрасный прием, но, вижу, мы вам помешали.

– Чепуха. Вы оба желанные гости в нашем доме, – радушно говорит мама. Она жестом приглашает вошедших занять места на диванчике напротив нас и просит экономку подать чай. – Мы с дочерью готовимся к поездке на отдых в Уитби. Это приморский городок в Йоркшире, мистер Моррис, мы проводим там каждое лето, – любезно поясняет она, глядя на американца.

– Звучит чудесно, и, вне всяких сомнений, ваш приезд сделает это место еще более привлекательным, – отвечает тот с очаровательной шутливостью, которая, как я начинаю понимать, служит ему визитной карточкой. Он вновь устремляет свой пылкий взгляд на меня: – Уже подумываю убедиться в этом лично.

Экономка приносит чай и бисквит, и пока мама наполняет чашку Артура и болтает с ним, я улыбаюсь ковбою:

– Рада вам, мистер Моррис. Не ожидала увидеть вас сегодня – решила, что между вами и доктором Сьювордом больше сходства, нежели я предполагала, – поддразниваю я, в своей отличительной манере. – Я опасалась, что мои дерзкие замашки вас напугали. Вам ведь не понравилось, что я выпроводила жениха мисс Уортингтон.

Мистер Моррис моргает, по-видимому растерявшись.

– Или, может быть, вас смутили мои резкие высказывания и откровенность? – Я наслаждаюсь его замешательством. – Боюсь, подобная прямота у меня в привычке.

– Это замечательная привычка, – быстро находится с ответом американец. Он расправляет плечи, будто желает доказать, что не так старомоден, как доктор Сьюворд. – Мисс Люси, я весьма признателен вам за слова, сказанные в мою защиту. Если я и проявил какое-либо недовольство, то исключительно в отношении того невоспитанного джентльмена, а не вас.

– Вы говорите так искренне, – смеюсь я, – что я вам почти верю.

Квинси Моррис широко улыбается.

– Надеюсь, я сумею вернуть ваше расположение, мэм, и выразить мою благодарность должным образом.

Мама наливает чай мистеру Моррису. Артур делает глоток чая и закашливается. Он сконфуженно вытирает рот салфеткой и поспешно отставляет чашку.

– Чересчур горячо? – беспокоится мама.

– Простите, – бормочет Артур, – никогда не пробовал этот сорт чая.

Нахмурив брови, мама берет заварочный чайник и изучает его содержимое.

– Ох, батюшки. Агата по ошибке заварила вам обоим чай Люси, а не мой ромашковый.

Квинси отпивает чай, замирает и после паузы делает второй глоток.

– А по-моему, превосходно. Ничего подобного раньше не пробовал. Ароматный, очень цветочный напиток.

– Да, но разве он не горчит? – подает голос Артур.

– На мой вкус – нет. – Ковбой пожимает плечами. – Мэм, почему вы назвали его «чаем Люси»? В длинный список талантов этой юной леди входит и выращивание чая?

За мама отвечаю я:

– Не совсем так, мистер Моррис. Это жасминовый чай, любимый сорт моего отца, хотя теперь, как выяснилось, его предпочитаю только я. – Последние слова я произношу очень тихо, почти шепотом.

Потрясенный Артур вновь берется за чашку, мои пальцы стискивают медальон на шее.

– Мисс Люси, отныне я не допущу, чтобы вы наслаждались этим напитком в одиночку, – заявляет Квинси, и я посылаю ему благодарный взгляд. – Миссис Вестенра, будьте добры, налейте мне еще чашечку.

Мама выполняет его просьбу, переводя взгляд то на него, то на меня, раздосадованная тем, что красавчик-ковбой слишком быстро завоевывает мои симпатии.

– Люси так любит этот чай, что нам придется взять его с собой в Уитби, – непринужденно сообщает мама, сменив тему. – Летом там просто восхитительно. Люси обожает утесы и часто среди них гуляет, не так ли, милая?

Возможно, это лишь грусть от воспоминаний о папа, но при слове «утесы» я мгновенно ощущаю, как соленый морской ветер треплет мои волосы, а я смотрю вниз, вниз, на воду, туда, где изголодавшаяся белая пена всколыхнется навстречу моему падению. Я часто воображаю, каково это – броситься в пустоту, внезапно лишиться опоры под ногами и почувствовать, как сердце ухает в пятки во время короткого, но стремительного полета. Представляя эту свободу, этот выбор, я испытываю почти что экстаз.

Я поднимаю глаза, и до меня доходит, что все ждут моего ответа. Квинси улыбается, готовый одобрить все, что бы я ни сказала, тогда как Артур глядит серьезно и настороженно. Он вновь увидел во мне нечто недоступное его пониманию, и я гоню прочь тревожную догадку, что именно это его и влечет, что, взяв меня в жены и разгадав мою тайну, он во мне разочаруется.

– Да, в Уитби красиво, – говорю я.

– Дорогая, у тебя изможденный вид. Мы и в самом деле засиделись, – говорит мама, и по голосу я слышу, что она готовит заговор. Искусством деликатности моя любимая матушка никогда не владела. – Кстати, о прогулках: полагаю, свежий воздух тебя взбодрит. Артур, не составите ли компанию Люси? Я пока немного занята. – Она указывает на другой конец комнаты, где трудится портниха с помощницами. – А вы, мистер Моррис, надеюсь, останетесь и поможете мне советом.

– Я, миссис Вестенра? – Квинси взирает на наши яркие летние наряды едва ли не с ужасом, и меня разбирает смех. Артур тоже смеется. – Сомневаюсь, что американский пастух обладает изысканным и утонченным вкусом, которым должны отличаться ваши платья…

– И слышать ничего не желаю! – Мама жестом велит мне подняться, чтобы Квинси мог сесть рядом с ней. – Вы именно тот, кто мне нужен. Расскажете, какие цвета предпочитают дамы в Америке.

– Идемте, мисс Вестенра? – тихо спрашивает Артур.

– Идемте, мистер Холмвуд, – отвечаю я, обращаясь к нему с той же формальностью.

Я надеваю пальто и перчатки, и мы выходим в холодный февральский день. Другой кавалер подал бы мне руку, а если бы и не подал, я бы взялась за нее сама. Артур, однако, не похож на прочих, да я бы этого и не хотела. Он закладывает руки за спину, у меня они просто опущены по бокам, и мы шагаем на благопристойном расстоянии друг от друга. Глядя на нас, никто бы не заподозрил, что мы – не просто добрые знакомые на чинном променаде.

– Вам лучше? – интересуется Артур.

– О да. Благодаря этой совместной прогулке, предписанной моей матушкой.

– Вы были печальны, когда упомянули Уитби, хотя об отце в этот момент не вспоминали. Вы не коснулись медальона. – Смутившись собственным наблюдением, Артур отворачивается и делает вид, что разглядывает проезжающие экипажи. – Может быть, вы думали о грядущей свадьбе мисс Мюррей? И о том, что она вместе с мистером Харкером переедет в Эксетер?

Я вздыхаю:

– Нет, но вы почти угадали. Джонатан уезжает весной и едва ли возвратится до конца лета. Я пытаюсь уговорить Мину отложить свадьбу до осени и ехать в Уитби с нами. Было бы славно, если бы кто-то сопровождал меня на прогулках. – «И удержал от желания броситься со скалы», – мысленно добавляю я, ощущая в груди легкий трепет, тайный и оттого еще более сладостный.

Артур бросает на меня нерешительный взгляд.

– Я сам уже много лет не был в Уитби. Доктора считают, морской воздух пойдет моему отцу на пользу, но он в последнее время не любит выходить из дому. – Теперь и он вздыхает. Артур не из тех, кто публично проявляет эмоции, так что этот вздох – знак по-настоящему серьезного беспокойства.

– Его здоровье ухудшается? – Я тронута, что Артур поделился со мной личным переживанием.

– Боюсь, да. Не знаю, что и делать, если он… – Его голос дрожит.

– Искренне вам сочувствую, Артур. – С удивлением обнаруживаю, насколько невыносима для меня боль Артура.

Я касаюсь его руки, он опускает взгляд на мои обтянутые перчаткой пальцы. Почти жду, что он отпрянет в сторону и немедленно отведет меня обратно к мама, как поступил бы доктор Сьюворд, но вместо этого Артур легонько пожимает кончики моих пальцев и едва слышно произносит:

– Спасибо.

– Смерть холодна и жестока, она слишком скоро отнимает у нас любимых людей. Боюсь, вы измените свое мнение обо мне, узнав, как часто я об этом размышляю. Я… я постоянно думаю о смерти. – Слова срываются у меня с языка помимо воли. Но, возможно, во мне заговорила совесть – это она позволила Артуру на миг заглянуть мне в душу в надежде уберечь его от меня. Беги, Артур, пока можешь.

Но Артур не бежит. Он поворачивается ко мне, взгляд открытый и сосредоточенный. По моему голосу он понимает, что тема для меня важна, а значит, он тоже отнесется к этому серьезно.

– В жизни женщины почти нет выбора. Мужчина может отправиться куда пожелает, стать кем пожелает, тогда как женщина этой свободы не имеет. Она может выбрать, какое платье надеть и какие блюда подать гостям, но эти решения не влияют на ее судьбу, ведь она поступает сообразно своей роли. Понимаете? – спрашиваю я, видя, как на лбу Артура собираются морщинки.

– Полагаю… да.

– То же в вопросе брака, – продолжаю я, намеренно не замечая краски, медленно заливающей его лицо. – Мужчина волен выбирать понравившуюся женщину, в то время как женщина решает лишь, принять или отклонить предложение, и то сначала должна это предложение получить, и кто именно его сделает, от нее не зависит.

Артур уткнул взгляд в землю. Он старательно пытается осмыслить услышанное.

– Но ведь дама может выбрать, чьи ухаживания поощрять, и это уже немало, согласны?

Я отворачиваюсь, скрывая раздражение. Кажется, у меня не выходит облечь в слова то, что грызет меня изнутри, терзает и не дает покоя: осознание, что в моей жизни за меня все уже предопределено – мужчинами, обществом, фамилией и положением моих родителей – и что единственный разумный выбор, который я могу сделать, – это отказаться от подобной жизни. Отринуть ее по собственному желанию, самолично избранным способом. Сойти с ровной дорожки и броситься в заросли терновника, прыгнуть в море, воссоединиться с папа, с тем, кто всегда меня поймет. Но, разумеется, объяснить это Мине или мама я не могла, и ожидать понимания от Артура не стоит. Я одинока, безнадежно одинока, и этого не изменить.

Пальцы снова нащупывают медальон.

– Я постоянно думаю о смерти, – повторяю я.

– Люси, вы скорбите, – дрогнувшим голосом говорит Артур. – В этом все дело. Вы потеряли любимого отца и тоскуете по нему всей душой. Я знаю… Могу представить. – Я поворачиваюсь к нему и вижу, что в его глазах блестят слезы. – По-другому и быть не могло. Ваше нежелание забыть об утрате – признак большого сердца, и никто не посмеет вас в этом упрекнуть.

У меня самой щиплет в глазах от горя и безысходной уверенности в том, что меня не поймет ни один человек на свете, даже бедный, чуткий Артур, который стремится видеть во мне лучшее. Он протягивает мне белоснежный льняной платок с вышитой монограммой «А. Л. Х.», я прикладываю его к глазам.

– Как красиво смотрятся ваши инициалы, – с нервной улыбкой говорю я. – Я всегда считала, что буквы «А» и «Л» очень удачно сочетаются. Вторая буква выглядит продолжением первой.

– Возможно, им суждено быть вместе, – произносит Артур, и при виде надежды, вспыхнувшей в его глазах, у меня внутри все сжимается. – И не только на носовых платках.

– Да, они отлично украсят салфетки, скатерти и…

Я проглатываю слово, от которого мама лишилась бы чувств, даже находясь вдали от меня: простыни. Но Артур все равно его угадывает и, когда я возвращаю ему платок, его пальцы находят полоску обнаженной кожи между перчаткой и рукавом. Жар прикосновения отзывается во мне сладостной болью.

– Люси, вы говорите серьезно? – глухим, настойчивым голосом спрашивает Артур.

Мимо нас проходят люди – супружеские пары, прислуга с покупками, няньки с детьми, и я знаю, что, не сводя глаз друг с друга, мы подаем повод для пересудов. Мне, однако, до этого нет дела; я всматриваюсь в лицо Артура, бледное от страсти, и упиваюсь сознанием того факта, что, несмотря на все могущество стоящего передо мной мужчины, несмотря на его титул, деньги и аристократическое происхождение, сейчас власть принадлежит мне. Он – мой.

И тут все портит… ребенок! Какой-то мальчуган шлепается на мостовую рядом с нами, разбивает коленки и вопит так, будто его прижгли раскаленной кочергой. От его криков у меня сводит зубы, кровь вскипает, и я шарахаюсь от Артура в полубессознательной ярости. Нянька мальчугана мгновенно прекращает болтовню с товарками, кидается к ребенку и суетится над ним:

– Мастер Грэм, вы порвали штанишки! Какой же вы озорник! – воркует она с той странной смесью порицания и гордости, которую я никогда не понимала в иных женщинах.

Мальчишка продолжает истошно реветь, без сомнения наслаждаясь вниманием сочувствующих прохожих. Другие же улыбаются, поджимают губы или смотрят на него снисходительно. В число тех, чье внимание приковал маленький паршивец, попал даже Артур.

– Бедняжка, – бормочет он, в глазах – нежность. – Как расшибся!

– Тише, тише. – Нянька прижимает ребенка к себе. – Успокойся.

Сорванец утыкается носом ей в плечо, рев переходит в глухие всхлипывания, а потом, естественно, детский взгляд падает на меня. Глаза у мальчика темные, круглые и блестящие, в обрамлении длинных, похожих на шевелящиеся паучьи лапки ресниц, из глаз капают крупные слезы. Мальчишка пялится на меня не мигая, из носа в открытый рот сползает белесая сопля, грязные кукольные ручонки цепляются за руку няньки. Заметив его интерес ко мне, та посылает нам с Артуром виноватую улыбку.

– Мастер Грэм, не надо так таращиться, – укоряет она своего подопечного, – это невежливо.

Он мычит в ответ что-то неразборчивое – соплей уже полный рот. Глядя на эту противную маленькую физиономию, я сглатываю, с трудом подавляя рвотный позыв. На память приходит картинка, когда-то попавшаяся мне в книге из библиотеки папа, жуткая иллюстрация к одной из многочисленных «страшилок», которые я так любила читать. Рисунок изображал мертвого ребенка, удивительно похожего на этого мальчишку с его глазами, обрамленными слипшимися ресницами, и раззявленным ртом… ребенка, который вылез из могилы, чтобы нагнать страху на свою мать и наказать ее за нерадивость. С тех пор при виде детей я не испытываю ничего, кроме отвращения и неприязни или, в лучшем случае, полного безразличия.

Нянька опять виновато улыбается.

– Что ты сказал, птенчик мой? – сюсюкает она. – Какая шея?

– Фея, – лепечет мальчик, тыча в меня перепачканным пухлым пальчиком. – Фея!

И хотя показывать на кого-то пальцем куда более невежливо, чем разглядывать, и Артур, и нянька восторженно смеются, как будто перед ними самый очаровательный и смышленый малыш на свете.

– Что он там бормочет? – Я стараюсь сохранять непринужденный тон, но в моем голосе сквозит плохо скрываемое раздражение и брезгливость, так что оба взрослых бросают на меня быстрый взгляд.

– Люси, он сделал вам комплимент, – поясняет Артур. – Мальчик сказал, что вы прекрасны.

– Прошу прощения, мисс. – Нянька подхватывает ребенка на руки и выпрямляется, на ее дружелюбном лице написана тревога. Интересно, что она прочла в моих глазах? – Мастер Грэм не хотел вас обидеть. Он у нас всегда засматривается на красивых людей, а вы уж точно красавица, вот и все. – Она делает короткий книксен и спешит прочь, унося мальчишку, который все еще оглядывается.

– Люси? – Артур изучает меня пристальным взором.

Чутье подсказывает, что я прохожу некое испытание. Моментально сменяю выражение лица и мило улыбаюсь.

– Какое прелестное дитя! – щебечу я. – Ах, эти чудесные ангелочки! Этот комплимент украсил мой сегодняшний день. Вы слышали? Он назвал меня красивой!

Взгляд Артура смягчается и теплеет.

– И, поверьте, это не ошибка, – улыбается он.

Но всю дорогу обратно мой мозг сверлит только одна мысль: нет, ошибка. Само существование этого ребенка – ошибка.

Глава седьмая

Зима сменяется весной, дни становятся длиннее, близится наша поездка в Уитби, и моей матушкой неожиданно овладевает лихорадочная жажда деятельности. В марте она вдруг решает заменить все шторы в нашем лондонском доме, с утра до вечера ходит по мануфактурным лавкам и наконец останавливает выбор на густо-зеленой парче, которая всего на полтона темнее ткани наших нынешних занавесей. В апреле она бросает целую армию слуг на натирку всех поверхностей, починку сломанных часов и покосившихся дверок в шкафах, велит выкорчевать все деревья в саду, чтобы уложить аккуратные каменные дорожки и расставить ненужные статуи.

«Что на тебя нашло, мамочка?» – то и дело недоумеваю я, на что она отвечает: «Хочу привести все твое наследство в порядок, милая». А когда я говорю, что до моего вступления в наследство еще много лет, она лишь ласково треплет меня по щеке и вновь с головой погружается в хлопоты, а я невольно задумываюсь, не заразна ли моя одержимость смертью. Возможно, дыша воздухом, я выдыхаю мечту о смерти напополам со страхом, и мама наглоталась этой смеси. Иного объяснения столь внезапному и болезненному стремлению уладить дела я не вижу.

В начале мая, за неделю до отъезда в Уитби, перед ужином она стучит в дверь моей спальни, чего не делает почти никогда, ибо, по негласному договору между двумя взрослыми женщинами, живущими в одном доме, мы с ней не нарушаем уединения друг друга в личных покоях. Я сижу перед раскрытым окном, дышу весенним воздухом и мечтаю в лучах заходящего солнца, любуясь многочисленными букетами, которыми заставлен мой комод и которые источают сладкий аромат.

– У тебя тут просто цветочная лавка. – Мама вытаскивает парочку увядших цветков из вазы с белоснежными розами. Удивительно, как твои мужчины еще не разорились, скупая для тебя все цветы в Лондоне.

– Они не мои, мама, – смеюсь я, хотя слова вызывают у меня приятное возбуждение: мои мужчины, моя собственность.

– Что ж, надеюсь на скорые перемены. – Мама выносит сухие цветы в коридор и оставляет их на столике – позже прислуга уберет, – затем возвращается в комнату. – Одному из них надоест ухаживать и он заключит официальную сделку, сделав тебе предложение.

– Мама, я не торговый контракт, – возражаю я. – Тебе прекрасно известно, что сердечные дела требуют взвешенности, такта и времени.

Она усаживается подле моего туалетного столика лицом ко мне.

– Время? А много ли его отпущено каждому из нас?

Я обвожу взглядом морщинки вокруг ее рта, голубые глаза, гладкие пепельные волосы.

– Что за мрачные мысли посещают тебя в последнее время? – спрашиваю я, за шутливым тоном маскируя тревогу. – С чего вдруг, скажи на милость, тебе срочно понадобилось выдать меня замуж и оделить наследством?

– Это вовсе не мрачные мысли, – отмахивается мама. – Ты знаешь, как меня раздражают нерешенные вопросы. Я люблю, чтобы все задачи были выполнены, дела улажены, соглашения достигнуты и так далее. Чем скорее ты выйдешь за Артура и заведешь дюжину детишек, тем скорее я обрету покой и буду наслаждаться старостью, зная, что свой материнский долг я исполнила.

– Просто не верится, что ты когда-нибудь состаришься. – Я опускаю взгляд на собственные руки – бледные, тонкие, ногти матово поблескивают, как морские раковины. – Мама, ты уверена, что я стану женой Артура?

Она со смехом обводит рукой цветочные букеты.

– Не все цветы от него, только камелии. Красные розы прислал доктор Джек Сьюворд, а белые – Квинси Моррис, в знак капитуляции в битве умов между нами. – Я удовлетворенно гляжу на белоснежные бутоны и вспоминаю записки, которыми мы с красавчиком-ковбоем обменивались в последние месяцы. Наши послания абсолютно невинны, но смысл, скрытый между строк… к счастью, флористам его не понять, ведь они бы пришли в ужас, узнав, что добродетельная мисс Люси Вестенра так открыто выражает свои чувства постороннему джентльмену.

– Люси, рано или поздно тебе придется выбрать одного мужчину. Полагаю, мы обе знаем, кто это будет, – снисходительно говорит мама. – В сентябре тебе исполнится двадцать, пора устроить свою судьбу.

– Мине уже двадцать четыре, и она не замужем.

– Только потому, что мистер Харкер усердно трудится, зарабатывает деньги, чтобы было на что содержать жену, – резонно замечает мама. – Он ведь помощник адвоката. У твоих женихов положение не в пример лучше, им не нужно ждать, чтобы иметь возможность о тебе позаботиться.

Я откидываюсь на пухлую атласную подушку и с томным удовольствием изучаю в зеркале позади мама свое отражение.

– Ну, раз ты настаиваешь на моем немедленном замужестве, – лукаво говорю я, – то до отъезда в Уитби я сделаю одному из них предложение. Пожалуйста, попроси Гарриет разложить на полу в гостиной подушки, чтобы я не ушиблась, когда буду вставать на одно колено.

Мама смеется и качает головой:

– Любишь ты у меня выдумывать.

– Не более чем ты, дражайшая матушка. Сама знаешь, я бы легко сделала предложение, но общество запрещает подобные вещи, поэтому я вынуждена ждать, пока кто-нибудь из моих ухажеров не наберется храбрости открыть рот. И если ты упорно возлагаешь надежды на Артура, боюсь, ждать придется не один год.

– Не один год!

– Все детство и юность он не смел и глаз на меня поднять, так что к тому времени, когда он соберется с духом для матримониального предложения, я уже войду в твой возраст.

– Я – не одна из твоих влюбленных поклонников, мисс Острый язычок, – мама с притворной строгостью грозит мне пальцем. – Не нужно подначивать меня, как ты подначивать их. Ждать годы, чтобы предложить тебе руку и сердце, ну уж нет! Держу пари, Артур сделает это еще до нашего отъезда. На прошлой неделе у Маршаллов я видела, как он наблюдал за твоей беседой с доктором Сьювордом и мистером Моррисом.

Вне себя от восторга, я хватаюсь за грудь.

– Он позеленел от ревности, да?

– Как первый весенний горошек, который кухарка сегодня подаст на ужин, – подтверждает мама, и мы обе покатываемся со смеху.

– Милая моя шутница, – с любовью произношу я.

– Кстати, об ужине. Я пригласила к нам доктора Сьюворда, и он приведет с собой друга-иностранца, тоже врача.

– Зачем приглашать доктора Сьюворда, если у тебя в фаворе Артур? – Я встревоженно отрываю голову от подушки. – И к чему сразу два врача за столом? Мы опять возвращаемся к твоим мрачным мыслям и причине, по которой ты спешишь подготовить гнездышко для моей жизни без тебя?

Мама хмурится и принимается разглаживать невидимые складки на юбке.

– Как ты знаешь, папа с большим теплом относился к доктору Сьюворду, и, по моему мнению, такую дружбу важно поддерживать. Я встретила молодого джентльмена в городе и решила, что было бы славно пригласить его к нам, учитывая, как часто у нас бывают Артур и мистер Моррис. Когда он сообщил, что у него гостит друг, мне показалось уместным пригласить их обоих. Обуздай свое богатое воображение и одевайся, – прибавляет она, вставая.

– Но что, если этим приглашением ты собственноручно лишишь Артура шансов на успех? – поддразниваю я. – Предположим, доктор Сьюворд или его приятель, иностранный врач, если он холост, делает мне предложение, против которого я не могу устоять и немедленно принимаю. Что тогда?

– Я буду только рада, это намного лучше, чем еще сто лет дожидаться, пока созреет Артур, – в той же манере отвечает мама, выходит и затворяет за собой дверь.

С улыбкой покачав головой, я иду одеваться. Веселый характер достался мне именно от мама, и я даже представить не могу, что она состарится или… что ее не будет со мной.

В светской жизни Джек Сьюворд так же пунктуален, как в работе, поэтому, едва часы бьют восемь, мы с мама слышим, как парадная дверь открывается и две пары тяжелых мужских шагов приближаются по коридору к гостиной. Доктор Сьюворд входит первым и взглядом моментально отыскивает меня, хотя вначале здоровается с мама.

– Мисс Вестенра. – Он поворачивается ко мне с медленной, теплой улыбкой. – Позвольте представить вам и вашей матушке моего близкого друга, который стал для меня почти отцом. Доктор Абрахам Ван Хелсинг из Амстердама.

Фамилия голландская, однако ее носитель даже отдаленно не похож на голландца. Он на голову ниже доктора Сьюворда, но выше мама, худощавого телосложения. Когда он вежливо пожимает руки нам с мама, я чувствую силу и живость его пальцев. У него черные как смоль волосы, четко очерченный подбородок и узкие темные глаза по бокам приплюснутого носа. В отблесках каминного пламени его кожа выглядит даже более смуглой, чем у меня. Лет ему, кажется, около пятидесяти.

Мама сохраняет ровное, спокойное лицо, хотя в ее глазах стоит удивление. Она, как и я, ожидала увидеть пожилого седовласого европейца.

– Миссис Вестенра, мисс Люси, благодарю за любезное приглашение. Для меня большая честь познакомиться с вами после того, как Джек рассказывал о вас столько хорошего. – Доктор Ван Хелсинг протягивает мама прелестный букет желтых маргариток. – Голос у него глубокий, ровный и звучный, в безупречном английском произношении едва заметен намек на немецкий и голландский акценты.

Глаза мама радостно вспыхивают при виде столь безупречных манер.

– Добро пожаловать в наш дом. Друг доктора Сьюворда – наш друг. Пройдемте к столу. Уверена, вы устали и проголодались с дороги.

Доктор Ван Хелсинг галантно предлагает ей руку, и она ее принимает.

– Полагаю, это означает, что сегодня вечером вы вверены моим заботам, мисс Люси, – говорит доктор Сьюворд.

Его рука под моей ладонью теплая и крепкая, и я на миг позволяю себе представить, что он мой муж и мы находимся в нашем доме. Картина легко возникает в моем воображении, а когда я обращаю взор на Джека Сьюворда, то угадываю в его потемневших глазах те же мысли. У меня перехватывает дыхание, и я наконец осознаю мамину правоту: как бы я ни наслаждалась флиртом со всеми этими мужчинами, нашими переглядываниями, шутками и волнующими танцами, однажды мне придется выбрать одного из них. Осчастливить всех троих я не смогу.

– Ваша забота мне приятна, доктор Сьюворд. – Я слегка сжимаю его руку, пряча эмоции. – Как вам нынешняя погода?

– Погода просто великолепная. На прошлой неделе я провел незабываемый день на охоте вместе с друзьями.

– С мистером Моррисом?

Доктор Сьюворд бросает на меня быстрый взгляд:

– Да… а что?

– В поместье мистера Холмвуда?

– Вы правы, – подтверждает он с нервным смешком, и я прячу улыбку, видя явную надежду доктора сосредоточить мой интерес исключительно на его персоне. – Совершенно верно. А как прошла неделя у вас?

– Ничего интересного, если не считать приготовлений к поездке на летний отдых.

Вечер вовсе не холодный, и все же камин в столовой гудит от огня, наполняя комнату теплом и уютом. Мама садится во главе стола, элегантным жестом приглашая доктора Сьюворда и доктора Ван Хелсинга занять места по обе стороны от нее. Меня – к моему удивлению и огорчению Джека Сьюворда – она усаживает рядом с его старшим коллегой. Мужчины, должно быть, воспринимают это как проявление вежливости: дабы новый человек в доме чувствовал себя желанным гостем, хозяйка сажает его между собой и своей дочерью, однако лукавый огонек в глазах мама подсказывает мне, что она держит в уме наш недавний разговор.

«Не секрет, кого мама хочет заполучить в зятья», – думаю я, послушно садясь подле доктора Ван Хелсинга. Подозреваю, даже если Артур целый год будет тянуть с предложением, мама предпочтет дождаться его, как бы там она ни шутила наедине со мной. Я улыбаюсь, представляя, как будет выглядеть предложение Артура. Скорее всего, он просто задаст вопрос, коротко, сухо и формально, заложив руки за спину и задрав подбородок. Он не из тех влюбленных, что встают перед дамой сердца на одно колено, это скорее в духе доктора Сьюворда.

Пока подают суп, я смотрю через стол и ловлю на себе его внимательный взгляд: Джек Сьюворд будто бы знает, что я думаю о нем. Щеки мои розовеют, я опускаю глаза, он расплывается в широкой улыбке. Доктор Ван Хелсинг добродушно поглядывает то на меня, то на доктора Сьюворда, а я гадаю, много ли Джек успел рассказать ему обо мне.

– Сэр, как вы познакомились? – обращается мама к доктору Ван Хелсингу. – Доктор Сьюворд не посвящал нас в подробности. Ваша дружба началась в Англии? – Этим тактичным способом мама хочет узнать у доктора о его корнях. Кто-то другой мог бы спросить об этом грубо, в лоб, но элегантная манера мама вызывает у Ван Хелсинга понимающую улыбку.

– Мы познакомились больше десяти лет назад, в Германии. Я тогда был совсем молодым и неопытным профессором, – сообщает доктор Ван Хелсинг и с удовольствием вдыхает аромат ухи из сига, тарелку с которой ставит перед ним прислуга. – Джек был моим лучшим студентом и вечно досаждал мне вопросами, которые ставили меня в тупик.

– Вы чересчур скромничаете, – смеется доктор Сьюворд. – Не верю, что когда-то вы были молодым или неопытным! – Он поспешно поправляется: – То есть просто неопытным. Молодым-то, конечно, были, вы и сейчас молоды.

Доктор Ван Хелсинг и мама прыскают со смеху.

– Понимаю, понимаю, доктор Дерзость, – подтрунивает над младшим коллегой Ван Хелсинг, и от улыбки его серьезное лицо светлеет и озаряется радостью. Я смотрю на его руку – есть ли обручальное кольцо? – и вижу на пальце тонкий золотой ободок. – Вы обзываете меня стариком, в то время как я только-только вошел в пору расцвета.

Доктор Сьюворд улыбается во весь рот:

– Вы никогда не будете стариком, даже по прошествии многих лет.

– До того, как начать преподавать в Германии, я жил за границей. – Доктор Ван Хелсинг вновь поворачивается к мама. – Родился в китайском селении, матушка моя была простой прачкой. Случай свел ее с четой добросердечных голландцев. Он был врачом, изучал редкие местные болезни, и благодаря ему и его жене моя мать получила работу экономки, а я – образование. Они стали нам семьей, и мы были счастливы взять их фамилию. Мы жили в Амстердаме, а потом, разглядев во мне способности к медицине, мой приемный отец отправил меня учиться в лучшие школы Англии и Германии. Теперь я снова живу в Амстердаме, и роднее этого города для меня нет. Там же у меня неплохая скромная должность.

– Причем под неплохой скромной должностью имеется в виду руководство целым подразделением врачей, имеющих дело с редкими заболеваниями по всему миру, – добавляет доктор Сьюворд, и я благодарю его сияющим взглядом, тронутая столь искренней гордостью за друга. – Дамы, сам он, конечно, об этом умолчит, но перед вами признанный авторитет во многих областях, особенно в медицине.

– Весьма впечатляет, – говорит мама. – Доктор Ван Хелсинг, вам, должно быть, известны симптомы всех недугов? Например, болезней сердца?

– О, в этой сфере я уступаю моему юному другу, – скромно отвечает доктор. – В первую очередь я специализируюсь на заболеваниях крови, в которой можно обнаружить немало инфекций. Однако прошу меня извинить – это не самая подходящая тема для застольной беседы в обществе столь прекрасных дам.

– Мой отец не был связан с медициной, – улыбаюсь я, – но интересовался ею, и при его жизни за столом у нас часто обсуждались странные и жутковатые темы. Уверена, о камнях в желчном пузыре и легочных болезнях мне известно куда больше, чем положено знать молодой леди.

Доктор Ван Хелсинг расцветает:

– Мисс Вестенра, ваш ум и обаяние меня не удивляют, ибо я был наслышан о них еще до встречи с вами. – Он бросает многозначительный взгляд на доктора Сьюворда. Тот краснеет и сразу же заводит разговор с мама.

– Ах, какая у вас интересная жизнь, доктор Ван Хелсинг! – с грустью говорю я. – Везде побывали, все повидали.

– Да, мне очень повезло, – соглашается он. – Если бы Ван Хелсинги меня не усыновили, я бы и мечтать не мог о таких возможностях.

– Я страстно желаю объездить весь мир подобно вам, хотя, по всей вероятности, мне этого не суждено.

– Отчего же, шанс у вас есть. – Ван Хелсинг улыбается, вновь переводит взгляд на доктора Сьюворда, занятого беседой с мама, а после опять смотрит на меня. – Моя покойная жена Элеонора частенько говорила, что я стал для нее билетом в большой мир. Детей у нас не было, и я возил ее с собой на все лекции и конференции по медицине.

– Она тоже получила хорошее образование? – с удивлением и завистью спрашиваю я.

Доктор смеется.

– Она была заботливой женой, однако моя профессия ее не интересовала. Пока я читал лекции, она гуляла по новым местам, а то и попросту была рада провести день за книгой. – Тень печали смягчает черты его лица, придает ему своеобразную красоту.

– Нам не обязательно говорить о вашей супруге, если это причиняет вам боль, – вполголоса говорю я.

– Напротив, я всегда рад рассказать о ней, ведь такая возможность выдается редко, – говорит доктор Ван Хелсинг. Тем временем на стол подают основное блюдо: нежный ростбиф с гарниром из корнеплодов. – В действительности именно благодаря ей я начал интересоваться фольклором и суевериями, потому что в любой поездке она старалась как можно больше узнать о местных обычаях.

– Я тоже увлекаюсь фольклором, – признаюсь я. – В отцовской библиотеке я прочла все книги о традициях, связанных со смертью. – Едва эти слова слетают с моего языка, я жалею о своей несдержанности.

У доктора, однако, моя реплика вызывает не отвращение, а любопытство:

– Мисс Люси, вы – и вдруг изучаете смерть?

– Наша семья пережила большую утрату, и в поиске знаний я нашла утешение, – объясняю я. Ван Хелсинг одобрительно кивает, совсем как папа, и я продолжаю: – Мне интересно читать, как различные народы относятся к смерти и бессмертию, воспринимают ли то и другое как дар или проклятие.

– А вы что думаете?

Помедлив, я отвечаю:

– Сознание того, что после моей смерти любимые люди продолжат жить, а мир – вращаться как ни в чем не бывало, повергает меня в дрожь. Конечность нашего существования, сэр, – вот что я считаю истинным проклятием.

Доктор внимательно смотрит на меня, но, как бы искусна я ни была в угадывании чужих мыслей, его умный, пронзительный взгляд остается для меня непроницаем.

– Я понимаю ход ваших рассуждений. И все же впереди у вас еще много долгих и счастливых лет жизни, так что вам незачем тревожиться об этих вещах.

Я заставляю себя отреагировать легким, беспечным смехом:

– О, конечно. Это лишь размышления той, кому не спится. Или, точнее, лунатика. – Видя, что доктор заинтересовался, я прибавляю: – Наследственный недуг. Мой отец страдал снохождением, как и его отец, и его бабушка Вань.

– Необычное имя.

– Она была необычной женщиной. Во всяком случае, для английского высшего общества. – Взгляд доктора вслед за моим падает на кольцо с нефритом на моем пальце. – Она стала Ванессой еще до того, как ее нога ступила на землю Англии.

Доктор Ван Хелсинг понимающе кивает.

– Когда мои приемные родители взяли нас к себе в дом, матушка велела мне забыть родной язык. Некоторым из нас приходится идти на большие жертвы, верно? Отказаться от имени, языка, корней. Часть моих коллег до сих пор недоумевает, как я выбился в люди, хотя я отвернулся от своего наследия и трудился усерднее их всех.

– «Ты всегда обязана быть безупречной», – эхом повторяю я слова папа.

– Именно так, мисс Люси. – Серьезное лицо доктора Ван Хелсинга проясняется, когда мама своим вопросом вовлекает его в беседу с доктором Сьювордом, и вскоре все трое оживленно болтают.

У меня, однако, не идет из головы наш разговор, как и предположение доктора, что в мужья я возьму Джека. Меня вновь настигает мысль о скорой необходимости выбора. Если Артур и не наберется смелости предложить мне руку и сердце, то доктор Сьюворд и даже Квинси Моррис сделают это не колеблясь.

Я опять чувствую на себе взгляд доктора Сьюворда, но не поднимаю глаз, зная, что так мои длинные ресницы смотрятся эффектнее всего. Джек видит меня прекрасной и кроткой, тогда как в душе я негодую на Артура. Быть связанной с мужчиной – моя судьба, неизбежное зло. Даже доктор Ван Хелсинг, который с уважением меня выслушал, и тот считает, что путешествовать по миру я смогу только в том случае, если муж будет брать меня в поездки, как великодушно поступал он сам со своей женой.

Раз уж я неизбежно должна кому-то принадлежать, пускай это будет Артур, но решение принимать не мне, а он уже много месяцев не поднимает эту тему даже намеками. «Может быть, – с горечью размышляю я, – мне надо сказать „да“ другому, чтобы Артур понял, что дожидаться его вечно я не собираюсь». Но стоит мне подумать об этом, и сердце сжимается, ведь я знаю, что мое решение погрузит его в глубокую тоску, а после того, как я увидела его улыбку, я ни о чем другом и не мечтаю – пусть бы улыбался всегда. Из нас двоих я смелей и решительней, а его нужно просто немного подтолкнуть.

Я поднимаю руку и под взглядом доктора Сьюворда шепотом даю распоряжение прислуге. Сегодня я подведу Артура к решению, которое он должен принять.

Глава восьмая

В этот раз я иду на кладбище в ясном сознании. Весна в разгаре, однако в ночном ветре все еще чувствуется дыхание зимы, и, проходя через ворота, я поплотнее запахиваюсь в шаль. Я уже сомневаюсь, правильно ли поступила, отправив Артуру записку с просьбой о немедленной встрече на кладбище. Я не стала ждать, когда он заговорит, и вместо этого выложила карты на стол. Ради встречи наедине я тайком выскользнула из дома, хотя из-за подобного безрассудства рискую навсегда его потерять.

– Но я должна выяснить, – шепчу я, шагая по залитой лунным светом дорожке.

Эта встреча решит судьбу нас обоих. Я точно узнаю, любит ли он меня настолько, чтобы заявить о своих правах. Если нет… Я закусываю губу, обдумывая, как быть, если моя дерзкая выходка вызовет у него отвращение и он прогонит меня прочь или, того хуже, не придет вовсе.

– Люси, – раздается в неподвижном воздухе хриплый голос.

Закрыв глаза, я выдыхаю:

– Артур, вы здесь.

– Разумеется.

Он спешит мне навстречу, тяжело дыша, как будто бежал. Одет Артур, по обыкновению, безукоризненно: элегантное пальто, изысканно повязанный галстук, на манжетах поблескивают золотые запонки. Даже на тайном ночном рандеву он – аристократ, лорд. Артур окидывает меня взглядом, и его глаза расширяются от удивления. Если он – воплощение истинного джентльмена, то я, боюсь, до истинной леди не дотягиваю.

Под шалью на мне белый шелковый капот поверх ночной сорочки, кружевной подол которой торчит наружу. Я могла бы надеть закрытое платье и предстать перед Артуром чистой и целомудренной особой… но в чем тогда веселье? «А это и вправду весело!» – Глядя, как нервно сглатывает Артур, я не могу сдержать внутреннего ликования.

– Ваша записка чрезвычайно меня встревожила, – признается он. – Я подумал, что-то случилось. Вам нездоровится? А ваша матушка…

Я качаю головой:

– Все хорошо, простите, что напугала. Я поступила неразумно, отправив вам сообщение такого рода. Мне просто очень нужно было с вами увидеться… – Я опускаю глаза долу, затем снова взмахиваю ресницами.

Его напряженное лицо смягчается:

– Люси, – произносит он глухо и с такой нежностью, что мне хочется немедленно прижаться к нему и растаять. – Я приду, когда бы вы меня ни позвали.

– Правда?

– Я же здесь, так?

Меня обуревает желание броситься в его объятья, но я не двигаюсь с места. Артур напоминает мне оленя, на которого он и его друзья устраивают охоту: чтобы его не спугнуть, нужно двигаться очень тихо. Я поворачиваюсь лицом к нашей семейной усыпальнице и рядом с величественным склепом замечаю статую. Мрамор светится в лучах луны, раздувая затухающие угольки в моей памяти: узкие белые кисти, перстень с гранатом, уста, в которых мое имя звучит темной музыкой. Наверное, это был сон, причудливое, лихорадочное видение. Я мотаю головой, чтобы его отогнать.

– Что стряслось? – спрашивает Артур.

– Сегодня вечером мама пригласила на ужин доктора Сьюворда.

Краем глаза я вижу, что Артур застывает как вкопанный.

– Доктора Сьюворда?

– Это ее любимец, ведь он был очень дружен с папа. И он привел с собой друга, тоже врача, очень доброго и приятного джентльмена и… как ни печально, вдовца. – У меня нет ни малейших видов на беднягу Ван Хелсинга, однако Артуру об этом знать не обязательно. – Едва дыша, он делает шаг ко мне, и в сумраке наши глаза встречаются. – Я много говорила и смеялась, мне были приятны их улыбки и комплименты, но думала я только о вас.

Лицо Артура меняется, и я сразу вспоминаю его смех, неожиданный и чудесный, во время нашего танца. Но сейчас он не улыбается. В его взгляде – ясность, в линии подбородка – решимость. Он замирает на расстоянии вытянутой руки, но даже так я чувствую исходящее от него тепло.

– Вы думали обо мне?

– Да. – Я смотрю ему в глаза, мое сердце полнится надеждой. Наконец-то он заговорит и я буду счастлива принять свою судьбу, потому что разделю ее с ним. – Артур, вы ничего не хотите мне сказать?

Его взор полон страсти, но он молчит, и меня охватывает отчаяние. Темной весенней ночью мы одни на пустынном кладбище. Никто нас не видит и не слышит, никто не осудит. Я в ночном одеянии, выбившиеся волоски щекочут лицо, сияющие темные глаза устремлены на Артура. А он по-прежнему молчит. Не делает предложения.

– Артур? – Он напрягается, открывает рот и снова его захлопывает. Внутри у меня все стягивает, будто я – крученая проволока, слезы стыда и разочарования застят взор. Я знаю, что небезразлична Артуру, но также понимаю, что для решающего шага ему этого недостаточно. – Простите, что отняла у вас время. Доброй ночи. – Оскальзываясь, я бросаюсь прочь.

Артур удерживает меня за локоть.

– Прошу, не уходите, – шепотом стонет он.

Я смотрю в сторону, пряча слезы, но он берет меня за талию и разворачивает к себе. Его прикосновения обжигают. Он намного выше меня, поэтому, чтобы посмотреть ему в глаза, мне приходится задрать подбородок. Я задыхаюсь и дрожу, но не от холода, а от мучительного, безудержного желания. И в своих чувствах я не одинока: Артур крепче обвивает мою талию.

– Вы знаете все, чего я не могу выразить словами, – сдавленно произносит он.

Надежда острым клинком взрезает мое отчаяние.

– Тогда выразите это без слов.

Я не раздумываю, не колеблюсь. Одним шагом я преодолеваю разделяющее нас расстояние, льну к Артуру всем телом и притягиваю его губы к моим. Мягкие и теплые, они на вкус как сахар и соль одновременно, и это дурманящее сочетание еще сильнее разжигает мой голод. Я ощущаю восхитительную колкость его подбородка, аромат сосны, бренди и сигар. Его сердце грохочет под моей ладонью, и я гадаю, чувствует ли и он сумасшедший стук моего сердца. Я сливаюсь с его высокой, мощной фигурой и вдыхаю его, как воздух. Он стискивает меня в объятьях, и мы жадно, с остервенением, целуемся.

Так меня целовали разве что во снах, и пока шелковые губы Артура пытливо изучают мои, я жалею обо всем времени, проведенном в этой жизни без поцелуев. Я – гладкая, влажная, бесформенная, словно сугроб, тающий от жара его уст. Хорошо, что он обнимает меня, ведь я уже едва держусь на ногах. Мне нужно больше. Схватив его за лацканы пальто, я углубляю поцелуй, просовывая ему в рот язык, точно пробую новую сладость, и, когда наши языки встречаются, мой аристократичный, сдержанный Артур испускает утробный горловой рык. Я касаюсь пылающей кожи на его шее повыше галстука. Кровь бурлит в жилах Артура, пульс бьется с бешеной скоростью, и причиной тому я. Я. Мои пальцы смыкаются у него на затылке, и в эту минуту он вновь беспомощен. В эту минуту он принадлежит мне. А в следующую он обрывает поцелуй.

Только что мы исследовали губы друг друга, и вдруг он уже в добрых десяти футах от меня, стоит спиной, прерывисто дыша и стиснув кулаки. Лишенная его тепла, я обхватываю себя руками и дрожу от озноба.

– Артур, что с вами?

Он прижимает трясущиеся кулаки к вискам и дышит, дышит.

– Что случилось? – Я делаю несколько робких шагов к нему.

Заслышав их, он шарахается, отступает еще дальше. Лицо раскраснелось, глаза зажмурены, словно от боли и смятения.

– Нет, – дрожащим голосом произносит он. – Люси, не приближайтесь. Я за себя не отвечаю. Если мы не остановимся, я не смогу… мы не должны…

Горькая обида кинжалом бьет меня в грудь. Я добровольно предложила ему себя, оказала честь, позволив сорвать с моих губ первый поцелуй, тогда как десятки других мужчин ради этого готовы достать для меня с неба луну.

– Это неправильно, – бормочет Артур, обращаясь будто бы к самому себе, потом качает головой: – Вы и я. Все должно быть по-другому. Не так.

– Вы меня не хотите, – шепчу я.

Глаза у него распахиваются.

– Люси.

– Вы меня не хотите, – повторяю я, во второй раз за вечер сдерживая жгучие слезы.

– Люси, вы сами знаете, что мы поступаем неправильно. Нам нельзя…

Я отшатываюсь, хватаю ртом воздух. Боль в груди почти нестерпима.

– Вы не испытываете ко мне того же, что я к… о, Артур!

– Прошу, подождите! – Он молитвенно складывает руки. – Выслушайте меня…

– Сегодня я решила выяснить ваши истинные чувства, – говорю я, и сквозь горечь волной поднимается унижение. – Теперь мне все ясно.

– Люси, постойте! – в отчаянии просит он, но я больше не желаю находиться рядом с тем, кто меня отверг.

– Прощайте, Артур, – говорю я, не видя его лица из-за пелены слез, а затем разворачиваюсь и убегаю.

Глава девятая

Прошло несколько часов, а я не могу успокоиться и ворочаюсь в постели, снедаемая разочарованием и стыдом. Когда меня наконец одолевает сон, я вдруг оказываюсь в какой-то роще. Я не понимаю, как сюда попала, но вот вокруг моих щиколоток начинает клубиться туман, я различаю сад с белыми мраморными статуями и блики лунного света на стеклянном куполе большой оранжереи. Я опять вижу сон. Грудь стеснилась, я дышу часто и неглубоко. Я в ярости, но не помню отчего.

– Люси! – зовет Артур.

Догадка приносит облегчение и боль. Это он, Артур, вызвал мой гнев. Я недвижно стою среди деревьев, не смягчившись даже во сне.

– Люси, иди же ко мне, – просит он. – Я должен кое-что тебе сказать.

В его голосе звучит такая мольба, что я через силу откликаюсь на зов и иду в оранжерею. Туман холодит мои ступни, когда я пробираюсь между заросшими травой надгробиями. Холодный свет заливает здание, внутри которого тепло и влажно, а заросли ползучих лиан сплелись в густые джунгли. В центре каменного пола зияет разверстая могила, подле нее ждет меня Артур. Он покаянно говорит мне:

– Прости, Люси. Прости, что я не выпил чай.

В углу стоит столик. Струйки пара над горячим чайником благоухают жасмином.

– Ты меня простишь? – Артур тянет ко мне руку. Он похож на потерявшегося ребенка, и глаза у него сегодня необычные – черные, обрамленные пушистыми ресницами. – Прыгай со мной.

Я заглядываю в могилу и вижу огромную гостиную с пылающим камином, красивой мебелью и шелковыми гардинами на окнах, за которыми порошит снежок. У камина спит пес, тут же стоит еще один столик, сервированный для чаепития, только на этот раз от чайника исходит запах обычной ромашки. В комнату входит служанка.

– Все готово, миледи, – сообщает она, снизу вверх глядя на меня из могилы.

– Прыгай со мной, – повторяет Артур. – Я о тебе позабочусь.

Но меня вдруг охватывает страх. В панике я оглядываюсь по сторонам и вновь замечаю между аккуратными прямыми дорожками скрытый проход, заросший терновником. Я пячусь, предпочтя израниться об острые шипы, нежели рухнуть в могилу, но из глаз Артура начинают капать слезы. Его печаль невыносима, и я позволяю ему увлечь меня вниз. Я ожидаю, что мы приземлимся перед теплым уютным очагом, но гостиная исчезла, и под ногами у нас холодный земляной пол. Я в ужасе цепляюсь ногтями за края могилы и кричу:

– Нет, нет! Я не хочу тут оставаться, даже с тобой. Артур, отпусти меня!

– Не уходи, – молит он. – Будь со мной.

Ужас мой так же силен, как недавний гнев. Каждый ком земли, который я отковыриваю от стен, возвращается на место, как если бы я к нему не притрагивалась. Выбраться отсюда невозможно. «Не видать мне больше колючего терновника, – думаю я, и горе разрывает мне легкие. – Не пить мне больше любимого чая папа».

– Будь со мной, – снова говорит Артур. Теперь это звучит как приказ.

Могилу закрывает тень. Из пелены тумана появляется властная рука; на мизинце сверкает гранат.

– Я здесь, – раздается голос, слышанный мною раньше, негромкий баритон с едва заметным акцентом, который не поддается определению – то ли французский, то ли немецкий. Меня захлестывает поток воспоминаний: широкие плечи, лицо, скрытое ночным сумраком, поцелуй, суливший мне все, чего я была лишена. И клятва, произнесенная другой ночью в другом сне: «Я найду тебя снова».

– Это ты… – зачарованно шепчу я. В сердце разгорается знакомое томление, похожее на жажду чего-то, что я не в силах назвать или описать словами. Эта жажда мучит меня в каждом сне, в котором я в нескончаемом поиске бреду сквозь туман. Я чувствую, что в узкой белой руке незнакомца скрыты все ответы. – Ты пришел за мной?

– Не уходи, – говорит Артур за моим плечом.

Я оборачиваюсь и кричу от страха: Артура нет, вместо него – нечто с похожей фигурой, но целиком состоящее из толстых, с мою руку, извивающихся зеленых лиан. Они изгибаются, скручиваются и сплетаются, точно адские змеи, и каждая испещрена черными дырами – раскрытыми пастями, полными крошечных зубов.

– Останься! – велят мне кошмарные пасти.

Я хватаюсь за руку незнакомца, и одним мощным движением он вытаскивает меня из могилы, избавляет от чудища. Мы уже не в оранжерее, но в огромном бальном зале, окутанном туманом. Не считая тусклого света звезд, проникающего через окна, зал погружен в сумрак. Повсюду расставлены вазы с сухими розами, звучит вальс, пленительный и чарующий, но вокруг никого.

Незнакомец заключает меня в объятья, и вновь от него не исходит ни тепла, ни запаха, а только опасный, всепоглощающий холод.

– Люси, потанцуй со мной, – мурлычет он мне на ухо, и мы вальсируем на натертом до блеска паркете. Я чувствую его руку на моей талии, слышу его дыхание над моей головой, но, оглядываясь на зеркальную стену позади нас, вижу только себя.

Я поднимаю глаза, однако его лицо скрыто в темноте.

– Ты спас меня, – говорю я.

– Ты взяла мою руку, – отвечает он.

– Где же ты был? – с тоской спрашиваю я. Время в моих снах причудливо меняется, но теперь я уверена, что с нашего поцелуя в саду с мраморными статуями, куда я попала, продравшись сквозь терновник, минули долгие месяцы. Я вспомнила об этом только сейчас.

– У меня были дела, – усмехается он и разворачивает меня спиной к себе. Его руки снова обвивают мою талию, губы склоняются к моему уху, отчего по шее пробегают приятные мурашки. – Я ни в чем тебе не откажу. Буду не таким, как они.

Закрыв глаза, я откидываюсь назад. Я верю ему. Он никогда не отшатнется от меня, не отвергнет, как сделал Джек. И Квинси. И Артур. Артур, которого я позвала, чтобы открыть сердце. Артур, чей отказ ранил меня сильнее всего.

– Люси, посмотри на меня, – раздается у меня над ухом.

Я оглядываюсь через плечо и вижу губы незнакомца. Он склонил голову и сейчас меня поцелует. Наши уста в дразнящей близости, его руки исследуют изгибы и впадины моего тела – слишком медленно, на мой вкус. Я нетерпеливо хватаю его ладонь и перемещаю туда, куда нужно. С тихим смехом он ее убирает.

– Не спеши. В свое время я дам тебе все, чего ты хочешь.

– Когда?

Он запечатлевает на моей шее ледяной поцелуй.

– Очень скоро. Жди меня.

Я просыпаюсь. Незнакомец исчез, передо мной стоит камеристка, в руке у нее свеча, лицо в отблесках пламени искажено тревогой.

– Наконец-то! – с облегчением восклицает она. – Мисс Люси, уж я вас тормошила, тормошила!

– Гарриет. – Я сонно моргаю. Мы в бальном зале в доме мама, но здесь нет сухих роз и завораживающего пения невидимых скрипок. Даже звездного света нет – портьеры задернуты на ночь. – Давно я встала с постели?

– Не знаю, мисс. Я проснулась час назад, спустилась выпить чашку чая и нашла вас здесь… – Гарриет вздрагивает, – совсем одну. Вы танцевали.

– Час? Я танцевала целый час? – изумляюсь я.

– Может, и дольше. Я увидела, что дверь открыта и что вы танцуете вальс в темноте, в одной ночной рубашке. Сперва я приняла вас за призрака, – смущенно хихикает Гарриет.

В голове сплошная каша. Я цепляюсь за обрывки сновидения. Я танцевала вальс с мужчиной. Во всяком случае, мне так кажется. Я прижималась спиной к его груди, потом обернулась через плечо, и его губы…

– Мисс Люси! – Гарриет смотрит на меня с беспокойством.

Я прижимаю ладони к пылающим щекам. Ощущения во сне были такими реальными – губы незнакомца на моих губах, его фигура у меня за спиной, его руки на моей талии.

– А еще кого-нибудь ты видела?

– Конечно нет, мисс! – Бедная Гарриет напугана. – Ночь на дворе. – Она берет меня за локоть. – Позвольте, я отведу вас обратно в спальню, не то простудитесь. Хорошо хоть, сегодня вы ходили во сне по дому, а не отправились на это жуткое кладбище.

Я послушно выхожу из бального зала вслед за камеристкой. Перед тем, как она закрывает дверь, я оглядываюсь на зеркала, почти ожидая увидеть там смутную фигуру, чей горящий взор устремлен на меня, но в них отражаюсь лишь я – невысокая, худенькая, вся в белом, изнемогающая от беспредельной, неутолимой тоски.

Глава десятая

Несколько дней спустя мама снова устраивает званый ужин. Приглашен и Джек Сьюворд, на этот раз без доктора Ван Хелсинга, который возвратился в Амстердам. В списке гостей и другие знакомые имена, среди них, к моей радости, Квинси Моррис и… достопочтенный Артур Холмвуд – к моему сожалению. Мама проигнорировала все мои просьбы не звать его к нам в дом.

– Вычеркнуть Артура из списка было бы вопиющей грубостью, – упрямится она всякий раз, как я возвращаюсь к этой теме. – Мне жаль, что он тебя огорчил, но хотя бы дай ему шанс исправиться.

Она полагает, что между мной и Артуром произошла ссора влюбленных, и я ее не разубеждаю, учитывая, что каждое утро нам доставляют полдюжины букетов из лучших цветочных лавок Лондона. Тут и алые камелии в обрамлении зелени, и душистые незабудки, и две дюжины роз, присланные вчера вечером в жесте отчаяния. Розы я велела прислуге выбросить, но в коридоре до сих пор чувствуется их аромат; вне всяких сомнений, мама, у которой не поднялась рука избавиться от такой красоты, припрятала букеты у себя в комнате.

Вечер, начинают съезжаться гости, а у меня внутри буря эмоций. На выбор наряда ушло три часа – я перебирала платье за платьем, не желая выглядеть ни слишком удрученной, ни слишком полной надежд, ни слишком холодной. Боже, есть ли вообще платье, способное передать посыл: «Эта женщина – умница и красавица с толпой поклонников, и хотя единственный, кого она по-настоящему любила, разбил ей сердце, сегодня для всех ухажеров она обязана выглядеть невозмутимой»?

Ко всему прочему, рядом нет Мины, чтобы утешить меня и помочь советом. Она в Эксетере со своей тетей и о последних событиях знает только из моих залитых слезами писем. Ее ответы полны сестринской любви и ободряющих заверений, что я сделаю правильный выбор и все устроится как нельзя лучше.

Но я не заслуживаю ее доброты. Я попыталась надавить на Артура и навсегда его потеряла. Когда я вспоминаю, как резко он оборвал наш поцелуй, меня охватывает такой стыд, что рот наполняется горечью. «Это неправильно», – сказал Артур, отвернувшись от меня и стиснув кулаки. Я была такой заносчивой, такой самонадеянной! Не ожидала отказа ни от одного мужчины и меньше всего от единственного человека, в чьем безусловном принятии ни на миг не сомневалась.

Не знаю, как мне смотреть ему в лицо нынче вечером, как поднять глаза и вести с ним светскую беседу, точно мы просто знакомые. Я не могу сделать ни того ни другого, а потому и не делаю.

Когда наш дом наполняется смехом и звоном бокалов, я не гляжу на Артура и не разговариваю с ним, ограничившись кратким приветствием, как полагается дочери хозяйки дома. Все свое внимание я посвящаю Джеку и Квинси, которые сразу отделяют меня от толпы – пара голодных волков, выследивших смирную овечку.

Сегодня я выбрала скромное муаровое платье с закрытыми плечами и лифом серо-голубого оттенка, напоминающего туман над морем. Фасон весьма сдержанный, но только спереди, тогда как смелый вырез сзади внезапно открывает несколько дюймов кожи над рядком блестящих жемчужных пуговиц. Чтобы спина смотрелась еще эффектнее, волосы я убрала в пучок, заколов его гребнем с жемчугом, и теперь, болтая с Джеком и Квинси, постоянно чувствую на себе взгляды окружающих. Что же до Артура, его глаза ласкают меня, словно теплое и нежное прикосновение, однако он не делает ни малейших попыток меня вернуть.

«Ему действительно все равно», – думаю я и запрокидываю голову, чересчур звонко хохоча над какой-то фразой доктора Сьюворда. Сердце разрывается от боли, я опасаюсь, что моя маска долго не продержится. У меня перехватывает дыхание, и доктор Сьюворд тотчас это замечает.

– Вы бледны. Вам не душно? – спрашивает он.

На его лице озабоченность медика, но по карим глазам видно, что он ищет любой повод дотронуться до меня. Я протягиваю ему руку, но, к моему безмерному удивлению, Квинси Моррис действует проворнее и первым завладевает ею. Налетев стремительно, точно огромная грозовая туча, ковбой опередил молодого доктора, не успел тот и глазом моргнуть.

– Разрешите сопроводить вас на свежий воздух, мисс Люси, – бархатным голосом мурлычет американец. – Еще светло, да и ужин подадут не скоро.

Я смотрю на его красивые, мужественные черты, на лучики веселых морщинок в уголках глаз и изо всех сил гоню от себя мысли об Артуре. Рядом со мной умный, добрый, приятный джентльмен, который не скрывает своего интереса ко мне.

– Охотно, мистер Моррис, – соглашаюсь я, и он ведет меня прочь из зала.

Краем глаза я успеваю заметить расстроенно вытянувшееся лицо доктора Сьюворда и пронзительный взгляд мама, и вот мы с американцем уже в саду под темнеющими небесами.

– Я рад побыть с вами наедине, – говорит Квинси и оглядывается на любопытные лица, наблюдающие за нами из окон; одно из них, несомненно, – лицо мама.

Я стараюсь не думать о том, кому могут принадлежать остальные.

– Я мечтал поговорить с вами без посторонних еще с тех пор, как мы танцевали на балу в честь помолвки мисс Мюррей.

– Неужели? Так давно? – Я смотрю на наши соединенные руки. Мне нравится видеть мои тонкие пальцы в его большой обветренной ладони. – Отчего же вы мне не написали?

– Не все слова можно доверить бумаге, когда обращаешься к даме. И… не все вопросы. – Квинси глядит на меня так многозначительно, что я начинаю догадываться о его намерениях.

Меня разбирает смех, но я сдерживаюсь и поднимаю на Квинси кроткий взгляд.

– И что же это за важный вопрос, который вы хотите мне задать, мистер Моррис?

Он берет меня за другую руку – теперь мы стоим лицом к лицу – и зажмуривает глаза. Его грудь вздымается и опадает в такт ровному, глубокому дыханию, он несколько раз наклоняет голову влево-вправо, словно разминает затекшую после долгой поездки шею. Затем Квинси принимается легонько раскачивать наши руки, как будто мы – маленькие дети за игрой в саду. Я опять давлюсь смехом: до меня доходит, что этот большой, сильный, пылкий мужчина, полный отваги и жизнелюбия, мужчина, который не расстается с оружием и в любую минуту готов ввязаться в бой… взволнован.

Я поджимаю губы, чтобы не хихикнуть, и подбадриваю его:

– Ну же, мистер Моррис.

Квинси распахивает глаза.

– Америка – красивая страна, – брякает он. – И совершенно не похожа на Европу.

– Вы… вы, безусловно, правы, – удивленно говорю я.

– Знаю, вы любите Лондон. Но и Техас придется вам по душе. Его стоит увидеть, особенно на конной прогулке. Золотые поля под жарким солнцем, зеленые холмы и долины, где высокая трава колышется, точно океанские волны, а бескрайнее летнее небо синее моря. Я редко покидаю родной край, но когда это случается, воспоминание о нем дарит мне то же наслаждение, что и глоток прохладной воды – измученному жаждой.

Я до боли завидую теплоте его голоса и отрешенности взгляда, устремленного на далекую страну, которую он так любит. Он может уезжать и приезжать, когда заблагорассудится, плыть по морю или путешествовать по суше, знакомиться с целым огромным миром, пока ноги не заболят от усталости и не перенесут его через океаны обратно, туда, где счастливо его сердце.

– Видите ли, моя семья никогда не имела настоящего дома, – тихо продолжает Квинси. – Моих предков силой вывезли в Америку и заставили обрабатывать землю, которую они даже не могли назвать своей. По милости Божьей, во времена моего детства законы изменились. Человек, на которого работали мои родители, оказался справедливее прочих и вознаградил их за многолетний труд – подарил землю, отдал безвозмездно. Они выстроили дом, завели хозяйство, наняли рабочих и стали разводить скот. Всему в этой жизни я научился у них. Как устоять на ногах, как пробиться в мире, который тебя не принимает… – Квинси Моррис возвращает взгляд на меня, и у меня подкатывает к горлу комок. – Как любить. Во мне воспитывали умение видеть, учили надеяться и верить. Матушка говорила, что жить нужно с открытым сердцем, ибо даже в этом жестоком мире всегда есть шанс обрести любовь. – Он выпускает мою левую руку, чтобы заправить мне за ухо выбившуюся прядь. – Мисс Люси, я вижу, как мы вдвоем скачем верхом по равнинам. Вы смеетесь, ваши волосы развеваются на ветру. Я рад, что скоро увижу дом, но… не хочу возвращаться туда один.

Теперь, когда этот момент настал, когда я получила первое в своей жизни предложение руки и сердца, мне больше не хочется смеяться, и, вопреки ожиданиям, я не испытываю никакого радостного трепета. Напротив, я готова расплакаться, и внутри у меня все сжимается, но причиной тому не боязнь принадлежать этому прекрасному человеку, а чувство вины за свой неминуемый отказ. На самом деле я всегда знала, что откажу Квинси Моррису, и сейчас вдруг остро это осознаю. Как бы меня к нему ни влекло, как бы легко я ни представляла нас скачущими на лошадях или просыпающимися в одной постели, никогда я всерьез не собиралась сказать ему «да».

Я смотрю в его озаренное любовью лицо и понимаю, что держалась с ним слишком легкомысленно. Поощряла его, только чтобы безжалостно растоптать его надежды, и при мысли об этом у меня на глаза действительно наворачиваются слезы. Я поспешно отворачиваюсь, чтобы их скрыть, но уже слишком поздно.

– Мисс Люси, не надо плакать, – испуганно просит Квинси. – Я вас чем-то обидел?

– Нет, нет. – Я мотаю головой. – Просто меня растрогало ваше… – Я осекаюсь, сообразив, что главного вопроса так и не прозвучало. – Вы же собирались сделать мне предложение, не так ли?

Квинси добродушно, раскатисто смеется.

– Вы не перестаете меня удивлять. Да, маленькая леди, именно это я и собирался сделать.

– Вот оно меня и растрогало. – До Квинси начинает доходить, что он получит отказ. – Вы добрый и замечательный. Ваша улыбка, ваш смех… Всякий раз, когда вы радуетесь, как будто солнце выглядывает из-за туч. Наши беседы и переписки доставили мне огромное удовольствие…

– Но замуж за меня вы не пойдете, – мрачно договаривает Квинси.

– Простите, что причиняю вам боль, – шепчу я, мучаясь сожалением и виной. – Квинси, я скверно обошлась с вами, и я пойму, если вы во мне разочаруетесь.

Его глаза светятся добротой.

– Ни один ваш поступок не заставит меня разочароваться в вас. Я все понимаю. Разумеется, понимаю. Я и сам страшно переживал, представляя, как увезу вас в такую даль, прочь от родного дома и матушки. Наверное, глупо было думать, что я смогу пересадить английскую розу на техасскую почву. – Он задорно подмигивает и сжимает мои руки, и меня охватывает непреодолимое желание броситься ему на шею – не от страсти, а от искренней привязанности и дружеской симпатии. Тем не менее я сдерживаю свой порыв, зная, что за нами наблюдают.

– Мистер Моррис, не я, а вы – настоящий неограненный алмаз, и я рада нашему знакомству. – По моим щекам катятся слезы, ибо я вижу, что, несмотря на все благородство и учтивость Квинси Морриса, мой отказ глубоко его ранил. – Прошу, простите меня. Будем же друзьями на всю жизнь, и, поверьте, я очень хочу однажды увидеть равнины Техаса… только не в качестве вашей жены.

Он подносит мои руки к губам и целует их.

– Мы всегда будем друзьями, мисс Люси, я в этом не сомневаюсь. И мне не за что вас прощать. – Он прокашливается. – А теперь, пожалуй, мне пора вернуться в дом. Скоро подадут ужин. Вы со мной?

– Я подойду через минуту, – говорю я, и он, по обыкновению все поняв, кивает и удаляется.

Несмотря на теплый вечер, я дрожу, изумляясь своей беспечности и неосмотрительности в последние месяцы. Желая разжечь интерес Артура – и, если честно, удовлетворить собственное тщеславие, – я уловками вынудила мужчину сделать мне предложение, отнюдь не собираясь его принимать. Я кусаю губу, размышляя о горьком разочаровании, которое Квинси так галантно пытался скрыть. Больше всего мне сейчас хочется рыдать и рыдать без конца, отдаться истерике и душевной боли.

– Мисс Вестенра, вам нехорошо? – Рядом со мной возникает доктор Сьюворд, на его лице все та же странная смесь профессиональной сосредоточенности и вожделения. Он переводит взгляд с меня на дверь, за которой скрылся Квинси Моррис.

– Мне нужно присесть, – говорю я.

Он кладет мою руку поверх своей и ведет меня к скамейке у стены сада. Почувствовав сквозь юбки прохладу камня, я вздыхаю. В памяти всплывают тишина и покой, царящие на кладбище, и это воспоминание меня утешает.

– Мистер Моррис вас огорчил? – Держа руки в карманах, доктор Сьюворд прислоняется к стволу дерева. Его поза небрежна, в отличие от тона. – Желаете, чтобы я устроил ему взбучку?

– Если считать чрезмерную любезность и прекрасные манеры оскорблением, то – да, отругайте его как следует, – дрожащим голосом говорю я.

Джек весь напрягается и выпускает руки из карманов.

– Значит, он это сделал? Предложил вам руку и сердце? – Я не отвечаю, и тогда он садится на скамейку рядом со мной и заглядывает мне в лицо. Его взор падает на мою левую руку, где все еще нет кольца. – Люси, что вы ему ответили? Что вы ему сказали?

– Мистер Моррис – джентльмен, и я не обману его доверия.

– Люси, умоляю, откройте мне правду. Я должен знать, просил ли он вас о том же, о чем… хотел бы просить и я.

И прежде, чем я успеваю сообразить, что за первым матримониальным предложением сейчас же последует второе, доктор Сьюворд заключает меня в объятья.

– Тогда я скажу сейчас, ибо другого шанса у меня сегодня, боюсь, не будет. Люси, я люблю вас уже много лет. Я собирался испросить благословения вашего батюшки, бывшего мне добрым другом, но опоздал. – Взгляд Джека мечется между моими глазами, словно ищет в них ответ.

Я склоняю голову и вижу на гладкой ткани платья отблески медальона.

– Простите, что затронул болезненную тему. Однако я знаю, что ваш отец не был бы против. – В словах доктора Сьюворда звенит такая любовь к папа, что у меня сжимается сердце. Но это, конечно же, характеризует не столько Джека, сколько моего отца, которого обожали буквально все. – Ваша матушка тоже мне симпатизирует. Она дала мне понять, что не возражает против нашего союза. Люси, дорогая, его одобряют оба ваших родителя.

Неприкрытая страсть в его голосе застает меня врасплох. Голова идет кругом – я пытаюсь представить, какой совет дал бы мне папа, но мне вспоминаются лишь его шутливые поддразнивания насчет Артура. Снова Артур.

Я закрываю глаза – злюсь на себя за то, что никак не перестану думать о мужчине, которому не нужна. В ожидании моего ответа доктор Сьюворд крепче сжимает объятья, и это тоже напоминает мне об Артуре и ночи, когда он обнимал меня так же крепко, словно боялся, что я исчезну, если меня отпустить. «Но ведь он отпустил! – мысленно негодую я. – Отпустил».