Читать книгу: «Миф и его смысл»

Name: Миф и его смысл
Author: Джозеф Кэмпбелл
ISBN: 978-5-4461-4151-7

Шрифт:

* * *

Права на издание получены по соглашению с Joseph Campbell Foundation. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

Издательство не несет ответственности за доступность материалов, ссылки на которые вы можете найти в этой книге. На момент подготовки книги к изданию все ссылки на интернет-ресурсы были действующими.

О собрании сочинений Джозефа Кэмпбелла

Джозеф Кэмпбелл (1904–1987) оставил после себя впечатляющее количество опубликованных работ, посвященных делу его жизни – собранию универсальных мифов и символов, которые он называл «единой великой историей человечества». Однако существует и немало неизданных материалов: статьей, заметок, писем, дневников, а также аудио- и видеозаписей его лекций.

В 1990 году был основан Фонд Джозефа Кэмпбелла – Joseph Campbell Foundation (JCF). Его миссия – хранить и передавать будущим поколениям труды этого выдающегося человека. Сотрудники JCF взяли на себя обязательство создать цифровой архив его работ и записей и опубликовать полное собрание сочинений Джозефа Кэмпбелла.

Джон Бучер, исполнительный директор JCF. Брэдли Олсон, директор по публикациям JCF

Предисловие редактора

Каждый раз, когда человек ищет нечто надежное для установления основания своей жизни, он выбирает не факты, которыми изобилует мир, но мифы древнего воображения.
Джозеф Кэмпбелл. Маски Бога. Изначальная мифология

Джозеф Кэмпбелл – автор более двух десятков книг по мифологии и редактор еще десяти – пятнадцати (точное количество зависит от того, считаются ли отдельные работы в многотомных сборниках самостоятельными произведениями). В его самом известном труде «Тысячеликий герой» подробно раскрыты элементы повторяющейся сюжетной линии, которую Кэмпбелл выделил в мифах различных культур. Эта книга, опубликованная в 1949 году, оказала влияние на целые поколения писателей, режиссеров, художников, музыкантов и других творческих личностей, рассказывающих свои истории, и в общественном сознании Джозеф Кэмпбелл стал ассоциироваться с путешествием героя.

Но его взгляд на мифы выходит далеко за рамки странствий героя-одиночки. Для Кэмпбелла природа мифа отражает духовную природу людей. Он раз за разом подчеркивает, что мифология помогает прийти к более широкому пониманию и самого себя, и человечества в целом.

Кэмпбелл подчеркивал, что мифология – это не детские сказки и не атрибут древности, представляющий чисто научный интерес и не имеющий никакого значения для активных современных людей, ибо ее символы (будь то осязаемые образы или абстрактные идеи) задевают глубинные струны мотивации, трогая сердца грамотных и неграмотных, вдохновляя толпы, приводя в движение цивилизации¹.

Книги Кэмпбелла можно разделить на две категории. Есть глубокие, всесторонние, тщательно проработанные и снабженные большим количеством примечаний труды, созданные им при жизни: «Тысячеликий герой», «Маски Бога» в четырех томах или сборник научных эссе «Полет дикого гуся». Эти увлекательные и содержательные произведения я отношу к категории «написано Кэмпбеллом».

А еще есть категория «сказано Кэмпбеллом» – это работы, составленные на основе его интервью, лекций и дискуссий за круглым столом. Сюда относятся: книга «Мифы для жизни» (авторская редакция лекций Кэмпбелла, которые он читал с 1958 по 1971 год в колледже Купер-Юнион), печатное издание серии документальных фильмов «Джозеф Кэмпбелл и сила мифа» с Биллом Мойерсом, а также многие посмертные сборники Кэмпбелла (такие как «Путешествие героя», «Ты есть то», «Мифы о свете», «Пути к блаженству», «Богини» и «Роман о Граале»). Они затрагивают те же темы и столь же глубоки, что и работы категории «написано». И все же они, как правило, менее доскональны, в них отсутствуют исчерпывающие примечания, а обаятельный и остроумный стиль изложения делает их содержание понятным и доступным для более широкой аудитории.

Представленная вашему вниманию книга, призванная отразить всю широту видения Кэмпбелла, относится ко второй категории.

Мое участие в этом проекте началось в 2004 году. Президент Фонда Джозефа Кэмпбелла Роберт Уолтер предложил мне составить и отредактировать книгу на основе лекций Кэмпбелла – точнее, его ответов на многочисленные вопросы аудитории, – а также ряда малоизвестных аудио- и печатных интервью, которые он давал в последние семнадцать лет жизни.

Эта работа была куда сложнее, чем изучение пары лекций на определенную тему и изложение этого материала в одной главе. В течение нескольких лет я читал и перечитывал огромное количество расшифровок интервью, а также прослушивал многочасовые аудиозаписи и наконец отобрал около трех десятков бесед на самые разные темы (зачастую не имеющих четкой структуры, в отличие от лекций). Например, во время выездных презентаций книг местные журналисты не особенно интересовались толкованием мифов. В таких случаях Кэмпбелл парой слов отвечал на первоначальный вопрос, а затем переходил к тому, о чем, по его мнению, действительно следовало спросить. Разговаривая же с компетентным собеседником, он глубоко погружался в дискуссию. Речи Кэмпбелла и на официальных мероприятиях, и в неформальной обстановке всегда увлекали и завораживали слушателей.

Отобрав материал, я начал компоновать книгу. Естественно, в первую очередь нужно было исключить повторения, особенно в рассуждениях на излюбленные Кэмпбеллом темы. Иногда я обнаруживал практически одинаковые ответы на вопросы, заданные разными людьми в разное время и в разных местах, а также находил фразы, которые идеально дополняли мысль, не до конца раскрытую ранее.

Суть моей работы состоит в том, чтобы дать читателю более четкое представление об этом выдающемся человеке и его философии. Я решил создать поистине синкретичное произведение – выделить основные идеи, разбить их на части, а затем соединить снова, чтобы нарисовать более полную и динамичную картину взглядов Кэмпбелла на мифологию.

Это была очень непростая задача. Первые несколько лет я словно пытался собрать огромный пазл, не имея перед глазами картинки-подсказки. Постепенно на меня снизошло озарение: я понял, что во всех своих работах Джозеф Кэмпбелл исследует то, что можно назвать «единой великой историей человечества».

В этом проекте у меня было много помощников. В течение двадцати пяти лет я был администратором и/или модератором форумов, посвященных Кэмпбеллу и мифологии, на различных онлайн-платформах. Я слышал тысячи обстоятельных бесед и общался с огромным количеством людей, жаждущих узнать больше о творчестве и мировоззрении этого выдающегося человека, а также о том, как его убеждения могли повлиять на их жизни. Они часто делились со мной тем, о чем хотели бы спросить самого Кэмпбелла.

И у них наконец появилась такая возможность. Вопросы, составляющие основу книги, – это нить, на которую нанизываются истории Кэмпбелла, его представления о мифах и образы, которыми он с нами делится. Их можно разделить на три группы. Первая группа – вопросы, взятые из материалов научных лекций, хотя и в сильно сокращенной форме (многие из них изначально занимали полстраницы, если не меньше). В этой книге они сформулированы кратко и по существу. В центре внимания всегда находится Джозеф Кэмпбелл и его представления, а вопросы просто подводят к рассуждению на ту или иную тему. Вторая группа – вопросы, отражающие интерес широкой публики. Их задают обычные люди без ученых степеней: дальнобойщики, продавцы, пасторы, музыканты, киноманы, геймеры и так далее. Третью группу составляют вопросы, сами рождающиеся в ходе раскрытия той или иной темы. Они помогают наводить мосты между связанными идеями и направлять обсуждение.

В этой книге семь глав. В главе 1 – «Азы мифологии» – объясняются основные понятия. (Что такое миф? Откуда берутся мифы? Какой цели они служат?)

Глава 2 – «Краткое изложение всего» – посвящена историческому развитию мифологии.

В главе 3 – «Мифология, воспринимаемая буквально» – рассматривается связь между мифом и религией, включая извечный вопрос о Боге.

В главе 4 – «Да будет так!» – происходит переход от осязаемой формы мифических образов к абстракциям идей: здесь Кэмпбелл рассуждает о развитии философии, начиная с Канта, и ее влиянии на литературу и психологию.

Глава 5 – «Обращение внутрь себя» – посвящена знаменитому путешествию героя. (Как Кэмпбелл пришел к этой мысли? Как это вписывается в современную жизнь? Как это влияет на писателей и кинорежиссеров?) Здесь также собраны рассуждения об искусстве и творчестве.

В главе 6 – «Усложним сюжет» – рассматриваются вопросы, актуальные для современного мира: отношения между наукой и мифологией, мифологические основы демократии в Соединенных Штатах, мифология войны и возможность появления новой, подлинной, живой мифологии в будущем.

И наконец, в главе 7 – «Курс расширился» – Кэмпбелл рассказывает о своей жизни и карьере.

Джозеф Кэмпбелл родился в 1904 году, и его манера речи отражает дух того времени. Иногда его формулировки звучат старомодно или даже нетактично по сегодняшним меркам. Так, во времена Кэмпбелла слово «культ» не имело негативного подтекста, а было антропологическим термином, обозначающим определенную систему религиозного поклонения (например, культ Митры или христианский культ); слово «мужество» относилось ко всем людям независимо от пола – и никак не обесценивало женщин; а термины «Запад» и «Восток» употреблялись учеными для обозначения соответствующих территорий и не имели ничего общего с евроцентризмом.

На закате жизни Джозефа Кэмпбелла в научных кругах и в общественном сознании произошли серьезные изменения. В одном из последних выступлений, которое я прослушал, он признался в том, что сознательно старался называть ранние культуры не примитивными, а первобытными² из уважения к друзьям из сообщества коренных американцев (оказалось, что им больно слышать из уст антропологов, историков и других ученых, рассуждающих об их народе, слово «примитивный»). У Кэмпбелла и в мыслях не было кого-то обижать, и все же изменить давние привычки – задача не из легких.

Таких примеров немного, но если вы все-таки встретите слово или понятие, которое покажется вам уничижительным, будьте снисходительны; судите о Кэмпбелле не по современным стандартам, а исходя из законов его времени.

Многие рассуждения, которые вы найдете в этой книге, ранее не публиковались. Читатели, еще не знакомые с Джозефом Кэмпбеллом, наверняка проникнутся его взглядами, а его давние поклонники откроют для себя новые глубины его философии.

Я хотел бы выразить признательность бывшему президенту Фонда Джозефа Кэмпбелла Роберту Уолтеру за то, что он создал этот уникальный проект и оказывал неизменную поддержку тем, кто его осуществлял. Спасибо Дэвиду Кудлеру за редакторское руководство; Джимми Максвеллу – за монтаж аудиозаписей; Линн Такер, Тимоти Холлфорду, Терри Лэптону и Хелен Максвелл – за вклад в подготовку расшифровок зачастую нечетких записей; Илье Смирнофф и Джону Бучеру – за отзывы и бесценные предложения; моей жене Дестини – за поддержку и понимание; и, конечно, Джозефу Кэмпбеллу – за то, что он всю жизнь следовал своему призванию и делился с нами плодами своих трудов.

Стивен Герринджер, общественный координатор JCF и автор книги «Миф и современная жизнь: краткий сборник рассуждений Дж. Кэмпбелла». 30 октября 2022 года

Глава 1. Азы мифологии

Сейчас многие считают мифы пережитком прошлого – запылившейся от времени областью исследований, которую лучше оставить ученым, – и все же ваша книга «Тысячеликий герой», впервые опубликованная в 1949 году, по-прежнему пользуется популярностью у читателей. Как вы объясните такой интерес к мифологии?

Уйдя из университета, я начал ездить с лекциями по всей стране – и везде отмечаю пристальное внимание публики. Я преподаю этот предмет уже около пятидесяти лет и по собственному опыту могу сказать, что люди, попавшие в мифологическое измерение, становятся счастливее и радостнее. Им словно удается глубже раскрыть внутренний потенциал. Они обретают спасительную уверенность в своих силах и по-новому ощущают ценность человеческого бытия.

Как бы вы определили миф?

Миф – это универсальный язык, который в разных обществах приобретает локальные формы, а не просто воплощение фантазий. Миф – это иллюзорный символ, легенда, являющаяся частью других легенд, которые вместе составляют мифологию.

Мифология – это организация символических образов и повествований, метафорически описывающих разнообразные физические испытания и нравственные переживания человека, а также возможности для его самореализации в данном обществе в данное время.

Мифология поднимает перед представителями той или иной культуры глубокие вопросы, решать которые гораздо сложнее, чем повседневные проблемы экономической и политической жизни. Культуры рождаются из мифологии, а не из экономики. Культура определяется динамикой человеческого духа, и эта динамика активируется и достигает наивысшего пика благодаря тому, что выходит за рамки экономических вопросов. Хотя экономику и политику также можно рассматривать как области проявления духовных возможностей людей.

Осознав, что каждая из ранних цивилизаций была основана на мифологии, вы почувствуете великую силу наследия человечества.

Экономика всегда отходит на второй план по сравнению с мифологией?

Экономические ценности общества определяются его мифологией. То, что вы собираетесь продавать и на чем решаете зарабатывать, зависит от того, чего хотят люди. А то, чего они хотят, есть отражение их ценностей. Если люди жаждут распятий, что ж, совершайте распятия. Если же им нужны телевизоры, производите телевизоры. Мифология задает ориентиры жизни.

Возьмем, к примеру, Индию. Жители этой страны голодают. Но они отказываются есть мясо. Мясо буквально ходит вокруг них, и вездесущие коровы едят пищу, которой так не хватает индусам. Попробуйте объяснить это с экономической точки зрения.

Почему вы называете повторяющиеся темы мифов элементами универсального языка?

Поскольку мифы сопровождают меня всю жизнь, я замечаю в них определенные универсальные образы и закономерности. Слова шамана индейцев навахо или племени конго будут очень похожи на проповеди Николая Кузанского и Фомы Аквинского или на рассуждения Карла Юнга – нам просто необходимо осознать, что эти области познания являются общими для человеческой расы.

Мое внимание всегда захватывало постоянное повторение определенных тем и мотивов в литературе, мифологии и религиях. Эти мотивы являются метафорами силы и тайн, присущих человеческому духу.

Можете привести пример универсального образа?

Возьмем миф о потопе – он встречается практически везде, за исключением некоторых крошечных территорий. Приведу несколько примеров из мифологии народов, живущих на большом расстоянии друг от друга.

У черноногих индейцев Монтаны, США, есть история о потопе, которая рассказывалась задолго до прихода белого человека. Ее герой – сам Творец, которого они называли Стариком. В их преданиях он предстает как одинокая, призрачная фигура, блуждающая по земле на заре ее существования, придающая форму горам и долинам рек, создающая животных и дарующая им имена. Когда начался потоп, Старик соорудил плот, взял с собой нескольких зверей, и какое-то время они плавали по бескрайним просторам.

Вода все не убывала. Старик стал размышлять о том, как создать новую землю. Он попросил ондатру достать немного ила со дна. Ее не было долго-долго. Она вынырнула на поверхность, совершенно обессилев, и сказала, что не смогла найти дна.

Тогда Старик послал на дно морскую птицу, но та погибла. Затем пришла очередь черепахи. Ее тоже не было долго-долго. Когда черепаха выплыла на поверхность, оказалось, что она мертва. Но во рту у нее было немного ила. Старик произнес заклинание, взмахнул рукой, и ил закружился по поверхности воды, превращаясь в сушу. Твердой земли становилось все больше, и больше, и больше.

Через несколько дней Старик подумал: «Наверное, хватит». Он послал на сушу лиса и стал ждать его возвращения. Лис вернулся через один день. «Еще недостаточно», – решил Старик и снова закрутил илистую твердь. Через три или четыре дня он опять отправил лиса на сушу. Тот вернулся через неделю. Когда Старик выпустил лиса в третий раз, тот уже не вернулся. И Старик сказал: «Выходим на берег!» Там лежал новый мир и начиналась новая жизнь.

Не может ли этот миф быть просто искаженной версией библейской истории о Ноевом ковчеге?

Эта легенда появилась задолго до того, как черноногие узнали о ветхозаветных преданиях. Предполагается, что индейцы впервые появились на Американском континенте около 20 000 лет до н. э. и в последующие столетия постоянно кочевали.

В этой истории героем является сам Творец. Его собственное творение выходит из-под контроля – все, так сказать, идет наперекосяк.

Но существуют и другие мифы о наводнениях, поглотивших человеческие цивилизации. Обычно потоп является наказанием за преступление против божества или демона – демона, разгневанного людьми. Например, на Андаманских островах в Бенгальском заливе живет одно племя. У него тоже есть предание о потопе. Этот народ не смеет шуметь, когда поет цикада. Однажды их предок ослушался запрета. И разгневанные боги наслали великое наводнение. С нашей точки зрения, это, конечно, слишком суровая кара за столь мелкий проступок.

У людей возникла серьезная проблема: им надо было поддерживать огонь, ведь они не знали, как развести новый. Женщина собрала тлеющие угли в котел, взобралась с ним на самое высокое в мире дерево, и за ней последовали все ее соплеменники. Во время потопа лишь верхушка этого дерева возвышалась над водой. Когда вода ушла, люди снова спустились на сушу. И цивилизация начала жизнь с чистого листа.

Эти древние предания существовали на протяжении тысячелетий.

Да, они передавались из поколения в поколение.

Как вы думаете, такие повествования обрастали со временем новыми подробностями?

Описания потопов значительно отличаются в разных местностях и у разных рассказчиков. Вариаций очень и очень много. И все же в мифе о потопе четко прослеживаются фундаментальные закономерности.

Какой миф о потопе появился раньше всех?

Старейшая из записанных историй о потопе, ниспосланном богами верхнего мира, была найдена на разбитой глиняной табличке времен шумерской цивилизации³ на раскопках одного из древних городов Месопотамии. Теперь известно, что великое наводнение наслали разгневанные боги, но мы не знаем почему: осколок с этой частью предания утерян.

Бог подземных вод – Энки – сжалился над человечеством. Он явился благочестивому и смиренному царю по имени Зиусудра⁴ и научил его, как построить огромную лодку. Зиусудра посадил туда своих родных и животных, обитавших в тех местах, и они поплыли по бескрайним водам. Через много-много недель вода ушла, и царь со всем семейством высадился на берег. Они совершили подношения божествам верхнего мира, которые наслали потоп. В благодарность те сделали их бессмертными и даровали им место вечного пребывания – Дильмун, страну восходящего солнца. Эта история более чем на тысячу лет старше библейской. Она датируется примерно 2000 годом до н. э., и многие ученые считают, что предание о Ное и Всемирном потопе является ее вариацией. В отличие от политеистической теологии, в которой множество божеств конфликтуют друг с другом, библейская история развивает тему единого Бога, разгневавшегося на человечество, но спасшего одного праведника, которому было под силу возродить мир.

Вода всегда играет в мифах разрушительную роль?

Большинство циклических мифов заканчиваются потопом и начинаются после потопа. Во множестве преданий именно вода является началом всего. В условиях засушливой пустыни, где вода в прямом смысле является символом жизни, города всегда строятся у источников. Все сосредоточивается вокруг воды, к тому же она поступает из глубин океана и, таким образом, становится и важнейшим экономическим фактором, и мощным духовным символом.

Есть ли в нашей культуре мифологический образ или обряд, в основе которого лежит этот символ?

Да, христианское крещение. Это таинство восходит к древней Вавилонии и еще более древнему Шумеру – к обрядам в честь бога Эа, владыки бездонных вод. С ним были связаны особые ритуалы, включая прототип крещения: погружение в воду и выход из нее – своего рода возвращение в лоно матери и перерождение.

Удивительно, но факт: в халдейский период, с VI по V век до н. э., бога Эа звали Оаннес. Если поставить букву «и» перед «o» и убрать окончание «ес», то получится «Иоанн». Таким образом можно сказать, что Иоанн Креститель унаследовал роль Эа, владыки бездонных вод, который дает второе рождение – рождение к духовной жизни.

Иисус в одной из проповедей прямо использует тот же образ: «Тот, кто не рожден от воды и духа, не может войти в Царство Небесное»⁵.

Подчеркивая универсальные закономерности, общие для всех мифологий, не пренебрегаем ли мы уникальностью культуры?

Если говорить упрощенно, существует два противоречащих друг другу подхода к мифологии. Первый – исторический. Он предполагает изучение местных, этнических трансформаций великих мифологических сюжетов. Этот подход всегда вызывал у меня недоумение. Второй связан с непосредственной психологической значимостью мифологических символов. Возникает вопрос: как эти символы воздействуют на нас изо дня в день?

Я всю жизнь изучал верования разных народов в самых разных уголках мира – и получал от этого огромное удовольствие. Меня всегда завораживали мифы американских индейцев. Я был воспитан в католической вере и уже в детстве заметил одни и те же сюжеты в легендах американских индейцев и Священном Писании. Несколько лет спустя я увлекся индуизмом и буддизмом и снова заметил сходство. Затем, перейдя от многолетнего изучения восточной мысли к философии Древней Греции, я обнаружил все те же основные идеи. Они действительно одинаковы, и никто не сможет мне возразить. При этом они были по-разному сформулированы и по-разному применялись в обществе. Именно в этом заключается местный дифференцирующий фактор, который так тщательно изучают антропологи и историки.

Размышляя о судьбах человечества с точки зрения психологии, мы повсюду замечаем одни и те же символы, и перед нами встает чрезвычайно важный вопрос: если сознание трансформирует не язык, а образ, верно ли, что именно воздействие образа является первичным?

Постигнув суть мифологии и поняв, что то, о чем говорят «здесь», есть то же самое, о чем говорят «там», вы перестанете спорить о формулировках.

Роль мифологии

Почему одни и те же мифические образы повторяются у разных народов на протяжении истории? Какую роль миф играет в культуре и продолжает ли он играть эту роль сегодня?

Давайте сначала попытаемся разобраться в путаном понятии мифа.

Мифология всегда развивается в ограниченных пределах. В прошлом мифологическая система любого племени или культуры выполняла четыре функции.

Первая – мистическая, она связана с постепенным осознанием существования таинственного измерения, которое все превосходит и наполняет все смыслом. Вторая – космологическая, ее необходимо постоянно обновлять, то есть видеть Вселенную такой, какой ее представляет современная наука (например, по сравнению с космологией трехслойного праздничного торта бронзового века из Книги Бытия). Третья – социологическая: любое верование возникает в ограниченных пределах для определенного народа. Четвертая функция – педагогическая: мифология призвана помогать человеку преодолевать неизбежные кризисы этапов жизни в современном ему мире и гармонично направлять его, давать представления об истинных благах, ценностях и искушениях. Речь идет об архетипах и основных нравственных проблемах, с которыми сталкиваются все люди, где бы они ни находились.

Не могли бы вы подробнее остановиться на каждой из функций мифологии?

Первая и самая важная функция – мистическая, или метафизическая. Она связывает пробуждающееся сознание человека с великой загадкой Вселенной, открывает разум и сердце непостижимому чуду всего сущего, зарождает и подпитывает в человеке чувство благоговения и благодарности за тайну жизни, тайну существования, тайну мироздания – тайну его самости.

Любая часть может стать символом целого. Например, для Данте красота Беатриче стала ключом к осознанию божественной любви как движущей силы мироздания. Структура мифа появляется только тогда, когда панорама мира – и ощущение присутствия в нем – открывает людям ту таинственную область, из которой исходят энергии, наполняющие тело и формирующие Вселенную.

Вторая, космологическая, функция – это представление некоего понятного образа или картины мира. В примитивных культурах отношения между мужчиной и женщиной часто рассматриваются как отражение природы естества: Отец Небо и Мать Земля вступают в брачный союз и создают Вселенную.

Эта вторая – космологическая – функция тесно переплетается с первой?

Возможно. Первая – мистическая функция благоговения. А вторая – функция представления образа космоса, через который будет передаваться это благоговение, так что сама Вселенная станет восприниматься как нечто священное. Каждый ее аспект будет раскрываться в этом таинственном измерении, позволяя нам постичь ее тайну и c благодарностью ощутить себя ее частью.

Когда человек пресыщается жизнью, он забывает о том, что ему дана привилегия пользоваться ее дарами, и о том, что они вообще существуют. Задача великих мифологий – сохранить смысл бытия. Например, вы можете просто сесть за стол, пообедать и отставить тарелку. А можете произнести молитву перед едой и осознать, что вам ниспослан чудесный дар. Или же если вы, словно древний человек, подумаете о животном, которое отдало свою жизнь, чтобы быть съеденным вами и стать вашей жизнью, то ощутите чудесную гармонию с тем, что находится за пределами вас самих.

Эта функция мифа недостаточно поддерживается современным обществом.

Верно, и вот почему. Общество не учит нас тому, как соотносить себя с трансцендентным – с тем, что лежит за пределами осязаемого мира фактов. Не делает этого и духовенство. Священнослужители связывают образные представления с реальными событиями, придерживаясь той или иной традиции. Они цепляются за прозу.

Мифология не только открывает перед нами то, что находится за пределами человеческого опыта, но и создает определенную картину Вселенной. Конечно, традиционная модель мироздания безнадежно устарела. Она появилась примерно в 2000 году до н. э. Космические образы в мифологии должны быть современными, в противном случае они не работают – в них будет невозможно поверить. Если человек не может соотнести некоторые понятия с текущей действительностью, они просто не уложатся у него в голове.

Зайдите в любую церковь или синагогу, и вы увидите, что священнослужители придерживаются архаичной концепции Вселенной вопреки научным открытиям. Религия сопротивляется науке еще со времен эллинизма. Только представьте: когда писалась первая глава Ветхого Завета, греки уже научились измерять окружность Земли с точностью до пары сотен километров! В Книге Бытия дается заведомо устаревшее представление о форме космоса и о том, как он возник, а затем на этом представлении выстраивается целая религиозная система. Вспомните, что произошло в 1543 году, когда Коперник предложил гелиоцентрическую модель мира. Поскольку религиозные доктрины основывались на пошатнувшейся геоцентрической модели, церковь начала преследовать ученых.

Итак, человек должен чувствовать себя комфортно в своей вселенной как духовно, так и физически. Но как ему быть, если религия не поддерживает реальную картину мироздания, а борется с ней? В старой системе существовало представление о том, что люди созданы как особый вид живых существ. И появление теории эволюции в конце XVIII – начале XIX века, казалось, подрывало основы веры. Наличие родственной связи с животными было неприемлемым в нашей традиции, хотя в Индии, например, это уже давно считалось само собой разумеющимся.

Таким образом, научные открытия действительно проникают в мир мифологии. Они влияют на представление о нашем месте в жизни, независимо от того, считаем ли мы человека особым созданием, превосходящим животных, или существом, связанным не только с фауной, но и с флорой, и с миром природы в целом. Вот в чем состоит космологическая функция мифологии.

А ее третья функция?

Третья – социологическая – функция мифологии заключается в утверждении и обеспечении соблюдения определенного общественного и морального уклада. Пример, который сразу приходит на ум, – скрижали с десятью заповедями, переданные Моисею самим Богом.

Социологическая функция поддерживает морально-этическую систему общества, к которому принадлежит человек. Поэтому, определяя свою социальную группу, вы определяете и круг своих верований. Отождествление индивида с группой является и мифологическим актом. Один человек причисляет себя к одной группе, другой – к другой, и каждый действует в соответствии с ее устоями, которые не всегда поддаются рациональному обоснованию.

Обычно считается, что социальный порядок в традиционных культурах дарован Богом, а законы общества неизменны и ниспосланы свыше, как и законы мироздания, – их невозможно разработать в Сенате или палате представителей. Обряды, ритуалы, моральные устои – все подобающие и неподобающие деяния – это божественный завет. В нашем мире считается, что Бог создал мир и даровал закон. В Индии, где нет представлений о Творце – где мир распускается подобно цветку, а затем увядает и распускается вновь, – неотъемлемой частью естественного безличного хода бытия является кастовая система.

Разве сегодня где-то еще существует мифологически обоснованный социальный порядок?

Это и проблема, и поразительная особенность современного мира: мы словно находимся в состоянии свободного падения, от которого захватывает дух.

Любая мифология адресовывается определенной группе, которая должна выполнять определенные функции. Но социальный порядок и потребности общества меняются так быстро, что приверженность вчерашним добродетелям сегодня может превратить вас в грешника. То, что позавчера считалось благом, зачастую становится угрозой. И сейчас от нас требуется сохранять здравый смысл, в то время как в архаичных культурах наблюдалось бесконечное главенство порядка.

Более ранние обряды отображают функции человека – жизненную роль, которую он добровольно примеряет на себя. Теперь эти функции не подкрепляются мифологическими образами, и все идет наперекосяк. В практической, повседневной жизни у человека возникает потребность в знании, помогающем понять истинную суть ситуации, в которую он попал.

Это связано с социальной функцией мифа давать людям модели существования, которым можно следовать. Образ жизни владельца ранчо или колониста сложился из реальных ситуаций в прошлом, которых больше не существует. Дело в том, что социальные роли меняются очень, очень быстро (они так же мимолетны, как женская мода – каждый год новая длина платья). Построить на такой основе содержательный миф невозможно. С колонизацией уже покончено, мы живем в совершенно другой обстановке. Каковы теперь законы бытия?

Жизненный путь современного человека зачастую оказывается вовсе не таким, каким он его себе представлял. Пути преподавателя и писателя, по которым иду я, сильно отличаются от картины, которую я себе нарисовал в старые добрые времена, когда впервые задумался о своем призвании. Едва ли мы сможем возвыситься духом или постичь глубины знания, хранимого мифами древности, зацикливаясь на своих профессиях.

Как вписывается в этот пазл четвертая функция мифологии?

Четвертая – психолого-педагогическая – функция мифологии заключается в том, чтобы помогать людям проходить неизбежные этапы жизни: подчинение в детстве, ответственность во взрослом возрасте, мудрость в старости, преодоление последнего предела на смертном одре. В каждой культуре есть обряды посвящения и связанные с ними мифы, которые удовлетворяют эту потребность.

Но проходить эти этапы жизни нужно в соответствии с законами конкретного общества, к которому принадлежит человек. Нет смысла заставлять всех пытаться быть американскими индейцами. Прочитав «Дао дэ цзин»⁶, многие решают стать китайцами. Мои друзья, увлеченные «Бхагавадгитой»⁷, начинают носить тюрбаны, и меня это ужасно раздражает!

Первая универсальная экзистенциальная реальность – это тайна рождения. Поверьте мне, загадка появления на свет нового существа есть нечто большее, чем биологический феномен. И задачей каждой культуры – везде и во веки веков – было соотнести это маленькое естественное событие с законами общества. Вот тут-то и возникает проблема: в какое именно общество нужно его вписать? Местные мифы подчеркивают: вы входите в наше общество, идете нашим путем. (Было бы неплохо, если бы общество не считало себя единственной группой людей, частью которой стоит становиться.)

Каждое общество вынуждено сопровождать новорожденного на неизбежном пути роста – детство, отрочество, вступление в брак (начало взрослой жизни), – а затем двигаться с человеком дальше, освобождая его от привязанности к земным благам и, наконец, готовя к переходу в мир иной. В любой традиционной мифологии уход – это не потеря, а обретение внутренней жизни. Смерть – это не конец. Человек теряет лишь бренное тело. Но его сознание становится все более и более самодостаточным. Правильная мифология подсказывает, как нужно встречать смерть.

Эти четыре функции являются азами мифологии. Если в условиях современной действительности они не выполняются, нам словно чего-то не хватает.

Значит, обряды инициации в первобытных культурах относятся к четвертой функции?

Возможно. Мальчику нужно полностью разорвать связь с матерью, чтобы стать мужчиной. И не просто мужчиной, а человеком, готовым на серьезный риск и преодоление множества опасностей. Во время обряда инициации у мальчика «забирали» тело ребенка.

Я как-то читал, что индейцы манданы подвергали юношей суровым испытаниям, объясняя это так: «Наши женщины страдают, и мы тоже должны страдать». А в первобытных племенах Бразилии обряды совершеннолетия называют мужскими менструациями. Это означает, что мальчики теряют уверенность в себе и способность к самоопределению; что-то берет над ними верх. Они становятся посредниками чего-то. Женщины превращаются в действующую силу Природы. А мужчины – в членов общества, в котором женщины дают жизнь. По сути, это мифологический вопрос.

Во многих первобытных культурах женщины во время менструации считались «нечистыми». Разве это не принижение роли женщин?

Нет. Вся жизнь нечиста. Все, что характеризуется как жизненно важное, нечисто.

Опять же слово «нечистый» следует понимать в его мистическом смысле: то, что считается нечистым и запретным, исполнено такой силы, и потому с ним опасно соприкасаться. Итак, менструация – это первая нечистота. Но речь идет не о грязи, а о силе.

Первая менструация у женщин всего мира – важное событие. В этот момент девочка теряет контроль над своим телом. Она больше не принадлежит себе, а становится орудием некоего процесса. Природа берет над ней верх.

Джеймс Джордж Фрэзер⁸ очень четко описывает это в фундаментальном труде «Золотая ветвь». Когда у юной девушки начинается первая менструация, ее отводят в специальную хижину, вокруг которой женщины пускаются в пляс. На это есть две причины: девочка обретает силу, от которой следует защитить и общество, и ее саму, а также она должна осознать, что с ней происходит и кто она такая.

Я бы сказал – надеюсь, меня не начнут опрометчиво цитировать,– что жизнь застает женщину врасплох и подчиняет себе. Волей-неволей девочка превращается в женщину: у нее начинается менструация, а через несколько месяцев она беременеет и рожает. Она становится матерью, от которой ей не нужно отрываться,– она сама превращается в Великую Мать.

У мальчика все по-другому. Когда приходит время становиться мужчиной, он должен что-то сделать. Природа ни в чем не берет над ним верх. Когда юноша проходит инициацию, им овладевает общество – общество мужчин. Ему говорят: «Послушай, парень, ты больше не тот, кем себя считал». Обряды мужской инициации всегда более суровы по сравнению с женскими ритуалами. Мальчику приказывают взять или принести что-то опасное; его избивают, его тело меняется, и только тогда он становится орудием общественного порядка.

Женщина олицетворяет саму Природу. Мужчина олицетворяет общество и разделение – общество, настроенное против другого общества. Его миссия – совершать достижения и доказывать, что он здесь главный. У женщин нет нужды доказывать свое превосходство; среди них просто есть те, кто мудрее, кто знает больше, чем другие.

В культуре, где все живое тесно переплетено и где главенствует плоть, преодолеть некий рубеж – уйти и побыть какое-то время на мужской земле, найти свое место и пожить там, где рядом нет женщин, – трудная задача. Юноша обретает стержень и после этого может вернуться в общину. Так «маменькин сынок» превращается в мужчину.

Получается, что по крайней мере в более ранних культурах гендерные роли определяла биология человека?

Богиня – это олицетворение того, что воплощено в каждой женщине. Это целая структура энергий, проходящих через ее тело. И поскольку именно женщина рождает и питает свое дитя, женское начало ассоциируется с силами земли, которая рождает и питает нас. Соответственно, женщина принадлежит миру семян и всходов. Она – трансформер, превращающий сперму в жизнь и кровь, это ее мифологическая роль.

Само женское тело служит такой миссии. Мужское – нет. Благодаря «комплектации» ниже пояса у него нет такой биологической функции. Мужчина ассоциируется с защитой и сознательными действиями. Поэтому, как правило, в мифологическом контексте мужчина – это тот, кто оберегает жизненную силу, заключенную в женщине.

На протяжении тысячелетий характерными атрибутами человеческого бытия были войны, борьба, тяжкий труд, освоение территорий, строительство зданий и так далее. Все это – работа мужчины. Он должен ее делать, он создан для этого. А женщина для этого не создана. Она окружена детьми, ее задача – рожать и вскармливать. Ее действия не являются сознательными. Она подчинена жизни. И потому ее роль заключается в том, чтобы поддерживать, продолжать и подпитывать жизнь. А задача мужчины – создавать и защищать пространство, на котором все это может происходить.

Мужчина должен действовать сознательно. И потому его следует приучать к сознательности. Женщину нужно приучать принимать суть происходящего и понимать, почему происходит то, что происходит.

Разве современная культура не вышла за рамки традиционных мифологических ролей?

Можно сказать, что сегодня происходит так называемая «контаминация областей жизнедеятельности». Это то, чего в ранних обществах избегали как огня. Женщинам не разрешалось даже прикасаться к оружию мужчин, чтобы не допустить психологической контаминации. Области жизнедеятельности человека были четко разграничены.

Когда я был совсем маленьким, секретарями служили мужчины. Потом за пишущие машинки сели женщины и даже начали курить сигареты. Помнится, моя мама как-то воскликнула: «Что же будет дальше? – и добавила: – Это начало конца». Так оно и случилось. Произошла контаминация – слияние разнородных областей в новую совокупность.

Теперь, конечно, мы знаем: когда одна форма теряет четкие очертания, появляется другая. Возможно, мы участвуем в рождении чего-то нового.

Каждый человек в течение жизни все еще проходит своего рода инициации: рождение, совершеннолетие, отношения, семья, старение и смерть. Где искать мифологию, которая помогла бы нам со всем этим справиться?

Не думаю, что когда-либо появится всеобъемлющая мифология, подходящая для всех людей. Единая мифология может существовать только при наличии единого опыта. Члены небольших закрытых обществ были погружены в одну и ту же социальную и визуальную реальность. Если бы все люди занимались разведением коров и овец, окружающая действительность каждого человека представляла бы собой сельскую идиллию. Но современный мир настолько неоднороден, что мало кто разделяет одно и то же восприятие реальности. Плюрализм не позволяет создать единый миф.

Калейдоскоп возможностей и возможных жизней, а также то, как они меняются от десятилетия к десятилетию, делает мифологизацию невозможной. Человек просто идет наугад. Это как играть в футбол в чистом поле, где нет ни разметки, ни правил и нужно следить за каждым шагом. Вы можете углубиться лишь в свою собственную духовную жизнь и стараться не изменять себе.

Нам не под силу создать единую всеобъемлющую мифологию, но мы можем по крайней мере обратиться к первоисточнику мифа – к творческому воображению.

Как это сделать?

Обращать пристальное внимание на внутреннее развитие и тщательно выбирать те аспекты унаследованной традиции, которые подпитывают нашу духовность. Я говорю не о привязанности к тому или иному укладу жизни. Видите ли, я сторонник сравнительного изучения мифологии. Думаю, одна из проблем современности заключается в том, что общество перешло к мультикультурным отношениям, и из-за этого такие ограниченные культурой мифологические системы, как христианство, иудаизм или индуизм, становятся архаичными.

С точки зрения общества священное – это объект или система объектов, которые были созданы для интеграции духовной жизни отдельных людей в функционирование социума. Но для индивидуума священным является лишь то, что обретает глубокий смысл лично для него.

Познакомившись с системой своих побуждений и ее образами, поняв истинный смысл своей жизни, вы сможете найти точки соприкосновения вашей личной мифологии с другими мифологиями человечества и получите ответы на многие универсальные вопросы. А руководством для вас послужат легенды и мифы, воплощенные в сокровищах западного искусства и литературы, в иудаизме, исламе и христианстве, в восточных учениях и первобытных обрядах.

Истоки мифа

Откуда берутся мифы?

Я полагаю, что мифологическое мышление зародилось благодаря переживанию смерти. Каково это – видеть бездыханное, холодное, начинающее разлагаться тело того, кто еще вчера разговаривал с тобой? Куда ушла жизнь? Именно в этот момент появился миф.

Возможно, это произошло в пещерах эпохи палеолита, когда люди начали хоронить умерших и спрашивать себя, не существует ли чего-то большего, чем телесная оболочка. И что будет, если осознать это до, а не после смерти?

В сборнике «Полет дикого гуся»⁹ я назвал небольшое смещение фокуса, когда мы стоим на некоем пороге, мифологическим измерением. В нас обоих одна и та же жизнь, не так ли? И один и тот же разум – иначе мы не смогли бы разговаривать друг с другом. У нас это почему-то считается само собой разумеющимся. Но не в мифологии. В мифологии акцент делается на том, что это не само собой разумеющееся, и потому представление о жизни полностью меняется.

В какую историческую эпоху произошло это смещение фокуса?

Самыми ранними свидетельствами зарождения мифологического опыта и мифологического мышления, которыми мы располагаем, являются захоронения неандертальцев и святилища с черепами пещерных медведей. Их возраст может составлять более 100 тысяч лет, или даже они могут относиться к последней ледниковой эпохе (времени вюрмского оледенения в Альпах).

Если вас хоронят c предметами домашнего обихода, значит, смерть – это еще не конец. Также интересно, что найденные высоко в горах небольшие пещеры с черепами медведей датируются примерно тем же периодом. Медведи ходят на задних лапах и чем-то похожи на человека. Вероятно, они были первыми почитаемыми существами на планете. Найдены гробницы с черепами медведей и могильники, заполненные останками людей и обложенные камнями, – свидетельства веры в загробную жизнь и человека, и животного. Именно тогда появился миф.

Эта тема волнует нас и сегодня…

У Арнольда Бёклина есть замечательный автопортрет. На нем он держит палитру и кисть, а Смерть играет ему на скрипке. Это означает, что наши глаза должны быть открыты для чего-то более возвышенного, чем ничтожные волнения и превратности судьбы. Внимая музыке, которая выходит за рамки цикла земного бытия, человек вступает на путь мудрости. Вы можете услышать и истолковать эту песнь не с точки зрения бедствий или благ вашего личного существования, а как послание о том, что есть жизнь.

О, это прекрасные звуки! Это и есть мифология. Это – мифологическое измерение.

Как вы думаете, что происходит, когда наступает смерть?

Я думаю, что в этот момент сознание отделяется от тела.

А что потом?

Не знаю.

Вы не беспокоитесь о смерти? Вы верите в реинкарнацию?

Я уже достаточно пожил и не считаю смерть поводом для беспокойства. Что касается реинкарнации, это мифический образ. Я не верю в буквальное воплощение мифических образов. Для меня суть реинкарнации в том, что человек не может постичь глубокий смысл и масштабы своего существования, прожив всего одну жизнь. Это великое таинство, в котором мы участвуем.

Можно ли сказать, что мифологизация смерти и тому подобных вещей в конечном счете рождается в нашем воображении?

Я рассматриваю мифологию как функцию биологии.

Биологии, не воображения?

О да! Это биологическое явление. Это перевод биологических импульсов в форму повествования.

Как это происходит?

Воображение – это продукт нашего тела. Жизненные энергии, которые порождают фантазии, исходят от внутренних органов. Эти энергии сродни неким толчкам. Каждый из них – побуждение к действию. Различные энергии наполняют каждый орган и управляют им. Так вот, они не всегда находятся в гармонии друг с другом. Энергии одного органа могут вступать в конфликт с энергиями другого, и между внутренними энергиями могут возникать противостояния.

Один из органов – это, конечно же, мозг. Задумайтесь о различных побуждениях, которыми мы руководствуемся, – половом влечении, стремлении побеждать, инстинкте самосохранении, – а затем об идеалах, представляющихся нам целями, ради которых стоит жить, придающих ценность жизни. Эти силы внутри нас вступают в конфликт. Функция мифологических образов – координировать энергии тела так, чтобы наша жизнь была гармоничной и плодотворной, чтобы она проходила в согласии с обществом и с великой загадкой появления на свет каждого нового человека (каковы возможности этой конкретной человеческой жизни?).

Мифология помогает нам существовать в обществе и в мире природы, который находится как вокруг, так и внутри нас (я имею в виду органы тела); а также она является проводником человека на всех этапах его жизни, от детства до зрелости, вплоть до последнего порога. Мифологический порядок помогает нам понять, где мы находимся. В юности и в старости нами управляют разные энергии. Мы проходим естественный процесс трансформации. У всех людей во всем мире в то или иное время доминируют то одни органы, то другие, то третьи – и это лежит в основе архетипологии мифа.

Можно сказать, что мифология – это формула гармонизации жизненных энергий.

Значит, мифологические образы все еще имеют ценность для нас как индивидуумов?

Я думаю, что мифология в первую очередь помогает осознать суть нашего бытия и заглянуть в глубины сознания, которых не достичь, если ориентироваться на более поверхностные и приземленные экономические, политические и социальные законы жизни. Но есть и другие измерения, ключом к которым служат символы мифологии – они открывают измерения нашей духовной жизни.

В конце концов, мифы изначально возникли из сновидческого сознания человека. Внутри каждого из нас есть то, что Юнг называл коллективным бессознательным. Мы не просто индивидуумы, чьи подсознательные намерения перекликаются с определенной социальной средой. Мы также являемся представителями вида Homo sapiens. Эта универсальность заложена в нас, и неважно, знаем мы об этом или нет.

Я все больше и больше убеждаюсь в том, что изучение мифологии – это в некотором смысле изучение биологии, потому что энергии, которые порождают сны, – это энергии наших органов, говорящих с нами, и именно от них происходят мифы. Мы ложимся спать, видим сны, и эти сны есть наши собственные мифы.

Мечта – это частный миф, а миф – это общая мечта.

Миф, метафора и их смысл

Могут ли понять мифологию люди необразованные? Можно ли научить человека правильно читать мифы?

Да, точно так же, как можно научить его воспринимать искусство. Многие приходят на встречу с искусством после того, как что-то об этом прочитали или услышали. Рассматривая картины и посещая галереи, они постепенно открываются для прекрасного и учатся воспринимать его образы. Примерно так же обстоит дело с духовными традициями мифа. Есть те, кто закрывается от них, и те, кто им открывается. Также есть те немногие, кто наделен способностью полностью раскрывать себя. Так, есть одаренные пианисты, но освоить азы игры на фортепиано под силу каждому.

С чего нужно начать?

Прежде всего нужно осознать, что мифология говорит на языке символов. Чтобы читать символы, человек должен владеть этим аллегорическим языком, а в современных школах этому не учат.

Сегодня существует два мнения о религиозных и мифологических образах. Одни считают их ссылками на факты, а другие – ложью. Но это и не факты, и не ложь, а метафоры. Мифология – это сборник метафор.

Я обнаружил, что некоторые мои собеседники просто не понимают, о чем идет речь в мифах. Приведу показательный пример. Однажды я говорил о том, что миф метафоричен, как и поэзия, и журналист, бравший у меня интервью, заметил: «Но ведь миф – это ложь». Оказалось, что он просто не видел метафор и не догадывался о том, к чему на самом деле отсылают мифы и религиозные учения; он думал, что там описываются факты и, следовательно, эти истории неправдоподобны.

Если я правильно помню школьные уроки родного языка, и метафоры, и сравнения – это параллели между непохожими вещами, за исключением того, что в метафоре не используются союзы «как» или «словно». Как это связано с мифом?

Мифология – это поэзия. Если вы будете читать стихи как прозу, что получится?

Сравнивая возлюбленную с цветком, я точно знаю, что она не цветок, а женщина. Но, используя метафору, я вполне могу сказать нечто вроде: «Ты – цветок, ты – радость моей жизни». Так же работает миф. Но если в следующий раз я назову любимую белой лебедью, а она возразит: «Ты уж определись! Я цветок или птица?» – значит, она переводит стихи в прозу и не понимает, что я имею в виду.

Это все равно что прийти в ресторан, изучить меню, выбрать блюдо на ужин, а затем оторвать листок, на котором указано выбранное блюдо, и съесть его. В данном случае можно сказать, что меню – это отсылка к чему-то находящемуся за пределами физического восприятия.

Воспринимая метафору буквально, а не образно, вы теряете смысл сказанного. Но если вас научили основам мифологии и присущему ей набору метафор, вы вникаете в происходящее и знаете, что «заказать».

Возьмем, к примеру, первые слова молитвы Господней: «Отче наш, сущий на небесах». Что ж, Бог не ваш биологический отец. Он даже не мужского пола. Рассуждать о запредельной тайне как об анатомически реальных мужчине или женщине нелепо. Если люди переводят поэтический образ в прозу, значит, их восприятие трансцендентного подобно тому, как ребенок видит своих родителей.

С тем же успехом можно было бы сказать: «Мать наша, сущая на Земле», апеллируя к тому же детскому восприятию. Существуют мифологии, в которых действительно говорится о Матери-Земле: например, в преданиях коренных жителей Юго-Запада Америки – пуэбло, навахо и апачей – вся человеческая раса выходит из ее чрева. Прекрасный образ! Мы действительно появляемся из земли. Как известно, мы – глаза земли, мы – тела земли.

Такие образы, будь то женские или мужские, диктуют соответствующее восприятие и порождают обряды, которые могут отличаться в разных культурах.

Как вы считаете, почему буквальное толкование образов обесценивает мифологию?

Законы науки, по-видимому, дискредитируют образность мифа. Мне постоянно приходит в голову яркий пример: одним из догматов католицизма является то, что пророк Илия, Иисус и Дева Мария вознеслись на небеса. А вы прекрасно знаете, при каких условиях физическое тело может подняться в стратосферу! Даже двигаясь со скоростью света, они бы до сих пор не успели покинуть пределы Галактики. Что прикажете с этим делать?

Думаю, что ученые просто собирают факты, соотносят их друг с другом и толкуют с точки зрения научных правил. А поэты, похоже, всегда понимали суть мифов. При переводе поэзии в прозу исчезает поэтическая аллегория, выходящая за рамки образа. Люди теряют веру, потому что считают эти образы ложными. Они не понимают, что образ – это не олицетворение факта, а метафора некой высшей истины.

Любое толкование мифа, в котором символы считаются отсылками к конкретным историческим событиям или личностям, сбивает с толку. Мифы показывают духовные возможности, а природные явления и исторические события служат их символами, и не более того.

С помощью мифа выражается духовный смысл или ценность, которые та или иная культура приписывает определенному факту или личности. Например, говорят, что Иисус, проповедовавший путь духовной жизни, был рожден от девы. Или считается, что Будда, который также олицетворяет духовную жизнь, был рожден матерью на уровне четвертой чакры – на уровне сердца, – что означает трансформацию.

В каждом случае младенец, вероятно, был физиологически нормально рожденным. В религиозных текстах речь идет о символическом рождении, о символической значимости этих героев.

Если не следует понимать метафоры буквально, то что они означают, на что указывают?

Их следует перевести на язык современной жизни. Мифология – это подтверждение текущего опыта, она придает ему духовное или психологическое измерение. С помощью символических форм раскрывается внутренний потенциал человека. Эти символы отсылают к сакральным ценностям, а не к фактам, хотя сам образ взят из реального мира – мира фактов.

В живой мифологии мир фактов, снабжающий предания и легенды образами, – это реальный мир, который находится здесь и сейчас. Миф не может быть перенесен в другую страну или в другой период. А наши Священные Писания появились именно в другой стране и в другой период. Изучая эти тексты, мы в первую очередь думаем об источниках образов и лишь затем о самих образах. Мы потеряли суть послания.

Мифология превращает все, что нас окружает, в икону, в объект поклонения – мир становится открытым для трансцендентного, а вместе с ним и мы получаем возможность соприкоснуться с высшими силами.

Поистине религиозные люди невольно посвящают свои мысли метафорам, которые указывают не на события, случившиеся давным-давно и в другом месте, а на то, что должно произойти внутри них самих. Они погружаются в метафорические психологические, или духовные, состояния. Буддисты называют это «царствами Будды» – обиталищами духа или сферами познания и взаимодействия с миром. Мифы обращаются к силам, заложенным в нашей душе.

Если перевести миф на буквальный язык фактов, то он превратится в ложь. Но если воспринимать его как отражение мира внутри нас, то он станет правдой. Миф – это истина в предпоследней инстанции.

Где же тогда находятся небеса?

Небеса – это не просто место; небеса – это метафора, аллегория таинственной области, в которой рождаются формы.

В системе религиозных образов происшествия во внешнем пространстве на самом деле означают происшествия в пространстве внутреннем. Я бы сказал, что идея вознесения божества на небеса на самом деле предполагает погружение во внутренний источник и обретение в нем высших сил. Все боги – это проекции человеческих возможностей. Они обитают не «где-то там». Они здесь, в нас.

По крайней мере, в христианской традиции эта мысль заключена в изречении: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21). Тогда кто находится на небесах? Бог. Так где же Он? Загляните в себя. Смысл этой метафоры относится к нашей внутренней жизни – и в конечном счете к уделу человека.

Рассуждая на эту тему, вы часто цитируете своего ученого друга и наставника Генриха Циммера. Как он сформулировал эту мысль?

Он сказал: «Самые глубокие откровения невозможно передать словами, а те изречения, что лишь немногим им уступают, понимают неправильно. За ними следуют обычные рассуждения науки, истории, социологии».

Если самые глубокие откровения невозможно передать словами, то почему изречения, которые следуют за ними, неправильно понимают?

Потому что на втором месте находятся метафоры для глубоких откровений, их слишком легко истолковать буквально. Образы, которые необходимо использовать, чтобы рассказать о том, что не может быть рассказано, – символические образы – зачастую понимаются или толкуются не символически, а фактически, эмпирически. Совершить эту ошибку очень легко; на самом деле это вполне нормально. Когда вам рассказывают историю, вы думаете, что речь идет о реальных событиях. Это естественно, и именно в этом заключается основная проблема западной религии. Все ее символы воспринимаются как исторические события. А это не так.

Высшая тайна бытия и небытия превосходит все категории знания и мышления. Эту мысль, изложенную в «Упанишадах» еще в IX веке до н.э., Запад не понимал до тех пор, пока ее не высказал Кант. Невозможно говорить о том, что превосходит все разговоры. И все же то, что превосходит все разговоры, есть суть вашего бытия, вы знаете это и опираетесь на это знание. Функция мифологических символов состоит в том, чтобы дать вам ощущение прозрения: «Ага! Я знаю, что это такое! Это же я сам!»

Понимаете, что я имею в виду? Это эстетический ступор, который вы испытываете, глядя на шедевр: «Ах! Это оно! Это отражение глубин моей души!» Вы соприкасаетесь с образом, который, минуя разум, проникает в самое ваше существо, в самое нутро. Вы улавливаете глубокий смысл и затем постоянно на нем концентрируетесь. И да, осознание того, что это откровение не подчиняется законам времени, помогает вам пережить любые невзгоды. Теперь все, что вы делаете, может соизмеряться с этой истиной. Хотя называть духовное прозрение истиной немного неверно, потому что, задумываясь об истине, мы представляем себе нечто осмысленное. А откровение выходит за эти пределы.

Одна из проблем западных доктрин заключается в том, что Бог в них становится чем-то конкретным, как в народных религиях: второе пришествие реально произойдет как историческое событие в какой-то определенный день в будущем; Бог из рук в руки передал скрижали Моисею; у Девы Марии действительно было непорочное зачатие; храм веры был физически возведен. Эта конкретика ограничивает возможность религии образно толковать свои собственные символы.

Но те же самые символы в других культурах указывают на духовное состояние человека. И совершенно не имеет значения, происходили ли описанные события где-то еще. Важно то, что эти символы должны пробудить что-то внутри вас и углубить осознание вашего бытия.

Значит, все сводится к личному опыту?

Приведу слова великого немецкого мистика ХVII века Ангелуса Силезиуса:

Что толку, Гавриил, в твоем послании к Марии,

Если и мне не можешь ты принесть сейчас же ту же весть?

Иными словами, можешь ли ты пробудить во мне Христа, чтобы я сказал, как апостол Павел: «Теперь уж не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2:20)? Вот что такое непорочное зачатие – это рождение Бога в душе.

Почему то, что некоторые предпочитают толковать мифологию буквально, становится проблемой для всех людей?

Возьмем три мировые религии: иудаизм, христианство и ислам, которые никак не могут ужиться друг с другом. Они исповедуют одно и то же учение, только в трех разных вариантах, и даже не могут понять своих собственных метафор! Одна группа называет Бога Яхве, другая – Богом Отцом, третья – Аллахом, и вот уже между ними разразилась война! Мир сошел с ума – по крайней мере обезумели те, кто им управляет.

Каждый толкует свои символы с точки зрения исторических событий, а не мистических отсылок. Возьмем, к примеру, образ Земли обетованной: думать, что это некий участок суши, – значит конкретизировать символ. Религиозные символы в мифологии в первую очередь являются метафорами человеческих возможностей и не имеют ничего общего с буквальными действиями в реальном мире. Земля обетованная – это сердце, пребывающее в покое и гармонии; такой территории нигде нет.

В замечательной книге Джона Нейхардта «Говорит Черный Лось» рассказывается об индейце лакота-оглала-сиу, у которого в юности было мистическое видение судьбы, уготованной его народу¹⁰. Он узрел «обруч своего народа», сплетенный из многих обручей, и все они выражали одну и ту же природу человека. Обруч его малочисленного племени должен был раскрыться и стать одним из многих-многих обручей многих-многих наций.

Черный Лось увидел себя на высочайшей центральной горе мира и пред собой – все нации как один народ. Он сказал, что эта гора – пик Харни в Южной Дакоте. И тут же добавил, что эта гора – повсюду.

Он имел в виду, что ваше место, где бы оно ни находилось, является центральной точкой мира. Это мифологическое, а не религиозное толкование. Такое же послание содержится в труде средневековых алхимиков «Книга двадцати четырех философов». Там говорится: «Бог – это умопостигаемая сфера, окружность которой – нигде, а центр – везде».

Это слова тех, кто пробудился! Тех, кто понимает, что в основе культа лежит определенный образ или идея святилища. Но это еще не истина в последней инстанции. Это лишь перст, указывающий на луну, в небо – метафора трансцендентного. Именно это, по моему мнению, было утрачено в иудео-христианской традиции.

Принимая свой пик Харни за центральную гору, вы теряете связь с человечеством и замыкаетесь в своей этнической или национальной группе. Именно это происходит с мировыми религиями. Их последователи воспринимают символы в священных текстах как конкретные исторические события, а не метафоры и, следовательно, не видят связи с природой человека. Если вы думаете, что центральный город мира – это Иерусалим или Бенарес, что он не повсюду, то вы увязли в культе и не поняли метафоры.

Значит, большинство людей не понимают, что прямолинейное восприятие мифологии влечет за собой реальные последствия?

Мы осознаем проблему, но не связываем ее с толкованием мифов. Задумайтесь о бедах современного мира и о том, что за ними стоит. Так, в Индии не утихает конфликт между индуизмом и исламом. Речь идет о противостоянии двух великих мифологических структур: исламского монотеизма и политеистического индуизма – возможно, древнейшей традиции высокой культуры, существующей по сей день.

Продвигаясь дальше на запад, нельзя не вспомнить об Израиле – государстве, в основе которого лежит мифологическое убеждение в том, что оно было обещано, уготовано и подарено еврейскому народу самим Богом. При этом Ближний Восток вполне может стать причиной Третьей мировой войны, потому что на этих территориях существует другая мифологическая традиция, противоположная ветхозаветной, – исламская.

И поскольку сейчас наблюдается тенденция считать, что все мы единый народ, живущий на одной планете, что все мы связаны экономически и политически, говорить о каком-то отдельном горизонте или отдельном обруче неуместно. Настало время ориентироваться на человека, а не на политическую карту. Учитывая события на Ближнем Востоке, мне кажется, что три мировые религии сами себя лишили будущего. Им следует открыться – обручи нужно разомкнуть.

Мудрый хранитель священной трубки лакота – Черный Лось – видел образ этого будущего. Во-первых, обруч вашей нации – это обруч, соединяющий ее со многими другими нациями; и, во-вторых, ваша священная гора – это, по сути, универсальный символ человеческого сердца.

Что вы имеете в виду, используя термин «символ» по отношению к мифу?

Я называю символом знак, который указывает за пределы сознания смотрящего на основу смысла и бытия. Из мифа вы узнаёте о себе как о частице мироздания. Если в конце концов символ говорит не о вас, а о чем-то внешнем, то он попросту не работает.

У Карлфрида Дюркгейма¹¹ есть замечательное словосочетание: «открытость трансцендентному». Если божество скрывает трансцендентное и не дает вам ни на шаг приблизиться к тому, что выходит за пределы человеческого познания, оно превращает вас в почитателя и преданного раба, но не раскрывает таинство вашего бытия. Я называю это патологией теологии.

Значит, символические образы в мифе – это не просто литературный прием? Они несут в себе саму суть и мудрость жизни?

Генрих Циммер¹² был первым человеком, который говорил о мифах то же, что думал о них я. Он считал их не экспонатами в музее диковинок, а путеводителями. Циммер читал лекции о том, что мифы появлялись не для того, чтобы подивить народ, а как модели для понимания нашей собственной жизни. Я все время думал точно так же.

Конечно, об этом писал и Юнг, но более поверхностно. Циммер гораздо глубже анализировал мифологию. Юнг был склонен придавать мифам форму с помощью архетипов, словно лепя из них свое фирменное печенье. Циммер не делал ничего подобного. Я не знал никого, кто обладал бы столь же уникальным даром истолковывать символические образы. Сидя с ним за столом, можно было завести разговор о чем угодно – он мог рассуждать даже о символизме лукового супа. Я лично это слышал! Не помню, о чем шла речь, но он перевел беседу на луковый суп и начал яростно его критиковать. Боже, это было гениально! Представьте, что вы прочитали что-то и как губка впитали поразившую вас мысль. Именно так делал Циммер. У него был врожденный талант усиливать образность, опираясь на собственный опыт.

От него я научился не бояться по-своему толковать символы. Вы словно получаете послание, и границы понимания расширяются. Я развил эту мысль в статье «Дилетант среди символов», составленной из отрывков его работ, ставшей предисловием к его книге «Король и труп». В этом весь Циммер! Когда ему открывалась суть образа (заметьте, он чертовски хорошо разбирался в символах), он точно знал, как подтвердить свое открытие, проверив его на собственном опыте. Он все проверял. И всегда толковал символы сам, опираясь на множество подсказок с Востока.

Вы также называете символы образами.

Мифология – это система аффективных символов, знаков, вызывающих и направляющих психические энергии. Это больше похоже на вызывающее сильные эмоции произведение искусства, чем на научную теорию.

Я хочу еще раз подчеркнуть: символы и образы универсальны (эта мысль не оставляла меня с 1940-х годов, когда я начал писать). Они по-разному толкуются в соответствии с укладом жизни в той или иной местности. Но если провести правильные аналогии, то можно преодолеть различия, потому что визуальные образы не скованы словами. Языковые барьеры возникают лишь для их толкования.

Здесь я расхожусь во мнении с Клодом Леви-Строссом и Эрнстом Кассирером¹³. Когда речь идет о передаче мифа, язык имеет второстепенное значение.

Я считаю, что именно визуальная составляющая мифа – первична. Мне кажется, что миф проистекает из представлений, или видений, а видение – понятие межкультурное, межъязыковое. То, что мы находим одни и те же мифологические мотивы по всему миру, разрушает аргументы в пользу первичности слова. Вербализация зависит от особенностей и укладов определенной территории. Поэтому, хотя мифология в той или иной местности, безусловно, получила словесное выражение, архетипы, породившие вторичные словесные определения, являются довербальными.

А значит, структура, из которой возникают мифы, – это структура человеческого тела и взаимосвязей энергий его органов как источников побуждений, независимо от того, находятся ли они в конфликте или в гармонии друг с другом.

Мифология выходит за рамки интеллектуального понимания?

Логики образного и вербального мышления в корне отличаются. Я все больше и больше убеждаюсь в том, что существует ряд так психологически обоснованных архетипов, которые просто обязаны работать в любой доступной им области. В мифах они представлены изобразительно. Существует большая разница между воздействием изображения и его интеллектуальным и социальным толкованием и применением.

Начав философствовать о функциях мозга, мы забываем о природе тела. У тела есть своя собственная система мотивации, о которой должен узнать разум, и миф – это порождение тела, то есть самой природы.

Мифология говорит через образ. И именно образ, а не язык преобразовывает наше сознание. Визуальное воздействие – это инициирующий опыт. Понимая – или пытаясь понять – послание, которое заложено в системе образов мифа (или, например, истолковать сновидение), вы словно постигаете глубины своей природы.

Вы говорите только о визуальных образах? А как насчет обрядов?

Мифы, как и сны, являются порождением вдохновленного бессознательного. Обряд – это воплощение мифа; совершая тот или иной ритуал, человек становится одним из героев священного предания, открывая для себя мифическое измерение познания и, следовательно, активизируя соответствующие структуры и законы своей духовной жизни.

Важно понимать, что все древние, исконные, исторически обоснованные традиции укоренились благодаря обрядам. Можно сказать, что обряды изначально упорядочивали наше существование, их функция заключается в социальной организации. Обряд лежит в основе традиционных обществ и регламентирует каждый аспект их жизни. В современном мире хорошим примером этого служит церемония бракосочетания. Это самый настоящий священный обряд: когда вы становитесь мужем или женой, ваш характер меняется, если вы серьезно относитесь к браку. Вы больше не Том Джонс или Мэри Стивенс. Теперь вы член более крупного сообщества – сообщества двух людей, которые составляют одно целое. В этом мифологическая суть брака.

Но вы должны быть готовы испытать этот опыт. Если вы совершили ритуал, но ничего из него не вынесли, через пару дней вас ждет развод. Значит, обряд не сработал.

Как работают обряды?

Сами по себе обряды очень скучны. Вы терпеливо совершаете ритуальные действия, снова и снова. Раз за разом они что-то раскрывают в вас, и тогда участие в них становится для вас священнодействием, а не просто развлечением. И начинается трансформация сознания. Обряд проникает в самое сердце, если вы прорабатываете реальные жизненные проблемы, руководствуясь мифологическими представлениями.

Хорошо исполненный обряд воздействует как произведение искусства, когда художнику не нужно объяснять, зачем он создал картину и каков ее сюжет. Совершая обряд (или любуясь шедевром), вы познаете некий аспект самого себя; вспоминаете о последствиях жизненных событий, в которых вы участвуете, – а если вы воспринимаете это не так, значит, с вами ничего не произошло.

Меня часто спрашивают: «Какие обряды можно проводить сегодня?» Я обычно отвечаю вопросом на вопрос: «Что из того, что вы делаете, для вас важно?» Кто-то отвечает, что сейчас самое важное для него – это ужин с друзьями. Значит, для него эта трапеза и есть обряд.

Именно такой смысл заложил в стихотворную драму «Вечеринка с коктейлями» Т.С. Элиот. Его вечеринка – это священнодействие связанных между собой героев. Это согласуется с китайской, конфуцианской идеей о том, что Дао можно постичь через человеческие отношения. Устраивая вечеринку с коктейлями – или ужин с друзьями, – вы совершаете социальный ритуал. Садясь за стол, вы поглощаете жизнь.

Когда выжившие в авиакатастрофе в Андах поняли, что им придется есть своих товарищей, они превратили этот процесс в обряд. По крайней мере, они поняли суть: еда – это совершенно особенная субстанция. Задумайтесь об этом, грызя морковку или отправляя в рот кусок мяса. Вы не осознаете своих действий, пока не задумаетесь о них.

Именно для этого существуют обряды. Они дают человеку возможность понять суть его действий и принять участие в неизбежном обмене энергией жизни. Вот для чего нужны обряды: вы совершаете что-то с намерением, а не с животной алчностью, не ведая, что творите.

Это относится и к сексу. Люди, которые занимаются сексом просто ради развлечения, не осознают, какой важный акт они совершают. И лишаются возможности поучаствовать в священнодействии. Почему брак является таинством? Он показывает, что правильно, а что – нет. Мужчина и женщина заключают союз и получают возможность начать новую жизнь – это грандиозное событие!

Обряды должны помочь вам осознать, что, черт побери, вы делаете. Благодаря им вы становитесь не просто активной сущностью, а проводником жизненного процесса, действующей силой жизненного потока.

Мифологические образы постоянны или они меняются?

Сущность человека остается неизменной на протяжении сорока тысяч лет, с момента появления Homo sapiens. Миф повествует о духовных возможностях этой константы – человеческого существа. Но образы мифа должны рождаться из того, что происходит сегодня, в конкретном месте, и постоянно трансформироваться.

В различных обществах символы меняются в соответствии с местными условиями. Дремучий темный лес в мифах – это царство бессознательного, где обитают энергии, еще не подвластные людям. В европейских народных сказках символом опасностей бессознательного является чаща, в которой живет страшный серый волк.

В Полинезии опасность олицетворяет океан, а страшные силы – морской угорь или акула. На Гавайях волка-оборотня заменяет акула-оборотень – персонаж с акульей пастью на спине, которую он старается спрятать от чужих глаз. Днем это человек, а ночью – акула.

Если мифология метафорична и в то же время помогает взаимодействовать с реальностью, может ли сама реальность быть метафоричной?

Именно так и должно быть! Гёте говорит: все преходяще, все в мире является метафорой (Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis). То есть наша жизнь – это метафора духовного состояния, которое мы представляем и воплощаем. А миф погружает наш разум в царство коннотаций, которое захватывает нас и которое мы воспроизводим в жизни.

Значит, смысл мифических и религиозных образов заложен не в самом образе, а в связанном с ним опыте?

В нашем опыте и особенностях существования, на которые он может нам указать. Так, например, благодаря Фрейду и Юнгу мы знаем, что сны метафоричны. Сон – это метафора некоего состояния, в котором вы находитесь. Вы стараетесь истолковать сон, чтобы понять, что с вами не так, к чему вы стремитесь, о чем не знаете и так далее.

Метафора мифа, как и метафора сновидения, относится к сфере духовного – к состояниям души, но в то же время в ней есть то, что можно назвать метафизической отсылкой. В этом и заключается разница между ними. Метафора мифа относится к природе мира. И поскольку мы являемся частью этого мира, именно благодаря правильному восприятию и толкованию метафор мифа мы можем отыскать свою глубинную природу, привести себя в соответствие со своей природой.

На санскрите откровение, представленное в священных книгах Индии, описывается словом «шрути», которое означает «то, что было услышано». Это происходит, когда внутренний слух открывается для песни Вселенной, музыки сфер. Когда внутреннее око открывается для осознания Формы всего осязаемого. Немецкий поэт Герхарт Гауптман как-то сказал: «Писать стихи – значит позволять Слову звучать за словами» (Dichten heisst, hinter Worten, das Urwort erklingen lassen).

Вот в чем суть.

Глава 2. Краткое изложение всего

Ваши труды затрагивают очень много областей. Это, разумеется, сравнительная мифология, но также искусство, религия, психология, литература, антропология, мистицизм, эволюция и история.

Еще в студенчестве я начал работу, которую назвал «Краткое изложение всего».

Ваши теории о мифах являются результатом этой работы?

Я не выдвигаю никаких теорий. И стараюсь не строить догадок. Видите ли, я скорее историк, а не социолог и потому намеренно делаю акцент на историческом аспекте повествования – описываю то, о чем говорилось в мифах. Я не рассуждаю о том, что есть правда, а что – ложь. Я говорю: «Здесь мы находим вот это, а там – вот то».

Вы создали две многотомные серии об исторических проявлениях мифологии: «Маски Бога» и – двадцать лет спустя – «Исторический атлас мировой мифологии». Изменились ли за это время ваши взгляды?

Я начал писать «Маски Бога»¹⁴ в 1950-х годах, придерживаясь стандартной классификации мифов на примитивные, восточные и западные. Новшеством стала четвертая книга – «Созидательная мифология». Получился чертовски большой том! С тех пор в моем сознании произошло некое разделение так называемых стадий развития мифологии. Это совершенно другая точка зрения, которая проливает свет на многие вопросы, по крайней мере для тех, кто знаком со всем спектром мифологического материала.

В «Историческом атласе»¹⁵ я объединил все эти исследования, используя новый организационный подход: классификацию материала по стадиям развития культуры – базовым, значимым стадиям. Это стало потрясающим открытием!

Итак, я стал систематизировать мифы с точки зрения истории и географии – по такому же принципу составляется атлас. В «Тысячеликом герое» я подчеркивал архетипы; акцент был психологическим и, следовательно, универсальным. Здесь я делал акцент на различиях и их территориальном распространении. В широком смысле концепция, из которой выросла эта работа, носит географический характер. В каком-то одном месте происходит нечто новое – и эхо разносится по всей планете. В другом месте происходит другое новшество – и эхо также разносится по всей планете.

У «Исторического атласа» уникальный формат. Мифология – это образ, но мы не осознаем этого при чтении мифов, потому что публикация иллюстраций стоит слишком дорого (вряд ли какому-либо ученому посчастливилось найти столь щедрого издателя, который был бы готов включить в его книгу неограниченное количество рисунков). Здесь же мне представилась возможность показать сотни изображений по своему выбору – да еще и новейшие цветные карты. Это раскрыло мифы совершенно с другой стороны. Мне удалось сказать то, что обычно невозможно сказать без визуального сопровождения.

Миф выразителен, это не просто чтение. Читатель должен увидеть картинку и сказать: «Ага!» То есть картинка и текст должны быть рядом, на одной странице. Не могу передать словами, какая это мука – вставлять иллюстрации в рукопись, хотя мне нравится с ними работать. Дискурс есть экстраполяция смысла изображения. И иметь возможность сделать книгу, в которой мои описания соответствуют изображению, помещенному на той же странице,– это невероятная удача. Поверьте, я не преувеличиваю. Проблема не в том, чтобы просто донести идею; я хочу передать опытное восприятие мифологических форм, их практическое переживание. Это можно сравнить со стихотворением. Переведите стихи в прозу – и стихов не станет. Мифология – это поэзия. В ней – овеществление опыта. Эти рассуждения мне очень хотелось бы развить в очередной четырехтомник.

Единственной другой моей работой, построенной по этому принципу, была книга «Мифический образ», но ее совершенно испортили. Принстонский университет выпустил черно-белое издание небольшого формата в мягкой обложке, и включенные туда изображения не передавали сути повествования. Мне разрешили вставить лишь тридцать две цветные иллюстрации. А их должны были быть сотни. Это словно другая стратосфера. Поверьте!

Первобытные культуры

С чего все начиналось?

Первая стадия развития культуры – охота и собирательство – это уникальная часть истории.

Некоторые современные ученые считают, что неандерталец относится к виду Homo sapiens – человек разумный. Неандерталец (Homo neanderthalensis, или Homo sapiens neanderthalensis) имел внушительный объем мозга – 1600 кубических сантиметров. Средний показатель на сегодняшний день составляет 1550 кубических сантиметров, так что неандерталец, безусловно, sapiens – разумный. И все же это другой sapiens – его мозг имеет форму, отличную от той, которая была у кроманьонца (Homo sapiens sapiens), появившегося в 40 тысяч лет назад до н.э. в Европе, а также у древнего человека, обитавшего на Борнео (не кроманьонца, но также Homo sapiens sapiens). Человеческие виды появлялись в разных местах примерно в одно и то же время – это похоже на параллельную эволюцию. Но только в Европе найдены палеолитические пещеры, расписанные гроты и маленькие статуэтки – самые ранние свидетельства религиозной символики, причем упорядоченной, имеющей повторяющиеся мотивы. Где-то за 20 000 лет до н. э. они были собраны воедино и выставлены на всеобщее обозрение, представляете! И затем начали кочевать по свету: изображения священных пещерных медведей времен неандертальцев распространились по всему Северу. Затем появился так называемый рентгеновский стиль живописи, когда сквозь тело животного виднелись скелет и внутренние органы. Эти рисунки дошли через Америку до самой Австралии. И вместе с ними возник шаманизм.

Шаманизм – одна из древнейших систем ритуальных верований, известных людям, он до сих пор практикуется в некоторых племенах. Но разве современные европейцы, впервые столкнувшись с шаманами, не окрестили их обманщиками?

Шаман, безусловно, находится в очень необычном положении у своего народа. Он один «бодрствует», и при этом над ним постоянно нависает угроза: соплеменники боятся его и склонны обвинять во всех бедах. Шаману приходится изобретать способы удерживать людей на расстоянии – зачастую с помощью притворства. Однажды полярный исследователь Кнуд Расмуссен задал старому шаману, жившему где-то на Аляске, один серьезный вопрос и получил весьма глубокий ответ. Расмуссен спросил, есть ли что-нибудь, во что тот шаман действительно верит. «О да, – ответил старик. – Я верю в душу Вселенной. Я слышу ее. У нее очень нежный голос, похожий на женский. Этот голос не расслышать, находясь среди людей. Он звучит лишь в тишине одиночества. Он говорит: „Не бойся Вселенной!“». Какие слова! Некоторые стариканы бывают воистину прозорливы.

Есть распространенное мнение, и есть глубокое осознание. Так вот, именно благодаря глубокому осознанию, порождающему мудрость, шаман обладал властью. Тому, у кого есть сила, не нужно притворяться и обманывать.

Эта система верований свойственна первобытным культурам?

Я убежден, что для охотников и собирателей по всему миру характерна в различных проявлениях одна и та же история – одна и та же мифология. Перемещаясь из одного места в другое, мифология подстраивается под местные условия жизни – происходят масштабные преобразования, но при этом четко прослеживается преемственность, так как основа остается неизменной.

Как вы объясните такую преемственность?

Каждый день охотник сталкивается с насущной проблемой, которую можно сформулировать так: чтобы выжить, надо убивать. Если бы вы не ели нечто убитое, будь то животное или растение, вас бы здесь не было. Такие вот дела!

Охотники считают животных, которых они убивают и употребляют в пищу, не низшими существами, а равными себе и потому относятся к ним с состраданием. Человеческое и животное сообщества как бы заключают соглашение. И мифология постоянно указывает на это.

Людям порой трудно с благодарностью принимать пожертвованную им жизнь – принимать то, что выживание за счет убийства и поглощения других жизней является непреложным принципом существования. Первый шаг в сторону – это вегетарианство, но и там вы тоже что-то убиваете. С недавних пор выяснилось, что растения понимают, когда их собираются срезать или вырвать. Только представьте: они даже не могут убежать! Это очень жестокий принцип, и от него не уклониться. Вы живете, потому что убиваете. Жизнь поддерживается сгоранием того, что было живым, а после питает то, что должно остаться живым.

Это отражено в мифологии древних охотников?

Существует типичный миф о браке женщины с повелителем зверей, а после – о заключении союза между царством животных и человеческим сообществом. Люди проводят надлежащие обряды, и животные становятся добровольными жертвами: отдают свои тела в пищу, зная, что их кровь будет возвращена природе и они возродятся на следующий год. При таких условиях человек убивает животное с уважением и благодарностью. Это основная тема древних мифов, независимо от того, к какой традиции вы обращаетесь (зрелая мифология эпохи палеолита появилась в Европе и распространилась по всей планете).

В своих работах вы описываете целую группу элементов, связанных с этой стадией культурного развития.

Да, интерес к этому не ослабевает. Так, американский антрополог Льюис Генри Морган в книгах «Лига ходеносауни, или ирокезов» и «Древнее общество» описал то, что сейчас называется классификационной системой отношений: тотемные и клановые отношения, при которых люди называли «дедушкой», «отцом» или «матерью» тех, кто состоял с ними не в кровном, а в классификационном родстве, в основе которого лежит матрилинейность¹⁶. Такой уклад был характерен для жителей Австралии, Америки и других уголков мира. Это признак преемственности.

Вы сказали, что «перемещаясь из одного места в другое, мифология подстраивается под местные условия жизни». Как именно?

Одно дело – жители тропических джунглей в экваториальном поясе. Они понятия не имеют, что такое горизонт – он слишком близко от них, – и день за днем питаются дарами земли.

Другое дело – неандертальцы и кроманьонцы, обитающие на бескрайних равнинах у самых ледников. Они постоянно кочуют и день за днем видят совершенно иные образы: линию горизонта, небесный купол и стада животных.

Колин Тернбулл в прекрасной книге о пигмеях «Лесные люди» рассказывает о том, как один пигмей в первый раз выехал на своей машине из леса на возвышенность, чтобы увидеть равнины. Он пришел в замешательство от организации открывшегося перед ним пространства, не смог оценить расстояние и в панике вернулся назад.

Итак, вот два совершенно разных мира, у которых все же есть нечто общее.

Их мифы отличаются?

Миф неизменен. Но он по-разному раскрывается в разных средах. Изучая первобытную мифологию, вы замечаете удивительную вещь: древние люди почитают пространство, в котором они живут, как Святую землю. Они воспринимают свое существование с точки зрения мифологического мироустройства. И различные животные, обитающие на населяемых ими территориях, играют мифологические роли.

А наша Святая земля с давних пор находится где-то далеко, и край, в котором мы живем, для нас больше не священен. Люди совершают духовное паломничество в то место, которое не имеет никакого отношения к их реальной жизни. Наша мифология лишила святости окружающее нас пространство.

Мифологии отражают отношения между религией и природой?

Если в основе мифов лежит общество, люди выстраивают на его законах и свою религию. Если же краеугольным камнем мифов является природа, религия также неразрывно связана с природой. Это радикально противоположные подходы. Один отделяет вас от порочной природы, другой объединяет вас с ней.

Вы отметили, что на этой стадии культурного развития находились коренные народы североамериканских равнин. По-видимому, они имели гораздо более глубокую связь с природой, чем современные жители этих территорий.

Потеря этой связи – одно из бедствий, постигших Америку после вторжения западных держав. История о покорении этих земель ужасна. Корь, оспа и другие болезни белых людей уничтожали коренное население еще до непосредственного столкновения с завоевателями. Европейцы не уважали мистический уклон культур этой земли; они не уважали саму землю.

В результате вся страна покрылась сетью бетонных шоссе. В Айове, Пенсильвании или любом другом штате вы едете по одной и той же дороге, вдоль которой тянутся одни и те же магазины. Ощущение уникальности места, в котором вы находитесь, исчезло. Я считаю этот континент олицетворением надругательства над землей.

Я не говорю, что это не могло бы лечь в основу мифологии, но этого не произошло. Не произошло! Нет ни намека на благоговение. Возникает ощущение того, что человек здесь господин, а не посредник.

Только сейчас американцы – особенно молодежь, озаботившаяся защитой окружающей среды, – начинают понимать, что может рассказать им земля, на которой они живут, и вместе с этим осознанием приходит уважение к индейцам, их мифам, учениям и религиозным обрядам.

Семена перемен

Какая стадия культурного развития следует далее?

Первая стадия – охота и собирательство – начинается с древнейших времен и длится до возникновения земледелия. Это событие связано с некой тайной. Люди жили на нашей планете три с половиной миллиона лет, и вдруг, примерно за 10 000 лет до н. э., появляется сельское хозяйство, причем в трех совершенно разных местах: в регионе от Центральной Америки до Перу; в регионе от Юго-Восточной Азии – современного Таиланда до Океании; а также в Юго-Западной Азии – Месопотамии (именно там археологи впервые обнаружили свидетельства о нем).

Итак, следующая стадия – развитие раннеземледельческих культур и окончательный переход к сельскому хозяйству. Это полностью изменило мифологию. На первый план выходит женская магия – рождение и вскармливание. Пищу теперь выращивают. Больше нет нужды убивать диких тварей. Фокус смещается от мужского к женскому, на первый план выходит образ растительного мира: человек бросает в землю семя, оно умирает и из смерти и гниения появляется новая жизнь.

Основной миф этого периода – о земном рае, подобном Эдемскому саду, где нет различий между мужчиной и женщиной или между людьми и животными, где время замерло. Когда происходит убийство, тела отправляют в землю (их «сажают»), и из этого вырастает то, что можно употребить в пищу. Зачатие и смерть идут рука об руку. В некоторых ритуальных жертвоприношениях прослеживается повторение этого первоначального мифологического акта: вы возвращаетесь к началу и обновляетесь энергетически.

Вы приносите в жертву животное. Что ж, охота – это тоже своего рода жертвоприношение; проблема в том, что участники этого процесса постоянно чем-то жертвуют и за счет этого живут. В обществах, которые ведут кочевой образ жизни, убивают животных и питаются ими, доминантная роль отводится мужчинам. Женщина же мифологически, ритуально и психологически ассоциируется с растительным миром. Понимаете, что происходит с появлением земледелия и связанного с ним сложного таинства жертвоприношения и поедания жертвенных животных? Животное становится предметом купли-продажи! Люди приносят его в жертву с мыслью, что получат от этого выгоду: я даю тебе, чтобы ты воздал мне.

С развитием сельского хозяйства тема перехода от смерти к жизни приобретает колоссальное значение. В это же время происходит одомашнивание животных и появляются обряды, в которых скот играет очень важную роль: то, чем человек жертвует, становится воплощением Бога. Представителей культуры земледелия можно сравнить с прихожанами церкви, участвующими в таинстве причащения – жертвоприношения Господа. Этот сакраментальный каннибализм происходит ради жертвы, а не ради утоления физического голода (как это было в первобытном мире). Его отголоски слышатся от Новой Гвинеи до горы Голгофы, они достоверны и убедительны – эти традиции пронизаны временной, географической и духовной преемственностью.

Получается, что с переходом от охоты и собирательства к земледелию религия становится более иерархичной?

О да! Это зависит от структуры общества. Вы не найдете иерархических структур в мифах примитивных народов, занимающихся охотой и собирательством.

Земледельцы живут в деревнях. Охотник же неизбежно оказывается за пределами деревни. Большую часть времени он проводит либо в одиночестве, либо с небольшой группой других охотников и лишь ненадолго возвращается в общину. Шаман существует сам по себе, он отправляется в индивидуальный полет, в то время как жрец является посредником между пантеоном богов и жителями деревни, которые им поклоняются. Жрец уполномочен совершать священнодействие. А шаман уходит, чтобы самому обрести знание; у него есть свои приближенные и свои хранители – именно они переносят его в дальние дали. Разница очевидна.

Какова следующая стадия развития мифологии?

Возникает проблема разрастания укоренившейся социальной единицы – деревни. Третья стадия наступает примерно в 4-м тысячелетии до н. э., когда в Месопотамии вырастают первые в истории человечества города. С появлением царских династий и авторитетного духовенства начинается активное развитие культуры. Храмы превращаются в обсерватории: жрецы систематически наблюдают за небом в ожидании предзнаменований и для определения дней празднований в разные сезоны. А для учета пожертвований изобретаются письменность и математика. Когда появляется возможность записать астрономические наблюдения и с помощью вычислений измерить упорядоченное движение семи видимых сфер через неподвижные звезды, рождается совершенно новая концепция, взбудоражившая человеческое воображение, – теория космического порядка, явленного небесами.

Происходит полная трансформация сознания. Люди обращают взгляд вверх (мы по сей день говорим: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе»). И в древних царствах появляется полноценная система иерархии – организации общества «сверху вниз», – отражающая небесный порядок.

В более ранних мифах о животных и растениях повышенное внимание и религиозный трепет вызывала некая исключительная ситуация: необычное дерево или зверь, нечто странное, происходящее в данном конкретном пруду или местности. В новой мифологии бронзового века исключительность отходит на задний план. Интерес вызывает повторяющийся цикл, и люди начинают постигать то, что можно назвать священной математикой. Появляются упоминания определенных чисел. Например, очень значимым является число 43 200 – это количество лет в юге (циклической эпохе в индуистской космологии), количество воинов в Зале Вотана в Исландии, количество ударов сердца за двенадцать часов, количество секунд в двенадцати часах¹⁷. Существует мнение, что космический ритм отражается в меньших, но аналогичных циклах. В жизни отдельного человека есть макрокосм (Вселенная) и микрокосм (самость), а также высокие культуры, и все это рождается там, где есть мезокосм (общество), – возникает трехуровневая структура бытия.

Существуют ли древние культуры, формирование которых не связано с циклическими мифами?

В примитивных культурах таких мифов нет, но они уже есть у майя и ацтеков. В самых ранних мифах нет реального представления о будущем. Будущее там олицетворяли, скажем, внуки. Затем появились великие циклические мифы четырех эпох – золотого, серебряного, бронзового и железного веков. В них будущее было синонимом великого упадка, из-за которого все живое будет стерто с лица земли и начнется новый цикл.

К чему привело появление этих новых мифологических образов?

Я бы сказал, что основная задача мифологии цивилизаций с развитой письменностью, начиная с появления первой такой цивилизации в Месопотамии в 4-м тысячелетии до н. э., заключалась в том, чтобы объединить несхожие между собой типы людей, живших в этом развитом мире, в хорошо организованную социальную единицу. В более ранний период собирательства в маленьких племенах все культурное наследие было во власти всех взрослых. Когда жители городов начали разделяться по роду занятий (священники, правители, торговцы, крестьяне и так далее), возникла проблема сосуществования этих в корне отличающихся друг от друга групп людей.

Мифология того периода представляет социальную единицу как организм, подчиняющийся циклам смены времен года – это до сих пор характерно для наших ритуальных праздников (Рождество и Ханука в день зимнего солнцестояния, весенние праздники, осенние праздники сбора урожая и так далее).

Целью религии в этих архаичных культурах было сломить эго, уничтожить чувство индивидуальной ответственности и подчинить жизнь человека Великому космическому циклу. В быту и искусстве главенствовали продуманность, изысканность, дух праздника, навязанный порядок и индивидуальное подчинение в соответствии с наблюдаемыми законами космоса. Основная тематика мифологии отражала приведение в согласие с миром природы общества и человека (который считался порождением природы) посредством участия в обрядах.

Некоторые отличительные черты этой стадии сохранились и в наше время?

Городская жизнь развивалась благодаря земледелию. Примерно с 4000 года до н. э. и до промышленной революции у человечества была единая форма общества: города, выросшие на фундаменте земледелия (пропитание их жителей зависело от сельского хозяйства).

Наше социальное устройство до сих пор подстроено под времена года. В день зимнего солнцестояния мы празднуем Хануку и Рождество. Во всем мире этот момент символизирует окончание мучений, связанных с погружением во тьму, и новый приход света: рождение жизни из смерти – появление ростка из разложившегося в земле семени. Постулат «из гниения и тлена рождается жизнь» является основополагающим для мифологий того периода.

С годами я все отчетливее осознаю, что большинство великих традиций человечества в конечном счете восходят к бронзовому веку. А главное божество того времени – Великая Мать.

Тема Богини-Матери, или Великой Матери, появилась в мифологии задолго до темы героя-мужчины?

Насколько я знаю, в более ранних традициях солнце было женским началом, а луна – мужским. Луна – это образ воскресающей жертвы. Луна умирает в свете солнца и снова рождается из этого света. Получается, что солнце – мать луны и потому – женское начало. Пламя солнца и пламя чрева, превращающее семя в жизнь, эквивалентны. Такое же пламя пожирает возложенную на алтарь жертву. Все это объединено мифологическим сознанием, которое восходит по крайней мере к раннему бронзовому веку. Здесь присутствуют и глубокая меланхолия, и трагизм бытия, поскольку луна – символ смерти и воскресения – несет в себе свою тень, как и все мы.

Мифы всегда оказывали некоторое влияние на язык, это прослеживается в индоевропейской языковой семье. Здесь у существительных есть род, но любопытно то, как он меняется. В немецком языке слово «луна» – мужского рода, а «солнце» – женского: der Mond, die Sonne. Это согласуется с мифом, который существовал на территории, простирающейся от Рейна до Китайского моря и самой Японии (в японской мифологии богиня Аматэрасу олицетворяет солнце, а один из ее братьев – луну). Кроме того, существует миф о брате-луне и сестре-солнце, который известен практически всем народам приполярного Севера.

Когда доминирующий в мифологии образ солнца превратился из женского в мужской?

В героическую эпоху. Это произошло примерно в 2500 году до н.э., во времена Пятой династии фараонов Египта, и распространилось по всему Ближнему Востоку и далее. Восходящее солнце стали изображать как богатыря, разгоняющего тьму и тени. Так появился Sol Invictus – мужественный герой, непобедимое солнце. Впоследствии герой-солнце становится очень важной фигурой.

Так, во французском языке слово «солнце» – мужского рода, а «луна» – женского: le soleil, la lune. По-видимому, это направление в мифологии попало через Средиземноморье во Францию, но не дошло до ранней Германии. Две религиозные традиции столкнулись где-то на Рейне. Лично мне кажется, что именно поэтому французы и немцы никогда не поймут друг друга. Во французском языке есть что-то солнечное, яркое. А в немецком есть глубокие, загадочные понятия, которые просто невозможно выразить по-французски.

1.См.: Кэмпбелл Джозеф. Маски Бога. Изначальная мифология. – М.: Касталия, 2019.

2.Первобытная (или примитивная) культура (от лат. Primitivus – «первый, самый ранний»)– термин классической антропологии, который применяется для обозначения культуры, у которой отсутствуют экономические, социальные и институциональные признаки развития.– Здесь и далее примеч. ред.

3.Шумерская клинопись на сильно поврежденном фрагменте таблички из обожженной глины была привезена в Университет Пенсильвании наряду с тысячами других раритетов из ниппурской экспедиции 1895–1896 годов. Находка была занесена в каталог в 1904 году под названием Заклинание 10673 (III экспонат, отдел 13), и лишь в 1912 году профессор Арно Пёбель расшифровал ее.

4.Шумерское имя Зиусудра переводится с аккадского как Утнапиштум – герой более позднего эпоса о Гильгамеше, повествующего о потопе.

5.Ин. 3:5.

6.«Дао дэ цзин», или «Книга пути и достоинства», – основополагающий источник учения даосизма (традиционно автором книги считается Лао-цзы) и один из выдающихся памятников китайской мысли, оказавший большое влияние на культуру Китая и всего мира.

7.«Бхагавадгита» – памятник древнеиндийской религиозно-философской мысли на санскрите, один из базовых текстов индуистской философии.

8.Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) – британский социальный антрополог, фольклорист, религиовед, этнолог, историк религии, крупнейший представитель культурной антропологии.

9.См.: Кэмпбелл Джозеф. Полет дикого гуся. Изыскания в области мифологии. – СПб.: Альма-Матер, 2023.

10.Cм.: Нейхардт Джон. Говорит Черный Лось: путь знания американских индейцев. – М.: Маг, 2024.

11.Карл Фридрих Альфред Генрих Фердинанд Мария, граф Экбрехт фон Дюркгейм-Монмартен (1896–1988) – немецкий дипломат, психотерапевт, буддийский мастер и писатель.

12.Генрих Циммер (1890–1943) – немецкий индолог, лингвист и историк искусства Южной Азии, наиболее известен благодаря четырехтомнику лекций на английском языке под редакцией Джозефа Кэмпбелла (см. главу 7).

13.Клод Леви-Стросс (1908–2009) – французско-бельгийский этнолог, социолог, этнограф, философ и культуролог, создатель собственного научного направления в этнологии – структурной антропологии; Эрнст Кассирер (1874–1945) – немецкий философ, автор труда «Философия символических форм».

14.См.: Кэмпбелл Джозеф. Маски Бога. Изначальная мифология.– М.: Касталия, 2019; также см.: Кэмпбелл Джозеф. Маски Бога. Восточная мифология. – М.: Касталия, 2021.

15.Кэмпбелл завершил только первые два из четырех запланированных томов «Исторического атласа мировой мифологии» (Historical Atlas of World Mythology): «Путь животных сил» (The Way of the Animal Powers) и «Путь засеянной земли» (The Way of the Seeded Earth).

16.Матрилинейность – система родства, устанавливающая происхождение по материнской (женской) линии, согласно которой наследуются имя, состояние и (иногда) статус матери.

17.См.: Campbell Joseph. The Inner Reaches of Outer Space (1986); repr.– Novato, CA: New World Library, 2002. – Р. 9–12; также см.: Campbell Joseph. «The Mystery Number of the Goddess», in The Mythic Dimension (1997); repr. – Novato, CA: New World Library, 2007. – Р. 115ff.

Бесплатный фрагмент закончился.