Читать книгу: «Тёмные очки»

John Dickson Carr

THE BLACK SPECTACLES

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1939

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© В. М. Салье (наследник), перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука ®

* * *

Глава первая
Улица Мавзолеев

Все это началось, как вспоминает некий человек, в одном доме в Помпеях. Он на всю жизнь запомнил этот жаркий тихий день: тишина на улице Мавзолеев, нарушаемая голосами англичан; ярко-красные олеандры в старом запущенном саду и девушка в белом платье, стоящая в центре группы мужчин в черных очках, лица которых были похожи на маски.

Человек, который все это наблюдал, находился в Неаполе уже неделю по делам службы. Эти дела, никак не связанные с нашим повествованием, занимали, однако, все его время, и он смог освободиться только в понедельник, сентября девятнадцатого дня. В тот же день вечером он собирался поехать в Рим, а оттуда домой, в Лондон, через Париж. А днем хотел побродить по городу, отдохнуть и кое-что посмотреть: прошлое привлекало его ничуть не меньше, чем настоящее. Вот почему он оказался в этот спокойный день под знойным, спокойным солнцем на улице Мавзолеев.

Улица Мавзолеев расположена возле стен Помпей. Она ведет от ворот Геркуланума, спускаясь к подножию невысокого холма в виде широкого желоба, вымощенного каменными плитами, по обеим сторонам которого идут тротуары для пешеходов. По краям стоят кипарисы, благодаря чему эта улица мертвых кажется живой. Здесь помещаются склепы патрициев, приземистые алтари, еще не успевшие потемнеть и превратиться в руины. Когда человек услышал звук своих собственных шагов на этой улице, он вполне мог себе представить, что идет по улице какого-нибудь заброшенного предместья. Яркий горячий свет падал на мостовую, в которой колеса бесчисленных повозок выбили глубокие колеи, на траву, пробивающуюся сквозь трещины в камнях, и на крохотных коричневых ящериц, которые бросались прочь при его приближении, скользнув, как тень, в густой траве. Перед ним, позади мавзолеев, вздымался Везувий, тускло-голубой в знойном мареве, огромный и величественный, несмотря на то что его отделял по меньшей мере десяток миль.

Человеку было жарко, и его клонило ко сну. Эти длинные улицы лавок, опустошаемых жадными покупателями, внутренние дворики, фрески и колонны, скрывающиеся в глубине, действовали на него, вызывая непонятное беспокойство. Он бродил по городу уже около часа, однако не встретил ни одной живой души, если не считать таинственной группы с гидом, которая внезапно появилась в конце улицы Фортуны и так же внезапно исчезла, оставив позади лишь шорох мелких камешков.

Улица Мавзолеев привела его в самый конец города. Он как раз раздумывал, не вернуться ли ему домой или, быть может, посмотреть что-нибудь еще, когда увидел среди памятников жилой дом. Это был большой дом – вероятно, вилла какого-нибудь патриция, которая в пору расцвета Помпей стояла вдалеке от городского шума, на тихой окраине города. Он поднялся по лестнице и вошел внутрь. В атриуме было мрачно и пахло сыростью; по сравнению с теми домами, в которых он уже побывал в городе и где все было отремонтировано и содержалось в порядке, здесь все было достаточно запущено. Но дальше, в глубине, виднелся садик, обрамленный колоннами, в который свободно вливался солнечный свет. Сад весь зарос, он был полон покрытыми красивыми цветами олеандров, а в центре находился разрушенный фонтан в окружении азиатских сосен. Слышался шелест травы и английские голоса.

Около фонтана стояла девушка в белом платье и смотрела в его сторону. Он сразу увидел, что она не только красива, но и умна. Темно-каштановые волосы, разделенные на пробор и убранные за уши, свободными локонами лежали на шее. Овальное личико, полные губы и широко расставленные глаза, которые говорили о добродушии, несмотря на их серьезное выражение. Глаза были серые, с довольно тяжелыми веками и задумчивые. Она стояла в спокойной позе, небрежно поправляя белое платье. И тем не менее она нервничала – это было заметно даже по тому, как были сдвинуты ее брови.

Напротив нее стоял темноволосый молодой человек в костюме из легкой шерсти, который смотрел в видоискатель небольшой кинокамеры. Раздалось негромкое жужжание и пощелкивание аппарата. Прижавшись щекой к корпусу камеры, молодой человек сказал:

– Делайте что-нибудь! Улыбнитесь, словом, все что угодно, только двигайтесь! Если вы будете просто так стоять, получится обыкновенная фотография.

– Но что же я могу сделать, Джордж?

– Я же сказал: улыбнитесь или…

Девушка, очевидно, была скована смущением, которое охватывает человека, когда он знает, что его движения каким-то образом регистрируются. Сначала у нее был слишком неестественно серьезный вид, потом ей удалось улыбнуться. Она подняла вверх свою белую сумочку и помахала ею в воздухе. Затем огляделась, как бы отыскивая, куда бы сбежать, и наконец рассмеялась, глядя прямо в объектив камеры.

– Мы зря изводим пленку, – зарычал молодой человек, словно подражая режиссеру на съемках.

Человеку, наблюдавшему всю эту сцену из дверного проема всего в каких-нибудь десяти футах от группы, вдруг стало ясно, что эта девушка находится в высшей степени нервном, даже опасном состоянии духа, что ее здоровый цвет лица решительно ни о чем не говорит и что назойливое стрекотание кинокамеры действует на нее как кошмар.

– Но что же я могу сделать?

– Ну, походите, подвигайтесь. Пройдите вон туда, направо. Я хочу захватить эти колонны, которые позади вас.

Другой член группы, который, подбоченившись, наблюдал эту сцену, фыркнул. Это был невысокий подвижный человек, чьи черные очки в какой-то степени скрывали тот факт, что он был несколько старше, чем можно было судить по его одежде праздного туриста. Видна была увядшая кожа на висках, из-под шляпы-панамы с опущенными полями выбивались седеющие волосы.

– Несчастные туристы, – проговорил он с уничтожающим презрением. – Вот вы кто: несчастные туристы. Вам обязательно нужны эти колонны, которые находятся позади нее. Просто Марджори вам в этом кадре не нужна. И внутренний дворик в Помпеях вам тоже не нужен. Вам нужна Марджори на фоне дома в Помпеях для того, чтобы показать, что вы там были. Я считаю, что это отвратительно.

– А что в этом, собственно, плохого? – раздался громовой голос. Он исходил от более высокого и плотного человека с короткой рыжеватой бородкой, который стоял по другую сторону от провинившейся пары.

– Туристы, – проговорил человек в панаме.

– Я с тобой совершенно не согласен, – возразил дородный человек. – И я не понимаю, чего ты хочешь, Маркус. Всякий раз, как мы оказываемся возле какой-нибудь достопримечательности, вы тянете нас прочь только на том основании (если я вас правильно понял), что это достопримечательности. Позвольте вас спросить: какого черта… – он произнес это слово так, что оно громом прокатилось по саду, – для чего еще нужно ехать в какое-то место, если не для того, чтобы его осмотреть? Ваше возражение состоит в том, что с этой целью по миру разъезжают толпы людей. Вам не приходит в голову, что, если тысячи людей приезжают посмотреть какое-то место, это, возможно, происходит потому, что на него стоит посмотреть?

– Веди себя прилично, – сказал человек в панаме. – И перестань кричать. Ты ничего не понимаешь. И никогда не поймешь. Что ты нашел здесь, например? Где мы находимся?

– Это очень просто выяснить, – отозвался его собеседник. – Что вы скажете, молодой человек?

Он обернулся к темноволосому человеку с кинокамерой. Последний неохотно выключил аппарат, прекратив снимать девушку, которая теперь смеялась. Вложив камеру в футляр, который висел у него через плечо, он достал из кармана путеводитель и стал прилежно перелистывать страницы. Затем откашлялся, прочищая горло.

– «Номер тридцать четыре, две звездочки. Вилла Ариуса Диомеда…» – прочитал он внушительно. – Хотя всего-навсего «так называемая», в связи с тем…

– Чепуха! – оборвал его толстяк. – Ту мы видели десять минут тому назад. Там еще были скелеты.

– Какие скелеты? – возразила девушка. – Мы не видели никаких скелетов, доктор Джо.

Лицо дородного мужчины, который тоже был в темных очках, приобрело еще более огненный цвет.

– Я и не говорил, что мы видели скелеты, – ответил он, надвигая поглубже свою кепку из твида. – Я сказал, что в этом доме нашли все эти скелеты. Мы его прошли. Разве вы не помните? Там, в доме, были слуги, они хотели выбежать, но им преградила путь раскаленная лава, вот они и остались лежать на пороге, словно кегли. Там их впоследствии и нашли. Это был дом с колоннами, выкрашенными в зеленый цвет.

Низенький подвижный человечек в шляпе-панаме скрестил руки. На лице у него появилось какое-то злобное выражение.

– Тебе, возможно, небезынтересно узнать, Джо, что это не так.

– Что не так? – осведомился доктор Джо.

– А то, что они выкрашены в зеленый цвет. Снова и снова я нахожу подтверждение своей мысли, – говорил человечек, – что средний человек – вы, или вы, или вы – совершенно не способен правильно описать то, что он видит и слышит. Ты ненаблюдателен. Ты не способен к тому, чтобы правильно видеть. Что скажете, профессор?

Он обернулся через плечо. Там стояли еще два человека, последние из группы. Они находились в тени, в центре колоннады перистиля. Наш наблюдатель не сразу их заметил и сумел разглядеть гораздо хуже, чем тех, кто стоял на ярко освещенном месте. Он только увидел, что один из них был молод, а другой – не очень. С помощью увеличительного стекла они рассматривали кусочек застывшей лавы, который, по-видимому, подобрали возле балюстрады перистиля. На обоих были темные очки.

– Бог с ней, с виллой Ариуса Диомеда, – сказали из-за балюстрады. – Чей это дом?

– Сейчас найду, – подал голос молодой человек с камерой и путеводителем. – Я перепутал страницы. Это номер тридцать девять, да? Правильно. Вот он. Номер тридцать девять. Три звездочки. Дом Аулюса Лепидуса, отравителя.

Наступило молчание.

До этого времени они производили впечатление семейной или дружеской группы, в которой старшие ее члены несколько раздражены от жары или усталости. Некоторое семейное сходство в неменьшей степени, чем стремление подкусить друг друга, позволяло предполагать, что доктор Джо и человек в панаме (его называли Маркус) – братья. Девушка по имени Марджори тоже, по-видимому, была их родственница. Все как обычно.

Но в тот момент, когда были прочитаны слова из путеводителя, атмосфера среди членов группы изменилась столь разительно, как если бы вдруг резко похолодало или внезапно наступили сумерки. Только молодой человек с путеводителем остался к этому нечувствительным. Все остальные обернулись и застыли на месте. Четыре пары очков были направлены на девушку – она стояла словно в середине круга масок. Солнечные лучи отражались от стекол, отчего они сделались тусклыми, непрозрачными и зловещими.

Молчание нарушил доктор Джо.

– Кто-кто? – беспокойно спросил он.

– Отравитель, – ответил молодой человек. – По рисунку, выложенному в мозаичном полу при входе в атриум и изображающему меч и очищенное от коры ивовое дерево («лепидус» означает «очищенный от коры», отсюда – «приятный», «остроумный»), Момзен определил, что эта вилла принадлежит…

– Да, но что же он все-таки сделал?

– …Который, по свидетельству Варро, умертвил пятерых членов своей семьи, накормив их соусом из ядовитых грибов, – продолжал молодой человек.

Он огляделся вокруг с живейшим интересом, словно ожидая увидеть, что трупы все еще находятся там.

– Что же, неплохо, – добавил он. – В те времена, я полагаю, не составляло особого труда совершить массовое убийство и остаться безнаказанным.

И в этот момент он вдруг почувствовал, что что-то неладно; его коротко подстриженные волосы зашевелились на затылке. Он захлопнул книгу.

– В чем дело? – спросил он негромким голосом. – В чем дело? Я сказал что-то не то?

– Ну что вы, конечно нет, – ответила Марджори с полным самообладанием. – Между прочим, у дяди Маркуса хобби: он интересуется всякими преступлениями. Правда, дядя?

– Совершенно верно, – подтвердил тот. Он обернулся к молодому человеку. – Скажите мне, мистер… я все время забываю ваше имя…

– Вы прекрасно знаете, как его зовут! – воскликнула Марджори.

По преувеличенному уважению, которое молодой человек оказывал Маркусу Чесни, было ясно, что Маркус не только дядюшка Марджори, он заменяет ей отца.

– Хардинг, сэр. Джордж Хардинг.

– Ах да. Итак, мистер Хардинг, скажите мне: вы когда-нибудь слышали о таком местечке, которое называется Содбери-Кросс? Оно находится недалеко от Бата.

– Нет, сэр. А что?

– Мы там живем, – сказал Маркус.

Он подошел к фонтану и присел на его каменный край лицом к ним, словно собираясь держать перед ними речь. Сняв шляпу и темные очки, он положил их на колено. Он как будто бы снял маску, под которой обнаружилось, что у него жесткие седеющие волосы, которые торчали во все стороны, несмотря на то что их в течение шестидесяти лет пытались привести в должный вид. Его умные голубые глаза блеснули недобрым блеском. Время от времени он потирал морщинистую кожу на виске.

– Итак, мистер Хардинг, – продолжал он, – давайте посмотрим в лицо фактам. Насколько я понимаю, то, что происходит между вами и Марджори, – это не простой пароходный флирт. Насколько я понимаю, вы оба относитесь к этому серьезно, – по крайней мере, вам так кажется.

Среди членов группы снова произошли некоторые изменения. Они касались и тех двух, которые стояли внутри балюстрады перистиля. Один из них (как заметил наблюдавший за ними человек) был жизнерадостный пожилой человек в фетровой шляпе, сдвинутой на затылок, так что видна была большая лысина. Глаза были скрыты очками, однако круглое его лицо носило на себе следы хорошо прожитой жизни. Он прокашлялся.

– Мне кажется, – сказал он, – если вы меня извините, я спущусь вниз и…

Его спутник, удивительно некрасивый молодой человек, повернулся спиной и принялся изучать внутренность дома, делая вид, что его это не касается.

Маркус посмотрел на них.

– Чепуха, – решительно заявил он. – Вы, правда, не являетесь членами нашей семьи, однако вам все известно, поэтому стойте там, где стоите, и к черту вашу деликатность.

– Вы действительно думаете, дядя Маркус, что это подходящее место для того, чтобы рассказывать об этом? – спокойно проговорила девушка.

– Да, моя дорогая, я думаю именно так.

– Совершенно согласен, – бурно присоединился к нему доктор Джо. Он принял строгий, чопорный, многозначительный вид. – В первый раз в жизни, Маркус, ты совершенно прав.

Джордж Хардинг, в свою очередь, принял такой же строгий, чопорный, даже напыщенный вид.

– Могу уверить вас, сэр… – начал он торжественным тоном.

– Да-да, я все это знаю, – сказал Маркус. – И сделайте милость, перестаньте смущаться. Ничего в этом нет необычного. Люди женятся и выходят замуж, зная при этом, что они будут делать, когда поженятся, как и вы, я надеюсь, знаете. Кстати сказать, разрешение на это замужество зависит исключительно от меня.

– И от меня тоже, – строго заметил доктор Джо.

– Если тебе угодно, – отозвался Маркус с раздражением. – И от моего брата, разумеется. Мы с вами знакомы уже месяц – в условиях совместного путешествия. Как только вы начали ухаживать за моей племянницей, я тут же телеграфировал моему поверенному с просьбой навести о вас справки. Все у вас, по-видимому, в порядке; у меня нет оснований быть недовольным. Семьи у вас нет, денег тоже…

Джордж Хардинг хотел было что-то объяснить, но Маркус не дал ему сказать ни слова.

– Да-да, мне все известно о химических опытах, которые, возможно, принесут вам целое состояние. Я не вложил бы в это дело ни пенса, даже если бы от этого зависела жизнь вас обоих. У меня нет ни малейшего интереса к этим «новым химическим процессам»; ненавижу новые процессы, особенно химические: ими интересуются одни только дураки, а на меня они наводят зеленую скуку. Впрочем, вы, может быть, чего-нибудь этим добьетесь. Если вы будете действовать твердо и без глупостей, вам хватит на жизнь и того, что у вас уже есть, и, кроме того, вы кое-что получите и от Марджори. Это понятно?

Джордж снова попытался что-то объяснить; на сей раз его перебила Марджори. Ее лицо слегка покраснело, но глаза были ясные, и она держала себя в руках.

– Просто скажите «да», – посоветовала она. – Больше вам ничего сказать не дадут.

Лысый господин в фетровой шляпе, который стоял, опершись локтями на балюстраду, и наблюдал за ними, слегка нахмурившись, помахал рукой, словно учитель, требующий внимания в классе.

– Одну минуточку, Маркус, – вмешался он в разговор. – Вы просите меня и Уилбера присутствовать при этом деле, хотя мы и не являемся членами вашей семьи. Поэтому позвольте мне сказать. Неужели так уж необходимо подвергать молодого человека перекрестному допросу, как будто бы…

Маркус наградил его негодующим взглядом.

– Мне бы хотелось, – сказал он, – чтобы некоторые люди отказались от нелепой мысли, что всякий вопрос – это непременно допрос, притом перекрестный. Все писатели, по-видимому, придерживаются такого мнения. Даже вы, профессор, грешите этим. Это раздражает меня неимоверно. Я расспрашиваю мистера Хардинга, – это вам ясно?

– Да… – ответил Джордж.

– Да ладно вам, – добродушно сказал профессор.

Маркус поерзал на своем фонтане, устраиваясь поудобнее, так что едва не свалился в воду. Лицо его стало еще более непроницаемым.

– Раз мы выяснили этот вопрос, – продолжал он несколько другим тоном, – вы должны кое-что узнать о нашем семействе. Марджори ничего вам не говорила? Я так и думал. Если вы воображаете, что мы принадлежим к праздным богачам, которые привыкли к тому, что могут ни с того ни с сего устроить себе каникулы в такое время года, выбросьте это из головы. Я богат, это правда, но я не бездельник и путешествую нечасто. И все остальные тоже. Я за этим слежу. Я работаю. И хотя я считаю себя скорее ученым, чем бизнесменом, деловая часть от этого не страдает. Мой брат Джозеф – практикующий врач в Содбери-Кросс; он работает, несмотря на свою природную лень. За этим я тоже слежу. Доктор он не блестящий, однако люди его любят.

Физиономия доктора Джо под темными очками так и пылала.

– Пожалуйста, успокойся, – холодно велел Маркус. – Теперь Уилбер, Уилбер Эммет, вот он – управляющий моим предприятием.

Он кивнул в сторону высокого и поразительно некрасивого молодого человека, который стоял внутри балюстрады перистиля. На лице Уилбера Эммета сохранялось каменное выражение. К Маркусу он относился с таким же почтением, как и Джордж Хардинг, однако у него почтение сочеталось с чопорностью и чувством собственного достоинства, словно он всегда был готов записать распоряжение.

– Поскольку я нанял его на работу, могу вас уверить, что он тоже работает. Профессор Ингрем, этот толстяк с лысым черепом, просто друг нашей семьи. Он ничего не делает, но если бы это зависело от меня, работал бы обязательно. Итак, мистер Хардинг, я хочу, чтобы вы с самого начала это поняли, и хочу, чтобы вы поняли меня. Я – глава этого семейства, имейте это в виду. Я не тиран. Меня нельзя упрекнуть в скупости или в том, что я предъявляю необоснованные требования, – это может подтвердить каждый. – Он вытянул шею. – И в то же время я упрямый старик, который повсюду сует свой нос и которому непременно нужно докопаться до сути в любом деле. Я всегда стремлюсь настоять на своем, и обычно мне это удается. Вам это ясно?

– Да, – сказал Джордж.

– Отлично, – улыбаясь, заметил Маркус. – Пошли дальше. Принимая во внимание все вышесказанное, вы, вероятно, удивляетесь, почему мы все-таки устроили себе эти трехмесячные каникулы. Я вам объясню. Потому что в деревне Содбери-Кросс появился маньяк, которому нравится травить людей целыми пачками.

Снова наступило молчание. Маркус надел свои очки, и снова круг темных очков оказался полным.

– Вы что, проглотили язык? – поинтересовался Маркус. – Разве я сказал, что в деревне есть фонтанчик для питья или рыночная площадь? Я сказал, что там есть маньяк, преступник, который забавляется, устраивая массовые отравления. Исключительно для того, чтобы доставить удовольствие этому человеку, трое детей и восемнадцатилетняя девушка были отравлены стрихнином. Один из детей погиб. Ребенок, к которому была особенно привязана Марджори.

Джордж Хардинг открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он посмотрел на путеводитель, который держал в руке, и поспешно засунул его себе в карман.

– Простите… – начал он.

– Нет, вы послушайте меня. Марджори несколько недель была больна, у нее был нервный шок. Именно из-за этого, и… вообще создалась такая атмосфера… – Маркус поправил очки. – Словом, мы решили совершить это путешествие.

– Никогда не отличалась крепким здоровьем, – пробормотал доктор Джо, глядя в землю.

Маркус знаком велел ему замолчать.

– В среду, мистер Хардинг, мы отправляемся домой на «Хакозаки Мару» из Неаполя. Поэтому вам не мешает знать, что произошло в Содбери-Кросс семнадцатого июня. У нас там есть одна женщина, ее зовут миссис Терри, она держит лавочку на Хай-стрит, в которой продаются табак и разные сладости. Отравление было вызвано стрихнином, который находился в шоколадных конфетах, купленных в лавочке миссис Терри. Как правило (вы, конечно, это понимаете), она не торгует отравленными конфетами. Полиция полагает, что кто-то каким-то образом подменил конфеты, подсунув отравленные взамен нормальных, безобидных. – Он нерешительно помолчал. – Дело в том, что это мог сделать только человек, хорошо известный в Содбери-Кросс. Только такой человек мог иметь доступ к конфетам и сделать свое дело в определенное время и при определенных обстоятельствах. Ясно ли я излагаю?

Темные очки Маркуса уставились прямо в глаза собеседнику.

– Мне кажется, да, сэр.

– Если говорить обо мне, – продолжал Маркус, – то мне очень хочется вернуться домой.

– Господи, конечно! – с жаром воскликнул доктор Джо. – Приличные сигареты, настоящий чай, приличное…

Из своего укрытия в перистиле в первый раз подал голос человек с серьезным и удивительно некрасивым лицом. У него был глубокий, звучный голос, благодаря которому его несколько загадочные слова приобрели оттенок зловещего прорицания. Руки он держал в карманах блестящей синей куртки.

– Сэр, – сказал Уилбер Эммет, – нам не следовало отсутствовать в июле и августе. Я не доверяю Маккрекену, и меня беспокоят «ранние серебряные».

– Поймите меня правильно, мистер Хардинг, – настойчиво говорил Маркус. – Мы не какие-нибудь отверженные. Мы действуем по собственной воле. Хотим – уезжаем в отпуск, хотим – возвращаемся, когда нам заблагорассудится, по крайней мере я. Я особенно стремлюсь попасть домой, потому что мне кажется, я могу решить проблему, которая всех их мучает. Ответ мне был частично известен уже несколько месяцев тому назад. Однако есть некоторые… – Снова в нерешительности он поднял руку, помахал ею в воздухе и опустил на колено. – Если вы приедете в Содбери-Кросс, вы увидите, что там существуют разного рода инсинуации. Известная атмосфера. Известные сплетни. Вы к этому готовы?

– Да, – ответил Джордж.

У человека, который смотрел на них из двери атриума, эта группа навсегда осталась в памяти: в саду, в обрамлении древних колонн, – эта картина была как бы символом того, чему впоследствии суждено было случиться. В настоящий момент, однако, его мысли были далеки от метафизики. Он не стал заходить в дом Аулюса Лепидуса, отравителя. Вместо этого он повернулся и вышел на улицу Мавзолеев, по которой прошел несколько шагов вверх, в направлении ворот Геркуланума. Крошечная струйка дыма, стелясь и извиваясь, поднималось над конусом Везувия. Инспектор-детектив Эндрю Макэндрю Эллиот из отдела уголовного сыска сел на высокую ступеньку, закурил сигарету и задумчиво посмотрел на коричневую ящерицу, которая выскочила на дорогу.

Глава вторая
Горькие сласти

В ночь, когда произошло убийство в «Бельгарде», загородном доме мистера Маркуса Чесни, инспектор Эллиот выехал из Лондона на своей машине, которой он гордился сверх всякой меры, и в половине двенадцатого прибыл в Содбери-Кросс. Была чудесная ночь, правда слишком темная после сверкающего солнечного дня и очень теплая для начала октября.

«Во всей этой истории есть что-то фатальное, какой-то рок», – мрачно размышлял он. Когда комиссар Хэдли вызвал его и распорядился, чтобы он принял это дело, он ничего не сказал ему о своих мыслях. Ему не давало покоя не только то, чему он был свидетелем в Помпеях, но и эта ужасная сцена в аптеке.

– Как всегда, – горько жаловался Хэдли, – нас вызвали только тогда, когда след уже простыл, так что нам абсолютно не за что зацепиться. Почти четыре месяца! Вы отлично размотали это дело в Крукид-Хиндже, там тоже прошло достаточно много времени и не осталось следов, так что, может быть, у вас что-нибудь получится. Однако особых надежд не питайте. Вам что-нибудь об этом известно?

– Я… в свое время я кое-что об этом читал, сэр.

– Там снова заварилась каша. С тех пор как семейство Чесни вернулось из-за границы, там черт знает что творится: анонимные письма, надписи на стенах – словом, все такое… Скверное это дело, мой мальчик, – травить маленьких детей.

Эллиот помедлил. В нем кипел глухой гнев.

– Вы думаете, это сделал кто-то из членов семьи, сэр?

– Не знаю. У майора Кроу – это главный констебль, шеф местной полиции – есть на этот счет свои соображения. Кроу – весьма впечатлительный человек, хотя по его виду этого не скажешь. Если у него появляется идея, он вцепляется в нее мертвой хваткой, и тогда его с места не сдвинешь. Но все равно он познакомит вас с фактами. Он хороший человек, под его началом работать будет приятно. Да, если понадобится помощь, там поблизости находится Фелл. Он в Бате, проходит там курс лечения. Вы можете ему позвонить, пусть немного поработает для разнообразия.

Эндрю Макэндрю Эллиот, серьезный молодой человек, с душой, в которой прочно жила милая Шотландия, заметно приободрился, узнав о возможности связаться с толстяком-доктором. Доктору Феллу можно даже рассказать, что у тебя на душе, – такой он человек.

Итак, в половине двенадцатого он прибыл в Содбери-Кросс и остановил машину у дверей полицейского участка. Содбери-Кросс по своему статусу – это нечто среднее между городом и деревней. Однако он расположен на лондонской дороге, и там находится рынок, поэтому движение довольно значительное. В это время ночи все было погружено в сон. Фары машины скользнули по рядам мертвых окон; единственное пятно света – освещенные часы над «Бриллиантовым юбилеем», где торгуют газированной водой.

Майор Кроу и комиссар Бостуик ожидали его в кабинете комиссара.

– Простите, что так поздно, – сказал Эллиот, обращаясь к первому, – но у меня спустило колесо по дороге, недалеко от Кана, и…

– О, ничего страшного, – ответил шеф местной полиции. – Мы все равно ночные птицы. Где думаете остановиться?

– Комиссар советовал остановиться в «Синем льве».

– Вот и отлично, ничего не может быть лучше. Что вы предпочитаете: разбудить их и сразу устроиться на ночь или сначала мы вам расскажем кое-что об этом деле?

– Я бы хотел сначала ознакомиться с делом, если для вас это не слишком поздно.

В кабинете некоторое время царила тишина, если не считать громкого тиканья часов; нервно подрагивал огонек газового рожка. Майор Кроу достал пачку сигарет. Это был человек с мягкими манерами, тихим голосом и коротко подстриженными седеющими усами: один из тех отставных военных, чьи успешные действия обычно вызывают у людей удивление, пока они не убедятся, что перед ними настоящий классный специалист. Шеф местной полиции закурил сигарету и помолчал, пристально рассматривая пол у себя под ногами.

– Это я должен перед вами извиниться, инспектор, – сказал он. – Раз уж собирались призвать на помощь Скотленд-Ярд, мы должны были сделать это уже давно. Но здесь в последние дни, с тех пор как вернулись домой Чесни, было довольно много хлопот. Люди ведь думают, что как только на помощь приходит Скотленд-Ярд, – в его улыбке не было ни малейшего желания кого-либо обидеть, – так дело начинает двигаться вперед семимильными шагами. Тут многие считают, что мы должны арестовать одну девушку, ее зовут мисс Уиллс, Марджори Уиллс. Но у нас нет никаких улик.

Эллиот никак не комментировал это сообщение, хотя ему очень хотелось это сделать.

– Вы поймете всю сложность ситуации, – продолжал майор, – если я вам обрисую, что собой представляет лавочка миссис Терри. Вы видели сотни таких заведений. Это очень небольшое помещение, узкое, но достаточно глубокое. С левой стороны – прилавок для сигарет и табака, с правой – для конфет. Узкий проход – там едва можно повернуться – ведет во внутренние помещения лавки, где находится небольшая библиотека. Встречались вам такие?

Эллиот кивнул.

– В Содбери-Кросс имеются только три лавки, торгующие табачными и кондитерскими изделиями, но больше всего покупателей всегда в лавочке миссис Терри. Все туда ходят. Хозяйка – веселая, добродушная женщина и очень деловая. Муж у нее умер, оставив ей пятерых детей. Вам это известно?

Эллиот снова кивнул.

– И вы, конечно, знаете, как продаются конфеты в таких лавочках. Некоторые предметы находятся на витрине, под таким плоским стеклом. Что же касается конфет, то они просто лежат на прилавке в открытых коробках или в стеклянных банках. Так вот, поверх витрины лежали пять открытых коробок, слегка наклоненных, чтобы было видно содержимое. В трех коробках были шоколадные конфеты с помадкой, в одной – просто шоколадки, завернутые в бумажку, и еще в одной – карамельки.

Теперь представьте себе, что вы хотите подложить туда отравленные конфеты. Ничего нет проще. Покупаете конфеты где-то в другом месте: они все одинаковые, их можно купить где угодно. Берете шприц, набираете в него раствор стрихнина на спирту и вводите один-два грана¹ в десяток конфет. Отверстие крошечное, его никто не заметит.

Затем вы входите в лавку миссис Терри (или в какую-нибудь другую лавочку), держа конфеты в руке. Спрашиваете сигарет, миссис Терри идет за соответствующий прилавок. Предположим, вы спросили полсотни или сотню «Плейеров», тогда ей нужно не только повернуться к вам спиной, но и протянуть руку или даже подняться по стремянке, чтобы достать блок или коробку с таким количеством. Пока она это делает, вы просто протягиваете руку за спину и бросаете приготовленные конфеты в соответствующую коробку. Через лавку за день проходит сотня народу – кто может знать, кто может доказать, что это сделали вы?

Майор Кроу встал со своего места, на щеках у него появился легкий румянец.

– Именно так это и было сделано, сэр? – спросил Эллиот.

– Подождите! Вы видите, с какой дьявольской легкостью может это сделать человек, которому безразлично, кого убивать, лишь бы получить от этого удовольствие и при этом остаться безнаказанным. Вы понимаете, в чем наши затруднения?

Прежде всего я должен вам рассказать о Маркусе Чесни, его семье и его друзьях. Чесни живут в большом доме примерно в миле отсюда – вы могли его видеть. Отличный дом, великолепно обставленный, все самое лучшее и самое современное. Называется он «Бельгард», это такой сорт персика.

– Чего, сэр?

– Персика, – ответил главный констебль. – Вы когда-нибудь слышали о знаменитых оранжереях Чесни? У них под оранжереями пол-акра² земли. Его дед, а после его отец разводили персики, которые считались чуть ли не лучшими в мире. Маркус продолжает это дело. Персики у них крупные, они продаются в отелях Вест-Энда за фантастическую цену. Он их выращивает независимо от сезона, утверждая, что ни солнце, ни климат не имеют никакого значения для выращивания персиков. Как он это делает – его секрет, который стоит десятки тысяч. Он выращивает «бельгард», «ранние серебряные» и (его особая специальность) «королевские». И конечно, получает неплохую прибыль. Я слышал, что его годовой доход исчисляется шестизначным числом.

Тут майор Кроу помолчал, внимательно глядя на своего гостя.

– Что касается самого Чесни, – продолжал он, – его не очень-то любят в нашей округе. Это умный, но достаточно жесткий и неприятный человек. Люди либо явно его не любят, либо платят ему дань уважения, хотя и не очень охотно. Вы знаете, как это бывает в пабе: «А, это он, старик Чесни!» – а затем многозначительный кивок головой, легкая усмешка, и кружка со стуком ставится на стойку. И все понимают, что в этой семье что-то не так, хотя никто не может сказать, что именно.

Марджори Уиллс, его племянница, дочь его покойной сестры. Весьма приятная молодая особа – так, по крайней мере, кажется. Но с характером. При всей своей воспитанности и невинном виде, выражается порою так – я сам слышал, – что впору сержанту в полицейском участке.

Затем следует Джо Чесни, доктор. Он искупает грехи всего семейства: его все любят. Он бегает по городу, как бешеный буйвол, и я не стал бы особо доверять его профессиональным качествам, однако многие люди клянутся его именем. Он не живет вместе с Маркусом, тот не потерпел бы амбулатории в «Бельгарде». Доктор живет неподалеку, нужно только немного пройти по дороге. Есть там еще профессор в отставке, по имени Ингрем, – тихий, приятный человек, большой приятель Маркуса. У него маленький коттедж на той же самой дороге, в округе о нем отзываются хорошо. И наконец, управляющий и главный садовник чесниевского «питомника», его зовут Эммет – незначительный человек, о котором никто ничего не знает.

Итак, семнадцатого июня, в четверг, был базарный день – и в городе было достаточно много народа. Мне кажется, мы можем считать установленным фактом, что до этого дня в лавке миссис Терри не было отравленных конфет. Основания: у нее пятеро детей, как я уже говорил, и у одного из этих детишек шестнадцатого числа был день рождения. Миссис Терри устроила ему вечером небольшой праздник, позвала гостей. Для этих гостей она (в числе прочего угощения) взяла по горсти конфет из каждой коробки, что стояли на прилавке. И никто не пострадал.

Что касается четверга, у нас имеется список людей – всех до одного, – которые заходили в лавку в тот день. Это не так трудно, как может показаться, потому что большинство из них брали библиотечные книги, а миссис Терри ведет учет. Чужих в лавке в тот день не было – это можно считать установленным. Кстати, в лавку заходил и сам Маркус Чесни. И доктор Джо Чесни тоже. Но ни профессор Ингрем, ни молодой Эммет там не были.

Эллиот достал записную книжку и погрузился в изучение непонятных значков, покрывающих ее страницы.

– А мисс Уиллс? – спросил он, снова ощутив теплоту ночи, потрескивание газового рожка и тревожные глаза шефа местной полиции.

– Я как раз собираюсь об этом сказать, – продолжал майор Кроу. – Мисс Уиллс, по сути дела, в лавке не была совсем. А дело было так: часа в четыре дня, как раз когда кончились занятия в школе, она приехала в Содбери-Кросс на машине своего дяди. Зашла в мясную лавку к Пакеру, чтобы уладить какое-то недоразумение. Выходя из мясной лавки, она встретила маленького Фрэнки Дейла, восьмилетнего школьника. По свидетельству многих людей, она всегда испытывала особую нежность к этому мальчику. Она сказала ему (это слышал один из свидетелей): «Фрэнки, милый, сбегай, пожалуйста, к миссис Терри и купи для меня шоколадных конфет на три пенса, ладно?» – и дала ему шестипенсовик.

Лавочка миссис Терри находится примерно в пятидесяти ярдах³ от мясной. Фрэнки послушно выполнил поручение. Как я уже говорил, на стекле поверх витрины стояли три коробки конфет. Фрэнки, как все дети, не сказал точно, что ему требуется. Он просто указал на среднюю коробку и произнес: «Дайте мне вот этих на три пенса».

– Прошу прощения, сэр, – перебил его Эллиот. – А до этого момента кто-нибудь покупал шоколадные конфеты?

– Нет, в тот день был большой спрос на лакричную карамель, шоколадные батончики и драже, а конфет в тот день не продавали.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Миссис Терри отвесила ему то, что он просил. Цена на эти конфеты шесть пенсов за четверть фунта; он получил три унции⁴, это составило шесть конфет. Затем Фрэнки вернулся бегом к мисс Уиллс, неся в руках пакетик с конфетами. В тот день шел дождь, и на мисс Уиллс был плащ с глубокими карманами. Она положила пакетик в карман. Затем, словно передумав, она достала пакетик снова. Какой пакетик – неизвестно, но это был пакетик. Понятно?

– Да.

– Она раскрыла его, заглянула внутрь и сказала: «Фрэнки, ты принес мне мелкие конфеты с белой начинкой, а мне хотелось тех, что покрупнее, с розовой. Беги назад и попроси миссис Терри обменять, хорошо?» Миссис Терри, конечно, любезно их обменяла. Она высыпала конфеты в среднюю коробку и положила в пакетик других, из правой. Фрэнки отдал их мисс Уиллс, которая сказала ему, чтобы он оставил сдачу с шестипенсовика себе.

Конец этой истории, – сказал майор Кроу, глубоко вбирая в себя воздух и глядя на своего слушателя мрачным взглядом, – рассказать недолго. Фрэнки не сразу истратил свои три пенса: он побежал домой, так как было время чая. Но после чая снова вернулся. Возможно, что он тогда же решил купить те же самые конфеты, которые покупал для мисс Уиллс, – это нам неизвестно. Но он их купил, заплатив два пенса, именно за те самые мелкие конфеты с белой начинкой, а оставшийся пенс истратил на лакрицу. Около четверти седьмого в лавку пришла Луиза Кертен (она работает служанкой у мистера и миссис Эндерсон) с двумя хозяйскими детьми и купила полфунта смеси – шоколадных конфет из всех трех коробок.

Все, кто пробовал конфеты из средней коробки, жаловались, что они горькие. Фрэнки, бедняжечку, это не остановило – он ведь истратил свои два пенса, – и он съел все конфеты до одной. Боли начались примерно через час, и он умер в страшных мучениях в одиннадцать часов вечера. Луизе Кертен и эндерсоновским детям повезло больше. Малышка Дороти Эндерсон откусила кусочек конфетки и закричала, что есть невозможно: она слишком горькая – «противная», как она выразилась. Луиза Кертен попробовала, откусив кусочек, из любопытства. Томми Эндерсон поднял страшный крик, требуя, чтобы ему тоже дали попробовать. Тогда Луиза откусила кусочек от другой конфеты и обнаружила, что она тоже горькая. Она решила, что шоколад испортился, и положила конфеты в сумочку, собираясь потом вернуться и пожаловаться миссис Терри. Все они остались живы, но Луизу в ту ночь спасли с великим трудом. Сами понимаете, отравление стрихнином.

Майор Кроу замолчал. Все это он говорил спокойным тоном, однако Эллиоту не понравился его взгляд. Загасив сигарету, майор сел на место.

– Я служу в этих краях уже двенадцать лет, – добавил он, – и ни разу за все это время мне не приходилось видеть такого страшного волнения, как то, которое охватило городок после этих событий. Поначалу, конечно, было выявлено, что миссис Терри торгует отравленными конфетами, все обвинения были направлены против нее. Мне кажется, некоторые люди считают, что конфеты могут испортиться так же, как, например, мясо. Миссис Терри была в истерике, вы понимаете? Она кричала, рыдала, закрыв лицо передником. В ее лавке перебили все окна. А отец Фрэнки чуть не помешался от горя.

Однако через день-другой они поуспокоились и начали задавать вопросы. Джо Чесни прямо заявил в баре «Голубого льва», что это было умышленное отравление. Его вызывали к Фрэнки, когда тому стало плохо, и он пользовал мальчика. Фрэнки съел три конфеты, проглотив более шести гран стрихнина, в то время как известно, что смертельной дозой является одна шестнадцатая грана. Остальные три жертвы получили на троих два грана. Исследовали все оставшиеся конфеты из средней коробки. В двух из них обнаружилось более двух гран спиртового раствора стрихнина – так же, как и в двух конфетах из того пакетика, который купила Луиза, не считая тех двух, которые они съели втроем. Другими словами, обнаружилось, что было отравлено десять конфет, причем в каждой из них доза стрихнина превышала смертельную. В городе появился убийца, – убийца, желающий причинить своей жертве как можно больше страданий.

Итак, совершенно очевидно: существовали три возможные версии.

Номер один. Миссис Терри умышленно отравила конфеты. Чему никто не верил после того, как улеглась первая волна возмущения.

Номер два. Кто-то, кто заходил в лавку в течение дня, высыпал горсть отравленных конфет в среднюю коробку, когда миссис Терри повернулась к нему спиной. Так, как я вам уже говорил.

Номер три. Это сделала мисс Уиллс. Когда Фрэнки принес ей пакетик с обычными, безвредными конфетами, в кармане ее плаща уже лежал аналогичный пакет с заранее заготовленными – отравленными. Она положила в карман обычные, достала оттуда отравленные и попросила Фрэнки вернуть их назад и поменять. Таким образом отравленные конфеты оказались в средней коробке. Вы следите за изложением событий?

Эллиот нахмурился:

– Да, сэр, все это понятно. Однако…

– Совершенно верно! – перебил его майор, глядя на своего гостя гипнотическим взглядом. – Я знаю, что вы хотите сказать. Вот в чем закавыка. Она купила шесть конфет. А в коробке оказалось в общей сложности десять. Если в том пакетике, который она вернула, было шесть конфет, откуда взялись остальные четыре? А если в пакетике было бы десять конфет вместо шести, миссис Терри наверняка бы заметила это, высыпая конфеты в коробку.

Комиссар Бостуик из местной полиции до сих пор не произнес ни слова. Это был высокий грузный человек, он сидел сложив руки и устремив взор на календарь. Тут он прокашлялся, прочищая горло.

– Некоторые люди считают, что могла и не заметить, – сказал он. – В особенности если она торопилась.

Снова прочистив горло, он добавил:

– Скотленд-Ярд или там не Скотленд-Ярд, но мы доберемся до этой сволочи, поймаем проклятого убийцу, даже если это будет последнее дело в нашей жизни.

Воздух в душной комнате словно завибрировал от этой вспышки. Майор Кроу посмотрел на Эллиота.

– Бостуик, – проговорил он, – воспитан в правилах благопристойности. И если уж он так говорит, можете себе представить, что думают остальные!

– Понятно, – сказал Эллиот, внутренне содрогнувшись. – А что, действительно считают, что мисс Уиллс…

– Это вам придется выяснить самому. Люди, как правило, не склонны заниматься всякими тонкостями. Это наше дело. Вот в чем беда. Прежде всего всех поразила полная бессмысленность происшедшего; было такое впечатление, что за этим стоит некий извращенный ум. К тому же… ну… нам ничем не помогает тот факт (хотя, к счастью, завсегдатаи «Голубого льва» этого не знают), что обстоятельства этого дела полностью совпадают со знаменитым случаем отравления в Брайтоне, который произошел шестьдесят лет тому назад. Вам приходилось слышать о деле Христианы Эдмундс в тысяча восемьсот семьдесят первом году? Она использовала ту же самую уловку с отравленными конфетами и ребенком, которого попросила их заменить. Запасной, заранее подготовленный пакет был у нее, кажется, в муфте, она ловко подсунула его ребенку, словно фокусник.

Эллиот подумал, вспомнил.

– Христиана Эдмундс, если я правильно помню, – сказал он, – была психически ненормальна. Она умерла в Бродмуре.

– Да, – подтвердил майор, не делая попытки смягчить положение. – И некоторые считают, что наша девица кончит тем же.

После неловкой паузы он продолжал рассудительным тоном:

– Но давайте подумаем, какие у нас данные для того, чтобы возбудить против нее дело. Впрочем, речь идет скорее об отсутствии таковых. Ничего, ну решительно ничего! Прежде всего – никак нельзя установить, откуда она достала яд: нет никаких доказательств того, что она покупала, взяла у кого-то, украла или нашла хотя бы миллионную часть грана яда. Местные жители отвечают на этот вопрос весьма легко: она любимица доктора Чесни; а Джо Чесни, как они говорят, человек крайне рассеянный и неаккуратный, стрихнин у него валяется повсюду, все равно что табак. Совершенно верно, у него в амбулатории есть стрихнин, однако он дал нам полный отчет о его наличии и применении.

Во-вторых, сама миссис Терри клянется, что в пакетике, который возвратил ей Фрэнки Дейл, было только шесть конфет.

В-третьих, если преступление совершила Марджори Уиллс, она вела себя до чрезвычайности глупо. Она не приняла даже тех мер предосторожности, которые приняла Христиана Эдмундс. В конце концов, Брайтон – большой город, и женщина, которая выбрала для своей цели незнакомого ребенка, имеет все шансы остаться неузнанной. А эта девица! Посреди дороги, в городишке, где все друг друга знают, заговорить с мальчиком, которого считают ее любимцем, в присутствии свидетелей? Да она сделала все возможное, черт меня побери, чтобы привлечь к себе внимание! Если она действительно собиралась отравить конфеты, она бы сделала это, не вызывая подозрения, так, как я вам говорил, помните?

– Согласен, инспектор, предположим, мы предъявим ей обвинения – но в них нет ни одного пункта, который опытный адвокат не разбил бы в пух и прах; и мы не можем произвести арест ради того только, чтобы доставить удовольствие разным Джонам и Дикам. Помимо всего прочего, я надеюсь, что это неправда. Она славная девушка, и до сих пор про нее никто не мог сказать ничего дурного, разве только, что все Чесни немного странные.

– А когда против нее возмутилось общественное мнение – до или после того, как они уехали за границу?

– Ну, подспудно подозрение существовало, а вот вышло на поверхность после того, как они уехали, тут уж страсти разгорелись вовсю. А теперь, когда они вернулись, стало еще хуже прежнего. Тут вот наш комиссар боится, как бы какие-нибудь горячие головы не отправились громить оранжереи Маркуса Чесни. Я, правда, эти страхи не разделяю. Наш обыватель много болтает, однако он достаточно спокоен и терпелив. Он ждет, пока начнут действовать власти, и начинает бунтовать только в том случае, если они этого не сделают. Господи, я-то очень бы хотел сделать все, что можно! – жалобно воскликнул он. – У меня у самого есть дети, и мне, как и всякому другому, не нравится это дело. К тому же сам Маркус Чесни ведет себя так, что это нисколько не помогает делу. Вернувшись домой, он поднял страшный крик, уверяя всех и каждого, что сам раскроет это преступление, если мы на это неспособны. Насколько я понимаю, он был здесь позавчера, говорил какие-то глупости, задавал вопросы…

Эллиот навострил уши.

– Правда? – спросил он. – А какие вопросы он задавал?

Шеф местной полиции вопросительно посмотрел на комиссара Бостуика. У того отчаянно заклокотало в груди, прежде чем слова поднялись к горлу, а потом на язык.

– Этому господину хотелось узнать, – саркастически проговорил Бостуик, – какого именно размера были конфетные коробки на прилавке миссис Терри. Я спросил его, зачем ему нужны эти сведения. Он разозлился и заявил, что это не мое дело. Я сказал, что в таком случае пусть он обратится к самой миссис Терри. Тогда он сказал, – комиссар усмехнулся с некоторым удовлетворением, – тогда он заявил, что у него есть еще один вопрос, но, поскольку я такой безнадежный дурак, он мне его не задаст, а отвечать за последствия придется мне самому. Он сказал, что ему всегда было известно, что я не отличаюсь наблюдательностью, а теперь он убедился, что у меня вообще в голове пусто.

– У него, по-видимому, idée fixe⁵, – объяснил майор, – он считает, что человек в большинстве своем не способен точно описать то, что он видит или слышит…

Эллиот не успел ответить, так как в этот момент зазвонил телефон. Майор Кроу несколько раздраженно посмотрел на часы, чье громкое тиканье наполняло всю комнату и стрелки показывали двадцать минут первого. Бостуик грузно поднялся, подошел к аппарату и снял трубку, пока Эллиот и шеф местной полиции предавались своим неспокойным мыслям. Майор устал и находился в подавленном настроении; что же касается Эллиота, то для определения его состояния духа следовало бы употребить значительно более энергичное выражение. Голос Бостуика вывел их из оцепенения – вероятно, несколько визгливый оттенок, с которым он спросил: «Что?» Майор Кроу резко обернулся, его стул со стуком полетел к письменному столу.

– Это доктор Джо, – с трудом проговорил комиссар. – Поговорите с ним лучше сами, сэр.

У него на лбу блестели капли пота, хотя по выражению глаз ничего нельзя было прочитать. Он протянул трубку майору.

Майор поднес ее к уху и молча слушал около минуты. Из трубки доносились звуки речи, хотя слов разобрать было нельзя. Затем шеф местной полиции осторожно положил трубку на рычаг.

– Это Джо Чесни, – зачем-то повторил он. – Умер Маркус Чесни. Доктор считает, что он отравлен цианистым калием.

В комнате снова слышалось только тиканье часов и покашливание майора Кроу.

– Похоже на то, – продолжал он, – что Маркус подтвердил свою излюбленную теорию своим последним вздохом. Если я правильно понял то, что сказал доктор, присутствующие видели своими собственными глазами, как его отравили, и ни один человек не может сказать, как это произошло.

Глава третья
Горький миндаль

«Бельгард» – из тех домов, о которых обычно говорят, что он без всяких глупостей. Он достаточно велик, однако не является наследственным владением и отнюдь на это не претендует. Это солидная постройка из желтого голландского кирпича с синим фронтоном, слегка потемневшим от времени; само здание с крутой двускатной крышей сильно вытянуто в глубину.

В этот момент, однако, инспектору Эллиоту трудно было заметить все детали. Небо было сплошь покрыто облаками, все окна по фасаду были темны, а вот сбоку, слева, с той стороны, которая была им не видна, когда они подъезжали, лился такой поток яркого света, что они заметили его еще с главной дороги. Эллиот остановил машину на подъездной аллее, и майор Кроу вместе с Бостуиком – они сидели на заднем сиденье – вышли из машины.

– Одну минутку, сэр, – почтительно обратился Эллиот к майору. – Прежде чем мы войдем в дом, нужно кое-что уточнить. Каково здесь мое положение? Меня прислали сюда в связи с делом, связанным с кондитерской, что же касается этого…

В темноте ему было видно, что майор Кроу смотрит на него с мрачной улыбкой.

– Вы любите, чтобы все было по порядку, не так ли? – спросил его шеф местной полиции. – Ладно-ладно, это и к лучшему, – торопливо добавил он. – Дело это ваше. Вы будете его вести, ну, разумеется, под началом комиссара Бостуика. А я, как только выясню, что здесь произошло, сразу же отправлюсь домой спать. Итак, начинайте.

Вместо того чтобы постучаться в парадную дверь, Эллиот сразу же направился к левой стороне дома и заглянул за угол. «Бельгард», как он убедился, был не такой уж большой. На этой стороне дома было всего три комнаты, расположенные в ряд. Высокие стеклянные двери выходили на неширокую лужайку, окаймленную рядом высоких каштанов, расположенных параллельно линии окон. В первой комнате – если считать от фасада – было темно. Свет шел из стеклянных дверей двух следующих комнат, главным образом из третьей. В этом свете ровная зелень лужайки выглядела как театральная декорация; он высвечивал каждый листик и на каштанах, отбрасывая на землю картинные тени.

Эллиот заглянул в первую из освещенных комнат. Там было пусто. Обе двери, защищенные тяжелыми бархатными портьерами, были открыты. Такие комнаты, как эта, обычно носят название «музыкальных», эта же была обставлена с учетом современности: там, кроме рояля, была еще и радиола. Кресла в комнате стояли в полном беспорядке. Раздвижные двери (закрытые) вели в самую дальнюю из трех комнат. Всюду царила тишина, вызывающая самые неприятные предположения.

– Хелло! – позвал Эллиот.

Никакого ответа. Он прошел дальше, с тем чтобы заглянуть в окно другой освещенной комнаты, в которую вели раздвижные двери, и замер на месте. В узком проходе на лужайке между домом и каштанами, как раз под окном дальней комнаты, кучей лежали вещи – самого странного ассортимента, который ему когда-либо приходилось видеть. Первое, что он рассмотрел, был цилиндр, высокий блестящий цилиндр старомодного фасона с сильно помятым ворсом. Возле него валялся длинный старомодный плащ с глубокими карманами, тоже сильно поношенный. Рядом был брошен шерстяной шарф и темные очки. И наконец, среди этой кучи одежды стоял черный кожаный саквояж несколько большего размера, чем те, что носят доктора, но меньше обычного чемодана. На черной коже саквояжа виднелась надпись, сделанная масляной краской: «Р. Г. Немо, доктор медицины».

– Похоже на то, – невозмутимо заметил майор Кроу, – что здесь кто-то раздевался.

Эллиот не ответил. Он только что заглянул в комнату – впечатление было самое неприятное.

Обе двери были распахнуты настежь. Обстановка в комнате указывала на то, что это было нечто вроде конторы или кабинета. В центре находился большой письменный стол, на котором лежали книга для записей, бювар и подносик для карандашей. Возле стола, по левую руку от Эллиота, – рабочее кресло. Человек в этом кресле должен был сидеть лицом к двери, ведущей в другую комнату. Бронзовая лампа на столе испускала свет такой необычайной яркости, что Эллиот сразу сообразил: в нее ввинчена лампочка от юпитера – его используют фотографы для внутренних съемок; абажур лампы был наклонен таким образом, что весь поток света должен был быть направлен на того, кто сидит за столом в кресле. И там действительно кто-то сидел.

Маркус Чесни сидел боком, подняв плечи и вцепившись в ручки кресла, словно он пытался подняться на ноги. Однако эта поза – иллюзия; только кажется, что сидит живой человек, а на самом деле ноги беспомощно лежат на полу, тело держится тем, что он облокотился на спинку кресла. Лицо посинело, на лбу резко выступили синие распухшие вены. Его седые волосы по сравнению с лицом казались особенно светлыми. Набухшие веки были закрыты, на губах выступила легкая пена.

Все эти детали заливала ослепительным безжалостным светом специальная фотолампа, наклоненная и направленная на мертвое лицо.

На стене, за спиной Маркуса Чесни, находилась каминная полка полированного дерева, на которой стояли часы с белым циферблатом и маятником, неутомимо ходившим взад-вперед, отсчитывая секунды. Стрелки указывали на двадцать минут первого.

– Да, он скончался, – проговорил майор Кроу тоном, который ему хотелось бы считать деловым. – Однако… посмотрите-ка на него…

Голос его дрогнул при взгляде на страшное лицо. Часы тикали необычайно громко. Даже оттуда, из-за окна, они почувствовали запах горького миндаля.

– Да, сэр? – отозвался Эллиот, отмечая в уме все эти детали.

– Нелегко он умирал, судя по его виду. Страдал от боли, я хочу сказать.

– Да, наверное.

– Джо Чесни говорит, что это цианистый калий. К тому же запах… Не могу сказать, что мне приходилось раньше с ним встречаться, но это же всем известно. Но с другой стороны, разве этот яд не убивает мгновенно? Как молния, без всякой боли?

– Нет, сэр. Такого яда не существует. Этот действует быстро, однако все-таки в пределах нескольких минут, а не…

Нет, так не годится. Нужно заниматься делом. Стоя в дверях комнаты, Эллиот охватил мысленным взором все ужасные детали, и они сложились для него в картины необычайной яркости. Вот мертвый человек сидит за столом напротив двери, которая находится по другую сторону комнаты, на него направлен яркий свет. Это было похоже на подмостки, освещенные снизу софитами. Если бы двери были открыты, а в другой комнате сидели люди, было бы полное ощущение сцены. Раздвижные двери служили бы занавесом, Маркус Чесни – актером. А под окном лежали эти сценические аксессуары: цилиндр, плащ, коричневый шарф, пара темных очков и черный саквояж с написанным на нем именем таинственного доктора.

Ну ладно, с этим можно подождать.

Эллиот заметил время по часам – оно секунда в секунду совпадало со временем на каминных часах – и занес его в свою записную книжку. После этого он вошел в комнату.

Вокруг лица Маркуса Чесни запах горького миндаля был значительно сильнее. Он умер совсем недавно, руки его по-прежнему судорожно сжимали ручки кресла. Он был одет в смокинг, крахмальная манишка его рубашки вздулась и выпирала из жилета, в нагрудном кармашке, за носовым платком, торчал сложенный листок бумаги.

Если он принял яд, Эллиот не видел на столе никаких следов: ни флакона, ни пакетика, ни коробочки, из которых он мог бы его вынуть. Письменный стол был чисто прибран. Помимо аккуратного бювара и подносика, там находилось только два предмета: один из них – карандаш, скорее не круглый или восьмиугольный, а плоский, синего цвета, и лежал он не на подносике, а на бюваре; кроме карандаша, на столе лежала двухфунтовая коробка дешевых шоколадных конфет. Она была не раскрыта; на блестящей картонной крышке – синие цветы, какие обычно рисуют на обоях, и надпись золотыми буквами: «Сливочные мятные, от Генри».

– Хелло! – раздался зычный голос из другой комнаты.

Шагов они не услышали из-за толстого ковра, который лежал на полу. Кроме того, в не освещенной юпитером части комнаты было настолько темно, что они почти не разглядели, как кто-то сначала подергал, а потом открыл раздвижные двери. В комнату торопливо вошел доктор Джозеф Чесни и резко остановился.

– О! – сказал доктор Джо. Он тяжело дышал. – Это вы, майор. И Бостуик. Слава богу…

Майор коротко с ним поздоровался.

– А мы как раз думали, куда вы делись, – проговорил он. – Это инспектор Эллиот, его направили к нам на помощь из Скотленд-Ярда. Расскажите ему, пожалуйста, что здесь произошло.

Доктор смерил Эллиота испытующим взглядом. С его приходом атмосфера в комнате изменилась, словно от порыва ветра; к запаху горького миндаля примешался запах бренди. Его короткие рыжие усы шевелились при движении губ и при дыхании. Здесь, у себя дома, он казался не таким агрессивным, как тогда, в Италии, и даже не таким громоздким, несмотря на костюм из твида. У него были жиденькие рыжие волосы и такие же брови над свирепо-добродушными глазами; покрытые морщинами щеки пребывали в постоянном движении, да и вся нижняя часть лица все время двигалась, как на шарнирах. Сейчас, однако, в выражении его толстого лица не было и тени добродушия.

– Я не знаю, что здесь произошло, – ответил он ворчливо. – Меня здесь не было. Я не могу находиться сразу в десяти местах одновременно. Я был наверху, у меня там еще другой пациент.

– Другой пациент? Кто?

– Уилбер Эммет.

– Уилбер Эммет! – воскликнул майор. – Он не…

– Нет, он жив. Хотя и получил хороший удар по голове. Сотрясение мозга, – объяснил доктор Джо, крепко потирая руки таким движением, словно он их моет. – Послушайте, не пройти ли нам в другую комнату? Не то чтобы мне неприятно было находиться рядом с ним, – он указал в сторону брата, – но эти юпитеры не могут служить вечно. Если их долго держать включенными, они перегорят и вы окажетесь в темноте, когда вам понадобится… то да се, – он снова «помыл» руки, – когда будете искать улики и все такое прочее. Верно?

Шеф местной полиции одобрительно кивнул, и Эллиот выключил лампу, обернув руку платком. Джозеф Чесни быстро зашагал в другую комнату. В музыкальной комнате он обернулся к ним с видом, который Эллиот определил как нервно-агрессивный.

Майор Кроу слегка прикрыл двери.

– А теперь, – отрывисто проговорил он, – если нам разрешат воспользоваться телефоном, вы, комиссар, можете позвонить доктору и попросить его…

– Зачем вам нужен доктор? Я сам доктор. Я сам могу вам сказать, что он мертв.

– Так полагается по правилам, Чесни, вы же знаете.

– Если у вас есть какие-нибудь претензии ко мне как к профессионалу…

– Глупости, мой мальчик. Итак, инспектор…

Доктор Джо обернулся к Эллиоту.

– Значит, вы из Скотленд-Ярда? – спросил он, а потом, вдруг что-то сообразив, проговорил: – Стоп-стоп! А как это вы так быстро здесь очутились? – Он снова подумал. – Это невозможно.

– Я прибыл сюда по другому делу, доктор. По делу отравления.

– О! – сказал доктор, меняясь в лице. – Ну и работенка вам предстоит!

– Я это понимаю, – согласился Эллиот. – А теперь, доктор, не могли бы вы дать нам хоть какое-то представление о том, что здесь произошло?

– Идиотские шутки – вот что здесь произошло! – вдруг взорвался доктор. – Идиотские шутки! Маркусу захотелось устроить представление. Вот он его и устроил, черт бы его побрал!

– Представление?

– Не знаю точно, что именно они там делали, – говорил доктор, – потому что меня здесь не было, но могу сказать, что собирались делать, потому что спорили они в течение всего обеда. Разговоры об этом идут уже давно, но за обедом они приняли более конкретный характер. Маркус говорил, что девяносто девять человек из ста никуда не годятся как свидетели. Он утверждал, что они не могут рассказать, что происходит у них перед глазами; что, если случается пожар, дорожное происшествие, уличные беспорядки и все такое, полиция получает такие противоречивые показания, что их никак невозможно использовать при расследовании. – Он вдруг с любопытством обернулся к Эллиоту. – Кстати сказать, это правда?

– Да, очень часто случается именно так. Но все-таки: как же все это было?

– Ну, все они, конечно, не согласились с Маркусом; каждый со своей точки зрения, но все решительно заявили, что их-то никто не проведет. Я тогда сказал себе, – проговорил доктор Джо, словно оправдываясь, – я и теперь так считаю, что Маркус не прав – во всяком случае, когда дело касается меня, – но он сказал, что хочет устроить небольшое испытание. Он предложил им принять участие в психологическом опыте, который в свое время проводился в каком-то университете. Сказал, что устроит им небольшой спектакль. А в конце им будет предложено ответить на ряд вопросов в связи с тем, что только что они видели. И он готов поспорить, что шестьдесят процентов ответов будут неверными.

Доктор Джо обратился к майору Кроу:

– Вы же знаете Маркуса. Я всегда говорил, что он похож на этого профессора – как его там… ну, вы знаете, нас постоянно заставляли читать его книги, когда мы учились в школе… тот самый, который был способен пройти двадцать миль ради того, чтобы найти какой-нибудь никому не нужный цветок и дать его точное описание. А уж если Маркусу втемяшится в голову какая-нибудь идея, ему непременно нужно ее осуществить тут же, на месте: хлоп-шлеп – и готово! Вот они и разыграли эту сценку. А в середине представления… ну, в середине является какой-то неизвестный и убивает Маркуса. Если я правильно их понял, все они видели убийцу, следили за каждым его движением. И в то же время все они говорят разное и не могут прийти к согласию ни по одному пункту.

Доктор Джо замолчал. Его голос превратился в хриплый крик, лицо пылало, глаза были такие, что Эллиоту на миг показалось, что он не выдержит и расплачется. Зрелище было бы карикатурное, если бы не было ясно, что бедняга абсолютно искренен.

– А как выглядел убийца? – спросил майор Кроу. – Разве они не могли дать его описание?

– Нет. Он был весь закутан, настоящий человек-невидимка.

– Как это?

– Ну, это же известно. Длинный плащ, поднятый воротник, шарф, закрывавший голову и лицо. Темные очки, шляпа, надвинутая на самые глаза. Вид довольно страшный, по их словам, однако они считали, что так полагается по спектаклю. Господи, какой ужас! Это чудовище входит в комнату…

– Однако…

– Простите меня, сэр, – вмешался инспектор Эллиот. Ему хотелось выстроить все факты в соответствующем порядке, поскольку он начинал понимать, что это дело – весьма крепкий орешек. – Вы говорите, что «они» это видели. Кто это – «они»?

– Профессор Ингрем, Марджори и этот молодой, Джордж, как его там дальше…

– Больше никого не было?

– Никого. Мне, по крайней мере, неизвестно, был ли кто-нибудь еще. Маркус хотел, чтобы я тоже присутствовал. Но как я уже говорил, у меня были вечерние визиты. Маркус сказал, что он собирается начать довольно поздно и подождет меня, если я обещаю прийти не позже полуночи. Я, естественно, не мог ничего обещать. Сказал, что постараюсь, но, если не приду до без четверти двенадцать, пусть начинает без меня.

Доктор Джо раза два высморкался и успокоился, пришел в себя. Он сел, вытянул свои огромные руки, похожие на медвежьи лапы, и уронил их на колени.

– В котором часу началось представление? – продолжал Эллиот.

– Точно в двенадцать часов, как они говорят. Это единственный пункт, черт возьми, по которому у них нет разногласий.

– Теперь о настоящем убийце, доктор. Вы можете нам что-нибудь сказать на основании своих собственных сведений?

– Нет! В двенадцать часов я только-только выходил от пациентки на другом конце города. Трудный случай – роды. Я думал, что сумею сюда доехать, чтобы поспеть к началу. Но не успел. Приехал примерно в десять минут первого, только для того, чтобы убедиться, что бедняге уже ничем не поможешь, – ни я, ни кто-нибудь другой ничего не смог бы сделать.

Тут, по-видимому, какая-то новая мысль засветилась в его мозгу. Он поднял покрасневшие глаза.

– Но я вам скажу кое-что другое, – продолжал он угрожающим голосом. – Во всем этом деле есть одна хорошая сторона, одно преимущество. Уж я-то им воспользуюсь! Я суну его им в глотку, будьте уверены!

Послушайте, инспектор. Вы говорите, что приехали сюда по делу об отравленных конфетах в лавке миссис Терри, поэтому вы, вероятно, догадываетесь, что именно я хочу сказать, но я все равно скажу. Вот уже больше трех месяцев, почти что четыре, люди в городе твердят, что моя племянница – убийца. Они утверждают, что она отравляет людей, чтобы посмотреть, как они корчатся в предсмертных муках. Мне они этого не говорят. Пусть бы попробовали! Но ведь утверждают же! А теперь я заставлю их заткнуться! Ведь ясно одно: кто бы ни убил моего брата, это не Марджори. Значит, она не может быть отравительницей. Даже если Маркусу пришлось поплатиться жизнью, для того чтобы это доказать, дело того стоит. Вы слышите меня? Стоит!

Он вскочил с несколько виноватым видом и опустил кулак. Дверь в противоположном конце комнаты, ведущая, по всей видимости, в коридор, отворилась, и в комнату вошла Марджори Уиллс.

В музыкальной комнате была хрустальная люстра, и все электрические свечки в ней горели. Войдя в комнату, Марджори прищурилась от слишком яркого света. Она быстро, неслышно прошла в своих черных туфельках по ковру и положила руку на плечо доктора Джо.

– Пожалуйста, пойдемте наверх, – взволнованным голосом попросила она, – мне не нравится, как дышит Уилбер.

Потом она огляделась и испуганно вздрогнула, увидев всех остальных. Поначалу ее серые глаза ничего не выражали; только когда она увидела Эллиота, они задержались, сощурившись, на его лице. В них было настойчивое желание сосредоточиться, вспомнить, но оно исчезло, когда она взяла себя в руки.

Она сказала:

– Мы с вами… мы когда-нибудь раньше встречались?

Глава четвертая
Черные очки

И тут Эллиот сделал еще одну ошибку. По причине, известной ему одному, он ответил резко – даже не просто ответил, а рявкнул, – так что главный констебль обернулся к нему с удивлением.

– Мне кажется, что нет, мисс Уиллс, – сказал он. – Не хотите ли присесть?

Она по-прежнему смотрела на него, словно пытаясь что-то сообразить; а уж как оживились его собственные воспоминания, не стоило и говорить. Никогда в жизни не встречал он человека, чье присутствие ощущалось бы с такой невероятной силой, это было похоже на физическое прикосновение. Он, казалось, знал, что она будет делать, как повернет голову, как поднимет руку, как поднесет ее ко лбу.

– Напрасно ты так волнуешься, Марджори, – сказал доктор Джо, погладив ее по руке. – Этот человек – инспектор из Скотленд-Ярда. Он…

– Скотленд-Ярд! – сказала девушка. – Неужели дело так плохо?

И вдруг рассмеялась.

Потом сразу же перестала, причем эта веселая вспышка так и не коснулась ее глаз. Эллиот не забыл ни одной самой мелкой подробности: он помнил и блестящие темно-каштановые волосы, заправленные за уши, так что локоны вились на шее; широкий лоб, дуги бровей, задумчивые серые глаза; губы, которые, казалось, всегда находились в покое. Он видел теперь, что она не красавица, однако для него это не имело никакого значения, он этого не замечал.

– Прошу прощения, – сказала она, очнувшись и отводя от него недоуменный взгляд. – Боюсь, что я вас не слышала. Что вы сказали?

– Пожалуйста, присядьте, мисс Уиллс. Если вы в состоянии, мы бы хотели услышать, что вы можете нам рассказать об обстоятельствах смерти вашего дядюшки.

Она бросила быстрый взгляд на двери, ведущие в темную комнату. Потом постояла с минуту, глядя в пол, сжала несколько раз руки и откинула голову, обретя хотя бы внешнее спокойствие. Однако чувство юмора и разум, которые он ей приписывал, не выдержали, очевидно, четырех месяцев нападок и сплетен, которые злые языки распускали у нее за спиной.

– Неужели лампочка перегорела? – спросила она и с силой потерла лоб тыльной стороной ладони. – Вы уже приехали для того, чтобы меня арестовать?

– Нет.

– В таком случае… ну хорошо: о чем вы хотите меня спросить?

– Просто расскажите мне обо всем своими словами, мисс Уиллс. Доктор Чесни, если вы хотите вернуться к своему пациенту…

Трезвая и спокойная шотландская вежливость Эллиота возымела свое действие. Девушка посмотрела на него испытующим взглядом, и ее дыхание стало более спокойным. Взяв стул, который он ей пододвинул, она села и положила ногу на ногу. Она была одета в строгое черное вечернее платье без всяких украшений, на ней не было даже кольца, подарка жениха при помолвке.

– Скажите, инспектор, мы обязательно должны находиться именно здесь? Я имею в виду – в этой комнате?

– Да.

– У моего дяди была теория, – сказала она. – А всякий раз, когда появлялась теория, ему непременно нужно было ее проверить. И вот вам результат.

Она рассказала ему об этой теории.

– Насколько я понимаю, мисс Уиллс, все это началось со спора за обедом?

– Да.

– Кто начал этот спор? Я хочу сказать: кто первым затронул эту тему?

– Дядя Маркус, – ответила девушка, словно удивленная этим вопросом.

– А вы были с ним не согласны?

– Да.

– Почему, мисс Уиллс? По какой причине?

– Ах, да разве это имеет какое-нибудь значение? – воскликнула девушка, слегка раскрыв глаза и делая нетерпеливый жест. Однако, заметив, какой решительный у Эллиота подбородок, она продолжала говорить, волнуясь и не вполне понимая, что к чему. – Почему? Да просто для того, чтобы чем-нибудь заняться. С тех пор как мы вернулись домой, здесь было довольно противно, несмотря на то что был Джордж. А может быть, именно из-за Джорджа. Джордж – мой жених. Я встретила его во время путешествия. А кроме того, дядя Маркус так в себе уверен. К тому же я ему сказала именно то, что думала, то, что считаю верным.

– Это о чем?

– Все мужчины ненаблюдательны, – спокойно говорила Марджори. – Поэтому вы такие никудышные свидетели. Вы ни на что не обращаете внимания. Вы слишком заняты своими делами, смотрите внутрь себя, все ваше внимание сосредоточено на ваших заботах, на работе. Поэтому вы ничего не замечаете. Хотите, я это докажу? Вы постоянно шутите, что мы, женщины, всегда замечаем, что надето на другой женщине, до самой последней детали – пояс там или браслет. И что же, вы думаете, мы не замечаем, что надето на мужчине? И не можем это описать? Дело тут не в том, что мы следим друг за другом, дело в простой наблюдательности. А вы когда-нибудь замечаете, что надето на других? На каком-нибудь мужчине, например? Нет. Если у него костюм не совсем уж неприличный, вы и внимания не обратите. Вы замечаете детали? Какие у человека туфли, какие руки?

Она помолчала, взглянув через плечо на закрытые двери.

– Я все это говорю, потому что я клятвенно уверяла дядю Маркуса, что ни одна умная женщина никогда не ошибется по поводу того, что она видела. Я говорила, что, если он устроит свой спектакль, я не сделаю ни одной ошибки. И я была права.

Марджори наклонилась вперед, отчаянно пытаясь все объяснить.

– Вы понимаете, – продолжала она, – кто-то вошел в…

– Одну минуточку, мисс Уиллс. Кто еще был не согласен с утверждением вашего дядюшки?

– Дядя Джо, просто из принципа. И профессор Ингрем тоже очень возражал. Он, вы знаете, профессор психологии. Он сказал, что, вообще-то, утверждение верное, но что он никогда ошибки не сделает. Он сказал, что специально развивал в себе наблюдательность и знает все ловушки и фокусы. Он предложил дяде Маркусу пари в пятьдесят фунтов.

Она взглянула в ту сторону, где стояло кресло доктора Джо, но его там уже не было – великое достижение: он удалился, никем не замеченный. Комиссар вернулся в комнату, а майор Кроу стоял у рояля, опершись о него локтями.

– А ваш… жених?

– Джордж? О, он тоже был не согласен. Но он настаивал на том, чтобы ему разрешили заснять все представление на пленку – у него есть небольшой киноаппарат – так, чтобы потом не было никаких споров.

Эллиот выпрямился:

– Вы хотите сказать, что у вас есть пленка, на которой заснято все, что здесь произошло?

– Да, конечно. Для этого и понадобился юпитер.

– Понятно, – сказал Эллиот с глубоким вздохом облегчения. – Итак, кто должен был присутствовать при этом представлении?

– Только профессор Ингрем, Джордж и я. Дядя Джо был занят: у него были вечерние визиты.

– А как же этот другой человек, которого оглушили и чуть было не убили? Этот мистер Эммет? Разве он там не был?

– Нет-нет. Он должен был ассистировать дяде Маркусу, понимаете? Быть вторым актером в спектакле. Вот как все это произошло, хотя мы узнали об этом только позднее, – объяснила она. – После обеда дядя Маркус и Уилбер Эммет уединились и стали совещаться по поводу спектакля, который они собирались для нас разыграть, совсем как когда придумывают шарады. В качестве сцены должен был служить кабинет дяди Маркуса, вон тот, а мы должны были сидеть здесь и смотреть. Уилбер должен был войти в комнату, одетый в какие-то немыслимые одеяния – чем замысловатее, тем лучше, – и мы потом должны были все это описать. Вместе с дядей Маркусом они должны были разыграть какую-то дурацкую сценку, которую мы тоже должны были описать со всевозможной точностью, без ошибок. Дядя Маркус приготовил для нас список вопросов. И вот, около полуночи дядя Маркус позвал нас всех сюда и сказал, что надо делать…

– Одну минутку, пожалуйста, – перебил ее Эллиот. – Вы говорите – «около полуночи»; не слишком ли поздно для такой забавы?

В ее глазах мелькнуло выражение, которое можно было бы определить как раздражение и неуверенность.

– Конечно, вы совершенно правы. Профессор Ингрем был недоволен, ему хотелось уйти домой. Понимаете, обед у нас кончился в четверть десятого. Мы с Джорджем сидели в библиотеке, играли в бесконечные партии в джин-рамми и не понимали, что же происходит. Но дядя Маркус требовал, чтобы мы сидели и ждали.

– Он что-нибудь объяснил?

– Он сказал, что ожидает возвращения дяди Джо, так чтобы и он мог к нам присоединиться. Однако к без четверти двенадцать он не появился, и мы решили начинать.

– Еще одно, мисс Уиллс. В то время вы еще не знали, что мистер Эммет будет участвовать… что он будет помогать вашему дяде в качестве актера в спектакле?

– О, конечно нет. После обеда мы Уилбера вообще не видели. Знали только, что они с дядей Маркусом заперлись в этих двух комнатах и что-то готовят.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Ну вот, дядя Маркус позвал нас всех сюда, – говорила она, – и сказал, что мы должны делать. Шторы на окнах были задернуты, а эти двери закрыты, так что кабинета мы не видели. Стоя здесь, в этой комнате, он прочел нам небольшую лекцию.

– Не могли бы вы припомнить точно, что он говорил?

Она кивнула:

– Мне кажется, могу. Он сказал: «Прежде всего, во время представления вы должны сидеть в абсолютной темноте». Джордж возразил, спрашивая, как же в таких условиях можно снимать фильм. Маркус объяснил ему, что он взял у меня лампочку для юпитера, ту самую, которую я купила днем по его просьбе, и ввинтил ее в лампу в кабинете, установив ее так, что она будет освещать как раз место действия. У нас таким образом будут все условия для того, чтобы сосредоточить на нем свое внимание.

В этот момент Эллиот почувствовал, что на него катится волна неуверенности, столь же ясно ощутимая, как если бы это был запах ее духов.

– И все-таки мне казалось, что в этом был какой-то подвох, – добавила она.

– Почему?

– Да стоило только посмотреть на дядю Маркуса! – воскликнула она. – Ведь когда живешь рядом с человеком всю свою жизнь, как я… А кроме того, я сужу по тому, что он сказал; а сказал он вот что: «Второе: вы не должны ничего говорить, не должны вмешиваться, что бы ни случилось. Это ясно?» И наконец, прежде чем уйти в другую комнату, он сказал: «Будьте внимательны. Здесь могут быть ловушки». С этими словами он прошел в свой кабинет и закрыл двери. Я выключила свет, и через несколько секунд представление началось. Оно началось с того, что дядя Маркус распахнул дверь настежь. Мне стало беспокойно и тревожно, сама не знаю почему.

Он был один. Кабинет был виден почти весь. После того как дядя Маркус открыл двери, он медленно прошел на середину комнаты, к своему столу, и сел в стоящее за ним кресло, так что оказался лицом к нам. Юпитер был ввинчен в лампу с бронзовым абажуром, которая стояла на передней части стола, несколько вправо, так что освещала все пространство, не загораживая от нас дядю Маркуса. Стена позади него была залита ослепительным светом, на ней резко выделялась тень от его фигуры. Был виден белый циферблат часов на камине за его спиной, сверкающий маятник, который раскачивался взад и вперед, отсчитывая секунды. Часы показывали полночь.

Дядя Маркус сидел лицом к нам. На столе лежала коробка конфет, кроме того, карандаш и ручка. Он взял сначала карандаш, а потом ручку и сделал вид, что пишет ими по очереди. Потом обернулся. Одна из стеклянных дверей, ведущих на лужайку, отворилась, и в кабинете появилось какое-то страшное существо в цилиндре и темных очках.

Марджори замолчала, ей было трудно даже откашляться. Однако она продолжала рассказывать:

– В нем было около шести футов роста, не считая цилиндра с измятыми полями. Одет он был в длинный грязный дождевик, воротник был поднят. Лицо было закутано чем-то коричневым, а поверх этого – черные очки. На руках были надеты какие-то блестящие перчатки, он нес нечто вроде саквояжа. Мы, конечно, не знали, кто это такой; однако мне сразу не понравился его вид. Он был похож скорее на насекомое, чем на человека. Высокий такой, тощий и в огромных черных очках. Джордж крутил аппарат, громко сказав: «Чш-ш-ш! Тихо! Человек-невидимка!» А тот повернулся и посмотрел в нашу сторону.

Он поставил этот свой саквояж на стол, постоял так спиной к нам и потом двинулся к другому концу стола. Дядя Маркус ему что-то сказал, но он за все время не произнес ни слова: говорил только дядя Маркус. В комнате была полная тишина, никаких звуков, кроме тиканья часов и стрекотанья аппарата, который крутил Джордж. Дядя Маркус, по-моему, сказал: «Итак, вы снова сделали то, что проделали раньше. Что будете делать дальше?» В это время (как я и говорила) страшный человек находился возле правого края стола. Действуя с необычайной быстротой, он достал маленькую коробочку из кармана своего плаща и вытряхнул оттуда толстую зеленую капсулу, похожую на те, в которых нам давали касторку, когда мы были детьми. Потом так же быстро нагнулся, запрокинул дяде Маркусу голову и всунул капсулу ему в глотку.

Марджори Уиллс замолчала.

Голос ее дрожал; она подняла руку к своему собственному горлу, кашлянула раз или два. Ей было трудно оторвать глаза от этой двери (теперь она была темной), и девушка в конце концов развернула свое кресло так, чтобы сидеть к ней лицом. Эллиот сделал то же самое.

– Что же дальше? – спросил он.

– Я ничего не могла с собой поделать, – продолжала она. – Я вскрикнула или вскочила на ноги – словом, что-то такое сделала. Я не должна была бы так реагировать, ведь дядя Маркус предупредил нас: мы не должны удивляться, что бы ни произошло, что бы мы ни увидели. Кроме того, во всем этом не было, по-видимому, ничего необычного; дядя Маркус проглотил капсулу, хотя ему это как будто бы не очень понравилось, потому что он поднял голову и бросил свирепый взгляд на закутанное лицо.

Как только это было проделано, существо в цилиндре забрало свой саквояж, сделало какое-то странное движение, словно от чего-то уворачиваясь, и вышло через стеклянную дверь. Дядя Маркус посидел за столом еще несколько секунд, несколько раз сглотнул слюну и передвинул коробку с конфетами на другое место. Затем внезапно упал лицом на стол.

Нет-нет! – воскликнула Марджори, заметив, что присутствующие зашевелились. – Это он только сделал вид, это означало конец представления. Потому что сразу после этого дядя Маркус встал, улыбаясь, подошел к дверям в нашу комнату и закрыл их. Это означало, что занавес закрылся.

Мы зажгли в комнате свет. Профессор Ингрем постучал в дверь и предложил дяде Маркусу выйти к нам и раскланяться. Дядя Маркус открыл двери. Вид у него был просто сияющий, он был страшно доволен собой и в то же время как будто бы досадовал на что-то. В кармашке смокинга у него торчала сложенная бумажка, и он дотронулся до нее пальцем. Он сказал: «Итак, друзья мои, возьмите бумагу и карандаши и приготовьтесь ответить на некоторые вопросы». Профессор Ингрем сказал: «Между прочим, кто этот жуткий тип, ваш партнер?» Дядя Маркус ответил: «О, просто Уилбер. Он помог мне придумать это представление». А потом крикнул: «Ладно, Уилбер, теперь вы можете войти».

Однако ответа не последовало. Дядя Маркус крикнул снова – и опять никакого ответа. Наконец он рассердился и подошел к стеклянной двери. Одна из этих дверей – вы видите? – была оставлена открытой, потому что ночь была очень теплая. Обе комнаты были освещены, и нам была хорошо видна лужайка между домом и деревьями. Все атрибуты этого ужасного оборотня валялись на земле: цилиндр, черные очки, саквояж с именем доктора, написанным на нем, но Уилбера мы сначала не заметили.

Мы нашли его в тени одного из деревьев по другую сторону от лужайки. Он лежал лицом вниз и был без сознания. Изо рта и из носа на траву стекали струйки крови, затылок был мягкий на ощупь. Возле него лежала кочерга, которой его ударили. Он находился без сознания уже довольно долгое время.

Губы у нее кривились помимо воли, когда она объяснила:

– Вы понимаете, этот человек в цилиндре и очках – это был совсем не Уилбер.

Глава пятая
Временно исполняющий обязанности

– Не Уилбер? – повторил Эллиот.

Он хорошо понял, что она имеет в виду. Эта непонятная фигура в старомодном цилиндре словно зашевелилась, начала двигаться в его воображении.

– Я ведь еще не кончила, – сказала Марджори с тихим отчаянием. – Я не рассказала, как все было с дядей Маркусом. Это началось сразу после того, как мы нашли Уилбера, лежащего под деревом. Я не знаю, сколько нужно времени для того, чтобы появились первые симптомы. Но когда мы поднимали Уилбера с земли, я обернулась и увидела, что дяде Маркусу нехорошо.

Честное слово, я вдруг почувствовала, что мне самой дурно. Понимаю, это похоже на интуицию, внутреннее озарение, но что тут поделаешь? В ту самую минуту я все поняла. Он стоял, прислонившись к дереву, согнувшись чуть ли не пополам, и пытался вздохнуть. Он стоял спиной к свету, идущему из комнат, так что я не могла его как следует разглядеть, но с одной стороны лицо его оказалось на свету, и я обратила внимание на кожу: она была шероховатая, свинцового оттенка. Я сказала: «Что с вами, дядя Маркус? Вам нехорошо?» Я, наверное, не просто сказала, а закричала. В ответ он только отчаянно замотал головой и сделал такой жест, как будто пытался меня оттолкнуть. Потом стал топать ногой; дыхание вырывалось из его груди со звуком, напоминавшим то ли стон, то ли вой. Я подбежала к нему вместе с профессором Ингремом. Но он стукнул профессора по руке и…

Она не могла продолжать. Она ударила себя по щеке. Закрыла глаза. Ударила еще раз.

Майор Кроу подошел к ней.

– Ну-ну, успокойтесь, – грубовато сказал он.

Комиссар Бостуик не произнес ни слова; он сидел, спокойно сложив руки, и смотрел на нее с любопытством.

– Он начал бегать, – продолжала она, глядя вокруг блуждающим взором. – Этого я до конца своей жизни не забуду: он начал бегать. Взад-вперед, взад-вперед, всего несколько шагов – он не мог выносить эту боль. Джордж вместе с профессором пытались схватить его и удержать, но он вырвался и побежал в дом, к себе в кабинет. Около стола он упал. Мы подняли его и посадили в кресло, за все время он не произнес ни слова. Я побежала к телефону и позвонила дяде Джо. Я знала, где его искать: миссис Эмсворт вот-вот должна была родить. Дядя Джо вошел в дом, пока я еще звонила по телефону, однако было уже поздно. К тому времени вся комната наполнилась запахом горького миндаля. Я все еще думала, что есть какая-то надежда, но Джордж сказал: «Пойдемте отсюда. Бедняга скончался. Я знаю, что это за яд». И он был прав, это был действительно тот самый яд.

– Вот не повезло, – проворчал майор Кроу. Это было не вполне уместное замечание, но оно было искренним.

Комиссар Бостуик по-прежнему хранил молчание.

– Мисс Уиллс, – сказал Эллиот, – мне очень неприятно, что приходится вас расспрашивать в такой момент…

– Ничего, мне уже лучше. Вполне могу говорить.

– Вы считаете, что вашему дяде дали яд в этой зеленой капсуле?

– Конечно. Он ничего не мог сказать, поскольку у него был поражен дыхательный нерв, однако он пытался указать на горло.

– А не мог он еще что-нибудь проглотить за это время?

– Нет.

– Не могли бы вы мне подробнее описать, как выглядела эта капсула?

– Я уже говорила, она была похожа на капсулу с касторкой, какие нам давали, когда мы были детьми. Размером она напоминает виноградину и сделана из толстого желатина. Кажется, ее невозможно проглотить, но на самом деле она глотается довольно легко. В наших краях ими пользуются очень часто.

Она вдруг замолчала и бросила на него быстрый взгляд. Лицо ее залила краска.

Эллиот сделал вид, что ничего не заметил.

– Так… Теперь вернемся к тому, что там произошло. Вы считаете, что перед самым представлением кто-то ударил мистера Эммета по голове…

– Да, я так считаю.

– Затем этот кто-то облачился в это нелепое одеяние, закутав лицо, так что даже мистер Маркус Чесни не мог его узнать. И затем этот кто-то исполнил роль мистера Эммета в представлении. Однако безобидную капсулу, которую должен был проглотить мистер Чесни по ходу пьесы, он заменил отравленной.

– Ах, я не знаю! Да, наверное, так и было.

– Благодарю вас, мисс Уиллс. Пока не буду вас больше беспокоить. – Эллиот поднялся на ноги. – А где сейчас профессор Ингрем и мистер Хардинг, вы не знаете?

– Наверху, у Уилбера. По крайней мере, они там были.

– Попросите их, пожалуйста, сойти вниз, хорошо? Да, еще одно.

Марджори уже встала, но все еще медлила, не торопясь, по-видимому, уходить. Она удивленно посмотрела на инспектора.

– Вы мне еще понадобитесь для того, чтобы дать подробные показания о том, что вы видели и слышали во время этого представления, – продолжал Эллиот. – А сейчас давайте уточним одну маленькую деталь: вы описали костюм этого человека – плащ, цилиндр и так далее. А что у него было на ногах? Какие на нем были брюки и туфли?

У нее на лице появилось напряженное выражение.

– На ногах?..

– Да. Вы недавно говорили, – продолжал Эллиот, чувствуя, что у него слегка звенит в ушах, – что всегда обращаете внимание на туфли. Так что было на ногах у этого человека?

– Лампа стояла на столе, – заговорила Марджори, немного подумав, – так что внизу было довольно темно. Однако мне кажется, что я могу вам сказать. Да, я в этом уверена. – Удивленные искорки в ее глазах стали еще более заметными. – На нем были обычные фрачные брюки, черные, с блестящей продольной полоской, и… черные лакированные туфли.

– А остальные мужчины сегодня тоже были во фраках, мисс Уиллс?

– Да. Все, кроме дяди Джо. Ему нужно было ехать по визитам, и он говорил, что фрак производит на пациентов скверное впечатление. Они считают, что, если доктор одет таким образом, он думает не о деле. Но неужели вы считаете…

Эллиот улыбнулся, хотя чувствовал, что его улыбка – сплошное лицемерие.

– Как вы думаете, многие люди в ваших краях обычно переодеваются к обеду?

– Никто. Я, по крайней мере, таких не знаю, – сказала Марджори. Было заметно, что ее охватывает смятение. – Мы, как правило, и сами не переодеваемся. Но сегодня дядя Маркус почему-то попросил нас переодеться к обеду, я не знаю зачем.

– В первый раз?

– По крайней мере, в первый раз с тех давних пор, когда у нас собиралось много гостей. Профессора Ингрема нельзя считать гостем, а Джорджа – тем более.

– Благодарю вас, мисс Уиллс. Если у майора Кроу или комиссара Бостуика нет к вам никаких вопросов…

Оба полицейских отрицательно покачали головой, хотя вид у Бостуика был достаточно угрожающий. Марджори немного задержалась, испытующе глядя на Эллиота, потом вышла, закрыв за собой дверь подчеркнуто осторожно, хотя ему показалось, что он видел, как она дрожит. В ярко освещенной комнате наступило молчание.

– Хм… – хмыкнул майор Кроу. – Вы знаете, – продолжал он, устремив свои маленькие глазки на Эллиота, – не нравятся мне показания этой девицы.

– Я с вами совершенно согласен, мне они тоже не нравятся, – заявил Бостуик, неторопливо складывая руки на животе.

– На поверхности все как будто бы достаточно ясно, – ворчливо продолжал Кроу, бормоча себе под нос. – Кто-то подслушал Чесни и Уилбера Эммета и подсмотрел за ними, когда они готовили свое представление, и догадался, что они собираются делать. Этот человек оглушил Эммета, занял его место в инсценировке и заменил безвредную капсулу отравленной. Желатин растворяется не сразу, на это требуется одна-две минуты, поэтому Чесни ничего не заметил, глотая капсулу, то есть он не закричал сразу же, что его отравили, не пытался остановить убийцу. И убийца успел исчезнуть, сбросив свой маскарадный костюм. Когда желатин растворяется, яд делает свое дело в течение нескольких минут. Все совершенно ясно. Да, на поверхности. Но…

– Да-да, – внес свою лепту Бостуик, когда шеф местной полиции запнулся на последнем слове. – Зачем понадобилось пробивать голову Эммету? Зачем, сэр?

Эллиот вдруг заметил, что от этой грузной фигуры исходит значительно более сильная эманация мысли, чем он мог предполагать. Бостуик был его начальник, старший по команде, и тем не менее он этого не ожидал. До этого комиссар сидел в углу, раскачиваясь взад и вперед и ударяясь спиной о стену через равные промежутки времени; теперь же он прямо и открыто смотрел Эллиоту в глаза с явным недоверием к тому, что тот говорил. Будто вдруг вместо тусклой лампочки включился прожектор.

– Совершенно верно, инспектор, – согласился с ним майор Кроу. – Правильно сказал Бостуик: зачем нужно было сбивать с ног Эммета? Почему бы не сделать так, чтобы Эммет дал Чесни проглотить отравленную капсулу, не меняя хода дела? Если убийца знал, что они собираются делать, ему достаточно было просто подменить капсулу. Зачем было рисковать? Проламывать Эммету череп, переодеваться, рискуя, что тебя каждую минуту могут узнать, входить в комнату на виду у всех? Зачем нужно было подвергать себя такому чудовищному риску, когда достаточно было просто заменить капсулу и предоставить всю черную работу другому?

– Мне кажется, – задумчиво проговорил Эллиот, – что в этом-то и состояла вся суть преступления.

– Вся суть преступления?

– Да, сэр. Когда готовилось и репетировалось это представление, совсем не предполагалось, что Чесни проглотит эту капсулу.

– Хм… – произнес майор Кроу после небольшой паузы.

– Он собирался только сделать вид, что глотает. Понимаете, все это действо строилось как серия ловушек для зрителей. С вами, наверное, проделывали подобные опыты на уроках психологии в колледже?

– Ничего такого у нас не было, – сказал майор Кроу.

– И у нас тоже не было, – проворчал комиссар Бостуик.

В душе Эллиота всколыхнулось все его природное упрямство. И не столько оттого, что именно говорилось, сколько оттого, что в комнате возникла атмосфера враждебности. Он вдруг испугался, а не получается ли так, что он хвастает, а потом решил: пусть думают, что хотят, ему это решительно безразлично, хотя уши у него горели.

– Преподаватель, – продолжал он говорить, – берет пузырек с какой-то жидкостью, пробует ее на язык, морщится и сообщает, что у этой жидкости горький вкус. Затем передает пузырек вам. В нем чистая вода. Но если вы недостаточно сосредоточены, вы будете уверять, что жидкость горькая, потому что вам это внушили. Или она действительно горькая, а он только сделал вид, что ее попробовал, и предлагает вам сделать то же самое, и вы, если были недостаточно внимательны, как следует хлебнете горькую жидкость.

По всей вероятности, нечто похожее произошло и здесь. Мистер Чесни предупредил всех, что во время представления будут разные ловушки и надо стараться в них не попасть. Помните, мисс Уиллс говорила, что он удивился и рассердился, когда капсулу сунули ему в рот. Вероятно, предполагалось, что Эммет только сделает вид, что дает ему лекарство, а он притворится, что его глотает. А настоящий убийца на самом деле заставил его проглотить, затолкнув его ему в рот, вот и все. Чтобы не нарушать хода действия, Чесни не стал протестовать. – Эллиот покачал головой. – И я буду очень удивлен, если в списке вопросов, который он подготовил, не окажется такого, например: «Сколько времени понадобилось для того, чтобы проглотить капсулу?» – или чего-нибудь в этом роде.

На майора Кроу это произвело впечатление.

– Черт возьми, звучит вполне убедительно, – проговорил он голосом, в котором слышалось некоторое облегчение. – Но послушайте, инспектор, даже если… подумать только… Боже мой, ведь это значит, что мы имеем дело с психически ненормальным человеком.

– Похоже, что это так, сэр.

– Давайте посмотрим в лицо фактам, – сказал майор Кроу. – Маньяк он, лунатик или еще кто-нибудь – называйте его как хотите, – но он человек из этого дома.

– A-а… вот в чем дело, – пробормотал Бостуик. – Продолжайте, продолжайте.

– Прежде всего, – говорил шеф местной полиции кротким голосом, – откуда мог посторонний человек узнать, что в этот вечер должен состояться тест, проверка наблюдательности? Они и сами узнали об этом только за обедом; столь же маловероятно предполагать, что посторонний человек так кстати оказался в нужный момент под окнами и мог подслушать, что придумали Чесни и Эммет. Еще менее вероятно, что в этот вечер там оказался незнакомый человек при полном параде, во фрачных брюках и лакированных туфлях, именно тогда, когда они решили переодеться к обеду. Признаю, что ни один из этих доводов не является решающим, все это только предположения. Но… вы понимаете, в чем заключается трудность?

– Понимаю, – мрачно отозвался Эллиот.

– Если это сделал кто-нибудь, принадлежащий к этому дому, кто это мог быть? Джо Чесни отсутствовал, он находился у пациентки и вышел от нее уже после полуночи, следовательно, его можно исключить. Уилбера Эммета чуть не прикончил тот же самый убийца. В доме больше никого не было, только горничные и кухарка, которых, естественно, нельзя принимать в расчет. Единственная оставшаяся возможность – да, я знаю, это звучит фантастически невероятно, – но тем не менее остается единственная возможность. Она заключается в том, что убийцей был один из трех человек, которые, как считалось, смотрели на представление в этой комнате. Это означает, что он, этот человек, выскользнул из комнаты в темноте, оглушил несчастного Эммета, надел его маскарадный костюм, дал Чесни отравленную пилюлю и незаметно вернулся на место, прежде чем зажегся свет.

– Согласен с вами, сэр, это маловероятно, – сухо подтвердил Эллиот.

– Но ведь никаких других улик у нас нет, верно?

Эллиот не ответил.

Ему было ясно, что сейчас пока еще рано строить какие-либо версии. Пока не будет проведено вскрытие, нельзя даже с определенностью сказать, отчего умер Чесни, хотя можно было предположить, что причина – один из цианидов из группы синильных кислот. Однако он понял, что имел в виду шеф местной полиции, говоря о единственной возможности.

Он оглядел музыкальную комнату. Она была обшита серыми панелями, кое-где с позолотой, размером приблизительно в пятьдесят квадратных футов. Стеклянные двери на лужайку были закрыты плотными бархатными портьерами темно-серого цвета. Что касается мебели, то там были только рояль, радиола, высокий шкафчик стиля буль около двери в коридор, четыре небольших кресла, обитые парчой, и две скамеечки под ноги. Центр, таким образом, был относительно свободен; и если постараться не задеть рояль, стоящий у двери на лужайку, спокойно можно пересечь комнату в темноте, ни за что не задев. А ковер был такой плотный и толстый, как они это видели, что двигаться можно было совершенно бесшумно.

– Хорошо, – сказал шеф местной полиции. – Давайте попробуем.

Выключатель находился позади шкафчика буль, около двери, ведущей в коридор; Эллиот повернул его, и комната погрузилась во тьму, словно на нее надели шапку-невидимку. Свет до этого был такой яркий, что у Эллиота еще некоторое время плыли перед глазами, постепенно съеживаясь, очертания свечей в люстре. Даже при открытых портьерах невозможно было ничего различить, так как небо было затянуто тучами. Послышался легкий металлический звук: кто-то задергивал портьеры.

– Вот я машу руками, – послышался из темноты голос майора Кроу. – Вы что-нибудь видите?

– Абсолютно ничего, – ответил Эллиот. – Оставайтесь на месте, я сейчас открою раздвижную дверь.

Он ощупью пересек комнату, обойдя кресло, и нашел эту дверь. Она открылась легко, без малейшего звука. Войдя в кабинет, он миновал несколько футов, пока не нащупал бронзовую лампу. Он повернул выключатель, и мощный поток безжизненного белого света брызнул на противоположную стену. Затем Эллиот вернулся в музыкальную комнату, чтобы посмотреть на нее оттуда.

– Хм, – хмыкнул главный констебль. Единственным живым предметом в этом «кабинете» были часы. Они увидели эти часы – на каминной полке полированного дерева, за спиной мертвого человека, неумолимо и деятельно отмеряющие время. Это были большие часы из позолоченной бронзы, циферблат их составлял около шести дюймов; бронзовый маятник раскачивался взад и вперед, отбрасывая танцующие блики. Под часами по-прежнему сидел мертвый человек. Стрелки показывали время: без пяти час.

Стол был из красного дерева, на нем лежал коричневый бювар; бронзовая лампа стояла в передней части стола, немного правее центра. Они видели сбоку коробку конфет с голубыми лентами на крышке. Встав на цыпочки, Эллиот мог разглядеть карандаш, лежащий на бюваре, а вот ручки, о которой говорила Марджори, нигде не было видно.

Слева от них можно было разглядеть стеклянную дверь, справа у стены стояло закрытое бюро, а на нем – лампа под зеленым абажуром; также здесь находился очень длинный шкафчик-картотека, выкрашенный под дерево. Больше в комнате ничего не было, если не считать еще одного кресла и груды журналов и каталогов на полу. Все это они видели как бы в просцениуме, сквозь арку дверного проема. Судя по расположению кресел в музыкальной комнате, свидетели находились приблизительно в пятнадцати футах от Маркуса Чесни.

– Я тут ничего особенного не вижу, – нерешительно заметил майор Кроу. – А вы?

Взгляд Эллиота снова задержался на сложенном листке бумаги, который он заметил раньше: тот торчал у Маркуса в кармашке фрака, за носовым платком.

– Посмотрите-ка сюда, сэр, – сказал он. – Судя по тому, что говорила нам мисс Уиллс, это, должно быть, список вопросов, который приготовил мистер Чесни.

– Да, но что из этого следует? – чуть не закричал главный констебль. – Предположим, что он приготовил список вопросов. Какое это имеет значение?..

– Только одно, сэр, – сказал Эллиот, которому тоже хотелось крикнуть в ответ. – Разве вы не видите, что все представление было задумано как серия ловушек для свидетелей? По крайней мере, половина того, что мы видим, вероятнее всего, содержит в себе какие-нибудь подвохи. И убийца этим воспользовался. Трюки ему помогли: служили ему прикрытием, думаю, что и сейчас служат. Если бы мы могли точно установить, что они видели – или им казалось, что они видят, – мы бы, возможно, сумели напасть на след убийцы. Даже самый сумасшедший лунатик не стал бы совершать убийство так открыто и неосторожно, если бы что-то в планах мистера Чесни не служило бы ему прикрытием, если бы это не обеспечивало ему алиби, не сбивало бы полицию со следа. Господи боже мой, неужели это не ясно?

Майор Кроу посмотрел на него.

– Вы меня извините, инспектор, – проговорил он с подчеркнутой любезностью, – но ваше поведение в течение всего этого вечера кажется мне несколько странным. Кроме того, мне любопытно было бы узнать, откуда вам известна фамилия жениха мисс Уиллс. Я ее не называл.

(О, черт!)

– Прошу прощения, сэр.

– Ничего, пожалуйста, – ответил майор Кроу тем же официальным тоном. – Не имеет значения. Кстати, в том, что касается списка вопросов, я склонен с вами согласиться. Давайте посмотрим, что можно из этого извлечь. Вы правы: если там есть каверзные вопросы или вопросы, указывающие на ловушки, мы их там и обнаружим.

Он вытащил листок из кармашка покойного, развернул его и расправил, положив на бювар. Вот что было написано на этой бумажке аккуратным каллиграфическим почерком:

«1. Была ли на столе коробка? Если была, опишите ее.

2. Какие предметы я взял со стола? В каком порядке?

3. Который был час?

4. Какого роста был человек, вошедший в комнату через стеклянную дверь?

5. Опишите, как он был одет.

6. Что у него было в правой руке? Опишите этот предмет.

7. Опишите его действия. Взял ли он что-нибудь со стола?

8. Что он дал мне проглотить? Сколько мне понадобилось времени, чтобы это проглотить?

9. Сколько времени он находился в комнате?

10. Говорил ли кто-нибудь в этот момент? Если говорил или говорили, то что именно?

На каждый из этих вопросов должен быть дан буквально правильный ответ, иначе он не засчитывается».

– На вид кажется, что все достаточно просто, – пробормотал майор Кроу, – но, конечно, здесь полно ловушек. Обратите внимание на нотабене. И вы, по-видимому, правы относительно того, что на самом деле он ничего не должен был глотать. Обратите внимание на восьмой вопрос. И все-таки…

Он сложил бумажку и протянул ее Эллиоту, который аккуратно спрятал ее в свою записную книжку. Затем майор Кроу несколько отступил назад, в сторону раздвижной двери, и внимательно посмотрел на часы:

– И все-таки, как я и говорил…

В музыкальную комнату ворвался поток света, когда отворилась дверь в коридор. На пороге стоял человек, его силуэт отчетливо вырисовывался в дверном проеме, в глаза сразу же бросалась блестящая лысина.

– Хелло, – раздался резкий, несколько манерный голос. – Кто вы такие? Что вы здесь делаете?

– Полиция, – ответил майор Кроу. – Все в порядке, входите, Ингрем. Включите, пожалуйста, свет, если вам нетрудно.

Пошарив по стене не с той стороны двери, где нужно, вновь пришедший нашел наконец выключатель позади шкафчика буль и зажег свет. Эллиот сразу же понял, что его первое мимолетное впечатление от профессора Гилберта Ингрема, которое он составил себе во внутреннем дворике в Помпеях, придется слегка пересмотреть.

Круглое лицо, сияющее добродушием, склонность к полноте и слегка подпрыгивающая походка создавали впечатление, что профессор Ингрем – толстенький коротышка. Подкрепляло это впечатление старательно бесхитростное выражение его голубых глаз, курносый нос и два клочка темных волос, торчащие над ушами по обе стороны лысого черепа. У него была манера наклонить голову и смотреть вверх исподлобья, с лукавым, чудаковатым видом, – этот жест как бы отражал его отношение к жизни. Однако этот образ казался сейчас несколько смазанным; во всей его фигуре сквозило нечто похожее на страх. Лицо было покрыто пятнами; манишка, заложенная в крупную складку, вздулась и выпирала из-под жилета, как хорошо поднявшееся тесто из кастрюли; и он потирал пальцы правой руки один о другой, словно стараясь стряхнуть с них мел. И Эллиот увидел, что в действительности это был человек среднего роста и совсем не такой уж толстый.

– Пытаетесь восстановить, как было совершено преступление, а? – спросил он. – Добрый вечер, майор; здравствуйте, комиссар.

Его манеру вести себя отличала некая небрежная любезность, которая распространялась на всех посредством одной мимолетной улыбки, похожей на то, как кучер одним ударом хлыста погоняет упряжку лошадей. Главное, что увидел Эллиот в этом лице, был проницательный ум, сквозивший за особой бесхитростной усмешкой.

– А это, как я полагаю, – нерешительно добавил он, – человек из Скотленд-Ярда, о котором мне говорил Джо Чесни? Добрый вечер, инспектор.

– Да, – подтвердил майор Кроу. – Послушайте, Ингрем, – продолжал он с некоторым раздражением, – вы ведь понимаете… мм… мы рассчитываем на вас.

– Рассчитываете на меня?

– Ну как же, ведь вы профессор психологии. Вас-то не могут обмануть разные трюки. Вы сами так говорили. Вы можете нам рассказать, что случилось во время этого проклятого представления. Ведь сможете, правда?

Профессор Ингрем бросил быстрый взгляд на присутствующих. Выражение его лица изменилось еще больше.

– Думаю, что смогу, – серьезно ответил он.

– Ну вот и отлично, – изрек майор Кроу, выражая готовность рассмотреть новые данные. – Мисс Уиллс сказала нам, что в этом спектакле предполагались какие-то фокусы-покусы.

– Правда? Так вы с ней уже говорили?

– Да. И, судя по тому, что мы слышали, все представление было задумано как серия трюков…

– Более того, – проговорил профессор Ингрем, глядя ему прямо в глаза. – Я случайно знаю, что во время представления должны были показать, каким образом в лавке миссис Терри появились отравленные конфеты, – так, что никто не увидел, как убийца это проделал.