Читать книгу: «И все «вчера»»

Joel H. Morris

ALL OUR YESTERDAYS

Copyright © 2024 by Joel Morris

© Киланова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Энн,

и Эйвери,

и Гэвину

Историческая справка

Женщина, которую Уильям Шекспир вывел в пьесе под именем леди Макбет, действительно существовала. Ее звали Груох. Она родилась в начале одиннадцатого века в знатной семье и была внучкой бывшего короля Шотландии. Совсем юной ее выдали замуж за мормэра Морея¹, честолюбивого наследника, который убил собственного дядю ради титула. Она родила ему сына. После того как мормэра и полсотни его соратников заперли в зале и сожгли во сне, она вышла замуж за его убийцу, тана Макбета. Новый муж принял ребенка в семью.

Бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра»

Крадутся мелким шагом, день за днем,

К последней букве вписанного срока;

И все «вчера» безумцам освещали

Путь к пыльной смерти

Уильям Шекспир, «Макбет»²,

акт V, сцена 5

В глазах мужа я вижу голод. Они блестят от желания познать меня. Мы лежим рядом в млечном полумраке, наполовину принадлежа себе, наполовину – друг другу.

Сегодня наша первая брачная ночь.

Он приподнимается на локте, изучает мое лицо. Ласкает взглядом каждую черточку – рот, нос, щеку, подбородок. Я книга, которую он жаждет прочесть. Он хочет, чтобы я научила его чтению.

– Расскажи мне, – говорит он.

Я усмехаюсь. Он плохой ученик во всем, что не касается поля битвы. Там он искусен, опытен, но еще не научился применять свое мастерство в жизни… и в любви.

– Мой благородный господин, – говорю я. – Это ты мне расскажи. Опиши, что ты видишь.

Он задумывается. С чего начать?

– Твои губы, – говорит он, – алые, как лепестки роз.

Я вздыхаю.

– Для начала неплохо. Довольно банально, но неплохо.

– Вот как?

Он не привык, чтобы ему перечили.

– Попробую еще раз. Твои губы, алые, как лепестки роз, полны веселья.

– Слишком просто, – с усмешкой отвечаю я. – Ты жульничаешь.

– А когда ты смеешься, краешек твоей улыбки ползет вверх. Вот здесь, справа.

Я снова улыбаюсь.

– Вот как сейчас, – говорит он и проводит кончиком пальца по моим губам. Я не в силах удержаться от смеха.

– Мой господин, щекотно.

– И поскольку этот краешек поднимается чуть выше, когда ты смеешься от души, то видно этот зуб. Никогда не видел таких острых зубов.

Мой волчий клык. Я знаю. Стесняюсь его всю жизнь.

– Это красивый зуб, – говорит он. – Его собрат не такой острый.

Я краснею, сжимая губы.

– Я тебя обидел?

Он хмурится.

– И теперь ты будешь прятать зуб, который мне нравится?

– Я не давала тебе позволения любить мои изъяны.

– Какие же это изъяны, если они мне нравятся?

– Правда?

Я заглядываю ему в лицо.

– Честно?

– Да, милая Леди.

В его глазах светится доброта. Именно она притянула меня к нему, позволила в ту ночь постучать в его дверь.

– Но ты поведала не все свои секреты, – говорит он.

– Только потому, что у меня нет секретов, мой господин.

– Нет?

– Нет.

– Уверен, что мне стоит поискать.

– Попробуй.

Я вытягиваю шею, чтобы поцеловать его. Он отстраняется.

– Однажды я их раскрою, – ворчит он.

Я надуваю губы. Мне нравится, что мы резвимся, как дети. И кто осудит? Это наша первая брачная ночь. Наверное, благородные женщины этого дома шепчутся по углам замка под покровом вуалей: «Это нечестивый союз – брак с Макбетом. На ее руках кровь прежнего мужа».

Он касается моей щеки, чуть ниже глаза, и продолжает меня изучать.

– Когда ты смеешься, то щуришь правый глаз.

Он касается моих ресниц.

– Неправда.

– Правда. Стоит тебе улыбнуться – и ты слепа на один глаз.

– А ты тогда на оба.

Он не обращает внимания на мою шутку.

– Твои глаза, – задумчиво произносит он. – Да. В них кроется тайна.

– Неужели?

Я устраиваюсь в постели поудобнее, отгоняя страхи перед замковыми пересудами.

– Скажи мне. В чем моя тайна?

Он снова внимательно вглядывается в мое лицо.

– Любовь. Я вижу в них любовь.

– К тебе, разумеется?

– М-м-м.

Он морщит лоб в раздумье.

– И чистосердечность.

Я смелею.

– О, я чистосердечна.

– Да, несомненно.

Он резко умолкает, начиная понимать.

– И ты искусна в своей чистосердечности.

Я натянуто смеюсь. Не ожидала, что он так быстро усвоит урок. За окном светит полная луна. Темный лес дрожит, стонет, желая узнать то, что уже знает мой муж.

– Что ты имеешь в виду?

Он ласково проводит большим пальцем по моей щеке, будто стирая влагу с запотевшего окна. Взгляд его становится уверенным; его лицо похоже на книгу, в которой только что перевернули страницу.

– Дело не в том, что ты не чистосердечна, а в том, что ты научилась использовать свою чистосердечность. Подобно лицемеру.

– Лицемеру?

Я фыркаю, хватаю его за запястье. Я делаю это в шутку, чтобы укусить его за палец, но его мышцы напрягаются. Я вижу вздувшиеся сухожилия на его шее; чувствую внезапную силу, способную вмиг обрушиться на врага, размозжить его кулаком или разрубить мечом. Я отпускаю его запястье, но теперь он хватает меня за руку. Я чувствую, как его мышцы смягчаются, расслабляются, хотя он прижимает мою руку к постели, удерживая.

– Мой достойный тан, – протестую я.

– Драгоценная Леди, пойми меня правильно. Ты чистосердечна. Но за этой чистосердечностью что-то кроется. Навык, искусство. Будто ты постигла, что чистосердечие сильнее лжи. Твой глаз, твой зуб, твой радостный смех…

– Не чистосердечны?

Его пальцы находят мои, переплетаются с ними.

– Слишком чистосердечны.

– И в этом моя тайна? Мой господин, боюсь, ты совсем меня не знаешь.

Он размышляет, склонившись надо мной, его губы почти касаются моих.

– Твое лицо, моя Леди, – отрепетированное представление. Ты показываешь только то, что хочешь показать. Зрителям кажется, что они видят сквозь завесу, но они видят лишь саму завесу.

Я стремительно прижимаюсь к нему, словно в поцелуе. Но вместо этого прикусываю его нижнюю губу. Нежно, но на языке остается легкий привкус соли и крови. Он не вздрагивает. Я отпускаю.

– Видишь, о чем я? – с усмешкой говорит он. – Само чистосердечие.

I. Лето

Мальчик

Все закончилось быстро.

Мальчик смотрел в окно, скрестив руки на откосе. По небу протянулась облачная косица, подрумяненная солнцем, которое клонилось к закату.

Мальчик глядел на дорогу. Его отец скоро вернется. Непременно. Из-за холмов на краю света, из дальних далей. Он вернется. Его отец вот-вот вернется домой и положит этому конец.

Он коснулся камешка на подоконнике, красного кругляша с причудливыми черными полосками. Неделю назад ему понравились цвета камня, и он носил его в кулаке целый день. Теперь камешек светился в отблесках багряного вечера. Мальчик подтолкнул его к краю окна, побуждая упасть. В конце концов он решил его судьбу и последним толчком отправил в траву внизу.

За спиной мальчика плакала нянька – пухлая женщина с туго заплетенными волосами под чистым белым вимплом³. Утром она так отчаянно зарыдала при виде матери мальчика, что той пришлось сесть рядом, взять няню за руки и проследить, чтобы бедняжка не лишилась чувств. Но няня не переставала плакать весь день напролет. «Твоя матушка, – со слезами говорила она мальчику. – Радость-то какая».

Множество дней он наблюдал приготовления: распорядитель трапезы раздавал указания, мясник рубил, поварята драили кастрюли, прачки сбивались с ног. Он часто вертелся под ногами, и на него покрикивали бранчливые служанки, а подвыпивший привратник отталкивал прочь. Но ничто не могло умерить его любопытства. Мальчик никогда еще не видел столько мяса, столько рыбы, столько ячменя. А столько вина, столько хлеба и столько яиц вряд ли еще когда-нибудь увидит.

И вот настал тот самый день. Погода была на редкость хорошая, и няня объявила это знаком свыше – сами небеса благословили союз влюбленных.

Облака плыли по небу, солнце клонилось к закату, а мальчика заперли в комнате под присмотром няньки. «Тану ни к чему дети на свадьбе, – проворчала она. – Тем более своих у него нет».

Положив голову на руки, он смотрел на дорогу. Из окна едва виднелся крест на часовенке. Свадьба проходила в часовне, рядом с которой его отец всякий раз плевался и бранился. Вот почему он задержался в пути. Вот почему еще не вернулся. Его отец плевал на церкви.

А еще он мертв.

При виде всадника мальчик вздрогнул. Он оторвал подбородок от скрещенных рук и прищурился. Но нет, всадник ничуть не походил на отца.

– Видно что-то? – спросила няня.

– Нет.

Она вздохнула.

– Что тебе сулит грядущее? Ты совсем малыш.

– Мне в будущем году будет десять.

– Твоя мать чистый ангел в этом платье, – с очередным вздохом сказала она. – Ангел. Тан дар речи потерял, когда увидел ее.

Мальчик раскинул руки и положил голову на гладкий каменный откос, прижимаясь к нему щекой. Его отец давно покинул замок, когда явился этот новый мужчина. Тан с бешеными глазами, длинными волосами и костяком, туго обтянутым кожей, такой розовой, что напоминала сырое мясо.

Он вошел в их дом, и мать мальчика задрожала при одном его виде и прижала сына к груди. Они прятались в тени, пока он шел мимо. Мать молилась и велела мальчику тоже молиться. Тан остался. Он присвоил их дом. Он ел их еду со своими соратниками в главном зале. Он подружился с замковыми псами. Так проходил день за днем, и однажды мать мальчика сказала, что выходит за него замуж.

Мальчик не понял.

– Как же ты выйдешь за него замуж?

– С помощью обетов, – ответила она. – И кольца.

Отец разъярится. Он так ей и сказал.

– Твой отец, – возразила она, – мертв.

Но призраки выходят из могил. Кости тянутся к опавшей с них плоти. А иначе зачем засыпать их землей и молиться, чтобы они лежали смирно?

Его отец в пути. Пока мать выходит замуж, он пересекает пустошь, забрызганный кровью и грязью. Такие мужчины не умирают – такие могучие, свирепые мужчины. Мормэр способен обрушить небеса на землю и повернуть море вспять.

А еще мать мальчика не оплакала своего мертвого мужа. Не проронила ни слезинки.

Он придет.

Загудели свадебные колокола. От их звона у мальчика заныли зубы.

– Свершилось! – воскликнула няня. – Мальчик, смотри! Видишь что-нибудь?

Он перевел взгляд с меркнущего неба на крест часовни внизу. Внезапная мысль кольнула его – способ сбежать. Но няня должна подойти ближе.

– Да, няня, – ответил он. – Да, посмотри сама.

Она тяжело поднялась, как старое водяное колесо, и побрела к окну. Едва она подошла, как мальчик развернулся и со всей силы пнул ее по голени. От потрясения она пошатнулась, попыталась за что-нибудь ухватиться и с хрипом рухнула. Голова ее глухо стукнулась о каменный откос.

Она неподвижно лежала, скорчившись, на полу. Глаза ее блуждали, дыхание напоминало сип кузнечных мехов. На лбу распустился алый цветок.

Мальчик не стал ждать осознания своей вины. Он выскочил за дверь, словно на крыльях ветра. Пронесся по коридору и скатился по лестнице, перескакивая через узкие каменные ступени и ленивых борзых, которые и ухом не повели.

Воины и слуги торопливо уворачивались.

– Вот негодник!

На кухне кипела работа. Распорядитель трапезы преградил путь, но мальчик поднырнул ему под руку и перевернул табурет, чтобы загородить проход. Мальчик налетел на кухарку, разбил кувшин и толкнул слугу, который рухнул на пол в облаке ячменя.

– Паршивец! – выругался кто-то. – Чертово отродье!

Наконец он добрался до двери. Выбежал во двор, пронесся мимо привратника и воинов и увидел часовню. Небольшое здание ярко украсили гирляндами в честь оглашения брака.

Мать сказала: «С помощью обетов и кольца». Он перекричит обеты. Растопчет кольцо. Если отец не придет, мальчик сам положит конец свадьбе.

Путь ему преградило море тел. Он толкался и извивался, но пробраться не мог, а проклятые слуги за его спиной уже пустились в погоню.

Мальчик рухнул на четвереньки и пополз под ногами у гостей, задевая бока, цепляясь за подолы, пока не вынырнул на другой стороне, мокрый от пота, запыхавшийся, покрытый соломой и пылью. Он встал, чтобы встретить выходящих из двери часовни.

Толпа напирала со спины. Чей-то локоть задел ухо мальчика. Под перезвон колоколов донесся протяжный выклик: «Макбет! Макбет!»

Из часовни вышла его мать. Она держала за руку розового тана. Он вышагивал рядом с ней, их пальцы были переплетены, запястья туго перевязаны лентой. На ее пальце сияло золотое кольцо. Все потонуло в зловещем гуле колоколов.

Люди подались вперед, так что мальчика зажало меж боков, утянуло в складки платьев, и он едва нашел щель в смыкающейся толпе. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина коснулся лица новобрачной – лица матери мальчика – и притянул ее к себе. Их носы соприкоснулись. Они поцеловались.

Раздался одобрительный рев толпы, и кто-то схватил мальчика за руку. Привратник дернул его назад, подхватил и грубо перекинул через плечо. Болтаясь, словно куль с рожью, мальчик подпрыгивал на каждом шагу обратного пути через разворошенную кухню, вверх по лестнице, в пустую детскую. Солнце уже почти село. У окна виднелось алое пятно в том месте, где упала няня.

Вошла старая служанка и молча принялась раздевать мальчика и вытирать с него солому и грязь. Но вскоре она засетовала на свою горькую долю и на то, что мальчик едва не убил няню и, что хуже, устроил непотребство на свадьбе собственной матери.

Его отец не пришел.

– Он не пришел, – всхлипнул мальчик.

– Ну-ка, тихо.

Старуха обмакнула тряпицу в чашу с водой и так грубо прижала ее за ухом, что он вскрикнул. Но тут же сжал губы и стоял так, не сгибаясь и не отступая, пока его приводили в порядок. Служанка велела идти спать, а когда он отказался, схватила за ухо и силком уложила в постель.

– Ложись спать. Останешься без ужина за то, что натворил.

Ну и пусть, есть ему не хотелось.

Служанка расценила это как упрямство.

– На свадьбе собственной матери, – пожурила она. – Глупый мальчишка. Что теперь тан о тебе подумает? Власть в его руках. И ты должен быть ему благодарен.

Мальчик повернулся в кровати. Перед глазами вспыхнул поцелуй матери и чужого мужчины, словно искра прожгла шелковое полотно.

– Почему они поцеловались?

Старуха смягчилась.

– Сегодня их свадьба, – ответила она. – Они поцеловались, потому что любят друг друга.

За окном опустилась ночь. Последние тусклые угольки солнца дотлевали на облаках и медленно гасли.

– Он не пришел, – снова сказал мальчик.

Его отец сотряс бы замок до основания, сомкнул бы стены вокруг них, как уже бывало, когда мальчик с матерью жались друг к другу. Мормэр пугал ее, и мальчик знал: это потому, что его отец воплощал собой власть.

– Кто? – спросила служанка. – Кто не пришел?

Ответа она не получила.

– Никто.

Он поежился. Служанка накрыла его шерстяным одеялом, подарком тана. Мальчик про себя молился, чтобы наступающая темнота стерла деяния дня. Но он видел кольцо. Его мать вышла замуж. После поцелуя новобрачных она улыбнулась, и мальчик увидел острый зуб, который она всегда предпочитала скрывать.

– Мой отец никогда не целовал так мою мать, – сообщил он служанке.

– Тс-с, – шикнула она. – Теперь он твой отец.

Он обдумал ее слова. Одного отца он потерял. Может потерять и другого.

– Как долго?

– Что как долго?

– Как долго он будет моим отцом?

– Всегда, – ответила она.

Он закрыл глаза. Он знал, что всегда – это очень долго.

Леди

Когда я была девочкой, у меня были косы и вздернутый носик. Мне не нравилось отражение моего волчьего клыка в зеркале, и я старалась держать губы сомкнутыми.

Моя мать умерла в родах. Я убила ее.

Отец никогда не упоминал об этом. Ее смерть стояла между нами. Не то чтобы он ее не любил. Полагаю, что любил на свой лад. Но отец был не из тех, кто выражает свою любовь. Какой могла бы быть его любовь?

Я росла в его тени. В тени его разновидности любви – скупой, унизительной любви, которая ничего не дает в ответ. Он любил других. Женщины скользили по дому, словно угри. Некоторые из них проявляли ко мне интерес. В конце концов, я была внучкой прежнего короля. Старого короля, о котором говорили с почтением. Впрочем, вспоминали его нечасто.

Я была четвертым ребенком своего отца; до меня родились две сестры и брат. Они умерли в младенчестве. Моя вторая сестра прожила дольше всех – два года. Я часто навещала их могилы в крипте замка. Тайком пробиралась туда, где мои сестры и брат покоились под каменными плитами. Спали. «Пожалуйста, проснитесь», – умоляла я. Но они не просыпались. Они умерли до моего рождения, а потом явилась я и убила их мать. Вот почему они не хотели со мной играть. Как же они должны были меня ненавидеть – четвертую, последнюю, единственную! Убийцу матери.

Какой могла бы стать моя жизнь, если бы мать выжила?

Иногда в отцовский замок приезжал с визитом мой кузен Макдуф из Файфа. То были счастливые дни. Он был добр, хотя тете и дяде я не нравилась. Я была странной девочкой, своенравной, диковатой. Не так мне подобало себя вести.

Большую часть времени я проводила одна. Бродила по лесам, доходила до маленькой лощины, где извилистый ручей прорезал мшистые берега. Там я призывала своих мертвых брата и сестер, представляя на прогалине их призрачные лица. Я думала, что они должны быть похожи на меня. Только красивее. Светлые лица, румяные щеки. Никаких волчьих клыков – только пухлые алые губы и ровные белые зубы. Мои старшие сестры были умны и скромны. Брат – развязен и очарователен. Мы играли в прятки среди камней и деревьев. Грачи мелькали в кронах над нами; в траве пели кузнечики. Совы таращились из скрытых в листве дупел. Я пряталась. Я ждала. Я слушала шелест ветра, и кожу покалывал холодок. А что, если меня так и не найдут? Отправит ли отец людей на поиски, выследит ли меня, найдет ли за полусгнившим пнем?

Когда я уставала ждать, то возвращалась по петляющей тропинке домой, собирая цветы, чтобы положить их на каменные плиты в крипте. Помнится, я верила, что если умру, то смогу присоединиться к сестрам и брату в их счастливом танце, мы возьмемся за руки, поднимемся из могил и убежим в безлунную ночь.

Моя бабка, когда туман не застилал ее разум, порой ходила со мной в лес. Во время прогулок она показывала мне цветы и травы. Говорила о свойствах ревеня, который собирала для своих опухших суставов. Рассказывала о духах, что живут под лепестками цветов и не любят, когда их беспокоят. Собирала ведьмин цвет – золотые шарики купальницы. Жгла можжевельник и очищала замок от злых духов. Дома, при свете одинокого огня, учила меня рукоделию и грамоте. Слушала, как я играю на арфе. Мы часами сидели вдвоем в холод и в жару, и вереница дней тянулась бесконечно.

Она была матерью моего отца и когда-то – королевой. Я пыталась представить ее девушкой, разглядеть прежний облик за длинными прядями белоснежных волос. О тех днях она почти не вспоминала. Люди давно забыли о ней, как и о моем деде. В отличие от моего отца, она не испытывала горечи по этому поводу.

А потом она умерла.

Кто сказал, что мир не может измениться в одночасье?

Я так и не узнала, любил ли мой отец свою мать. Порой он называл ее старой ведьмой, когда она бранила его за разгульную жизнь. Ее кончина никак не сказалась на нем или его отношении ко мне. Я была последней из его рода. «Пора подыскать тебе мужа», – говорил он.

В день моего пятнадцатилетия он исполнил обещание.

Отец разглядывал мое лицо, мягко приподняв его за подбородок.

– Ты стала взрослой, – заключил он. – Пора вести себя как подобает.

Ему я могла смотреть в глаза. Но человек, что ждал внизу, был совсем иным.

Этот мужчина не был отцу другом, всего лишь союзником. Мормэр Морея. Его знала каждая живая душа. Он был могуч почти как король. А может быть, и столь же. Наш повелитель, король Малькольм, оставил его в покое и закрывал глаза на его кровавые походы, пока они не угрожали королевству.

Отец договорился о браке за моей спиной. Через три дня нас обвенчают.

Я не поднимала глаз, скромно склонив голову, пока мормэр и мой отец вели беседу. Вокруг стояла свита отца и наблюдала за нашим знакомством. Мормэр оглядел меня сверху вниз. Оценивающе осмотрел сбоку, затем сзади. Я неподвижно ожидала вердикта.

– Посмотри на меня, – сказал он, когда отец умолк.

Я повиновалась. Он не был уродлив. Тяжелый лоб отбрасывал тень на глаза, а густая борода, вероятно, скрывала шрам. Но уродлив он не был. Хоть что-то.

Он был стар. Не так стар, как мой отец, но все же. Наверное, для него я дитя. Жена и дитя.

– Полагаю, ты знаешь толк в рукоделии? – спросил он.

– Да, господин.

– И в музыке, и в разных девичьих забавах?

– Да, господин.

– Сгодится. Ты родишь мне полдюжины сыновей, все в меня, один сильнее другого.

Я почти не запомнила свадьбу, словно тонкая пелена лежала у меня на глазах. Помню аромат цветов. Помню, как произносила слова. Наш дом был благородным домом, домом обрядов. Прозвучавшие слова связали нас навсегда. Неважно, что они развеялись по ветру, – слова сковали нас, соединили, как лента, что стягивала наши руки. Сомнений не оставалось: я принадлежала ему.

И все же, не считая сыновей, которых я должна была ему подарить, жена была ему не слишком нужна. Он предпочитал общество мужчин. Он окружил себя друзьями и союзниками. Гуляками, которые трепетали перед ним, искали его общества, его одобрения. Они ели вместе, пили вместе. Вместе орали и гоготали. Лишь когда мужчины садились за стол и набивали животы, мой супруг призывал меня к себе. Каждый вечер я изображала живую статую, чтобы мужчины могли пожирать меня глазами.

Когда я входила, в зале воцарялась тишина. Разговоры смолкали, смех замирал. Мужчины глядели, как отблески огня ласкают мое тело.

– Сыграй нам на арфе, – приказывал мормэр.

Я играла им на арфе.

– Спой, – рявкал он.

Я вплетала слова в мелодии. Перед моими глазами вставала короткая прошлая жизнь. Я вновь оказывалась в детстве. Мне хотелось, чтобы песни унесли меня назад в те безмятежные времена, когда я была одинокой девочкой в отцовском замке. Но настоящее стояло у меня перед глазами. Я разрывалась надвое между ним и воспоминаниями. Не диво, что наши тела разделены пополам и шов бежит по спине. Нас сшивают в утробе матери. Половина принадлежит ускользающему прошлому, половина – грядущему.

Я пела. Мужчины заливали слюнями бороды. Они напоминали комнатных собачек, которые с жадностью глядят на волчью кость. Опомнившись, они выпрямлялись. Волк дозволял им посмотреть на свой ужин, но не принять в нем участие. Позже они возвращались к своим женам, любовницам, набрасывались на них, пожирали. Могли они при этом думать обо мне? Я была приправой к их ужину – супругой мормэра Морея.

Сам волк приходил в нашу спальню, как следует набив живот едой и питьем. Я чуяла его мускусный запах и запах оленьего жира от бороды, видела хрящи, застрявшие между зубами. Он вертел меня, лапал свою добычу. Его широкие плечи ходили ходуном. Он рычал, словно зверь, а насытившись, валился навзничь на меха и забывался скотским сном.

К счастью, он редко бывал дома. Он предпочитал вересковые пустоши домашнему очагу. Предпочитал горы и долины. Он охотился. Он скитался. Он сворачивал мятежникам шеи голыми руками. Отсекал головы и насаживал черепа на колья.

Я оставалась одна, девочка, которая приглядывает за домом. Когда он возвращался из своих скитаний, то ложился в кровать с кровью на устах. Я не спрашивала, чья это кровь – зверей или врагов.

Мой отец не писал мне и не навещал. Он рад был сбыть с рук последнее, непослушное дитя. В следующий раз я увидела его уже в гробу. До нас дошла весть, что он слабеет и я должна поспешить, если хочу увидеть его прежде, чем он отойдет. Мормэр выделил мне лошадей и наказал слугам не отходить ни на шаг. Возможно, опасался, что я сбегу. Но куда? Вся страна была мне темницей. У меня не оставалось ничего, кроме него.

К моему приезду отец уже умер. Я склонилась над гробом и коснулась лица. Безжизненной бледной маски, увенчанной цветами. Смерть ничуть не похожа на сон.

На его похоронах мне стало дурно. Накатила волна тошноты, и я потеряла сознание. Дамы решили, что я лишилась чувств от горя. Но я не испытывала ни горя, ни сожаления. Я была в тягости.

Сбылся мой главный страх. Когда отец отдал меня в жены, я знала, что это возможно, но до последнего надеялась, что ребенка не будет. Но все вышло так, как предрекла женщина в черном.

Мальчик ли это?

По ночам, когда я оставалась одна, я задирала ночную рубашку и подносила свечу к животу. Я смотрела, как он плавает во мне. Смотрела, сперва не веря, а после уверовав и дивясь. Однажды я увидела очертания ручки или ножки, выступающей изнутри. Затем ребенок вновь нырнул вглубь, словно рыбка. Растущий плод шевелился и крутился, и я ощущала это так ясно, так полно, что мне начало казаться: дитя было во мне всегда и всегда будет.

Я тянула с признанием до последнего, чтобы полностью удостовериться. Мормэр был более чем доволен.

– На тебе лежит почетная обязанность, – сказал он, водя грубыми руками по моему округлившемуся животу. – И это будет мальчик.

Для такого человека иной исход немыслим. Он знал силу своего семени.

Все старались обеспечить именно такой исход. Распорядитель трапезы кормил меня дичью, которая способствует рождению сыновей. Церковники привязывали к моим бедрам кусочки пергамента с могущественными словами, призывающими небесные силы коснуться моего тела, благословить мою утробу. Бабушка часто говорила, что, если беременная женщина ступает сперва правой ногой, родится мальчик. Я следила за тем, чтобы всегда ступать правой ногой. Кроме того, живот, в котором зреет мальчик, больше выпирает с правой стороны. Я не была уверена, что справа он выпирает больше, чем слева, но мои дамы заверяли, что так и есть. Они перечисляли имена мальчиков и девочек и смотрели, не зардеюсь ли я.

Мои мысли должны были быть строги и чисты. Я простила своего мужа, убедила себя, что люблю его. Я прогнала прочь все нездоровые фантазии. Роды всегда несут риск погибели души. Дьявол стремился заполучить этого ребенка – как и любого другого испокон веков. Матери – и источник вечного проклятия, и надежда на спасение.

В страхе я велела, чтобы меня обвязали молитвенными свитками, по одному на каждый год детства. Оно закончилось рано, в одиннадцать лет, в день, когда я повстречала окутанную мраком женщину, которая сказала мне, что у меня будет сын. И что он умрет по моей вине.

Врач и священник ни за что бы не поверили подобному пророчеству. Более того, обвинили бы меня в сношениях с неким неведомым злом. Я помалкивала, так что меня просто сочли чрезмерно набожной дурочкой. Одиннадцать молитвенных свитков могли бы оскорбить небеса. Священник настаивал на одном, я потребовала хотя бы два. Благочестивый старец посоветовался с моим мужем, и они согласились.

Раз уж я носила дитя, им приходилось потакать моим суевериям и страхам. Молитвенные свитки намотали туго, и каждый запер жуткое видение еще глубже в чертогах памяти. Прежде всего я запретила разжигать огонь. Ни малейшего огарка не должно было гореть у моего ложа. Мои глаза не должны были видеть пламени. Мои дамы молились со мной в темноте.

Это казалось им странным, но объяснить причину я не могла. Меня сочли бы проклятой. Я никому не говорила, что увидела в лесу в последний день детства, в последний день перед тем, как у меня пошла кровь. Круг, который начертила женщина в плаще. Огонь, дитя.

Я молилась. Если мне повезет, роды будут легкими.

Мне не повезло. Схватки пронзали мое тело, словно молнии. Я пылала на своем ложе. Я обливалась потом. Даже в темноте я видела пламя. Это не было ужасным видением: слуги принесли факелы, чтобы осветить комнату. Я закричала, чтобы их унесли. Повитухи прижали меня к кровати и срезали молитвенные свитки ножом. Я все еще видела пламя. Я видела горящее дитя.

Женщины остужали меня примочками. Легче не становилось. Ребенок рвался наружу и не помышлял о том, выживу ли я. А если я умру? Мормэр не станет по мне тосковать. У него будет сын. Я могу отдать за него жизнь, но я подарю ему живого, дышащего сына.

Наконец крики ребенка разорвали пелену жара.

– Это?.. – прошептала я.

– Да.

Мальчик. Повитуха протянула его мне, положила на мою обнаженную грудь. Наши сердца бились в такт, моя кровь звала его, его кожа была дивно теплой.

– Его нужно покормить, – сказала повитуха. – Позвольте, госпожа.

– Нет, – отрезала я.

– Кормилица…

Повитуха протянула руки, чтобы забрать его у меня и отдать чужой женщине с грудями, полными молока. Кто знает, какой гадостью она может его накормить. Он принадлежит мне. Я сама буду кормить сына.

День за днем, часы напролет мы были единым целым, мать и дитя. Он пил мое молоко и забывался глубоким сном, причмокивая – ему снилась моя грудь. Я смотрела, как бьется пульс в незатвердевшей макушке, и мне казалось, будто у него в голове есть маленькое сердце. Лихорадочный пульс в родничке. Ритм, который говорит об отчаянном желании жить.

Каждый раз, когда он плакал, у меня сочилось молоко и проступало сквозь сорочку. Пока он сосал грудь, мне казалось, будто он снова в утробе и холод мира не может коснуться его. Очнувшись от младенческих грез, он требовал молока. Пока он пил, его глаза напоминали два темных омута; они ничего не искали, ничего не признавали. Лишь вбирали жизнь. Когда я отнимала его от груди, он снова засыпал безмятежным младенческим сном.

Мормэр восхищался нами. Он сидел в своем большом кресле, покрытом мехами, и смотрел на меня и на это крошечное живое существо. Мы были с ним единым целым, чем-то новым, чем-то за гранью его воображения, что захватило его дом.

Поначалу мормэр не прикасался ко мне из уважения к материнству, повинуясь древнему инстинкту. Но вскоре ему стало невтерпеж. Его снедали страсть и похоть. Он потребовал, чтобы я вернулась в его постель. Но мое изменившееся тело ему не понравилось. Он разглядывал его с подозрением. Возможно, не мог отделить привычную плоть от новой. Он отстранился, замкнулся, его взгляд становился все более диким. Он охотился по несколько дней кряду. И это были самые счастливые дни.

Ребенок рос. Сперва его глаза вобрали свет, и темные омуты стали яркими голубыми озерами. Он вздрагивал от неожиданных звуков. Его взгляд блуждал по комнате, он разглядывал высокий балочный потолок, находил мое лицо. Он льнул ко мне, когда нуждался в утешении, льнул ко мне в страхе, льнул ко мне, цепляясь за жизнь. Пуповину между нами давно перерезали, но от этого он льнул ко мне только сильнее.

Вскоре он уже садился, тянулся к ложке, к катушке. Ползал. Пошатываясь, вставал, держась за табурет. Ходил, говорил. Цеплялся за мой подол. Тянулся, чтобы я взяла его на руки. Я носила его на бедре, и его тяжесть была мне в радость; когда он спал, опустив головку на мое плечо, я ощущала себя цельной.

Когда муж возвращался из своих скитаний, то всматривался в мои глаза, выискивая малейший намек на измену, обшаривал мою одежду, постель. От него воняло всем, чем он занимался вдали от меня. Каждым куском мяса, каждым кубком, каждой шлюхой, каждой справленной нуждой – все запахи держались на нем. Он был воплощением всего мужского, мешаниной крови и костей.

За ужином он свирепо глядел на меня через стол. Он пил, обвиняя меня в нечистых мыслях. Хватал за талии служанок и отпускал замечания об их девичестве. Он говорил, что я свое утратила.

Но разве не он его забрал? Разве не ему оно принадлежало? Разве не он владел всем? Домом, женой и ребенком?

Он даже высмеивал нашего сына. Мальчишка слишком мягок; вечно тянется к мамочке. Слезы – признак слабости, говорил мормэр. Моя кровь ослабила его; я разбавила семя своего мужа, и теперь сын цепляется за женские юбки.

– Хватит ему потакать, он и так уже похож на девчонку.

Мой муж искал дома других развлечений. Однажды знатные гости привезли с собой обезьянку на поводке – шелудивую замученную тварь из далеких земель. Мормэру она пришлась по душе, он угостил ее элем. Обезьянка жадно вылакала пойло, видно, ей было не привыкать.

Мормэр засмеялся.

– Еще эля для моего друга!

Обезьянка выхлебала эль залпом и покатилась по полу. Мужчины гоготали, глядя, как обезьянка держится за голову и пытается вырваться из тумана, застилающего мозг. Но как бы она ни старалась, эль был сильнее.

Мормэр грохнул кулаком по столу и рявкнул:

– Всем брать пример с обезьяны!

Его взгляд упал на меня, и смех смолк. Затем он посмотрел на сына.

– Иди сюда, мальчик, – сказал он. – Подойди к отцу.

Мальчик заглянул мне в лицо в поисках поддержки, но я ничего не могла сделать.

– Иди сюда, я сказал!

Он повиновался, бедный крошка.

– Вот молодец, – сказал мормэр. – Подойди. Пей.

Он протянул моему сыну кубок и положил тяжелую руку на спину мальчика.

– Сегодня важный день. У меня есть кое-что для тебя.

Мормэр поднялся – гора в человеческом облике, борода, грязь под ногтями и пот; он вздымался над сыном. Он потянулся к поясу и достал кинжал.

Я даже закричать не успела. Перед моими глазами сверкнуло лезвие, способное оборвать жизнь моего сына.

Мормэр поднял нож, оценивая его остроту и балансировку. Затем ловко перехватил кинжал за лезвие и протянул рукояткой вперед.

– Возьми этот кинжал, – сказал мормэр. – Это дар мужчине, будущему воину. Дар отца, который научит тебя правильно его вгонять.

Гости расхохотались.

Лицо мормэра сделалось торжественным.

– Когда-нибудь ты будешь править этим домом. Ты, носитель моей крови, который передаст ее своему сыну. Прими его. Возьми мой нож.

Мальчик не двигался.

Мормэр, пьяно пошатываясь, опустился на колени и протянул нож еще раз.

– Возьми его.

В зале воцарилась тишина. Все смотрели на них в этот миг великого предзнаменования.

«Возьми его, – мысленно молила я. – Возьми его, и все будет хорошо».

Мужчины переступали с ноги на ногу, перешептывались.

– Мальчик!

Мормэр схватил его за руку, дернул к себе.

– Возьми чертов кинжал!

Мальчик задрожал, поник в отцовской хватке. Глаза его наполнились слезами; он сдавленно всхлипнул. Мормэр с отвращением отпустил его руку. Мой сын отпрянул, повернулся и побежал ко мне.

Я не подпустила его к себе.

– Иди! – яростно велела я. – Возьми нож у отца.

Пугливый дурачок замотал головой. Он понятия не имел, что натворил. Этот человек мог убить нас обоих.

Мормэр встал и всадил кинжал в столешницу.

– А ну иди сюда, мальчик. Иди сюда, ублюдок, или я обрушу крышу на твою голову.

Спрятав лицо в складках моего платья, сын заплакал.

Мормэр яростно взмахнул рукой, кувшины и кубки разлетелись по комнате. Как легко он мог ринуться на нас, швырнуть ребенка об стену!

Его могучая грудь вздымалась. Гости смотрели в пол.

Тишину нарушила обезьянка. Пьяный зверек дико захохотал. Он смотрел на мормэра. Мой муж встретился взглядом с дикой тварью, когда та положила лапу между ног и принялась теребить свой стручок.

Все молчали. Комнату наполняло уханье обезьянки, которая ублажала себя.

Мормэр повернулся ко мне.

– Ты.

Его трясло.

Я прижала сына к себе и обвела взглядом комнату в надежде, что кто-то вступится за нас. Никто не поднял глаз.

– Шлюха!

Прозвучавшее слово могло бы расколоть камень. На его губах выступила пена. Он ткнул в меня пальцем.

– Мой сын не стал бы плакать; мой сын не стал бы прятаться от своего отца. Ты притащила ублюдка в мой дом.

Я покачала головой.

– Нет, – пролепетала я из последних сил. – Нет.

– Гнусная, нечестивая шлюха! Ты испортила его. Ты превратила его в… бабу.

Мне следовало склониться. Следовало пасть ниц, чтобы смягчить его. Но я не могла.

– Пожалуйста… – начала я.

– Это отребье, этот слизняк не мой сын.

– Мой господин, – простонала я. – Он твой.

Впервые я ощутила всю мощь его ярости. Всю злость, что копилась в нем, каждую обиду, что питала его гнев, он вложил в свой удар. Сперва я не почувствовала боли; только твердый пол, на который упала. Из этой жесткости, из головокружения медленно поднялось понимание случившегося; я ощутила, как сын рухнул рядом со мной. Он был невредим. Лишь тогда я прижала ладонь к лицу, чтобы унять боль от удара, нанесенного мужем.

Мормэр опустился на колени рядом с нами.

– Эта тварь, – прошептал он, указывая на заскучавшую обезьянку, – эта тварь и то больше мужчина, чем этот мальчишка.

Он сплюнул. Слюна попала мне в глаз и обожгла его, словно соль.

Той ночью он выставил меня из нашей спальни и запер дверь. Дрожащий слуга показал мне мою новую постель – тюк соломы в зале. Утром мормэр уехал, еще затемно отправился в новый поход. Он не обмолвился, куда направляется и когда вернется.

Мы с сыном ждали. Шли недели, мое лицо зажило. Прошел месяц, другой. Мне начало казаться, что мормэр нарочно держится вдали, чтобы наказать меня, что он начал новую жизнь, правит другими землями. Времена года сменяли друг друга. Прошло полгода, больше. В отсутствие мужа я взяла себя в руки, собралась с духом. Я исправлю то, что случилось, и однажды все снова станет на свои места. Я подготовлю сына к возвращению его отца.

Мы стали упражняться. Так я говорила себе: это всего лишь репетиция, чтобы показать ему, как себя вести. Я не знала, что это значит, когда мать, а не отец вкладывает нож в руки сыну. Кинжал – это символ мужской доли. А я – кто угодно, только не мужчина.

– Подойди, – велела я сыну. – По традиции отец вручает сыну нож.

Я мягко подала ему кинжал. Он протянул руку и обхватил рукоять пальцами.

– Возьми как следует, – сказала я. – Видишь, как просто?

Он сжал пальцы. Схватил нож и без предупреждения дернул.

Это был не легкий укол иглы. Лезвие рассекло мне ладонь. Я вскрикнула от жгучей боли. Мальчик испугался и заплакал.

– Не плачь, – сказала я. – Смотри.

Я вложила в его руку кинжал, и он принял его. Он крепко держал нож, алый от крови его матери. Вместе мы смотрели, как кровь струится из моей ладони и капает на пол.

Мальчик

На следующий день после свадьбы тан уехал в Инвернес, где к нему вскоре присоединятся мальчик и его мать. Макбет забрал с собой воинов, слуг и даже собак, но сборы и подготовка все равно заняли много времени. На следующей неделе слуги загрузили последние повозки и запрягли лошадей. Мальчик с матерью тронулись в путь с десятником во главе и в сопровождении немногочисленной свиты.

Они придерживались дороги, миновали деревушки, пересекали ручьи. Въезжали в леса, где бурлили кристально чистые потоки и из зарослей глядели волки. Солнце касалось далеких вершин высоких холмов, лишенных облачных венцов. В болотах бродили кроншнепы, окунали в воду узкие клювы. В зарослях металась мошкара, спасаясь от мерзких жуков, которые карабкались вверх по стеблям гнувшейся травы.

Проехав немало миль, они оказались в небольшом городке. Вдоль широкой улицы стояло несколько щеголеватых зданий, на узких улочках громоздились покосившиеся домишки. Люди выглядывали из дверей, провожая всадников. Плакал ребенок. Женщина выплеснула содержимое ночного горшка рядом с проезжающей повозкой. Дети бежали рядом с обозом, дразня лошадей, и те прибавили ходу.

Замок Макбета высился впереди, резко очерченный на фоне солнца. Под зубцами стен лепилось с дюжину глиняных гнезд, из которых вырывались стремительные птицы. Мальчик смотрел, как они взмывают и падают, кружат и исчезают в щербатых стенах замка. Мальчик подумал, что если он упадет с вершины башни, то разобьется, и тогда его мать пожалеет о содеянном. Он представил, как лежит изломанный на земле. Улитки ползают по его глазам, а насекомые строят домики в грудах костей. Трава прорастет между пальцев его ног, одежда покроется мхом, а кожа задубеет на иссохшем теле.

У ворот замка десятник повернулся в седле.

– Мы прибыли, госпожа, – сказал он.

Во дворе их выбежали встречать несколько крупных собак, за которыми спешили взмыленные слуги.

– Леонас!

Мальчик выскочил из повозки, опустился на колени и обнял за шею свою любимую борзую. Мокрый собачий нос прижался к его щеке.

– Встретил старого друга, – сказала его мать.

– Да!

Пронзительный свист заставил их вздрогнуть. Псы заскулили и по второму свисту умчались в дальний конец крепости. Леонас вывернулся из рук мальчика и поспешил следом. Теперь вся свора теснилась у ног хозяина.

Макбет потрепал собак и уверенно зашагал через двор.

– Моя дорогая, – сказал он, протягивая руку супруге. Он помог ей спуститься и взял ее лицо в ладони. – Добро пожаловать в твой новый дом.

Макбет коснулся губами ее губ, затем глаз и щек.

– Ты получил мое письмо? – спросила она.

Макбет прижал свою руку к своей груди.

– Храню его у самого сердца.

Мальчик поднял взгляд и увидел, как над острыми зубцами стены хлопают на ветру знамена. Слуги суетились вокруг, распрягали коней, выгружали поклажу, уносили сундуки и короба.

Слуга подошел к Макбету и поклонился.

– Господин, трапеза готова.

Макбет вновь коснулся лица жены.

– Тогда давайте поужинаем.

Слуга взглянул на мальчика, прочистил горло.

– Господин, стол накрыт только для вас и Леди.

– Вот как?

По лицу Макбета скользнула тень. Мать, мальчик и слуга ждали, пока тан примет решение.

– Сегодня накройте на троих, – велел он.

Он посмотрел на мать мальчика, затем на него самого.

– Добро пожаловать, парень, – сказал он и повел их ужинать.

После ужина мальчик увидел призрак. По залу заструились ее льняные волосы, а потом она исчезла, и он лишь наутро узнал, что это не призрак, а девочка.

Бледный луч рассветного солнца пробрался в кровать и разбудил его. Он оделся без посторонней помощи и спустился по узкой лестнице, внизу которой наткнулся на усталого слугу. Тот отвел его на кухню. Мать мальчика и ее муж еще спали, но хмурая кухарка положила на стол толстый ломоть хлеба, который мальчик с удовольствием умял.

Он вспомнил запахи и виды замка его покойного отца. Там тоже на заре все понемногу оживало. Вскоре кухню наполнили запахи кипящего жира и пшеничной крупы, томящейся на огне, пополам с запахами скошенной травы и скота. Все казалось знакомым и в то же время чуть искаженным, смещенным.

Слуга впустил борзых. Леонас бросился к мальчику, и мальчик встал на колени, чтобы Леонас облизал ему лицо. Он зарылся носом в пушистую шерсть на загривке друга, а затем отправился со всей сворой в комнату при кладовой, где слуга покормил собак обрезками мяса.

И тут снова появилась девочка-призрак, задержавшись в дверях и глядя на мальчика и собак большими голодными глазами. Она была лет девяти или десяти в простом платье, похожем на колокольчик. Ее льняные волосы покрывал платок. Мальчик следил за ней краешком глаза, и поскольку она не решалась сделать шаг, жестом предложил ей войти.

Она вошла, но робко остановилась перед собаками.

– Протяни к ним руку, – сказал мальчик. – Вот так.

Он поднес ладонь к носу Леонаса. Девочка повторила, протянула руку, чтобы пес мог обнюхать ее пальцы.

– Теперь вы друзья, – заверил ее мальчик. – Поскольку я его друг, он будет дружить с кем я скажу. Можешь погладить его, если хочешь.

Он положила ладонь на бок Леонасу. Ее пальцы были красными и обветренными.

Мальчик засмеялся.

– Ты что, ни разу собаку не гладила?

Она покачала головой.

– Вот так.

Он показал, как гладить Леонаса, чтобы не ерошить шерсть.

– Теперь ты.

Она провела рукой от шеи до хвоста собаки, но тут подошел слуга и вывел борзых.

– Здесь живет девочка, – сказал мальчик матери, когда она спустилась в главный зал к завтраку. Она надела новое платье, повязала голову шелковым платком. В углублении очага потрескивал огонек.

– Девочка? – переспросила мать, подняв брови.

– Я думал, это призрак. Но это просто девочка, которая не умеет гладить собак.

– Девочки этого обычно не умеют.

В комнату пробралась птица – маленькая ласточка, которая металась над головой в поисках выхода. Она билась о стены и балки, носилась зигзагами, пока наконец не уселась высоко на потолочной балке, в паутине, возмущенно чирикая.

Слуга открыл дверь, и в зал вошел Макбет. Его жена поклонилась; мальчик повторил за ней. Макбет подошел к столу, прислужник пододвинул ему стул. Затем он пододвинул стул его жене. Мальчик пододвинул стул сам.

Они молча ждали, пока слуги выносили блюда и под присмотром распорядителя трапезы накрывали на стол. Макбет мрачно отломил кусок хлеба, прожевал, запил элем. Птица слетела на пол, запрыгала, подбирая крошки, и снова взмыла на затянутые паутиной балки. Макбет не обратил на нее ни малейшего внимания.

Здесь, дома, в собственном замке, Макбет выглядел старым. Он явно был старше матери мальчика. Мальчик не знал, сколько лет его матери, но ее часто называли красавицей. «Такая молодая и такая красивая», – шептались люди, как будто это была страшная тайна, которую стены могли подслушать.

Макбет медленно жевал, а его жена положила себе крошечный кусочек размером с воробушка.

– Мой сын говорит, что в замке есть маленькая девочка, – наконец сказала она. – Есть ли здесь еще дети? Может быть, мы подыщем ему товарищей для игр.

– Девочка, – произнес Макбет и сделал еще глоток. – Это Марсали, наверное. Дочка Исенды.

– Одной из моих дам? Она о ней не говорила. Другие дети есть, или только она одна?

– Только одна. Не считая его.

Макбет взглянул на мальчика.

– Так что теперь получается двое.

– Можно я ее поищу? – спросил мальчик.

Глаза матери скользнули по лицу Макбета. Тан почувствовал, что его изучают, и кивнул в знак согласия.

Когда мальчик спускался по коридорам в тот первый день, замок уже не казался таким большим, как прошлым вечером. Факелы погасли, и утренний свет, льющийся через открытые ставни, скользил вверх по стенам. Девочка вышивала в швейной комнате вместе с матерью. Когда он подошел к двери, обе поднялись и слегка присели.

– Я пришел узнать, не согласится ли девочка поиграть со мной в замке, – заявил он.

Исенда приподняла бровь.

– А лорд и леди разрешили?

Он заверил, что да. По слову матери Марсали отложила шитье и осторожно направилась к двери.

– Я жду ее назад не позже чем через час, – добавила она.

Когда они шли по коридору, мальчик произнес:

– Как видишь, я один, без Леонаса. Так что нам придется подружиться без его помощи. Но он сказал, что мы должны стать друзьями.

– Правда?

Он впервые услышал ее голос.

– Да, – подтвердил мальчик, осмелев. – Он сказал, что в замке много секретов, и ты должна показать их мне, а если что-то утаишь, то Леонас узнает и больше не разрешит тебе себя гладить.

Они прошли мимо главного зала, откуда доносился смех его матери и ее мужа. Макбет теперь говорил оживленно. Она отвечала. Мальчик заглянул в дверь и увидел, что они держатся за руки. Леонас лежал рядом с Макбетом. Попавшая в плен ласточка прыгала у огня. Леонас не обращал внимания ни на птицу, ни на мальчика в дверном проеме. Он лениво зевнул, выкатив серо-розовый язык и свернув его, как блестящую саламандру.

Мальчик взял Марсали за руку и потащил прочь.

– А теперь покажи мне секреты замка.

Она молчала.

– Ты не умеешь говорить?

– Умею.

– Так почему не говоришь?

– Не знаю, что сказать.

– Ничего не приходит на ум?

– Кое-что приходит.

– Так скажи.

– Не стоит.

– Почему?

– Потому что это неприлично.

– Неприлично?

– Иногда мне приходят на ум неприличные мысли, которые не стоит высказывать.

– Выскажи их мне, не то мы с Леонасом не станем с тобой дружить.

Она сжала губы, словно створки раковины.

– Тебе все равно, что мы не будем с тобой дружить?

Она задумалась.

– Леонас приехал на прошлой неделе, а ты и вовсе вчера. Я вас совсем не знаю. Вряд ли я сильно расстроюсь, если мы забудем друг о друге.

– Ладно, – сказал он. – Расскажешь о своих неприличных мыслях в другой раз. А сейчас покажи секреты, как обещала.

У нее была маленькая шкатулка-головоломка из черного дерева, подарок дяди. Дядя побывал на Востоке, в Аравии, где видел много чудес. Он видел безголовых людей с лицами на груди. Видел людей с длинными темными журавлиными шеями. Видел женщин с крыльями на спине и плавниками, как у рыбы. А когда он вернулся домой и привез Марсали черную шкатулку, то рассказал о турецких водяных часах и удивительных куклах с часовым механизмом. Легкое касание, и кукла начинала двигаться, словно создание из крови и плоти, повинуясь какой-то незримой воле. Ее дядя видел деревянных птиц, оживающих на ветру. У них тоже были часовые механизмы, и, когда дул ветер, шестеренки вращались и птицы хлопали крыльями и открывали клювы.

– Они даже могут отложить яйцо, – сказала Марсали.

– Яйцо?

– Ну, деревянное, конечно.

Мальчик захотел это увидеть.

– Нет, – сказала она. – У меня есть только это.

Он взвесил шкатулку в руке. Принюхался к черной поверхности. Дерево пахло чем-то незнакомым – древним, странным. Он повертел шкатулку в руках, не понимая, как ее открыть.

– Надо сдвинуть вот здесь, – пояснила Марсали, легонько касаясь шкатулки сбоку и сдвигая панель вверх. – Потом здесь и здесь.

Она забрала у него шкатулку и принялась нажимать и простукивать грани.

– Нет, не так.

Смутившись, она начала сначала. Румянец залил ее щеки и шею. Она глубоко вздохнула, вернула всё на место и снова принялась двигать и переставлять панели.

Наконец она открыла шкатулку. Внутри была маленькая полость. Она перевернула шкатулку, и на ладонь выпали белые цветочные лепестки, почти рассыпавшиеся в труху.

– Ой.

Она нахмурилась.

Мальчик засмеялся.

– А ты думала, что время их не тронет?

Она потрогала лепестки в ложбинке ладони. Поднесла кулак к глазам, как будто сдерживая слезы. И зачем ей плакать по увядшим цветам? Это казалось очень глупым, но мальчику все равно захотелось утешить ее.

– Давай поищем еще, – предложил он.

Они вышли во двор и отыскали россыпь летних цветов у крепостной стены. Марсали обрывала лепестки, а мальчик выдергивал цветы с корнем. Он нашел яркий красный цветок и сказал, что именно его лепестки надо положить в шкатулку.

– Нет, только белые, – возразила она, – вот такие.

Она показала ему странный пучок белых цветов, каждый на отдельном ярко-зеленом стебельке.

– Красные лучше.

– Нет, – настаивала она. – Белые от ангелов.

– Ангелов?

Девочки поистине странные создания.

– Как хочешь, – сказал он.

Каждый вечер мальчик ужинал рано, тогда как его мать и ее муж – поздно и наедине. Мать он видел лишь спустя долгое время после того, как его укладывали в постель. На ее шее висело золотое ожерелье, на запястьях – красивые браслеты с камнями, которые касались его уха, когда она наклонялась, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

Однажды вечером она протянула ему вырезанного из дерева солдатика.

– Это подарок от твоего отца, – сказала она, держа игрушку в руке. На ее ладони был шрам, который остался по его вине, но мать никогда не упоминала об этом.

– Его сделал оружейник Сейтон по просьбе Макбета, – сказала она. – Он весьма искусный резчик.

У солдатика были две дырочки вместо глаз и бугорок вместо носа, по выражению его лица было непонятно, сердится он или радуется.

– Поблагодари отца утром, – сказала мать.

– Он меня не любит.

– Любит.

– Не так, как мой прежний отец.

– Ошибаешься. Этот отец любит тебя больше.

Она поднесла игрушку к пламени свечи, чтобы тень легла на постель, затем наклонила ее, и тень затанцевала в складках одеяла.

– Рассказать тебе о мужчинах? – спросила она, вкладывая солдатика в его руку.

Он сомневался, что ей что-либо известно о мужчинах. Она ведь его мать – что она может понимать? С другой стороны, она дважды была замужем, поэтому мальчик ответил:

– Да.

– Когда у мужчин рождаются дети, они не видят в них никакой тайны. Они смотрят на ребенка и думают: «Вот крохотное вопящее существо. Оно принадлежит мне, но пусть за ним присматривают моя жена и няньки, потому что меня оно не интересует».

– Почему мужчины так говорят?

– Может, такова их натура. А может, они учатся у других мужчин. Но твой новый отец… для него ты тайна.

– Почему?

Глаза ее сияли в свете свечей.

– Ты выходишь за пределы его понимания. Ты маленький человек со своими мыслями и желаниями. Скоро ты станешь взрослым.

– А Марсали?

– Марсали – другое дело. Ты мой сын. Я жена Макбета, и он начинает понимать, что его жена – это два человека: мать и жена. Он начинает понимать, что ты часть меня. Ему предстоит много узнать о нас. И ты… ты можешь научить его быть отцом.

– Научить?

– Ну, не так, как ребенка. Он взрослый человек. Но мужчины способны учиться. Некоторые, по крайней мере. Макбет может. Твой прежний отец не хотел учиться. Я была его женой, и этим все сказано. Ты был его сыном. Но мы с тобой можем научить Макбета быть и отцом, и мужем.

– Но почему? Ты для него тоже тайна?

– О да. Мы с тобой обладаем особой силой, которой он не понимает. Я была женой, а ты сыном до того, как он вошел в нашу жизнь. Он не может указывать, кем нам быть. Мужчины не дети. Их умы негибки. Потребуется немало времени и усилий, но если мы захотим ему помочь, то вместе сможем объяснить, кто мы.

Она встала с кровати, браслеты соскользнули и звякнули у нее на запястьях.

– А теперь, – сказала она, – полагаю, ты уже слишком взрослый для поцелуя.

Он задумался.

– Да, но мой солдатик просит его поцеловать.

Он протянул ей игрушку.

– Правда?

Она взяла солдатика, коснулась губами деревянной макушки и поставила его рядом со свечой.

– Если солдатика можно поцеловать, – сказал мальчик, – то и меня тоже.

Она помедлила, наклонилась и вместо щеки запечатлела поцелуй на его лбу.

– Спокойной ночи, – сказала она и задула свечу.

Леди

Он не помнил ненависти отца, не помнил боли. Покинув нас, мормэр лишь вырос в глазах моего сына. Стал вопросом, на который мальчик отвечал каждый раз, глядя на себя в зеркало, пустотой, которую он мог заполнять своими надеждами, своей беспомощностью, своими мечтами.

След от кинжала зажил, но нанесенная им рана породила страх, который рос подобно дереву. Я запрещала себе верить в знамения, в пророчества, но шли месяцы, мой муж не возвращался, и мне невольно начало казаться, что нечто таящееся на границах мира забрало его и теперь идет ко мне через пустоши. Как бы я ни ненавидела мормэра, он был жестоким и беспощадным защитником. Он внушал мне страх, но сил, неподвластных нашему разумению, я боялась намного больше.

Я начала молиться вдвое усерднее, стала не менее набожной, чем во время беременности. Нужные слова, нужная молитва защитят меня, а я, в свою очередь, защищу моего сына. Я берегла его от огня; я никогда не целовала его в щеку. Каждую ночь я прижимала мальчика к груди, ожидая, когда рассеется тьма и первый луч солнца возвестит новый день. Мы были с ним только вдвоем, наедине. Я была и Отцом и Матерью, той, что протянула ему клинок и ощутила его остроту.

Шли месяцы. «Когда он вернется?» – спрашивал мой сын. Мы коротали дни в ожидании. Некоторые слуги сбежали, ускользнули в ночи, уверенные в гибели своего господина. Другие остались, храня верность дому, а не госпоже. Но замок принадлежал нам, моему сыну и мне. Мы вросли в него, как мох в крепостную стену. Имя мормэра стало эхом, дымом и наконец исчезло вовсе.

Прошел год, когда наконец наступила перемена, которую я чуяла с тех пор, как уехал мой муж. Она явилась в доспехах, в крови, в пыли и пепле. Остановить ее было некому. Мой отец умер. Мормэр умер (как внезапно с дрожью прошептал мне на ухо слуга).

Она явилась в образе мужчины, который объявил наш дом своим.

Его люди выстроились по старшинству. Это была военная осада пополам с представлением.

Бежать было некуда. Я собрала слуг и вместе с ними встала в торце главного зала. Воины не встретили сопротивления, и никто не пострадал.

Макбет. Я часто слышала его имя в пересудах слуг, в приглушенных разговорах моего мужа о политике.

Он явился во плоти. Вошел в замок, изучая свою добычу. Завидев меня, хозяйку дома, он не замедлил подойти. Я ждала, скрывая страх. Его шаги гулко раздавались под сводами зала. Он остановился, наши лица разделяло всего несколько дюймов. Его взгляд был тверд как кремень. Волосы слиплись от крови. Я почуяла ее запах и затаила дыхание.

Он окинул меня взглядом с головы до ног.

– Кузина, – произнес он.

Он зашагал дальше, исчезнув на лестнице. Лишь тогда я выдохнула.

Кузина. Сколько раз за столом мормэр хвастал перед гостями, что убил собственного дядю⁴, забрал его титул и земли, а своего юного кузена Макбета отправил в изгнание! Макбет лишь признал наше родство через брак.

На мгновение я замешкалась, собираясь с мыслями. Мой «кузен» пришел за тем, что считал своим.

Внезапно меня охватил ужас. Как я могла быть столь беспечна? Как могла оставить своего сына, невинное дитя, наверху одного? Он больше не маленький ребенок. И как единственный наследник титула своего отца представляет угрозу для любого узурпатора, кем бы тот ему ни приходился. Я мысленно представила ужасную картину, все, на что способен меч. Мой сын в полной власти этого человека.

Я бросилась вдогонку за захватчиком. Люди Макбета не пытались меня остановить, полагая, что женщина не может навредить их тану. Я бежала со всех ног, но каждый шаг казался бесконечностью, каждый глоток воздуха доходил до легких слишком поздно.

Почти на самом верху я споткнулась, но поднялась и помчалась по коридору, распахнула дверь детской. Мой сын молча сидел на кровати.

– Сиди здесь, – велела я ему.

Я осторожно пошла по коридору к покоям, которые некогда делила с мормэром. Макбет велел принести воды, нагреть ее и приготовить купель. Он сидел в горячей воде, над которой поднимался пар, как баранья косточка в горшке с бульоном.

Когда я вошла, он не пошевелился.

– Кузина, – вновь произнес он.

Похоже, он был не из болтливых. Я увидела на его плече заживающую рану.

– Это правда? – спросила я. – Мой муж мертв?

Макбет кивнул.

– Его кровь на твоих руках? В его крови ты явился в мой дом?

– Нет, – ответил он. – Не в его.

– Это не ты его убил?

Макбет задумался над вопросом. Сейчас я знаю, что он размышлял, солгать мне или нет.

– Я.

Как я должна была поступить? Мне следовало взвиться в ярости. Следовало наброситься на убийцу с кулаками. Следовало заплакать. Следовало погрузиться в пучину отчаяния.

Ничего подобного я не сделала. Возможно, я удивила нас обоих.

– И как долго ты пробудешь здесь? – спросила я.

Он опять ответил не сразу.

– Столько, сколько ты пожелаешь.

Был ли он захватчиком? Гостем? Это о нем говорилось в пророчестве, это он принес мне погибель? Или просто случайно вошел в нашу жизнь?

Он знал этот дом с юных лет, каждую его щель, каждый закоулок. Это был дом его детства, дом его отца. Ребенком он носился по коридорам, ел в главном зале, спал в кровати, которая до сих пор стоит в его комнате. Его кузен, мой покойный муж, все это украл.

Теперь в главный зал набились люди Макбета. Они помалкивали. Слышно было лишь, как они чавкают. Вино, эль и соусы лились рекой. Перепуганные слуги сбивались с ног, разнося еду.

Я уподобилась призраку, незримой тенью скользила вдоль стен собственного дома.

Прошло уже больше недели, когда однажды вечером мой сын появился в дверях главного зала. Почему он покинул свои покои? Я приказала няньке никуда его не пускать. Эта пухленькая простушка любила дремать на посту. Мой сын ускользнул и, распахнув глаза от любопытства, явился посмотреть на повадки ратников.

Один из старших воинов заметил его.

– Эй, парень! – окликнул он.

У меня замерло сердце. Все уставились на мальчика, точно сотня котов на мышь. Макбет молча наблюдал, продолжая есть.

– Парень! – повторил воин. – Иди сюда. Поешь с нами.

Сын отыскал меня взглядом. Я кивнула в знак разрешения – а что мне оставалось? Медленно, но отважно он пересек зал; мне казалось, что стук его сердца откликается в моем, трепетный стук детского сердечка, в котором всё еще больше любопытства, чем страха.

– Тощий ты для своих лет, – сказал воин. – Мы тебя откормим.

Он пододвинул к нему тренчер⁵.

– Давай, налегай на еду из своих кладовых.

Сын замялся, но протянул руку к хлебу и отщипнул кусочек. Хлеб был насквозь пропитан жиром, сок капал на стол. Мальчик осторожно наклонился, словно маленький зверек, который пробует тонкую границу между щедростью и жестокостью мужчин. Он откусил; сок потек у него по подбородку.

Мужчины захлопали в ладоши и загудели, радуясь нежданному развлечению.

– А, понравилось! – воскликнул воин и протянул мальчику кусок рыбы. – Попробуй это.

Мой сын взял его, положил в рот. Я наблюдала, как напрягаются и расслабляются мышцы челюсти, уже теряющей мягкие очертания. Как он жует и глотает. Его шея вытянулась, а плечи раздались. Я вспомнила, как он лежал у моей груди, когда мы были одним целым, и я чувствовала, как перетекаю в него, и удивлялась крошечному чуду, сосущему из меня жизнь беззубыми деснами.

– Эй, парень, – рявкнул через стол один из воинов. – Любишь копченое мясо?

Кое-кто засмеялся.

Воин втянул носом воздух.

– Мне по нраву запах горелого мяса. А твой отец, скажи… какое мясо он любил – полусырое или с корочкой?

Зал взревел. Взметнулись кубки, загремели мечи. Макбет не присоединился к веселью. Он выхватил свой кинжал и вонзил его в столешницу, чтобы привлечь внимание. Все мгновенно замолчали. Макбет не сводил глаз с шутника.

Воин перестал улыбаться и уставился в свою тарелку.

– Прошу прощения, господин, – сказал он.

Голос Макбета был ровным и резким.

– Не у меня проси прощения. Проси прощения у Леди.

Тишина. Воины ждали.

Воин посмотрел на меня.

– Нижайше прошу меня простить, благородная Леди.

Я кивнула.

Трапеза возобновилась. Когда мне показалось, что опасность миновала, я взглянула на Макбета. На мгновение наши взгляды встретились. Затем он перевел взгляд вдоль стола и кивком указал на моего сына.

– Приведите мне мальчика.

Мальчик повиновался и с опаской подошел к тану. Макбет положил руку ему на плечо. На хрупкой косточке его кисть напоминала паука.

– Молодец, – сказал Макбет. – Садись.

Он махнул ближайшему слуге, и тот мигом притащил табурет и поставил рядом со столом.

– Принесите мальчику еще мяса и эля, – велел Макбет. – Сегодня он ужинает с нами.

Слуги накрыли на стол. Мальчик уставился на еду перед собой: его никогда еще не звали есть вместе с мужчинами.

– А! У тебя нет ножа, – сказал Макбет. – Вот. Возьми мой.

Он выдернул из столешницы острое беззвучное лезвие.

Я не двигалась. Закрыла и открыла глаза. Он как будто испытывает, но кого – меня или моего сына? Он легко может перерезать этим ножом горло мальчику. А потом и мне. Или я сама перережу себе горло.

Макбет развернул клинок и протянул рукоять моему сыну. Мальчик посмотрел на нож. Затем на меня. Я старалась не показывать своих чувств. Мой шрам и так напоминал ему о том, что случилось, когда я учила его брать нож, чтобы подготовить к этому небольшому ритуалу возмужания.

– Возьми, – сказал Макбет. – Мальчику столь высокого рода, может, и не доведется нарезать себе мясо. Но ты должен научиться. Все мужчины должны это уметь. Даже король должен уметь нарезать мясо, хотя ему нет нужды это делать.

Мальчик осторожно обхватил рукоять кинжала.

Я ожидала, что тучи сгустятся над головами и грянет гром.

Ничего не случилось. Макбет встал и поднял кубок, глядя на меня.

– За нашу досточтимую хозяйку, – произнес он.

Воины вскочили с кубками в руках.

– За нашу досточтимую хозяйку! – повторили они.

Они выпили вино. Я склонила голову, затем вновь подняла и позволила им на краткий миг увидеть мою волчью ухмылку.

Мальчик

Он отыскал тихое местечко под массивным дубовым столом на кухне замка Инвернес. Марсали и мальчик проводили под низким деревянным сводом долгие часы, пока повара и поварята суетились вокруг.

На кухне трудился еще один мальчишка, он вращал вертел над огнем и время от времени смеялся неизвестно над чем. Рослый, пропахший животным жиром; с волдырями и ожогами на руках. Время от времени случайная искра прожигала дыру в его одежде. Довольно часто он не замечал, как заблудившийся уголек тлеет, подпаливая рукава туники, пока повар не прикрикнет и не зальет уголек водой.

У Марсали была соломенная кукла, которая вскоре вышла замуж за деревянного солдатика, после чего того призвали на войну.

– А если он умрет, кто на ней женится? – спросила Марсали.

– Другого найдет. Но не тревожься, он не умрет.

Но он, конечно, умер; иначе и быть не могло. Викинги зарубили его, перебили все его войско. Солдатика возвратили к жизни молитвой Богу, и он снова женился на соломенной кукле.

– Давай он умрет дома? – предложила Марсали.

– Он воин. Он должен умереть от меча.

– Воины тоже умирают дома.

Она положила соломенную куклу на подобие кровати и накрыла драным лоскутом.

– Тс-с, – сказала она. – Он очень болен. Мы не должны его беспокоить.

– Я думал, это девочка.

Она погладила куклу по голове.

– Иногда он издает такой страшный звук, что я закрываю глаза. Тише, тише, – сказала она. – Я здесь. Не страдай так.

Мальчику стало скучно.

– Я должен отправиться на войну, – сказал он от лица деревянного солдатика.

Он выполз из-под стола и стукнулся головой о сапог Макбета. Мальчик вскочил с колотящимся сердцем, ожидая занесенной руки, удара.

Но ничего подобного не случилось. Столь же удивленный Макбет посмотрел на напряженное лицо мальчика и откашлялся.

Рядом с Макбетом стоял другой мужчина. Широкоплечий, грубоватый, со шрамом на правой стороне лица, который напоминал красноватое речное русло. Борода у него не росла, голову окружали клочья светлых волос, а на изрытых оспой щеках торчала редкая, кустистая щетина.

– Здравствуй, мальчик, – сказал Макбет и повернулся к кухарке. – Компаньонка моей супруги сказала, что Леди в главном зале. Я не нашел ее там. Пошли кого-нибудь за ней.

Кухарка поклонилась и бросилась исполнять поручение. Мальчишка-вертельщик засмеялся ей вслед и закричал: «Беги! Беги!», после чего вернулся к своему занятию.

Марсали выползла из-под стола и присоединилась к мальчику у ног Макбета и мужчины со шрамом.

– Здравствуй, девчушка, – произнес мужчина со шрамом.

Мальчишка-вертельщик засмеялся:

– Девчушка!

Макбет заметил куклу в руке Марсали.

– Ты хорошая мать, Марсали?

– Да, господин.

– Рад это слышать. Ты покормила куклу?

– Да, господин.

Мужчина со шрамом указал на деревянную игрушку, которую мальчик сжимал в руке.

– Вижу, мой солдатик нашел себе хозяина.

Так это оружейник тана. Сейтон. Его глубоко посаженные глаза напоминали камешки.

Мальчик задрожал, но сумел слегка поклониться.

– Благодарю за подарок, сударь.

– Сейчас мальчик играет с деревянными фигурками, – ответил за оружейника Макбет, – но скоро подготовится к настоящим делам.

– Играет! – воскликнул мальчишка-вертельщик, широко улыбаясь. Из огня выскочила искра и обожгла ему ухо. Он вздрогнул и прихлопнул ее, как надоедливое насекомое.

– Да, господин, – ответил мальчик.

– Что ж, дети. Играйте дальше, – сказал Макбет.

Они с Сейтоном повернулись, чтобы уйти.

– Хорошего дня, сударь, – сказал мальчик. Он испытывал облегчение, но оставался настороже. Не было ни громового рыка, ни кулака над головой. Макбет просто посмотрел на него, кивнул и вышел.

Вдали от замка, по ту сторону деревни, высился густой лес. Открытая дорога сужалась и исчезала меж соснами.

– Это разбойничья дорога, – сказала Марсали, – там злые тати прячутся меж деревьев.

Она говорила вполголоса, словно опасалась привлечь их внимание.

– Они закапывают клады. По ночам разводят костры и жгут детей. Но сперва заживо сдирают с них кожу.

Она быстро втянула воздух, испугавшись собственных слов.

Мальчик тоже испугался, но не хотел ей показывать.

– Они нас не тронут, – сказал он.

– Почему?

Он хотел было сказать, что его отец скоро придет – громкий и свирепый человек, рассекающий мечом черепа. Но вместо этого пообещал:

– Я им не позволю.

От нагретой земли шел густой дух. Мир кишел жизнью. Под камнями прятались тысячи насекомых, которые бросались врассыпную под тонкими лучами летнего солнца. Одни теснее прижимались к земле и юркали в норы, другие продолжали заниматься своими делами. Мальчик заметил, как один маленький жучок тащит погибшего собрата. Словно старая кляча, он волок за собой мертвое тельце; высохшая оболочка подергивалась, будто наполовину живая. Мальчик палочкой выбил мертвеца из клешней, и жук пустился наутек, не печалясь, что лишился ужина.

Вдали раздался рокот, барабанный бой, гулкий хлопок – стая грачей взмыла в воздух с далеких деревьев, молотя воздух крыльями. Мальчик и Марсали завороженно наблюдали за их полетом, и внезапно мальчик ощутил, как пальцы Марсали переплелись с его пальцами. Его сердце забилось сильнее оттого, что они теперь крепко держались за руки.

– Хочешь поведаю еще секрет? – спросила она.

– Да.

Марсали рассказала, что из зада ее матери иногда выходят камни.

– Что? Камни?

– Да, – подтвердила Марсали.

Иногда еда, которую ест ее мать, превращается в камень и причиняет ужасную боль. Тогда мать принимает порошки, которые дает деревенский лекарь. Лекарство превращает камень в воду, и он покидает ее зад, как похлебка.

Картина выходила неприятная.

– Это правда?

Марсали отпустила его руку, нашла и сорвала белый цветок.

– Только никому не говори. Поклянись.

– Клянусь.

Она улыбнулась.

– А теперь ты мне расскажи.

– Секрет?

– Да.

Мальчик задумался. Досадно, что ему нечего сказать. Он так мало узнал за свою короткую жизнь в стенах замка! Наконец кое-что пришло ему на ум.

– Макбет мне не отец, – сказал он.

– Это не секрет, – возразила Марсали. – Об этом весь свет знает.

– Но секрет в том, что мой настоящий отец ищет меня.

Она взглянула на него с вновь вспыхнувшим интересом.

– Разве он не умер?

– Он только притворяется, что умер, чтобы все так думали. Но на самом деле он все время ищет меня. Он сейчас далеко, но он придет.

Марсали задумалась, вертя цветок в пальцах.

– Я думаю, что он в раю.

Эта мысль ошеломила его. Он запрещал себе об этом думать.

– Идем, – сказала она. – Я покажу тебе кое-что еще.

Она повела его с лесной опушки обратно к замку, на небольшое кладбище с рядами надгробий. Одни камни были острыми, другие – обточенными непогодой, и под каждым таился неизбывный ужас. Мальчик задумался, на что похожа смерть там, в глубине, укрытая дождем, ветром и изъеденной червями землей.

Марсали положила белый цветок на один из камней и отступила, любуясь.

– Здесь лежит мой отец, – сказала она.

Они оба смотрели на могилу и голый клочок земли под ногами.

– Рассказать тебе, как он умер? – спросила Марсали.

– Да.

Марсали наклонилась ближе, коснувшись губами его уха. От ее дыхания у него по коже побежали мурашки.

– Его убила ведьма.

– Ее отец умер от болезни, – сказала ему мать вечером того дня.

Полная летняя луна затмевала свет звезд. В воздухе сладко пахло жимолостью и розами.

Мальчик покачал головой.

– Она сказала, что ведьма пришла за ним ночью. Наутро он был мертв.

– Некоторые люди склонны подозревать подобное, – ответила мать. – Иллюзия дает им утешение. Но сыну тана не пристало так думать.

– А как ему пристало думать?

– Ему пристало думать о своих землях, о людях, которые живут под его защитой. Он должен ясно понимать свой долг. Он должен повелевать людьми.

Он посмотрел на золотое ожерелье матери, ее браслеты, ее перстень. Она была сплошь покрыта обручами и когда поднялась с его постели, обручи скользнули к ее запястьям.

– Пожалуй, тебе стоит поехать завтра с Макбетом в деревню, – сказала она. – У него там дело. Он может показать тебе, как должен править благородный муж.

Но Макбет ускакал рано утром, и мальчик остался с Марсали. Они неторопливо дошли до сужения дороги и отважились зайти за первый ряд деревьев, чтобы поискать белые цветы для шкатулки-головоломки. Марсали высматривала стрекоз, которых называла феями, и наблюдала, как они сушат свои полупрозрачные крылья, сидя на толстых зеленых стебельках травы.

Там, в траве, где приземлилась стрекоза, она и заметила совенка.

– Ой, – сказала она, делая шаг назад.

Совенок был довольно крупный, покрытый легким пухом и застывший в узнаваемой жесткости смерти. «Упал, наверное, – подумал мальчик, – или ворона заклевала». Он сказал Марсали, что вороны – природные враги сов. Они охотятся стаями, как волки, окружают сову, гонят ее к земле, убивают и пожирают.

Ему рассказала об этом нянька, но он не стал о ней упоминать. Он вспомнил день свадьбы матери, вспомнил, как женщина упала и на ее лбу распустился алый цветок. Вскоре после этого она покинула замок.

Осторожно – осторожнее, чем если бы совенок был жив, – мальчик взял его двумя пальцами за скрюченную лапку. Подгнившее брюшко кишело червями, и он немедленно выронил совенка. Палочкой сковырнул червей. Один за другим они падали на землю, извиваясь.

Марсали заплакала.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

– Не надо, – попросила она.

– Почему?

– Это слишком грустно.

Марсали отвернулась, не желая смотреть.

Ее упорство рассердило его – он и сам не понимал почему. Крылья совенка были жесткими и плоскими, жизнь давно ушла из них, но внезапно ему страстно захотелось заставить ее посмотреть, увидеть.

Она скрестила руки на груди, бросая ему вызов.

– Я сказала, оставь его.

Глупая девчонка смеет ему указывать? Он схватил совенка за лапку и со всей силы швырнул в нее. Тушка упала довольно далеко от ее ног, но Марсали все равно завизжала и выбежала на дорогу.

Ее глаза вспыхнули яростью. Она топнула ногой и оскалилась.

– Гадкий мальчишка! – закричала она. – Жестокий, гадкий мальчишка!

Кровь хлынула ему в голову жаркой смесью ярости и раскаяния. Он рванулся к ней – глаза его сузились, дыхание стало резким и частым.

Так делал его отец. Стоило матери сказать какое-нибудь слово – слово, которого мальчик тогда не понимал, – как плечи у мужчины выгибались, челюсти начинали дрожать, губы оттягивались назад, обнажая десны, а борода свисала, словно мясистые собачьи брыли. Он бросался к ней одним прыжком и останавливался в дюйме от ее лица. Он не бил ее, но показывал ей всю свою мощь, все, на что способен его гнев. Вот почему мальчику так не хватало отца. Вот почему мальчик любил его. Его отец был воплощением Страха.

Марсали дернулась, когда мальчик бросился к ней, но не двинулась с места. Она терпела его близость, его горячее дыхание. Она ждала, когда он крикнет, дернет ее за косу, ударит.

Он не знал, что делать. Он мог ударить ее, мог дернуть за волосы, но в этот миг он увидел на дороге человека.

Марсали тоже его увидела. Она шмыгнула носом и вытерла щеки.

Это был ребенок на несколько лет старше их обоих, уши у него торчали, словно ручки у кувшина. Он нес на плече мешок с зерном.

– Это Эхан, – прошептала Марсали. – Мельников сын.

Эхан остановился на дороге, глядя на детей.

– Здравствуй, Эхан, – сказала Марсали. – А где твой мул?

Эхан оглянулся, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь еще – компаньонки, стражника? Никого. Его взгляд остановился на Марсали.

– Мул сдох прошлой зимой, – сказал он. – Это сын Леди? Что вы делаете за стенами замка?

Они не ответили. Эхан пристально оглядел мальчика и перехватил мешок поудобнее. Он был рослым, с широко расставленными глазами, на лбу виднелся заживающий порез.

– Там же разбойничья дорога, – сказал он. – Они могут засунуть маленького лорда и леди в мешок. Унести и слопать.

Шею Марсали залил пунцовый румянец. Девочка опустила глаза. Эхан проследил за ее взглядом и увидел мертвого совенка.

– Эй, вы чего натворили? Убивать сов – плохая примета.

Мальчик не сводил глаз с Эхана.

– Мы его не убивали.

– А по мне, так убили.

– Мы нашли его, вон там.

– Плохая примета, – повторил Эхан, качая головой. – Теперь на вас проклятье. Совы прилетят и выклюют вам глаза.

Марсали ахнула.

– Во сне, – с усмешкой добавил Эхан. – Выклюют глаза, высосут души и улетят к своим хозяевам, а те призовут с их помощью дьявола.

Марсали заплакала.

– Заткнись!

Мальчик шагнул вперед, стиснув кулаки:

– Да что ты можешь знать, шелудивый мешочник?

Он хотел напугать его, пригрозить, а получилось глупо и жалко.

Мельников сын потянулся, снял мешок и аккуратно поставил на землю. Поправил, чтобы не съехал набок, и шагнул к ним.

– Стой! – крикнул мальчик. – Не то пожалеешь!

Эхан остановился, слегка наклонил голову, словно прислушиваясь.

– Что ты сказал?

Мальчик расправил плечи.

– Я сказал, чтоб ты следил за языком. Я сын мормэра Морея.

Эхан не колебался. Подскочил к ним в два шага, оскалив верхний ряд сероватых зубов – вот-вот цапнет.

– У тебя нет отца, – рявкнул мельников сын. – Твоего отца убили и сожгли. Так что не рассказывай мне, будто ты сын какого-то там мертвого Морея, жалкая безотцовщина. Нет у тебя никакого отца, ты выродок безродной шлюхи.

Марсали закричала. У мальчика подкосились ноги, и ему показалось, что у него сейчас потечет из всех отверстий сразу: из глаз, из носа и из бугорка.

Эхан осклабился.

– Знаешь, что бывает, когда маленькие лорды писаются?

Дети молчали. Эхан фыркнул, повернулся и пошел к своему мешку. Взгромоздил его на плечо, сгорбившись под тяжестью.

– У них золото течет по ногам.

Он глянул на Марсали, бросил:

– Доброго дня, маленькая леди, – и неторопливо пошел своей дорогой.

Леди

«Кузина», – говорил Макбет каждое утро.

«Досточтимая хозяйка», – говорил он каждый вечер.

Он не собирался нас убивать. Это он ясно дал понять. Когда он протянул нож моему сыну, то проявил неожиданную доброту, которая не имела ничего общего с кровопролитием на поле боя. Через месяц его пребывания в замке я была уверена, что он оставит нас в покое. Мы с сыном будем окружены его людьми и в то же время одиноки и отрезаны от мира.

Ожидая возмездия за смерть мормэра, Макбет с людьми уходил прочесывать округу – исчезал на дни, на неделю, на две, выкуривая сообщников, подавляя недовольство.

Тогда в замке воцарялась тишина. Макбет оставлял в нем несколько стражей, но они чувствовали себя столь уверенно и беззаботно, что иной раз даже засыпали на ночном дежурстве.

Я бродила по замку, погруженному в сонное оцепенение. Кралась по коридорам, не столько что-то вынюхивая, сколько из любопытства. Однажды отважилась войти в покои Макбета и при свете единственной свечи обыскала его шкаф и постель. Они хранили его запах, мускусный, сладковатый. От моего мужа пахло совсем по-другому.

На столе лежало несколько вскрытых писем, словно нарочно оставленных для чтения. Одно из них написал дед Макбета, король Малькольм. Я быстро просмотрела его. Король отвечал на письмо Макбета, поздравлял его, подтверждал его притязания и напоминал внуку о верности и должной благодарности Его Королевскому Величеству.

Благодарности? Я знала, что король приютил Макбета много лет назад, когда убили его отца. Могли ли они сговориться отомстить за его смерть и убить моего мужа? Замысел мог принадлежать королю. Другой внук Малькольма, Дункан, был принцем Комберлендским⁶, наследником престола. Он приходился Макбету родней по материнской линии, а значит, с приходом Макбета к власти в Морее Малькольм обеспечил себе верность большей части страны.

Дальше в послании короля мне встретилось собственное имя. Я затаила дыхание. Король выражал надежду, что я («досточтимая Леди, недавно овдовевшая») ни в чем не знаю отказа, как того требуют мое положение и родственные связи. Макбет обращается со мной ласково? Как с произведением искусства, которое надлежит беречь, чтобы на хрупкой вазе не появилось трещин?

Я… ваза. Возможно, в этом причина доброты тана. Он исполняет приказ деда.

Я поискала другие послания. Мне хотелось узнать, что Макбет на самом деле думает обо мне. Но не нашла ни недописанных писем, ни начатых и брошенных черновиков. Или он держит свои мысли при себе, или уже записал их и отправил властям предержащим.

Я услышала шаги. Задула свечу. Неподвижно ждала, сжимая в руке королевское письмо. Должно быть, часовой обходит коридоры. Шаги стихли вдали. Я вернула письмо на место и скользнула обратно по темному коридору в свои покои. Мои и только мои.

– Кузина, – поприветствовал меня Макбет, вернувшись из дальних странствий.

Леонас, борзая моего покойного мужа, бурно радовался возвращению своего нового хозяина. Он иногда играл с моим сыном, который привязался к нему больше, чем к другим собакам, но Макбет держал борзых при себе. Он кормил Леонаса объедками со стола, и пес заметно округлился.

Мы все понемногу привыкали к переменам. Макбет не ревел. Макбет не пинал животных в гневе. Поначалу его молчание пугало больше любых криков. Я бы предпочла, чтобы он топал ногами и орал – по крайней мере, тогда ясно, что у мужчины на уме. Но постепенно его молчание стало приносить мне душевный покой.

– Кузина, подойди, – сказал Макбет однажды вечером. – Сядь со мной у огня.

Это было неожиданно: раньше меня ни разу не приглашали. Прошло уже несколько месяцев, и можно было ожидать, что его свойственница, его «хозяйка» сядет рядом и поддержит разговор. Я помедлила. Я не хотела навлечь его гнев. Но что может случиться плохого? Я села рядом с ним.

Он держал в руке флягу и время от времени прикладывался к ней. Он предложил мне присоединиться. Я покачала головой.

– Нет? Как скажешь.

Мы смотрели на огонь. Мой сын спал в своей комнате наверху. Леонас поскуливал во сне у ног хозяина.

– Здесь тепло, – сказал Макбет. – А стены! Отличные стены. Не то что там.

Он не сказал, где именно. Наверное, под открытым небом – на поле боя, в лесу, в мире.

Он тихо хмыкнул.

– Пожалуй, я всегда был домоседом.

Он говорил напевно, вино развязало ему язык. Он сделал еще глоток из фляги.

– Хотя я странствовал, – продолжил он, не смутившись моим молчанием. – По крайней мере, так это называла моя мать. А я и не знал, как это называть. Видишь ли, мой разум… уходил дорогами. Не обычными дорогами для лошадей и повозок. Дорогами и тропами, что ведут к другим мыслям. А потом я возвращался. И, очнувшись от далеких блужданий, ничего не понимал. Я застревал между двумя мирами, и мне требовалось время, чтобы понять, где я. И все равно слишком часто я не знал, что правда, а что нет.

Он замолчал и снова отпил из фляги.

– Блуждания, – пробормотал он себе под нос. – Я рос, и это случалось все реже. И никогда во время боя. Нет, в пылу сражения я всегда владел собой.

Возможно, он сказал это, чтобы напугать меня? Или предостеречь, убедить меня… или себя… что он владеет собой?

Он сжал кулак, осмотрел его в свете огня, затем разжал и уставился на пальцы.

– Мой отец знал, что делать. Когда я терял счет времени и миру, его кулак возвращал меня назад. Но моя мать…

Я слушала, глядя в пол, и мое сердце наполнялось теплом. Он был мягок со мной не по приказу короля Малькольма. В нем была уязвимость, доброта, какой я никогда не встречала в мужчинах. Лишь мой кузен Макдуф, которому я некогда доверяла самое сокровенное, выказывал подобные чувства. Но мы тогда были детьми, нам лишь предстояло стать теми, кем суждено.

Когда я снова посмотрела на Макбета, его взгляд устремился на меня.

– Мальчики любят своих матерей, – сказал он. – Так ведь?

Мальчик

Лето тянулось бесконечно, и казалось, что ничего не меняется, хотя все изменилось. Они были женаты уже больше месяца. Возможно, старая служанка не ошиблась: его мать будет замужем за этим мужчиной всегда.

Макбет не обращал на мальчика особого внимания, а мать часто было невозможно найти. Она раздавала поручения слугам, нескончаемые дела замка поглотили ее. Дома мальчик чувствовал себя тенью на стене, темной и немой. И потому уходил бродить по миру, где водились мертвые совы и лопоухие мельниковы сыновья.

– С его воспитанием пора что-то решать, – сказал Макбет однажды вечером. – Нельзя, чтобы он рос дикарем. Мальчику в этом доме положено учиться владению мечом и словом.

Мать задумалась. Мальчик почувствовал, как кровь приливает к ушам; он упрямо смотрел в сторону.

– Он не такой, как другие мальчики, – сказала она.

Макбет нахмурился.

– Не такой?

– Он должен вырасти лучше других мужчин, – пояснила она. – Он должен стать вдвойне мужчиной.

Макбет покачал головой, посмеиваясь.

– Ты просто хочешь для него самого лучшего. Я согласен. Но это суровый мир, милая Леди. Его стойкость еще не подвергалась испытанию.

– Всему свое время.

– Конечно. Но с чего начать? Ты даже не подпускаешь его к огню.

Это было правдой. Однажды мальчик споткнулся рядом с очагом и едва не полетел в огонь головой вперед. Его мать закричала так страшно, что Макбет вскочил, решив, что ей больно. Она схватила сына за руку и отволокла в его комнату. «Никогда не подходи к огню, – велела она. – Без меня не подходи». На его коже остались синяки, по отметине на каждый ее палец, но он поклялся держаться подальше от огня.

– По крайней мере ему нужно изучать латынь, Священное Писание, – продолжил Макбет. – Ему нужен наставник.

Мать согласилась.

– Но только не из деревни. Я не доверяю местным невеждам.

– Дорогая… – начал Макбет.

Она покачала головой.

– Тогда мы пошлем за ним, – пошел на попятную Макбет. – Найдем самого распрекрасного наставника в этой стране. Ученого мужа, который научит твоего сына быть вдвойне мужчиной, что бы это ни значило.

Наставника звали Броккин. Он был худ и кутался в тяжелый черный плащ, над которым парило бледное лошадиное лицо. Он не любил детей и считал нужным напоминать об этом своему подопечному каждый день.

«Я не люблю детей, – говорил он, хмурясь. – Терпеть не могу их запах и повадки. Они не в состоянии сидеть спокойно. Я знаю, что у них на уме. Я прекрасно знаю, что у тебя на уме, мальчик».

Он считал, что дети – это дьяволята, которых нужно держать взаперти, пока порочность не увянет в них, как увядают растения без воды и солнца. Их следует замуровать, а затем отправить в монастырь, где время высосет из них беспечность подобно тому, как пиявки вытягивают нечистую кровь.

Мастер Броккин любил монастыри и превозносил их как чертоги одиночества. «Нет более великого дара, чем одиночество, – говорил он мальчику. – Одиночество подобно оазису в пустыне жизни. Одиночество – вот чем был Господь до сотворения мира. До начала всех начал. Таков и монастырь с его кельями без окон, отрезанными от мира, и без того недосягаемого».

Мальчик воображал убогие сырые подземелья, где монахи запираются в темных тесных клетушках, прикладывают к коже кровососов и наслаждаются этим. Вот почему мастер Броккин такой изможденный и тощий. Он ставил пиявок на свои потаенные места, и от него остались только кожа да кости, потому он и сделался наставником.

– Сиди смирно, мальчик! – рявкнул Броккин. – Не знаю, с чего и начать! Вопиющие пробелы в знаниях. На латыни не можешь связать и двух слов! Ты никогда не наверстаешь упущенное. Даже за несколько жизней.

Мальчик пытался разобраться с запутанной грамматикой, проспрягать сбивающие с толку глаголы. Наставник диктовал, сверля взглядом пространство за плечом мальчика, пока тот водил стилом из косточки гусиного крыла по дощечке, покрытой воском. Когда мальчик делал ошибку, Броккин отвешивал ему затрещину.

– Не привык к дисциплине? – с ухмылкой спросил наставник. – Может, так ты начнешь быстрее соображать. Я выбью из тебя дурные привычки. Говорят, ты водишься с маленькими девочками. Говорят, ты любишь играть в куклы.

– Нет.

– Что ты сказал, мальчик?

– Нет, мастер Броккин.

– Куклы – это дьявольская забава. Ты забудешь про игры. Ты будешь учиться у меня.

Мальчик старался. Он вглядывался так, что глаза начинали слезиться, сжимал стило пальцами, пока они не начинали гореть. Учитель задавал ему читать Священное Писание, писания монахов, святых. Слова плыли по странице, бессмысленные знаки, которые вертелись и изгибались, как сухие ножки насекомых. Как бы мальчик ни старался, он не мог их уловить.

Мастер Броккин отвесил ему оплеуху.

– Я велел тебе читать, мальчик!

Мальчик взмолился, чтобы мать избавила его от этой напасти.

– Мальчик твоего положения должен учиться, – ответила она.

Она разглядывала ткани, которые разложил перед ней торговец: великолепные отрезы дамаста, сендаля и бархата. Она приподняла мягкую складку, показывая ее своей компаньонке.

– Мне нравится этот. Как тебе, Исенда?

– Очень красиво, Леди, – согласилась мать Марсали.

Леди повернулась к торговцу.

– Хорошо, я беру эти.

Торговец почтительно поклонился, и слуга помог ему собрать товары.

– Мальчик должен учиться, – продолжила мать, проводя тыльной стороной ладони по шелку. – Чтобы найти себе хорошую жену – умную жену, – которая поможет ему вести хозяйство.

Ее компаньонка, Исенда, улыбнулась, но мальчик не понял, что тут смешного.

– У тана много забот, – сказала его мать. – Он должен читать договоры, считать расходы. Улаживать споры. А для этого ему необходимо знание дел человеческих. Этому тебе и предстоит научиться.

Мать говорила ему подобное не раз, но была слишком занята своим мужем и домом, чтобы уделять внимание сыну.

– Ты сказала, что мужчины могут учиться, – возразил он. – Ты сказала, что Макбету многому предстоит научиться. Выходит, он глупец.

– Что ты сказал?

– Мой отец этого не допустил бы. Мой отец не потерпел бы, чтобы какой-то чертов наставник так обращался с его сыном. Он наступил бы ему на шею, так что глаза бы повылезли…

– Хватит!

В комнате воцарилась тишина. Взгляд матери был прикован к нему.

– Оставьте нас, – велела Леди собравшимся.

Исенда встала и поклонилась. Торговец тканями пожелал доброго дня, и слуга вывел его.

Дверь закрылась, а мать продолжала смотреть на мальчика, сжав губы и выдвинув челюсть.

– Не смей так со мной говорить, – тихо и резко сказала она. – Не смей так говорить о своем отце.

– Ты сказала…

– Не смей указывать мне, что я сказала. Ты будешь делать, что тебе велят. Ты будешь каждый день являться к наставнику и учиться у него всему, что он сочтет нужным.

– Мой настоящий отец…

– Мертв. И пусть та его часть, что досталась тебе, умрет вместе с ним.

Они смотрели друг на друга. Мальчик вспомнил портрет мормэра, который висел в главном зале их бывшего дома. В нем закипало презрение. Как мог умереть подобный человек? Он вспомнил, как тот бесновался и бушевал.

– Как он умер? – спросил он. В его голосе было всё его презрение, всё неверие.

Вопрос застал ее врасплох. Ее лицо смягчилось.

– С ним случилось несчастье, – ответила она.

– Ты лжешь, – выпалил мальчик. – Он умер от ненависти к тебе.

Он закрыл глаза, ожидая удара. Когда он открыл их, мать смотрела на него сверху вниз, словно пыталась разглядеть его с огромного расстояния.

Голос с другого края пропасти произнес лишь:

– Оставь меня. Уходи.

Леди

Дьявол кричал. Я проснулась от его криков. Вскочила с кровати и подбежала к двери спальни. Распахнула ее и увидела на пороге своего сына. Он в замешательстве плакал в темноте.

– Мама, – всхлипнул он.

Я упала на колени, схватила его руки, осыпала их поцелуями. Он цел. Он в безопасности.

По дому снова прокатился крик. Мы всматривались в глубь черного коридора, чтобы разглядеть его источник.

Крик прекратился. Мы подождали, но больше ничего не услышали. Я велела сыну оставаться на месте. Я посмотрю, что случилось, и сразу же вернусь. Он умолял не оставлять его. Я пообещала ему. И пообещала снова.

Я заперла его в своих покоях и пошла по коридору с чадящей свечой.

Я тихо ступала по холодному каменному полу, касаясь пальцами грубой кладки стен, будто проверяя ее на прочность, на верность.

Быстро, слишком быстро я подошла к его двери. Стражи не было. Он уже не нуждался ни в страже, ни в челяди. Дом принадлежал ему. Но он ни разу не назвал его своим. Ни разу не сказал: «Мой дом». Ни разу не потребовал развлекать его, играть ему на арфе, читать вслух. Несмотря на все мои страхи, ни разу не поднял руки на меня или моего сына. Он не утверждал свою власть. Ему это было не нужно.

И при этом он позволял мне быть хозяйкой, поступать на свое усмотрение. «Кузина, – говорил он. – Досточтимая хозяйка». Чего мне было бояться? В тот миг я боялась лишь себя, того, что мне хотелось войти, что я ждала подходящего случая.

Я поднесла кулак к двери и замерла, вдруг усомнившись. Нет, я буду смелой.

Я постучала.

Тишина. Горячий жир капнул на руку, и я вздрогнула, чуть не выронив свечу.

– Войдите, – донесся голос изнутри.

Я затаила дыхание и нащупала дверную ручку. Вошла. Тьма покоев поглотила свет свечи.

– Закрой дверь, – сказал он.

В комнате было теплее, чем в коридоре. Она наполнялась теплом его тела, его запахом. Так непривычно было находиться здесь вместе с ним. Огонек свечи дрожал. Мне казалось, что это дрожит мое сердце.

– Я слышала шум, – пояснила я.

Как глупо. Он решит, что я ребенок. Возможно, я и впрямь еще была ребенком, больше, чем мне казалось. Теперь вокруг стояла тишина, и я внезапно засомневалась. Может, мне почудилось? Но сын тоже слышал, пришел за мной в мою комнату, и мы оба это слышали. Нет, это было наяву.

Неподвижная тишина давила. Было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть. Но он меня видел: огонек свечи тускло освещал мою руку и край сорочки.

– Подойди, – наконец сказал он.

Я шагнула вперед и увидела темные очертания его тела на кровати. Его плечи были обнажены. Глаза блестели в тусклом свете свечи.

– Прошу прощения за беспокойство, господин. Я что-то слышала. Крик. Вопль. Я подумала, что стоит проверить…

– Я был на вересковой пустоши, – сказал он.

Что он имел в виду?

Он прочел мои мысли.

– Я спал, – пояснил он. – Еще мгновение назад.

– И видел пустошь во сне?

– Как наяву. Я был один. Я звал, но никто не пришел. Темнело, и я решил остаться на ночь. Когда солнце снова взошло, свет изменился. Я по-прежнему стоял на бесплодной пустоши. Я пытался сдвинуться с места, но не мог. Больше не умел. Или не хотел.

Он поежился под простыней.

– Дурной сон, – только и смогла сказать я.

– Да. Но пока я не мог шевельнуться, я кое-что понял. Я мог бы оставаться на месте или пройти тысячу миль. Неважно. Передо мной тянулась одна и та же вереница завтрашних дней. Понимаешь?

– Я… боюсь, нет, господин.

– Нет, – сказал он со вздохом. – Впрочем, неважно.

Свеча почти догорела, фитиль потрескивал в растопленном жире.

– Поставь ее, – сказал он. – Пусть погаснет. Уже почти рассвело, нет смысла зажигать другую.

Но я знала, где лежат свечи. Он смотрел, как я достала и зажгла новую вопреки его совету. И еще одну. И еще. Вскоре комната наполнилась светом. Я поднесла последнюю свечу к его кровати, держа ее между нами.

Он приподнялся на локтях, пораженный.

– Но зачем?

– Нужна причина?

– Наверное, нет, хотя это расточительство.

– Это всего лишь на одну ночь.

Он ничего не ответил. Его взгляд был прикован к пламени свечи и маленькой руке, которая ее держала.

– Я хочу знать, что с ним случилось, – внезапно сказала я. – С моим мужем.

Он посмотрел мне в глаза.

– Думаю, я вправе знать.

Он помедлил, обвел взглядом комнату, словно опасаясь, что с нами может быть кто-то еще.

Затем кивнул.

– Погаси свою свечу, прежде чем я расскажу тебе. Только ее одну. Остальные пусть горят.

Я погасила огонек.

Он сел, придерживая простыню, обернутую вокруг талии.

Они остановились на постой в крестьянском доме. Мой муж и полсотни его людей. Луны не было. Он не припомнит такой темной ночи. Его люди чуть не спотыкались друг о друга, вытянутой руки не увидать. Они ждали снаружи в непроглядной тьме. Когда они пошли на приступ, тан Банко перерезал горло первому часовому. Они прикончили еще троих, не подняв тревоги, и Макбет быстро и бесшумно повел их, окружая дом и перекрывая все пути к бегству. Они обмазали стены жиром и маслом, сложили у дверей растопку.

Крыша была покрыта соломой, дождя давно не было. Ее подожгли первой. Представь, сказал он, языки пламени в кромешной темноте. Раздались крики – сначала крики гнева, потом крики ужаса. Люди рвались из дома. Когда наконец одному это удалось, он помчался по пустоши с пылающей головой. Остальных ждала та же участь, пламя пожирало их тела, черные силуэты корчились в огне, словно горящие тени.

Это было невозможно описать. Запах. Он едва мог о нем говорить. От ослепительно пылающего дома тянуло горелой плотью. Запах и крики людей, сгорающих заживо. Выживших добили мечами.

Макбет умолк, прервав свой рассказ.

– Я размышлял, – сказал он, – что привело меня туда. Какой рок. Я тщетно ждал ответа. Ясно было одно: они внутри, а я снаружи. И потому я смотрел на огонь. Смотрел, как они горят.

Пламя пылало всю ночь. В предрассветных сумерках он видел, как дым поднимается в небо, унося с собой тела. Плоть и кости обратились в дым. Пепел падал на живых, словно снег.

Он никогда не видел моего мужа мормэра живым. Когда огонь погас, его тело нашли под другими, спекшимися в сплошной ком. Опознать его смогли по металлу. Мечу. Шейной цепи, какой больше ни у кого не было. Иначе различить было невозможно.

– Я никогда не забуду эту картину. Этот запах, – повторил он. – Он прилип ко мне навсегда и порой мерещится.

Он осекся и посмотрел на меня, словно внезапно вспомнил, что я нахожусь в комнате, что он говорит со мной, а не просто размышляет вслух.

– Ты, наверное, оплакивала его, – сказал он. – Своего мужа.

– Нет, – прошептала я и покачала головой.

– Хотя бы из-за сына. Он потерял отца.

Я снова покачала головой. По щеке скатилась слеза.

Он коснулся ее пальцем, и я позволила себе прижаться щекой к его ладони.

– Почему? – спросил он.

Я еще не знала, почему плачу. Я так боялась грядущего, той силы, которую ощущала с самой смерти мужа. Но вот она пришла наконец – не проклятье и не ветер, что рушит стены. Она сидела передо мной и протягивала мне руку.

– Потому что ты должен был явиться давным-давно, – с улыбкой сказала я.

Он жил в этом доме уже год. В следующем месяце мы поженились.