Читать книгу: «Разбитое зеркало. Как обрести целостность»

Посвящается моей возлюбленной Джилл.

А также нашим детям Тэрин, Тимоти, Джоне и Сии.

Я снова выражаю слова благодарности друзьям из Chiron Books – Дженнифер Фитцджеральд, Стиву Бьюзеру и Лену Крузу.

Спасибо, мои дорогие друзья: Карл Колдуэлл, Констанс и Роберт Мартиндейл, Ларю Оуэн, Констанс Эйвери-Кларк, Брайон Макуильямс и Гейл Хартман, – за то, что приложили руку к этой книге.

THE BROKEN MIRROR

Refracted Visions of Ourselves

JAMES HOLLIS, PH.D.

Переводчик А. Усачёва

© ООО Издательство «Питер», 2024

The Broken Mirror: Refracted Visions of Ourselves

© Chiron Publications 2022

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2024

© Джеймс Холлис 2024

Предисловие

За каждым нашим, казалось бы, благим деянием наблюдает дьявол, который по-отечески похлопывает нас по плечу и одобрительно шепчет: «Так держать!»

Юнг К.Г. CW¹ 10, A Psychological View of Conscience, параграф 837

Этот сборник эссе появился благодаря тому, что мне довелось одновременно выполнять задачи, которые ставила передо мной преподавательская деятельность, наблюдать за жизнью анализандов (то есть анализируемых личностей) и описывать происходящие со мной события. Например, первые три эссе я написал, согласившись поразмышлять на тему «Множество ликов истины», которую предложили на летнем семинаре «Юнг на Гудзоне» в 2021 году. Столь эффектное название сразу же навело меня на мысль о том, как редко истина, которая всегда воспринимается нами субъективно, удосуживается объективного отношения, и эта мысль немедленно обрисовала перед моим внутренним взором сразу три темы для обсуждения. Их можно выстроить в таком порядке: 1) внутренние препятствия, которые мешают познавать себя и окружающий мир: страх, скепсис и апатия; 2) поглощённость необходимостью приспосабливаться к окружающей действительности; 3) одержимость «историями», опираясь на которые мы пытаемся постичь смысл своей жизни.

В своих эссе я с разных сторон рассматриваю пропасть, лежащую между внешним миром и миром внутренним, который воспринимает, осмысляет и даёт свою интерпретацию воспринимаемого. В помощь нам досталось наследие Дэвида Юма из Эдинбурга и Иммануила Канта из Кёнигсберга, которые ещё в начале XIX века убедительно доказали, что человек не может постичь «вещи в себе», а располагает только оттиском, который они оставляют внутри него.

Мы с вами можем смотреть на один и тот же апельсин, но воспринимать совершенно разные реальности, каждый пребывая в своём уникальном «апельсиновом» пространстве. Решив фундаментальную задачу метафизики по распознаванию «реальности», философы взялись за вопросы эпистемологии, которая занимается исследованием процесса познания и границ знания, и аксиологии, фокусирующейся на том, что мы делаем с тем, что, на наш взгляд, познали. Эта смена философского курса породила ещё одно направление – феноменологию, которое изучает обусловленность процессов чувствования, восприятия и воображения. Наряду с повсеместным упадком этнической и институциональной мифологии всё вышеописанное в конце того же века привело, как отметил Юнг, к неизбежному «изобретению» глубинной психологии. Он, Фрейд, Адлер и другие на рубеже XIX и XX столетий представили миру учение о бессознательном и разработали способы установления с ним диалога в попытке исследовать то, что нам по определению неизвестно. Спустя десятилетия мы продолжаем идти через тёмный лес психики по дороге из хлебных крошек, развивая таким образом проект, который родился на стыке миров модерна и постмодерна.

Окружённое величественными руинами давней традиции «определённости», человеческое эго неоднократно вынуждали спускаться с его предполагаемого престола, разбираться со своенравными, поднявшими бунт крестьянами и признавать, что на самом деле никто не знает, что нас ждёт за следующим поворотом истории. Я часто с удовольствием вспоминаю меланхоличную поэтику Библии, которая известна как Библия короля Якова, особенно строку из Первого послания Павла к коринфянам: 13:12. «Пока мы видим неясно, словно глядим в тусклое зеркало, но после увидим лицом к лицу; пока я знаю лишь отчасти, но следом познаю так же совершенно, как я был познан». Возможно, нас «познал» Господь, как полагал Павел, или наша собственная душа, к чему склоняются многие современники, но так или иначе внутри каждого из нас есть нечто, что знает больше, чем знаем мы, знает нас лучше, чем знаем себя мы сами. Кажется, оно ищет удобного случая завести беседу с сознанием, насылая сны, симптомы и озарения, чтобы разрушить ветхую защиту эго. Большинство из нас, живущих сейчас на этой планете, всё ещё смотрит на мир через отражение в осколках тусклого зеркала; нам остаётся только пытаться из искажающих смысл фрагментов сложить полную и достоверную его картину. И если это всё, что нам дозволено иметь, то лучше отнестись к ним со всей серьёзностью.

На восемьдесят втором году жизни я познал больше, чем когда-либо знал раньше, и знаю меньше, чем мне было открыто, когда я был ребёнком. Я попрощался с концепцией спокойствия ума. Всё несётся слишком беспокойно, слишком стремительно, чтобы в неё вписаться. В 1970-х годах я сидел на лекции в Институте К.Г. Юнга в Цюрихе. Там я впервые услышал вопрос, который когда-то мог родиться только в таком незаурядном уме, каким обладал Юнг. Куда, интересовался он, отправились боги после того, как покинули Олимп? Ведь если они боги, то по определению бессмертны. Где же сегодня Зевс, Гера, Афродита, Арес, Аполлон, Артемида и вся остальная блистательная компания? Юнг предполагал, что энергия, которая некогда освещала и одухотворяла эти имена, должна была давно утечь от них прочь. Таким образом, нам следует признать, что «боги» суть «энергия», а не антропоморфные существа, взирающие свысока на нашу потрёпанную планету. Согласно ходу рассуждений Юнга, далее они вошли в солнечное сплетение современности, где, покинутые и никому не нужные, стали загнивать и превратились в болезни, терзающие наш век и нашего брата.

В тот момент я понял, какой теме посвящу свою дипломную работу в Цюрихе: поиску того места, куда утекла эта извечная энергия. Примерно тогда же я читал «Сонеты к Орфею» Рильке на немецком. В одном из них герой описывает то, что остаётся после исчезновения Аполлона – nur ein Spur, то есть лишь след. Пришедшая мне в голову метафора «поиска следа» богов показалась какой-то нерешительной и неточной – так появилось название «В поисках божественной обители», под которым позже я издал полноценную книгу. Проследив, в каком аспекте человеческой жизни эта энергия проявляется сегодня, мы поймём, куда нужно направить сознание и вместе с ним ответственность.

Как я писал в книге «Жизнь между мирами»: «Боги ушли и оставили нас наедине с самими собой, но ничего хорошего из этого не получилось. Мы старательно совершенствуемся в отрицании, убеждённо отстаиваем наши заблуждения, хватаемся за тысячи отвлекающих, отупляющих, затягивающих и соблазнительных идей, думая, что они спасут, но в итоге остаёмся одинокими, покинутыми и исполненными безнадёжной тоски»².

Таким образом, мой сборник эссе посвящён отслеживанию движений духовного мира через материальные формы. Этот проект вдохновлён глубинной психологией, и он призван принести обновлённую энергию, импульс, озарение, чтобы расширить наши горизонты. Я надеюсь, что мои эссе в какой-то степени подтолкнут вас понаблюдать, как эта энергия проявляется в вашей жизни.

Джеймс Холлис, доктор философии Вашингтон, 2021 год

Глава первая
Страх, скепсис, апатия: излечение внутренней жизни

Сопротивление всегда соизмеримо с тревогой, которую вызывает новый вызов или испытание. Внутри каждого из нас бушует гражданская война, и обычно защитные инстинкты сразу же пугаются грандиозности задач, которые ставит перед нами жизнь. Кроме того, нас часто с головой накрывает скептическое отношение к своим внутренним ресурсам, необходимым для прохождения испытания, а также врождённое отвращение к преодолению трудностей. Эти столкновения, конфликты внешнего и внутреннего мира, разрешаются только в том случае, если мы приходим к необходимости изменить своё отношение, поставить более рискованную, но вместе с тем тщательно обдуманную цель и регулярно, каждый день стараться сместить баланс от регресса к прогрессу.

Когда психотерапевты беседуют друг с другом или разбирают случаи с супервизором, они часто ломают голову над удивительным парадоксом: клиенты обращаются к ним за помощью, потому что хотят перемен в жизни, и при этом всеми силами сопротивляются этим переменам. Всем известно, что сопротивление и страх – прямо пропорциональные величины. Юнг отмечал, что уже на первый сеанс его клиенты приходили с примерным представлением о том, какие проблемы и задачи их ждут впереди. Он утверждал, что психотерапевт должен постоянно задаваться вопросом: какой ответственности этому человеку помогает избежать его образ жизни? Многие полагают, что психотерапевт обладает какой-то магической силой, которую он развил в результате успешного разрешения подобных затруднительных вопросов в своей жизни или которую открыли в нём некие мистические приёмы и практики, освоенные во время профессиональной подготовки. Несколько лет назад в книге «Сотворение жизни» я написал, что очень немногие пришли бы на терапию, и из них ещё меньше людей стали бы её продолжать, если бы этический кодекс психотерапевта предписывал придерживаться в рекламе своих услуг принципов честности.

Если бы появилась необходимость полностью раскрыть все профессиональные секреты, то психотерапевту пришлось бы без околичностей указывать всем новым клиентам на суровую реальность:

Во-первых, вам придётся иметь дело с вашей ключевой проблемой всю жизнь. Представьте, что ведёте бесконечную войну с самим собой – вы сможете одержать победу лишь в нескольких стычках, и это будет хорошим результатом. Возможно, спустя десятилетия вы обнаружите, что, сражаясь на одном и том же фронте, даже не заметили, как местность вокруг изменилась, но на самом деле всё, с чем вы продолжите иметь дело, останется тем же, чем оно и было.

Во-вторых, вам придётся разобраться с многочисленными силами, которые вы собрали для защиты от раны, которая продолжает в вас кровоточить. Чем дальше вы на пути к исцелению, тем чаще именно эти защитные силы будут вас тормозить, но избавиться от них не так просто, потому что без этого спасительного кокона вы снова в полной мере ощутите, насколько сильна боль от раны.

И в-третьих, вы не будете избавлены от боли, не удостоитесь мудрости и не почувствуете себя защищённым от будущих страданий³.

Прочитав эти три абзаца, мой друг из Хьюстона сказал: «Ну что ж, за сим самопомощь погибла как жанр». Далее я соглашусь с тем, что всё это опровергает поверхностные рассуждения многих людей о пользе краткосрочной терапии, потому как исследования эффекта, который даёт длительная психотерапия, демонстрируют более многообещающие результаты. Работа над собой даст если не передышку от зыбкой борьбы за независимость от прошлого, то хотя бы возможность жить более интересной жизнью.

Может показаться, что награда за такой напряжённый и неустанный труд совсем не велика. Однако понимание того, какие механизмы двигают вашей жизнью, в какие моменты осознанность и решимость могут изменить ситуацию к лучшему, а ещё призыв объединиться со своей душой ради следования по высокому и достойному пути самодисциплины – это неоценимый дар.

В книге 1912 года «Символы трансформации» Юнг описывает универсальное напряжение между стремлением духа к прогрессу или регрессу. Утром после пробуждения часть нашей личности хочет остаться в нижнем мире сна, под надёжной защитой от неизбежных жизненных трудностей, паря за плотной завесой тумана. Наши предки, сообщает автор, полностью сознавали силу этого искушения и в результате разработали величайшие «психотерапевтические системы» под названием религии, мифы и обряды перехода. Присущие каждой из них символы несут в себе силу пробуждения, движения и даже направления либидо или психической энергии к развитию, без которого живые существа навсегда оставались бы инфантильными и, вероятно, сгинули бы при столкновении с жёсткими требованиями природы.

Но в то же время ещё в далёком детстве каждый из нас узнал об экзистенциальной пропасти, которая зияет между нашими нарциссическими желаниями и ресурсами для их удовлетворения. Нам говорили: «Мир большой, а ты – нет; мир силён, а ты – нет. Вот и всё, на несколько десятков лет придётся с этим смириться». Вместе с этим внушением мы неминуемо должны были получить неспособность принимать мир, желание прятаться и надеяться на чью-то великодушную помощь, и получили. Поэтесса Энн Секстон, которая очень хорошо запомнила, как страшно слышать в детстве подобные слова, удачно передала мысли, посещавшие её в то время. Её стихотворные строки словно распахивают перед нами окно в забытые детские страхи:

 
Темно,
куда ушли все взрослые,
когда уже и я туда приду,
делая огромные шаги
весь день
и каждый день,
не придавая этому значения?⁴
 

Это неотделимое друг от друга сочетание страха и летаргии (апатии) одолевает нас неустанно, зачастую принимает за нас решения, не даёт бороться за жизнь и реализовывать свои желания во внешнем мире. Много лет назад в книге «Перевал в середине пути» я персонифицировал эти силовые поля в образе двух злых близнецов, которые каждое утро поджидают нас около кровати. Один запугивает, другой искушает провалиться в забытьё, и оба – враги жизни, которых мы таскаем с собой повсюду. И даже если у нас получится их одолеть сегодня, завтра они снова объявятся в ожидании момента, когда мы откроем глаза. Можно сколько угодно робеть перед мировыми силами зла и угрозами, но самое большое препятствие всегда будет находиться внутри нас самих. Эта настырная парочка, ухмыляясь, будет дежурить у нашей постели, пока мы не выберемся из тревожного сна и не столкнёмся с ними вновь.

И всё же в каждом из нас присутствует скопление энергии, которую Юнг называл «архетип героя». Она увлекает выйти за очерченные пределы, несмотря на боязнь перед миром. Злое начало, как утверждает Юнг, – это отрицание жизненной силы из-за страха или искушение впасть в летаргию. Только когда мы открыто выступим против этих непреодолимых сил, перед нами откроется возможность прожить жизнь со смыслом, иначе говоря, не препятствуя себе, а служа самой жизни, которая стремится к выражению через нас.

Например, исследование творческих процессов может полностью перевернуть понимание творчества, которое разделяет подавляющее большинство⁵. Люди привыкли думать, что художнику «есть что сказать». Те, чья деятельность исходит из этой предпосылки, зачастую оказываются проповедниками, политиками и обычными торгашами, потому что риторическая повестка их занимает больше, чем посещение музы или Даймо́ния. Одна моя бывшая коллега мечтала прожить целый месяц в избушке, затерянной в глуши штата Мэн, чтобы закончить роман. Когда ей наконец удалось добраться до уединённой обители и провести там ровно 30 дней, она воротилась с подробнейшим изложением всевозможных оправданий – уважительных причин, пустячных аргументов и отговорок, – которые не позволили ей написать хоть что-то дельное, ради чего стоило браться за перо. Этот рассказ получился и смешным, и грустным. С другой стороны, художники не устают делать акцент на тяжком труде, готовности пожертвовать земными благами и суровой дисциплине, которая призывает творца стать перед кузницей души и поднять орудие ещё раз, выдержать ещё один день. Автор статей о спорте Ред Смит говорил, что писать легко – достаточно сесть перед клавиатурой и вскрыть себе вены. Историк Хилари Мантел досадовала на тех, кто считал, что сочинительство ей слишком легко даётся. Напротив, она говорила о неусыпной бдительности, которую требуется проявлять из-за постоянных отвлекающих обстоятельств, возникающих посреди процесса работы, и желания пойти у них на поводу. Покойный художник Чак Клоуз, который страдал от тяжёлого заболевания и был вынужден полностью поменять стиль и методы работы, как-то сказал: «Вдохновение – это для любителей. А всем остальным нужно просто брать и работать». Я написал 18 книг, две диссертации и по своему опыту могу сказать, что часто меня будто одолевает нечто, имеющее надо мной власть, – я вынужден ему подчиняться. Никогда не бывает легко и весело, хотя момент, когда нужное слово встаёт на свое место, поистине чудесен. Томас Манн говорил, что писательство вызывает особенные трудности у авторов. Тем, кто хочет что-то написать, сочинить, нарисовать, я всегда мысленно говорю: «Добро пожаловать на каторгу – здесь всё добывается потом и кровью. Вы готовы к этому?»

Однажды меня спросили, считаю ли я, что пропорции эго и бессознательного примерно равны. Я ответил, что эго – это крохотное утлое судёнышко, которое колышется в тёмных водах бескрайнего моря. Любой моряк вам скажет, что корабль очень мал, а море огромное. Я смотрю на швейцарскую открытку XIX века с изображением Рейнского водопада и Альпийских гор – как раз в этих местах родился Юнг. На этом старом фото раскинулась необъятная панорама – как будто смотришь на пейзаж глазами Бога. Помню, как я стоял у края этого водопада и чувствовал себя ничтожно маленьким, ощущал всем своим существом оглушающий, бешеный грохот, с которым он обрушивал свои воды вниз. Любое видимое изображение вещей – это всего лишь форма, а загадочный Другой гораздо больше любой формы, которую мы только можем себе представить. Придерживаться форме эго и одновременно не забывать о величии Другого – значит удерживать шаткий баланс, выполняя свою работу, будь вы художник или просто человек, пытающийся разобраться в своей жизни.

Если главный посыл живым существам состоит в том, что внешний мир огромен, а мы ничтожны, то как же подавляет и пугает беспредельность внутреннего мира ту хрупкую композицию, которую мы называем сознанием. Роберт Фрост в стихотворении «Пустыни» так выразил эту мысль:

 
Меня не напугать вселенской пустотой,
Раскинувшей меж звёзд безмолвия покой.
Она живёт во мне самом, гораздо ближе к дому,
И внутренней пустыни страх всегда со мной⁶.
 

Внутри нас бескрайние океаны пустоты, вихри энергии, сумбурная движущая сила желаний, жуткие бездны и высокие чертоги стремительных дерзаний. Всякий раз, когда я слышу из уст очередного благообразного евангелиста, что ему открыт особый доступ к посланиям Божественного, мне становится любопытно, какая надменность или скопище комплексов держат в тисках его эго. Любое эго, которое не сжимается от внутренней беспредельности, попросту неразумно или лишено сознания. Это неизменное уважение к несоизмеримости эго и бессознательного привело Юнга, когда его в тысячный раз попросили дать определение Богу, к следующему заключению: «На сегодняшний день у меня слово “Бог” предназначено для наименования всего, что пресекает моё своенравие жестоко и беспощадно; для всего, что противоречит моим субъективным взглядам, планам и намерениям и меняет течение моей жизни к добру или худу»⁷. Довольно необычное определение, но оно выражает глубокое и смиренное уважение к тайне и признаёт, что людские теологии и психологии ограничивают рамки наших способностей рационально мыслить и фантазировать. Соответственно то, как мы рассуждаем о непостижимом, говорит больше о нас самих, нежели чем о разгадке тайны. Его уважение к тайне, однако, не помешало ему пуститься в исследования «непознаваемого» и разработать методы нашупывания движений невидимого, когда оно проходит через покров видимых, недолговечных материальных форм нашей мимолётной жизни.

Можно без труда заметить, как легко ошеломить и напугать эго грандиозностью проектов, которых требует расширяющееся сознание. Кроме того, нас часто с головой накрывает скептическое отношение к своим внутренним ресурсам, необходимым для прохождения испытания, а также врождённое отвращение к преодолению трудностей. Помню, как в детстве лежал на траве и разглядывал раскинувшийся надо мной купол неба. (Много лет спустя я заново пережил этот незабываемый момент, когда в стихотворении Шелли прочитал описание висящего над ним «купола из разноцветного стекла».) И вдруг я подумал: а что, если весь мир – всего лишь капля воды или одна клетка внутри мозга Великого сновидца? И этот Великий сновидец видит сон, в котором, как мне кажется, я существую. А что, если – сразу же пришла ко мне вторая мысль – сновидец проснётся или ему начнёт сниться другой мир? Что тогда станется со мной? Насколько я помню, меня не испугала это головокружительная перспектива, я лишь осознал свою малость и зависимость от безграничных сил, превосходящих моё понимание.

С тех пор я много лет изучал различные карты вселенной, но ту загадку из детства так и не разгадал. Вероятно, похожий образ пришёл к математику и мистику XVII века Блезу Паскалю, когда тот писал, что человеческий дух – обыкновенная тростинка, которую в любую минуту могут скосить беспощадные силы природы, но тростинка мыслящая, которая всё же может творить магию вместе со Вселенной, губящей её лёгким дуновением. Позже поэт эпохи романизма Сэмюэл Тэйлор Кольридж задавался вопросом: «Что, если ты заснёшь и во сне отправишься на небеса, где сорвёшь необычный и прекрасный цветок, а пробудившись обнаружишь этот цветок у себя в руке?»⁸ Да… у каждого из нас есть свои сокровенные тайны.

Не удивительно, что многие люди живут в ожидании харизматичного пророка или странствующего гуру, который передаст им воплощённое в осязаемой форме краткое содержание Картины Мира. Гораздо проще вобрать в себя готовую картину, чем отыскать собственную, исследовав извилистые лабиринты души. Ни одна эпоха не обходилась без своих шарлатанов, напыщенных ортодоксов и патриотически настроенных скандалистов, потому что они проделывают за нас огромную работу. Не удивительно, что Великий инквизитор из притчи Достоевского, вставленной в роман «Братья Карамазовы», увещевает пришедшего на землю Христа, что его подвиг никогда не привлечёт столько же человеческих душ, сколько соберут вокруг себя обладатели чуда, тайны и авторитета. Бывают дни, когда встать с кровати – уже победа, так зачем же изводить себя экзистенциальными вопросами, которые будят по ночам и мешают работать днём? Разбираться со всем этим мучительно тяжело, должен же быть способ полегче. В старину говорили, что дьявол побеждает, когда нашёптывает на ухо именно то, что ты хочешь услышать. Не удивительно, что он с таким успехом на разные лады твердит о существовании лёгкого пути с гарантией выгоды.

Кроме того, мы скептически смотрим на свои шансы справиться с тяготами этого пути, потому что неоднократно совершали промахи. Даже те, кто искренне стараются, нередко возвращаются в старую колею. А сколько анализандов ужасно досадовали на идею психического прогресса? Сам Юнг часто описывал это разочарование, которое испытывает эго: «Я лечил множество пациентов, которые сознавали истоки всех своих комплексов в мельчайших подробностях, но это откровение не оказывало им никакой помощи»⁹.

Ни один полученный опыт не исчезает навсегда. Он впечатывается куда-то в нервную систему и хранится под высокими сводами бессознательного, даже если не сохраняется в памяти. Эти наслоения насыщенных прошлых событий внутри нас помогают справляться с изменчивыми требованиями жизни либо проецируют на новые обстоятельства старую информацию, историю или сценарий поведения, тем самым развивая предвзятость к новому и создавая поведенческие шаблоны. Таким образом, наша биография представляет собой палеолитические наслоения комплексов, которые время от времени можно изучать, как изучают пещеры неандертальцев во французском департаменте Дордонь. Мы пользуемся хронологическими периодами, чтобы датировать пребывание тех или иных людей на этой планете, но некоторые слои, как обнаружил Юнг, находятся вне времени и связывают всех людей, когда-либо живших на земле, в одну большую семью. Пробовать докопаться до дна этой богатой сокровищницы всё равно что пытаться вычерпать океан ведром, но всё же пережитые встречи, диалоги и дискуссии с бессознательным обычно оказываются самыми содержательными беседами в жизни.

Недавно меня спросили, обладает ли само бессознательное сознанием. (Например, кто или что пытается общаться с нами через сны?) На этот вопрос невозможно ответить, хотя совершенно очевидно, что бессознательному присуща интенциональность. По-видимому, оно прежде всего ищет для нас роста и развития, хотим мы того или нет. Это «развитие» ведёт нас от состояния зиготы через все этапы жизни, в том числе через постепенное одряхление, к кончине. Хотя у эго есть свой взгляд на этот процесс, его мнение не оказывает никакого влияния на последовательно разворачивающийся план природы.

Кроме того, бессознательное ищет исцеления от всех травм, которые выпадают на нашу долю. Лекарства не могут заживить сломанную кость или залечить следы от ударов молота судьбы, но они могут создать условия, в которых происходит эта магия исцеления. Следовательно, врач – это священнослужитель у алтаря архетипа Великой Матери, управляющей процессами рождения, смерти и перерождения, которые всё время протекают внутри нас. Модернизм может без основания приписывать себе божественные силы, но в итоге оказывается, что деяния богов всегда незаметны, удивительны и выводят на следующий уровень тайны.

И пусть бессознательное обладает «интенциональностью», как я осторожно выразился, оно всё равно приглашает область сознания к диалогу и диалектике. И уже само это приглашение зачастую пугает. Тот факт, что у нас есть теневая сторона, несомненно, доказывает наличие желания скрывать улики и замалчивать последствия, которое голосом строгого полицейского, отгоняющего зевак от места преступления, говорит нам: «Не задерживаемся, не на что здесь смотреть». Когда Эдип поклялся отыскать виновника, поступок которого привёл к появлению в Фивах страшной болезни, пусть преступник даже окажется в его собственном дворце, знавшая правду Иокаста сразу же принялась отвлекать его, убеждая, что от пророчеств и тревожных виде́ний, подобных блуждающим огонькам, нужно отмахнуться, как от пустого вздора. Другими словами, предложила «замять дело». Но Эдип настаивал и нашёл в себе силы встать лицом к лицу с тем, что оказалось непереносимым, потому что злодеем, которого он искал, оказался он сам. Юнг писал, что боязнь и нежелание исследовать глубины своей личности вполне понятны, потому как для этого может потребоваться спуститься в царство Аида¹⁰.

Некогда существовала тенденция романтизировать бессознательное, подходить к нему как к явлению эстетическому, салонной игре или неспешной прогулке по парку. Но мы животные – прямоходящие, разговаривающие, сложно устроенные, но всё равно животные, – и внутри нас сокрыта примитивная природа со своей аморальной программой. В каждом из нас живёт убийца, мошенник, трус, лжец, предатель, зверь с окровавленными клыками, и даже святой может затесаться в эту разношёрстную компанию. Как высказался римский драматург Теренций два тысячелетия назад: «Ничто человеческое мне не чуждо». Если мы отрекаемся, подавляем свою природу и всё её сборище праведников и негодяев или проецируем её на других, значит, мы снова отказались принять смиренное приглашение познать самого себя. Так ли сильно мы хотим познакомиться с собой? Мы сможем это выдержать? Поэтесса Максин Кумин ярко выразила неоднозначный вопрос о том, что может прятаться в подвалах нашей души, в стихотворении «Сурки». Что, если эти шумные мятежники, которых мы хотим держать под контролем, прогонять и подавлять, заставляют нас взглянуть на себя в новом и неприятном свете? Что же, о что же тогда делать?

 
Травля сурков газом пошла не по плану.
Газовая бомба в фермерском магазине
продавалась как милосердное, быстродействующее
        средство,
и мы взялись за дело со всей решительностью,
плотно завалили оба выхода камнями,
но они спрятались глубоко-глубоко в норе,
         докуда было не достать.
 
 
На следующее утро они снова вылезли и после цианида
чувствовали себя ничуть не хуже, чем мы после сигарет
         и дешёвого виски.
Они, само собой, поломали бархатцы,
потом забрались на грядки,
обкусали брокколи, объели морковь.
 
 
«Забрали еду у нас изо рта», – сказал я, сотрясаясь
от праведного гнева
и нащупывая гладкие головки пуль 22-го калибра.
Я, бывший пацифист, доведённый до греха,
налившийся дарвиновским пиететом перед
        кровопролитием,
нацелился прямиком в мордочку сурка.
Он упал замертво под пышный розовый куст.
 
 
Десять минут спустя я уложил мать. Она
кувыркнулась в воздухе и грохнулась, а в её острых зубах
так и остался торчать лист молодой свёклы.
Следом ещё один щенок. Первый, второй, третий,
убийца внутри меня воспрянул,
соколиный глаз не подводил умелого стрелка.
 
 
Остался последний сурок. Старый пронырливый плут.
Заставлял меня быть начеку дни напролёт, день за днём.
Всю ночь я выслеживал его согбенную фигурку. Я засыпа́л,
и даже во сне продолжал устремлять взгляд поверх ствола.
Ах, если бы они только согласились тихо умереть от газа, нацистским способом,
и лежали бы невидимые, под землёй¹¹.
 

Если мы обыкновенно противимся заглядывать в зияющую пасть огромной пещеры, которая разверзлась внутри нас, то что же заставляет в спешке искать ответ на этот вопрос? Зачем, например, Юнг совершил путешествие в свой личный ад в «Красной книге», вступил с ним в диалог, запечатлел его характерные особенности, а после возвратился к обыденности семьи, практики и академического дискурса? Зачастую поиск ответа становится необходимостью, которая проистекает из разочарования в своих действиях и смятения по поводу их последствий. Нередко вторжение патологии нервной системы, депрессии и зависимости вынуждает делать запрос на проведение «вскрытия». В молодости меня вели вперёд мой интеллект и любознательность, и благодаря им я защитил докторскую диссертацию в 26 лет. Но глубоко внизу непокорные повстанцы выжидали своего часа, скрываясь в густых зарослях, подстрекали к мятежу, саботировали устоявшееся течение моей благоприобретённой жизни и к 30 годам взяли здание парламента. Это и привело меня на первый сеанс психоанализа, а в конечном итоге и в Цюрих, но меня влекло не желание сменить род деятельности, а потребность докопаться до сути бушевавших внутри меня безжалостных боевых действий. Как метко выразился мой друг Дэрил Шарп: «В Цюрих приползают на коленях». Только он имел в виду не богобоязненность молящегося в храме паломника, а надломленность и страдание отчаявшегося изгнанника.

Вспоминая о том, что слова, составляющие термин «психопатология», означают «проявление страданий души», мы осознаём, что наружу просачивается кризис историй, конфликт мифов и противостояние сторон, которые соревнуются за полноправное владение душой. Я не из простого любопытства занялся исследованием этого извержения из недр своего существа, мне предстояло либо угомонить этот бунт, либо умереть. Мария-Луиза фон Франц любила повторять средневековый афоризм: «Страдание – самый быстроногий конь, несущий к совершенству». Я не совсем согласен с утверждением о совершенстве, но уверен, что страдание приковывает к себе наше внимание. Долгое время после переезда в Цюрих я не до конца понимал, что я там делаю, но все же шёл по следу из хлебных крошек через тёмную чащу, и наконец он вывел меня к затейливому узору из смертей и перерождений, внезапных озарений и постоянного противоборства с самим собой и моими незавершёнными делами. Раз всерьёз начавшись, эта работа никогда не прекращается. А если не начнётся, то с жизнью будет покончено, и нам останется только плестись по дороге, постоянно сходя с неё и возвращаясь на то же самое место.

Как только история, которая завела нас в такую даль, изживёт себя, после того как мы устанем от тщетных попыток воскресить в ней былую притягательную силу, мы обнаружим себя в ужасающем «между», в голой пустоши. Здесь нам придётся сложнее всего, потому что без карты мы будем блуждать в пространстве между историями, между богами и между сложившимися представлениями о себе и о мире. Даже когда адаптивные механизмы позволяли создавать вокруг себя всего лишь дешёвую имитацию жизни, они всё равно помогали обрести ясность, определённость и выполнять знакомые команды. Не будь их, мы бы захлебнулись в тревоге или оцепенели бы от депрессии. Мне на ум приходят два примечательных случая, когда я приходил на сеанс к аналитику, садился напротив него, старался подобрать слова, путаясь в своих гордиевых узлах, а потом, так ничего и не сказав, вежливо прощался до следующего сеанса. А однажды, когда я проходил через заключительный этап устных экзаменов перед защитой диплома и меня в течение восьми часов испытывали специалисты разных областей, мой аналитик сказал: «Знаете, вам бы пошло на пользу перестать читать книги». А в другой раз он дал совет: «Садитесь на трамвай, доезжайте до конечной на любом из четырнадцати цюрихских маршрутов, сойдите и прогуляйтесь по лесу. Мать-природа исцелит вас». У большинства, почти у каждого, в жизни бывают периоды полного опустошения. И всё, что остаётся делать – это продолжать двигаться дальше. Как говорил Черчилль, если вдруг окажешься в тёмном лесу, иди и не останавливайся. Юнг был убеждён, что на дне каждой депрессии – а у каждой депрессии есть дно – человек находит задачу, выполнение которой поворачивает его жизнь в новом направлении. Так же я, как и множество других, получил чёткие указания, заглянув в свои самые тёмные душевные омуты.

Накрепко усвоив бессилие детства и до сих пор успешно избегая всевозможных жизненных испытаний, мы не можем поверить, что нашего запаса сил и прочности хватит на смерть и перерождение. (Я называю это «муа-комплексом», от французского «moi», то есть «я».) Чутье мне подсказывало, что я оказался в нужном месте и делал то, что до́лжно, хотя окружающие не могли этого понять. Только оказавшись в одиночестве в этом пространстве, ты встречаешься с душой. Она будто ведёт тебя за руку. Альбер Камю так описал эту встречу: «Посреди зимы я обнаружил у себя внутри вечное лето. И это осчастливило меня. Мне стало ясно, что, как бы сильно ни подавлял меня окружающий мир, некая внутренняя могучая и светлая сила снова вытянет меня наверх».

Когда человек исполняется ощущением присутствия внутри себя чего-то, что по собственной воле целенаправленно вытягивает его наверх, его отношение начинает меняться. И тогда он получает приглашение начать доверительные отношения. Но доверие всегда сопряжено с риском. Помню, как на четвёртом году жизни в Цюрихе после сеанса психоанализа мне снова приснился сон, в котором повторился этот посыл. Если я провёл здесь уже четыре года, значит, я со всей определённостью был предан делу и старательно трудился, но всё же меня никак не покидало назойливое ощущение, возможно, сомнение, которое из укромного уголка нашёптывало: «Всё это глупости». Но я не мог опровергнуть того, что видел. Мы не можем сознательно выбирать сны или ими управлять. Это нечто приходит к нам, как неведомый гость. Внутреннее противостояние с таинственным Другим, дождавшееся своего выхода. И в это мгновение внутри меня что-то изменилось, образно говоря: убеждённость разума превратилась в чувственный опыт сердца. В этот момент я тоже обнаружил внутри себя вечное лето.

Юнг отмечал, что невроз, которым мы называем глубокий внутренний раскол между инстинктами и обусловленной аккультурацией, суть страдание, пока не раскрывшее своего смысла. В мрачные часы я, подобно многим другим, обрёл смысл, который превосходил любые утраты, любые разочарования, любые неоправдавшиеся ожидания.

Ранее Ницше утверждал, что человек может вынести почти всё, если опирается на твёрдую причину «зачем», дающую смысл всему его существованию. Разумеется, этот экзистенциальный компромисс не удовлетворяет желания эго, и, собственно, по этой причине юнгианская психология никогда не пользовалась большой популярностью. Она не приводит на землю обетованную, даже не даёт короткую передышку от страданий. Разве будет пользоваться спросом метод, который не предлагает эго выгодную сделку или хотя бы равноценный обмен? Любая психология, которая просит человека в каком-то фундаментальном смысле умереть, никогда не сможет отвлечь массы от приёма бесполезных, но зато привлекательных усыпительных средств.

Ещё по этому поводу Юнг писал, что любой реальный сдвиг в психической конструкции требует от эго существенно, порой тотально, изменить свою позицию. В текущем состоянии наше эго демонстрирует фундаменталистские тенденции: страшась неоднозначности, оно требует ясности, определённости и контроля. Эти запросы закономерны, потому что лежат в основе плана лечения эго от замешательства, однако они обречены на провал, потому что реальная жизнь лежит за пределами этих жалких уловок. (По этой причине многие люди, воспитывавшиеся в фундаменталистских традициях, так много страдают и так яростно защищают свои убеждения. Их дух уже перешагнул через оскудевшую панацею паллиативных пророчеств, но эго по-прежнему пугается и сопротивляется, забывая о том, что некогда их же проповедники говорили: «Умри, чтобы жить».)

Юнг рассуждал об этом так: «Повсеместно бытует ложное представление о психоанализе как о “лечении” в больнице, куда можно лечь на какое-то время, а потом выписаться после выздоровления… Аналитическую психотерапию можно описать как реорганизацию имеющейся психической модели отношения к окружающему с помощью врача». Однако никто не обещает, что после этой реорганизации в жизни всегда всё будет гладко. Из-за присущей ей сложности и автономности жизнь всегда остаётся вне нашего контроля. Более того, само слово «лечение» в этих фантазиях вводит в заблуждение. Жизнь – это не болезнь, а невроз – это не раковая опухоль, которую нужно вырезать. То, к чему мы приходим сегодня, нужно обязательно пересматривать завтра, потому как психика – это движущийся поток, и любое, казалось бы, удачно принятое решение сегодня оборачивается проблемой завтра. По этой причине Юнг добавил: «Не существует таких изменений, которые сохраняют свою безусловную актуальность на длительное время. За жизнь нужно браться каждый раз заново».

Если мы понимаем, хотя бы на время, что́ мы делаем и зачем, наше эго может сместить баланс в сторону расширения, а не сжатия. Оказавшись на перепутье выбора, мы должны немедленно обратиться к себе со следующим вопросом: «Этот путь, этот выбор способствует моему расширению или сжатию?» Обычно ответ приходит сразу. Но если нет, нужно продолжать спрашивать, и мы его обязательно получим. Здесь мы видим, какую роль эго может сыграть в присутствии угрожающих сил, соперничающих за первенство внутри нас. Приведу простой пример: будучи завзятым интровертом, я всё равно постоянно выступаю перед аудиторией. Я начал преподавать в колледже, когда мне было 25 лет, но до сих пор перед выходом на публику меня прошибают, как я их называю, «неврастенические припадки». У меня всё начинает болеть, резко пропадают силы и появляется убеждённость в том, что мне совершенно нечего сказать, кроме прописных истин. И всё же жизнь зовёт, и как бы мы себя чувствовали, если бы слышали зов и не стали отвечать на него? Разве лучше продолжать бежать от своих страхов и страдать от постепенно просачивающейся в нашу жизнь фальши? У каждого из нас есть призвание, призыв к индивидуации, уготованное богами предназначение, которое нужно исполнить в этом мире за небольшой отведённый нам срок. В этот момент сознание может и должно проявить себя и сместить баланс сил. Поэтому я говорю себе: «Прекрати ныть. Это всего лишь невроз, объединивший усилия с голосами из прошлого. Такова цена за билет в жизнь. А без билета в жизнь не пустят».

Душа всегда понимает и страдает от досады, когда мы опускаем руки или терпим неудачу. Разве можно было себе представить, что однажды нас убедят видеть в психопатологии друга, ибо она суть набатный колокол, тревожный сигнал, который предупреждает о том, что мы идём наперекор велению души. С признательностью улавливая эти проявления смятения духа, мы можем научить эго жить в гармонии с другими, несопоставимыми с ним сущностями. Психопатология, можно сказать, выступает за экологию души. И теперь предостережённое и бдительное эго призывают соответствовать интересам души.

Каждый день зовёт переступить за пределы. Каждый день разворачивается битва между регрессом – желанием провалиться обратно в сон наивности, зависимости, бессознательности – и прогрессом, который призывает принести тайну земного воплощения в неизведанное, но благодатное поле возможности стать человеком.

Страх, скепсис и апатия борются внутри каждого из нас, но, несмотря на них, та же непреодолимая тяга влекла наших предков через бушующие моря к ожидавшим их новым землям, хотя они навсегда оставляли за спиной дом и родных. Мы унаследовали тот же генетический код, что присущ герою из стихотворения Теннисона – Улиссу. Данный код неукротимо вёл этого просоленного, измученного качкой мореплавателя древности вперёд:

 
И смурый дух объят желаньем
лететь за знанием сорвавшейся звездой —
за дальний край изведанного мира.
 

Миссия привела героя домой. Своя миссия, своя Итака ждут каждого из нас, приглашая проявить всё, на что мы способны, чтобы однажды отыскать обратную дорогу домой, к самому себе.

Глава вторая
Дзэнский парадокс: то, кем ты стал, есть твоя главная проблема

Люди – творения бесконечно адаптирующиеся. С самого начала наш способ приспосабливаться к миру состоит из предубеждения перед каждым новым моментом и потенциального саботажа препятствий, ведущих к развитию деятельности в будущем. Тяжело признать, что те приёмы, которыми мы успешно пользовались на протяжении жизни, сегодня ограничивают нас отбирающими силу и сдерживающими посланиями из прошлого. По этой причине снятие тесных оков вызывает нестерпимую тревогу, располагает к повторениям, рационализации и застою. Только когда мы осознаём ту власть, которую имеет над нами прошлое, мы получаем шанс вырваться из-под его гнёта и вырасти над собой, удовлетворяя потребность души.

Роберт Фрост писал: «Прости, Господь, мои насмешки над тобой, и тогда я прощу ту злую шутку, что ты сыграл со мной». Создаётся впечатление, что у Фроста, умудрённого сединами поэта из Вермонта, имеются претензии к вышеозначенной особе, однако он признаёт, что едва ли получит какие-либо объяснения или додумается сам, в чём был смысл этой шутки. Сэмюэл Беккет в пьесе «В ожидании Годо» помещает двух своих персонажей, плохую копию комедийного кинодуэта Лорела и Харди, на бесплодную равнину, а затем на протяжении двух часов заставляет их размышлять над тем, зачем они здесь, что им следует сделать, и кто – если он придёт – поможет им во всём разобраться. Большинство полагало, что Беккет описывал эпоху между двумя Божественными Законоцарствиями, а парочка бродяг ожидает ответов и спасения от Бога, причём Бога любого. Но Беккет на это отвечал: «Если бы я имел в виду Бога, то я так бы и написал – Бог». Во Франции, а Беккет изначально написал пьесу на французском, милым прозвищем Шарло¹² называли Чарли Чаплина – обожаемого Маленького бродягу. Так что если бы этот «бог» и правда объявился, то в нём было бы куда больше от героев Чаплина, чем можно предположить, учитывая общепринятую репутацию Всевышнего.

Британский драматург Гарольд Пинтер написал пьесу, которую я смотрел в одном из небольших нью-йоркских театров в 1965 году, – она называлась «The Dumbwaiter», или «Кухонный лифт». По сюжету двое потрёпанных гангстеров сидят в подвале в ожидании деталей предстоящей операции. Тем временем сверху спускается кухонный лифт для подачи блюд, в котором лежит листок с написанным на нём заказом на очень изысканные блюда. Чтобы не раскрывать свои истинные гнусные намерения, бандитам приходится кое-как сварганить заказ из жалких припасов и отправить лифт обратно. Ситуация повторяется, и ещё раз, с каждым спуском становясь все более абсурдной. Когда наконец все ресурсы исчерпаны, герои вынуждены криком сообщить об этом заказчикам – им больше нечего предложить их возросшим аппетитам. (Обратите внимание на название пьесы «The Dumbwaiter» (в прямом значении «кухонный лифт»), состоящее из слов dumb и waiter. Персонажи невежественны (по-английски dumb), не могут говорить (также по-английски dumb), и единственное, что им остаётся, – это ждать (wait), пока сверху им не дадут внятные инструкции.) Затем приходит сообщение о том, что убить нужно одного из их парочки, а убийцей назначают второго. В этой аллегорической зарисовке, когда двое находятся на нижнем уровне сознания в ожидании ясности, но вместо этого тратят все свои ресурсы без остатка и остаются с пустыми руками на поле боя, легко усматривается потеря мистической связи, которую испытывают многие наши современники, с заботливым и оберегающим божественным порядком, с толкованием происходящего и с трансцендентным Другим. Ещё она напоминает, как в «Ответе Иову» Юнг страстно грозил кулаком Яхве. Во всех приведённых примерах человека оставляют без доступа к пониманию картины мира, без разъяснений относительно цели, и ему приходится приспосабливаться, чтобы выжить. Иногда человеку доступны только адаптации, но не ответы на вопросы, почему, во имя чего, как это вписывается в общую канву повествования и существует ли это общее повествование.

Иронично получается. Мы всё ещё здесь благодаря тому, что наш вид – один из многих появившихся на земле, но пока не исчезнувших под давлением суровых условий – обладает умением приспосабливаться. Адаптация обеспечивает выживание, а неспособность адаптироваться ведёт к истреблению. Возьмём, к примеру, работу писательницы о природе и моей подруги Барбары Хёрд. В последней книге «The Epilogues: Afterwards on the Planet», или «Эпилог: Планета после нас», она оплакивает безвозвратно ускользающее великолепие природы и приводит пример, с которым столкнулась лично. Когда она плавала на Галапагосских островах с огромными величавыми морскими черепахами размером с небольшого бегемота, то узнала, что черепаха-мать по велению инстинкта покидает безопасное пространство ласковых морских волн и выбирается на берег, где попадает в полное распоряжение недремлющих хищников. Она делает кладку, возвращается в воду, а яйца на восемь недель остаются созревать. На момент откладывания зародыши в яйцах не имеют пола. При температуре ниже 26 градусов из них получаются самцы, а если становится жарче, то вылупляются самки. Из-за глобального потепления в последнее время соотношение между самками и самцами составляет 99 % к одному. Барбара подчёркивает, что ни один вид не может выжить при настолько неравном соотношении полов, и совсем скоро эти поразительные создания останутся только в наших воспоминаниях, заняв своё место в печальном списке роковых достижений человечества. В то время как мы выживаем благодаря способности адаптироваться, другие виды исчезают, потому что их судьба связана не с адаптацией, а с преемственностью.

Представители нашего вида – самого хрупкого, самого сложного – нуждаются в родительской защите дольше всех других созданий природы до тех пор, пока не научатся самостоятельно добывать себе пропитание. Жизнь неотделима от тяжких испытаний, и условия, в которых психотравмы появляются, опосредуются или усиливаются, зависят от того, в какой семье нам выпадает расти, в какой обстановке мы вынуждены развиваться. Закон природы жесток и неумолим: не сможешь приспособиться – умрёшь. А к чему мы приспосабливаемся? Сколько так называемых особенностей личности, сколько рефлексивных стратегий запускают бесконечные травмирующие нападки окружающего мира на беззащитного ребёнка? Кому удаётся жить, исходя из своей подлинной сущности? Под действием каких сил складываются наше мировосприятие и механизмы психической защиты? Насколько послушно мы принимаем перемены, заменяя старые адаптации на новые, более актуальные и целесообразные в постоянно меняющихся окружающих условиях? Т.С. Элиот в трагедии «Убийство в соборе» пишет, что в мире дезертиров единственный идущий верным направлением человек кажется сбившимся с пути. Что нам присуще от рождения и кем мы стали из-за адаптаций?

С тех пор как я начал изучать психоанализ в Цюрихе, мне неоднократно приходилось сталкиваться с одним фактом, который было тяжелее всего принять: то, кем я стал, и было моим самым главным препятствием. То, кем я стал, кем стали мы все – это серия ответных реакций. Нагромождение переплетающихся между собой причинно-следственных связей управляет нашими решениями, заставляет их придерживаться и в итоге создаёт наши истории и шаблоны поведения. В качестве наиболее душераздирающего подтверждения этому приведу слова одной женщины из Викторианской эпохи, которая после смерти мужа записала в дневнике, что и его, и её жизнь превратилась в «череду ответных реакций». Когда не стало её мужа Эдварда, архиепископа Кентерберийского, она поняла, что у неё напрочь отсутствует ощущение себя как личности – настолько сильно у неё было развито умение приспосабливаться. Она чувствовала себя как лопнувшая нитка жемчуга, и в конце этой записи она возносит мольбу к Богу, чтобы он ниспослал ей индивидуальность. Конечно, этот пример относится к числу чрезвычайных, но подобные истории из прошлого не редкость, и их повторение можно обнаружить даже среди наших современников. Кем бы мы были без определённых условий, способствующих возникновению определённых адаптаций и паттернов, которые со временем срастаются с нами.

На протяжении многих лет меня просят подсказать, с чего лучше начать самоанализ, и я всегда отвечаю: «Начинайте с шаблонов поведения, особенно с тех, которые смущают сильнее всего, возможно, саморазрушительных или причиняющих вред другим. Мы не творим безумства: мы всегда поступаем логично, если понимаем активизировавшуюся интрапсихическую предпосылку или “идею”». Хотя мы не способны взаимодействовать с бессознательным напрямую, мы можем прорабатывать паттерны в обратном направлении, чтобы по частям собирать полное представление об «идее» или предпосылке, с которой внутри нас всё началось. На другом конце шёлковой нити, которая скользит змеёй через самые плотные слои личностной истории, находится сложный, сформированный аффектами сценарий с привязанным к нему поведением. Под действием катализатора запускается сценарий, и неразрывно связанное с ним поведение выходит на передний план. Со временем эти механизмы превращаются в паттерны поведения, с которыми мы настолько сживаемся, что, даже когда их присутствие становится очевидно, мы прибегаем к рационализации и резюмируем: «Уж такой я человек» или «Я всегда был таким». Редко мы готовы признать, что наблюдаемое и даже одобряемое собственное поведение суть непроизвольно всплывающая история и набор связанных с ней адаптаций.

Нам невдомёк, что только что совершённый поступок – агрессивная реакция, бегство или приспособленчество – уходит своими корнями в далёкое прошлое. Мы недоумеваем: «Почему я так повёл себя вчера? Что на меня нашло?» Редко мы догадываемся, что сегодняшнее поведение зародилось в том месте и времени, когда ещё не было возможности его осмыслить и принять другое решение. Не удивительно, что паттерны прирастают, последствия нагромождаются и мы перестаём узнавать самих себя. Мы и вообразить не можем, что живём в заложниках слепой указки судьбы и знай себе приспосабливаемся к её крутым поворотам. Но самое неприятное – что мы накладываем обусловленное прошлыми впечатлениями поведение на новые ситуации (а каждый момент нашей жизни представляет собой совершенно новую ситуацию) и считаем, что сложившиеся обстоятельства ограничивают нашу реакцию только повторением старого доброго шаблона. До тех пор, пока мы не удовлетворим исходящее изнутри требование к росту и не решимся на новый и трудный опыт, как, например, тот, который мы пытаемся получить здесь, мы едва ли сможем вырваться из оков устоявшегося шаблона. Не удивительно, что мы часто ощущаем, будто «упёрлись в стену», выгорели, потеряли направление, заскучали. Ощущение тупика – это отсутствие направляющей энергии, и когда мы входим в колею этой истории и связанных с ней адаптаций, то теряем управление и позволяем потоку из прошлого нести нас вперёд. Скотт Фицджеральд завершил роман «Великий Гэтсби» строчкой, которая выгравирована на их общем с супругой Зельдой надгробии, установленном на церковном кладбище в Роквилле, в штате Мэриленд: «Так и плывём мы, направляя лодки против течения, а оно уносит нас в прошлое». Какая грустная, но жизненная эпитафия.

У каждого из нас есть хорошо знакомые «трясины». Мы часто сокрушаемся над слабостью своей воли, которая не даёт нам выбраться из того места, где мы завязли. Но мы не понимаем до конца, насколько глубоко в нашей личностной истории зарыты эти адаптивные реакции и что они возникли в качестве самозащиты и как средство спасения от тревоги. Что бы мы делали, оставленные без защиты, без возможности унять тревогу? Мы бы оказались полностью во власти угроз, исходящих из внешнего мира. Однако наша защита в то же время выстраивает вокруг нас тесные рамки – раз приспособившись, мы уже не можем без предубеждения смотреть на новое. То, что сослужило свою службу раньше, теперь накрепко привязывает нас к прошлому и лишает воли. Учитывая, что большинство паттернов поведения возникли из-за ограниченных способностей и скудных ресурсов уязвимой детской личности, можно пронаблюдать, как эти «трясины» утягивают в прошлое, подрывают и саботируют окрепшую, опытную, имеющую доступ к широкому диапазону поведенческих реакций личность взрослую. Также учитывая, что покидание болота автоматически повышает уровень тревожности, мы понимаем, почему стараемся рационализировать, повторяться и сидеть на одном месте. Там, где постоянно возникает тупиковая ситуация, можно отыскать конец невидимой нити, протянувшейся в глубинные области психической истории человека. Когда человек пытается вырваться из трясины, эта нить натягивается. По ней проходит короткий электрический импульс, который активирует тревогу и защищающий от неё древний механизм. Таким образом адаптация, которая некогда защищала ранимые части нашей личности, не даёт выбиться из старой колеи. На Западе ещё остались места, где видны глубокие борозды от колёс тяжёлых старых обозов, на которых переселенцы прокладывали путь в Калифорнию и Орегон. Такие же следы выдавлены и на нашей психике, и они углубляются с каждым повторением защитного сценария. Поэтому перемены, рост, индивидуация даются с огромным трудом. Развитие требует от нас покинуть кажущийся защищённым уголок и выйти на открытую местность. Поэтому ничего удивительного, что мы предпочитаем оставаться в трясине.

Отчасти проблема изменений коренится в готовности заново проигрывать прошлое вкупе с архаичной экзистенциальной тревогой. Но мы забываем о том, что в нашу жизнь пришла другая личность, обладающая благоразумием, здравым смыслом, жизненным опытом, многочисленными вариантами поведения и, самое главное, психической устойчивостью, которая была недоступна ребёнку. Эта новая личность и есть мы сами. Неизбежное взросление и острая необходимость поднимают нас над миазмами прошлого и возносят в настоящее, где мы обладаем большей силой и властью. Однако внутри каждого из нас сохраняются заболоченные места уязвимости. Прежде всего архаичная специфика защитных комплексов в подавляющем большинстве случаев заставляет «катастрофизировать» и представлять себе наихудшие исходы из возможных. Например, перспектива необходимости «высказаться» в детстве во многих вселяла ужас, и теперь она катастрофически искажается до «партнёр меня бросит, и мы никогда не будем больше вместе» или чего-то подобного. Пример ещё одной установки: «Если я буду откровенным, то пострадаю от бушующего гнева другого человека и не смогу вынести этого». В большинстве случаев худшее не случается. А если страшное всё же произойдёт, то врождённая или приобретённая психическая устойчивость взрослой личности поможет нам перебраться на другой берег этой ситуации. Только смена детской точки зрения, только отказ от восприятия обычных ударов судьбы через призму гиблого болота травмы развития поможет освободиться, вырваться из этой топи. Как однажды на лекции высказался Фрейд, наша задача перейти от невротического страдания к дежурному страданию, которое предполагает обычная жизнь. Как говорил Льюис Кэрролл: «Нам, как детям, сильнее хочется играть, когда приходит время спать». Когда мы находим в себе силы сделать этот переход, мы взрослеем, превращаемся в «больших», которые в состоянии справляться с дежурными страданиями жизни.

В качестве иллюстрации к обширному набору защитных механизмов, которые мы приобретаем в период взросления, давайте рассмотрим следующую схему:

Экзистенциальные адаптивные паттерны

1. Подавление:

А. Избегание: уклонение, прокрастинация, супрессия (угнетение), репрессия (вытеснение), проецирование на других, притупление чувств, нестабильность внимания, диссоциация.

(Расстройства личности: избегающее, шизоидное, шизотипичное.)

В. Комплекс власти: демонстрация власти над ближним с помощью грубой силы, контролирующее поведение, манипуляции, пассивная агрессия.

Доброкачественный комплекс проявляется через обучение, рост и способность справляться с жизненными трудностями.

(Расстройства личности: антисоциальное (социопатическое), обсессивно-компульсивное.)

С. Повиновение: готовность дать миру то, что он требует, уступчивость.

(Расстройства личности: зависимое расстройство личности, созависимость.)

2. Отвержение:

А. Дефицит идентичности, существенный удар по самооценке:

1. Самосаботаж, избегание, поведение, направленное на самоуничижение.

2. Гиперкомпенсация за счёт грандиозности.

(Расстройства личности: параноидальное.)

В. Комплекс власти: использование других с целью нарциссического самовозвеличивания.

(Расстройства личности: нарциссическое, истерическое.)

С. Бесконтрольная потребность в самоутверждении, чрезмерное желание одобрения окружающих.

(Расстройства личности: пограничное.)

Экзистенциальный философ Мартин Хайдеггер считал, что нас «забрасывают в жизнь» (нем. geworfen). И вот мы здесь, обнажённые, одинокие, брошенные на милость богам, неизвестно что уготовивших нам. Мы нуждаемся в защите до тех пор, пока сами не сможем добывать себе пропитание, не встанем на ноги, не научимся сносить удары судьбы. А до тех пор нашему выживанию и благополучию угрожают два ключевых негативных фактора: подавление и отвержение. Эти угрозы сопровождают нас на протяжении всей жизни и зачастую превращаются в угнетателей, которые самостоятельно принимают решения, создают шаблоны и отравляют отношения. За известным исключением большинство стратегий, которые мы разрабатываем в детстве с целью приспособиться и защититься, мы проносим с собой через годы во взрослую жизнь и активно используем в качестве ведущих, пытаясь справляться с повседневными трудностями. Кажется, что эти некогда полезные механизмы защиты внутри нас оформляются в некий управляющий орган, который даже можно назвать «теневым правительством». Они исподтишка управляют нашей жизнью до тех пор, пока мы не доберёмся до достаточно высокого уровня сознания и психической силы, чтобы сбросить надетое ими ярмо со своей души.

Подавление

Каждого из нас жизнь заставила усвоить урок, который звучит примерно так: «Мир большой, а ты – нет. Мир силён, а ты – нет. Вот и всё, на несколько десятков лет придётся примириться с этим экзистенциальным несоответствием». Наши ограниченные возможности очерчивают пределы вокруг способности делать выбор, однако богатая палитра адаптаций создаёт практически ничем не ограниченный диапазон возможных стратегий. Сталкиваясь с вездесущей и неизбежной травмой подавления, мы выбираем один из трёх основных вариантов поведения: избегание, повиновение и, по возможности, захват власти.

Наша первая и самая примитивная линия обороны – это избегание, и мы прекрасно умеем избегать любых реальных или предполагаемых угроз, которые фиксирует наша чуткая система сигнализации. Первая и самая примитивная тактика – это простое уклонение, а простейший защитный механизм – отрицание. То, что я отказываюсь принимать, попросту не существует, не происходит, не представляет собой угрозу. Я заткну уши пальцами, закрою глаза, не пойду к специалисту и не буду узнавать неприятную правду до тех пор, пока обстоятельства меня не вынудят сделать это. За отрицанием стоит простое уклонение: на всякий случай спрячься, не связывайся с задирой на детской площадке, не ходи на матанализ, если получится сбежать, и так далее. В период становления личности мы довольно скоро открываем для себя прокрастинацию, которая заключается в оттягивании неприятного для нас занятия: мы не приступаем, когда нужно, к работе, например не считаем налоги, и надеемся на то, что всё каким-то волшебным образом решится само собой. Некоторое облегчение от стрессовой ситуации нам даёт супрессия: мы тянем резину и договариваемся с собой заняться проблемой позже. Иногда подавление идёт на пользу, потому что позволяет в первую очередь заняться более неотложными делами. («Я разделаюсь с этим, но только на следующей неделе, потому что мне сперва нужно закончить с другим вопросом».) Супрессия – это сознательное, волевое усилие, и мы понимаем, что, ведя себя таким образом, пускаемся на уловки. Репрессия же, которую так подробно изучали Фрейд и Брейер, – это бессознательное блокирование неминуемой опасности. Мы вытесняем её в подсознание, однако она никуда не уходит, вместо этого запечатываясь где-то внутри нас: перетекает в тело и превращается в психосоматическое расстройство. Она выдаёт себя через неосторожно оброненные фразы, забывчивость, скрытые мотивы или ночные кошмары. Фрейд называл это «возвращением вытесненного в бессознательное». Вытесненное словно убитое во втором акте чудище – в третьем акте оно всегда возвращается ради мести.

Мы отрекаемся от всего, что противоречит нашим ценностям или угрожает идеалам эго, за счёт проецирования собственных отвергнутых качеств на других. «У Кассия сухой и тощий вид, а всё от дум: такой народ опасен»¹³. Мы открещиваемся от собственных тайных мыслей. Юнг филигранно описал, как мы проецируем на других Тень – те части своей личности или группы, которые наше сознание считает пугающими и идущими вразрез с желаниями. Как верно подметил Христос: я вижу соринку в глазу брата своего, но не замечаю бревна в своём глазу. В совокупности это проецируемое отречение привело к фанатизму, расизму, сексизму и насилию, которые раздирают нашу историю. Только когда инаковость Другого проглядывает сквозь брешь в нашей проекции, у нас появляется шанс увидеть его в истинном свете: перед нами собрат, личность, человек менее ужасный, чем мы сами. Работать с Тенью решаются редко, потому что это занятие требует обратить сознание на то, чего мы пытаемся избежать, поэтому теневые проекции стараются не рассматривать. Наш мир раздирают проекции Тени – это происходит сейчас и так было всегда. Очень тяжело отыскать подходящее пространство, где мы могли бы встретиться со своими недругами и воспринять их такими, каковы они есть, отбросив навязанные Тенью заблуждения. Учитывая, что проекции берут начало в бессознательных защитных приёмах, человеку проще оставаться в трясине невежества, предпочитая её комфорт необходимости допускать предосудительное в себе самом.

Когда мы размышляем о своих болезнях и расстройствах и о том, как массовая культура предлагает их лечить, то обнаруживаем, что единственный сколько-нибудь существенный вклад массовой культуры в улучшение ситуации – это создание назойливого, отвлекающего, притупляющего чувства гула. Куда бы мы ни пошли, нас всюду оглушает шум, блеск новых вещей и неисчислимые соблазны что-нибудь купить – не важно что. Сегодня люди считают друзей по количеству подписчиков в социальных сетях, их ценности витают в воздухе лёгкой пыльцой, готовые приклеиться к любой усладе, их философия проистекает из уст таких мудрецов, как семейство Кардашьян и других знаменитостей вроде Пэрис Хилтон. Последняя однажды выразила надежду на существование жизни после смерти, поскольку если бы её не существовало, то было бы очень, очень скучно. (Знаменитости прославлены единственно своей известностью. Им нет нужды добиваться чего-то большего, чем гротескные задницы, или изрекать нечто жизнеутверждающее.) Если утолить тревогу помогает отвлечение и притупление чувств, то зачем нам разбираться с тем, чего мы пытаемся избегать? Зачем нам искать ответы на извечные вопросы: кто я, зачем я здесь, на что я должен потратить свою жизнь? Если Сократ, который сказал, что неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы её жить, был прав, что же нам делать со множеством душ, которые, придя на землю, ни разу не задумывались над вопросами, которые придают жизни вкус и интерес? И что нам делать с культурой, которая поощряет сонное оцепенение души? Такая культура ятрогенна, то есть обеспечивает ухудшение состояния, а не выздоровление, и в этом заключается проблема.

Последней стратегией избегания является диссоциация. В крайнем проявлении избегание жизненных трудностей выливается в диссоциативное расстройство личности. В действительно травмирующих обстоятельствах, как выразился мой коллега Дон Калшед, эта крайняя мера демонстрирует изощрённые попытки самости обеспечить выживание духа. Рано или поздно всё, чего мы избегаем, появится у нас на пороге. Как красноречиво по этому поводу выразился Юнг, подавляемое имеет склонность проявляться тем или иным способом в нашей жизни, и мы называем это судьбой. Мы, сами того не ведая, сеем семена своей будущей судьбы.

Следующую линию обороны за избеганием образует повиновение натиску Другого. «Иди на уступки», «Дай им всё, что они хотят, и они от тебя отстанут!» – так мы увещеваем себя. Мы срослись с этой установкой, которую ежедневно подкрепляло зависимое положение, которого невозможно избежать в детстве. Она делает людей инфантильными, вынуждает их бежать к «мудрецам» и спрашивать, как поступить, или ещё лучше – просить решить проблему за них. Редко кто готов признать свою зависимость, но она проявляется в моменты кризиса, испытаний, поражения, утраты и разочарования. Гораздо большему количеству людей удаётся признать некую меру, которую сегодня называют созависимостью. Согласно правилам созависимости, Другой всегда сильнее. Он расстроится, если мы ослушаемся его. Другой имеет больше прав, чем мы. К тому же это ведь не у нас проблемы с зависимостью, не так ли? Созависимость – это ещё одно наследие ранних установок о силе окружающего мира и о собственной слабости перед лицом этой силы.

Со временем созависимая личность теряет связь с мудростью и руководством самости. В худшем случае она становится психическим хамелеоном, который меняет окраску в зависимости от обстановки, в которой находится. Американская психиатрическая ассоциация какое-то время подумывала включить созависимость в «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», библию современной диагностики. Но страховые компании выступили против этого предложения, – как будто их голос должен учитываться при решении таких важных вопросов! – и Ассоциация отказалась от своей идеи, потому что если какой-либо диагноз можно поставить подавляющему большинству представителей той или иной культуры, то эту особенность уже нельзя считать болезнью, патологией. Вылечиться от созависимости невероятно сложно, потому что она представляет собой рефлекторную реакцию на раздражитель. Но каждый из нас должен постараться перестать непроизвольно реагировать, должен научиться обращаться к своим чувствам и суждениям, на которые мы имеем полное право, и поступать в соответствии со своими интересами. По этой причине я иногда называю себя «выздоравливающий Славный парень». С детства нас всех учили быть очень, очень хорошими. Такая бессознательная «приятность» – это патологическая потеря связи со своей душой, а в этом нет ничего хорошего. Антиподом бессознательной приятности выступают аутентичность и целостность личности.

Третий категорический ответ на подавляющее величие окружающего мира и собственной ничтожности в сравнении с ним требует демонстрации власти. В самой пошлой форме она проявляется, когда один человек убивает другого из-за неповиновения. Внутри каждого диктатора сидит напуганный, забитый ребёнок, ослеплённый желанием компенсации. У каждого из нас бывают минуты, когда комплекс власти берёт верх и заставляет совершать поступки, о которых мы потом жалеем, – впрочем, если утруждаем себя анализировать и взвешивать последствия. Разве бывают отношения без силы? Сила как таковая не представляет собой проблемы. Сила – это энергия, которая помогает нам решать жизненные задачи. Сила, обратившаяся в комплекс, становится слепой, неразумной, жестокой и неспособной к анализу. Всякий раз, когда мы чувствуем себя наиболее слабыми, наиболее уязвимыми, наиболее смущёнными, комплекс силы проявляется с наибольшей вероятностью. Когда человек чувствует себя бесправным, он прибегает к пассивно-агрессивным стратегиям. Например, начинает контролировать другого путём изощрённого саботажа: «Ты не выполняешь взятых на себя обязательств», «Ты постоянно опаздываешь», «Ты негативно влияешь на ситуацию» и тому подобное. Пассивно-агрессивное поведение всё равно демонстрирует агрессию. Это сила слабых, которая иногда бывает губительной.

Разумеется, существуют доброкачественные формы комплекса власти, и наша попытка установить диалог, чтобы научиться друг у друга новому, – одна из них. Мы учимся, путешествуем, собираем информацию – словом, делаем всё, чтобы расчистить для себя пространство на этой суматошной перевалочной базе, которую мы называем жизнью. Такие инструменты, как воля, медитация, трактование сновидений, посещение семинаров и курсов, книги и тому подобное, представляют собой русла для конструктивного направления власти.

Каждая из этих стратегий – избегание, повиновение, власть – время от времени даёт о себе знать. Более того, нам необходимо пронаблюдать, как каждый из этих шаблонов функционирует в разных областях нашей жизни. Даже относительно психически здоровые люди должны смотреть на себя со стороны и исправлять или модифицировать своё поведение. Мы называем их «здоровые невротики». Но существуют и те, кто по причине отягощённой биохимической наследственности или, что встречается чаще, всепоглощающего травматического опыта не могут поступать иначе, кроме как де-факто служить этим стратегиям. Эти обстоятельства мы называем «расстройства личности», которые с большим трудом поддаются лечению и коррекции. Такое впечатление, что вся жизнь этих людей сконцентрирована вокруг стратегии защиты и им нечего рассчитывать на освобождение от этой стальной хватки.

Отвержение

Ещё одну экзистенциальную тревогу представляет собой отвержение. При появлении на свет, в самом своём уязвимом состоянии, без защиты и заботы Другого мы попросту погибли бы. Даже во взрослой жизни радикальное отвержение, как в случае с отбыванием наказания в одиночной камере, приводит к развитию «анаклитической депрессии». Человек – существо социальное, и без общения, прикосновения, человеческого взаимодействия в какой-либо форме системы нашего организма дают сбой, что приводит к обездвиживанию, заболеваниям физического тела и душевным недугам. Некоторые считают, что наша потребность в Другом навсегда остаётся неудовлетворённой и какая-то часть нашей личности будет неизменно ощущать себя покинутой и забытой. Однако многим в большинстве случаев удаётся с этим справиться. Последняя пандемия, несомненно, из-за изоляции довела людей до отчаяния. В настоящее время в нескольких странах даже введены должности на уровне кабинета министров, отвечающие за решение проблем одиночества в обществе. Но большинство из нас справляется с недостаточным проявлением чего бы то ни было в своей жизни с помощью трёх основных реакций, по аналогии с реакциями на угрозу подавления.

По своей сути наши субъективные реакции на спонтанно обрушившиеся обстоятельства сводятся к тому, что мы – дети, взрослые, находящиеся в условиях стресса, – начинаем практиковать «магическое мышление», чтобы объяснить внешние события через внутреннее состояние психики в данный момент. Эта особенность заставляет ребёнка, а иногда и взрослого, приходить к выводу, что он есть результат того, что с ним случилось. Вместо того чтобы воспринимать себя как самостоятельный, обладающий собственной волей организм, мы воспринимаем внешние условия, такие как отсутствие любви в семье, эмоционально травмирующая атмосфера, злоупотребление наркотиками и алкоголем, неблагоприятные социальные условия и дух времени, как утверждения о нас и для нас. Мои родители выросли в бедности, а я – в трудные времена, поэтому одна из онтологических установок, которые я вынес из окружавших меня обстоятельств, заключалась в полной убеждённости, будто бы я от рождения неполноценен. Мне казалось, что я не имею права рассчитывать на что-то стоящее, просить о большем или считать себя достойным лучшего. (Сразу вспомнилась старая шутка: «У меня комплекс неполноценности, только он недостаточно хороший».) Каждый из нас в какой-то момент жизни испытывал нехватку чего-либо и в дальнейшем сделал это ощущение неполноценности определяющим аспектом своей личности.

Соответственно, первая разновидность реакции на отвержение – это отождествление себя с недостаточностью: «Этого мира мало. Всегда всего мало, а значит, и меня мало». Это предположение естественным образом приводит к ударам по самооценке, от которых часто страдает наш вид. Из этого преуменьшения берут начало два противоположных друг другу паттерна поведения. Первый и самый распространённый ведёт к самосаботажу, то есть к избеганию риска и возможностей, и самоуничижению. Многим знакома потребность в фундаментальном «разрешении» жить своей жизнью, испытывать свои чувства, хотеть того, что хочется, и реализовать свои желания любой ценой. Сколько раз мы сами подрезали себе крылья? Сколько раз мы подходили к развилке на жизненном пути и не сворачивали на неизведанные тропы? Как часто «если бы да кабы» окрашивает жизнь унылыми красками. На самом деле наша жизнь объективно полна возможностей, у нас могут быть скрытые таланты, интересы и энтузиазм, но мы выбираем привычное. Как правило, от самых старых предпосылок трудно избавиться, и мы приучаем себя довольствоваться, даже любить свои ограничения, потому как они с точки зрения личной безопасности уже знакомы и защищают от риска пройти путём настоящих жизненных испытаний. Мы живём в духоте тесных тюрем своей души.

Параллельно этой развивается обратная стратегия: у нас появляется склонность к гиперкомпенсации за счёт внешних атрибутов власти, успеха, достижений: «Посмотри, какой у меня дом, посмотри, какие у меня гениальные, талантливые дети, посмотри, какие символы статуса я выставил перед домом». Людей из этой категории постоянно преследует страх раскрытия их неполноценности и обмана. Они с ужасом представляют, что однажды к ним на порог явится специальная комиссия, которая во всеуслышание объявит, что они ровным счётом ничего из себя не представляют. Совсем скоро «они вычислят меня, значит, мне нужно работать усерднее, чтобы приобрести ещё больше символов власти и успеха. Интересно, когда их наберётся достаточно, чтобы доказать мою состоятельность?» Разумеется, ответ «никогда». Приходит на ум остроумное высказывание Пёрл Бейли: «Думают, что они есть, а они уже перестали быть».

Вторая стратегия – это бесконтрольная потребность в самоутверждении, эмоциональная зависимость от других. Потребность в одобрении является неотъемлемым качеством человека, потому как ни один из нас не в состоянии полностью соответствовать множеству испытывающих на прочность требований, которые предъявляет к нам жизнь. Однако эмоциональная зависимость отпугивает от нас окружающих. У каждого был опыт общения с человеком, которому постоянно было что-то от нас нужно, и со временем мы переставали сносить это давление и отдалялись, а он оставался, как всегда, с пустыми руками. Ключевое слово здесь «бесконтрольная», или «чрезмерная». Как увидеть тонкие различия между ситуацией, когда я могу попросить о помощи в трудный момент, и ситуацией, когда мне необходимо самому разобраться со своим делом? В книге об отношениях, которую я назвал «Грёзы об Эдеме», сказано, что в отношениях – начиная от интимных и заканчивая отношениями с обществом – каждому из нас необходимо задать себе героический вопрос: «Что я должен сделать сам, чтобы не перекладывать этот груз на ближнего?» Я назвал этот эвристический вопрос «героическим», потому что он зовёт нас войти в энергетическое поле героя, продвигаясь по своему жизненному пути, взять на себя ответственность и самостоятельно завершить проект индивидуации. Это поступок любящего человека, потому как мы освобождаем близких, супругов, детей и товарищей от необходимости влачить на себе ношу нашей жизни и даём им возможность полноценно заняться своей.

Третий шаблон поведения в ответ на ощущение недостаточности уже хорошо нам знаком – это комплекс власти. На душе каждого человека есть нарциссические раны, которые наносили по самому средоточию чувства собственного «я». Даже если в детстве родители были от нас без ума, жизнь всё равно рано или поздно даст пощёчину. Придёт день, и судьба вынесет нас на обочину событий. Если этого ещё не произошло, просто дождитесь своей очереди. Поэтому в поведенческом арсенале каждого из нас есть неосознанные и осознанные манипулятивные приёмы, которые служат для нарциссического самовозвеличивания. Чем ближе отношения, тем выше вероятность воспроизведения чувства дефицита, пережитого в прошлом, и тем изощрённее будут силовые манёвры, которые захочется отрабатывать под прикрытием отношений. Поэтому «героический вопрос» всегда актуален.

Наличие нарциссических ран не делает нас отъявленными нарциссами. В отличие от классической этиологии Нарцисса, древнегреческого юноши, который влюбился в собственное «селфи», отражённое в воде, настоящий нарцисс смотрит в зеркало и не видит там никого. По этой причине ему требуется использовать других людей, чтобы восполнить ощущение пустоты. Как говорится в шутке про нарциссов: «Ну, хватит обо мне. Давайте поговорим о вас. Что вы думаете обо мне?» Нарциссическая рана никогда не затягивается, напротив, она обращается в бездну. «Что ты делал для меня последний раз?» Если нарцисс начальник или родитель, то находящиеся в его зоне влияния никогда не получают настоящей взаимности и заботы. Настоящий нарцисс будет напоминать о многочисленности своей свиты, станет называть в честь себя улицы или использовать других, а потом выбрасывать их за ненадобностью. Но его путь проложен по безлюдной пустыне и всегда заканчивается пустотой.

Мы должны рассматривать все упомянутые шесть шаблонов поведения как адаптивные меры, которые были необходимы и служили для защиты в прошлом. Необходимо проследить, как они продолжают играть свои разные по значимости роли и в сегодняшней жизни. (Быстро ещё раз их перечислим: избегание, повиновение, сила, а также выученное отождествление с недостаточностью, бесконтрольная зависимость от других и снова сила.) Если вы считаете, что какой-то из шаблонов не имеет к вам отношения, то как раз он и проявляется, пока вы сами того не сознаёте. Не стоит спрашивать других, как они умудряются вас выносить, если вы не готовы это услышать.

Теперь мы можем посмотреть, но без осуждения, на все эти рефлективно-адаптивные системы, которые превратились в автономные органы управления, руководящие принятием решений, шаблонами поведения и систематическими последствиями к добру или худу. Мы все растрачиваем попусту дарованные нам драгоценные часы, бездействуя в трясине тупика. Я рекомендую распечатать схему «Экзистенциальные адаптивные паттерны» и повесить её на видное место, чтобы каждый день анализировать себя и пытаться отыскать следы деятельности теневого правительства, осуществляющего контроль над вашей жизнью. Мы не творим безумства, мы поступаем логично, если понимаем, какая предпосылка из прошлого активизировалась. Когда мы узнаём шаблон, то можем сказать себе: «Это поведение обусловлено опытом бессилия, который я получил в отношениях. Я на самом деле бессилен? Могу ли я как взрослый человек поступить иначе, воспользовавшись изобилием настоящего момента и богатым арсеналом вариантов поведения, которые были недоступны мне в детстве?»

В процессе обучения практикам дзен-буддизма новичков знакомят с коа́нами, загадками или парадоксальными головоломками, на которые невозможно дать рациональный ответ. Цель этого упражнения – выбить эго из седла с помощью его же оружия, устанавливающего рамки восприятия, и создать условия для получения нового опыта от проживания первичного, настоящего момента. Дзенский парадокс нашей жизни заключается в том, что то, кем мы стали или должны были стать, теперь представляет собой главное препятствие на пути к более наполненной, ёмкой жизни. Те же самые адаптации, защитные механизмы и старые приспособленческие приёмы сегодня привязывают нас к ограничениям прошлого. Что-то должно расковать ржавые кандалы и вывести нас на встречу с настоящим моментом, чтобы прочувствовать его радикальное присутствие. Только таким способом мы сможем освободить свою жизнь от гнёта прошлого. Только так мы сможем начать расти в согласии с желанием своей души. Только так дух сможет объединиться с пробудившимся сознанием, чтобы полнее проявить себя в нашей жизни. Только так для меня слово «взрослый» начнёт означать нечто большее, чем крутая тачка и высокое положение в обществе. Только так я смогу начать служить чему-то более стоящему, чем собственные страхи. Только так я смогу разделить тяготы пути с Улиссом из поэмы Теннисона, который обращается к каждому из нас: «Ещё не слишком поздно новый мир найти… Деянием себя ещё отметить можно, достойным тех, кто в бой вступал с богами».