Читать книгу: «Дикие сердца», страница 3

3
Молли
Сладкоречивые мешки с дерьмом

– Мам? Ты меня слышала?

Мама кивает, хотя продолжает смотреть в телефон, быстро набирая сообщение.

– Да, дорогая, извини, тот огромный объект, за которым я гоняюсь…

– Тот, что в Хайленд-Парке?

– Да. – Мама улыбается, уставившись в экран. – Только что получила письмо от владельца. Кажется, он мой!

– Это потрясающе! Поздравляю!

Она наконец поднимает на меня взгляд и берет свой несладкий чай.

– Самый крупный объект в истории нашей фирмы. Шестьдесят миллионов! Можешь в это поверить?

– Шестьдесят? Ух ты. А кто владелец?

– Разве я не говорила? Я думала, говорила. – Она хмурится, когда официант ставит перед ней салат. – Извините, но я просила, чтобы заправку, сухарики и сыр принесли отдельно. О, смотри, Молли, они и на твой салат все положили.

Я с трудом улыбаюсь.

– Мне кажется, я именно так и заказывала.

Я вернулась в Даллас из Хартсвилла несколько дней назад, но мама была в разъездах и примчалась обратно в город только сегодня утром.

– О. – Она снова поворачивается к официанту: – Ну, чтобы было проще, заберите оба салата и принесите их с отдельными ингредиентами, пожалуйста. Спасибо.

Я наблюдаю, как официант убирает наши тарелки, и у меня урчит в животе.

– Ты знаешь, что без гренок, сыра и заправки останется только салат и редиска?

– Все это молоко и пшеница в гренках – я уверена, это не пойдет на пользу твоему желудку, – говорит мама.

Я очень люблю свою маму. Она одна воспитывала меня. Несмотря на полный рабочий день, она приходила на все мои танцевальные выступления, выпускные и теннисные матчи – в отличие от папы, который не появился ни разу. Я питаю к ней огромное уважение.

Но, черт возьми, иногда мне хочется, чтобы она немного расслабилась. Чтобы меньше заботилась о своей внешности. Меньше старалась соответствовать чужим ожиданиям.

– Кстати, – продолжает она, – этот парень владеет одной из крупных нефтегазовых компаний. Он переезжает в Великобританию с новой женой. Говорят, они переделывают шикарный дом в Кенсингтоне, неподалеку от резиденции Уильяма и Кейт.

– А, ну молодцы. – Я тянусь за своим чаем.

– Как прошел поп-ап в бутике «Георганы»? – спрашивает мама, имея в виду магазин, который недавно принимал у себя коллекцию «Беллами Брукс» здесь, в Далласе.

– Все прошло хорошо – это точно шаг в правильном направлении. Мы не продали много, но зато наладили контакты с модными блогерами. Мы с Уилер договорились о встречах с ними.

Мама улыбается.

– Разве не здорово, что Даллас так одержим модой?

– Точно. Не уверена, что «Беллами Брукс» смог бы так расцвести где-то еще.

Я и правда так думаю. Поп-ап-магазины, как «Георганы», – это жизненная сила нашего бизнеса. Доступ к их клиентам бесценен, а упоминания в социальных сетях приносят узнаваемость бренда, которая, надеюсь, выведет «Беллами Брукс» из минуса.

К счастью, в Далласе живет множество влиятельных людей. У этих мужчин и женщин сотни тысяч подписчиков в социальных сетях. Если знаменитость напишет о твоих продуктах, это может значительно увеличить продажи. Но сначала нужно попасть в поле зрения, а возможность встретиться с блогерами лично здесь, в Далласе, – большая победа.

– Я горжусь вами, – говорит мама.

– Спасибо. Но, кстати, о том, чтобы остаться в Далласе…

– Ох, твой отец и ранчо. Да, я знаю. Мои адвокаты работают над этим, дорогая. Они согласны, что это условие просто нелепое, но им нужно время, чтобы вынести его на рассмотрение судьи. Мы справимся. – Она тянется через белую скатерть, чтобы похлопать меня по руке. – Будь терпелива. Пока что сосредоточься на «Беллами Брукс». Ты получишь деньги.

Ресторан, полный людей, гудит вокруг нас. Это одно из тех мест, где такие, как мама, проводят деловые обеды. Как и мама, все здесь одеты так, чтобы произвести впечатление. Мне нравится их стиль – длинные юбки, дополненные дизайнерскими ремнями и милыми топами, – и у меня голова кругом идет, когда я думаю, как все это будет здорово смотреться с сапогами «Беллами Брукс».

Если, конечно, «Беллами Брукс» не разорится до выхода нашей следующей коллекции, что случится только в случае серьезного – очень серьезного – вливания денег.

Мы с Уилер придумали концепцию компании по производству женских ковбойских сапог, когда учились на последнем курсе Техасского университета. Мы хотели создавать классические ковбойские сапоги с модным девичьим акцентом. Развивали идею в свободное время почти пять лет, пока не накопили достаточно денег, чтобы заняться проектом на полную.

Все сбережения ушли на создание «Беллами Брукс», и Уилер добавила денег, которые одолжила у своих бабушки и дедушки.

Мама тоже внесла значительную сумму. Она много работала все эти годы, чтобы построить свой бизнес, и это наконец окупилось: брокерская компания «Недвижимость Браун» (мама вернула себе девичью фамилию после развода) теперь одна из ведущих в Далласе и располагает более чем двадцатью агентами. Вклад мамы в «Беллами Брукс» был потрясающим, хотя она вежливо, но твердо заявила, что это все, на что готова пойти в финансовом плане.

Нам хватило средств, чтобы запустить первую настоящую коллекцию в прошлом году. Линейка, состоящая из двух моделей сапог в пяти разных цветах, была принята исключительно хорошо. Но, несмотря на затраты на производство и маркетинговую кампанию, мы с Уилер не заработали ни цента.

К счастью, у нас было достаточно наличных, чтобы оставаться на плаву. То есть не бедствовать еще некоторое время, поскольку наши расходы продолжают превышать доходы. Вторая коллекция, над которой мы работали весь год, должна иметь успех, если мы хотим продолжать вести бизнес. К счастью, мы в восторге от этой коллекции и верим, что она действительно может взлететь. Дизайны, над которыми мы работали, классические, но с дерзкой, смелой изюминкой. Представьте сапоги, вышитые сердцами, звездами, даже кольцами – эту пару мы называем «Невеста». Мы не могли перестать кричать от восторга, когда все это нарисовали. Работа над коллекцией проходила весело. Но мы тратим много денег на подрядчиков, и у меня начинает сводить живот каждый раз, когда я получаю счет от нашего (очень дорогого) веб-дизайнера, или от сервиса email-маркетинга, или от нашего бухгалтера, или графического дизайнера, или компании, занимающейся расчетом зарплаты…

Список можно продолжать.

Но потом папа внезапно умирает от сердечного приступа в возрасте пятидесяти шести лет. Это был шок. Когда мама сказала мне, что я единственная наследница папиного состояния, все изменилось.

Казалось, что наша компания обретет столь необходимую финансовую поддержку. Всего неделю назад я связалась с производителем, чтобы сделать огромный заказ. Такой огромный, что мне захотелось выпить несколько бутылок вина и разрезать свою корпоративную карту. Но, зная, что скоро получу наследство, я могла немного расслабиться.

Такой заказ – все равно огромный риск. Мне сложно избавиться от чувства, будто пропустила несколько ударов в живот. Особенно теперь – ведь неизвестно, когда я получу папины деньги. Если вообще получу.

Кроме того, у меня уже около пяти лет какие-то проблемы с желудком. Я обследовалась у всех гастроэнтерологов в городе Форт-Уэрт, неподалеку от Далласа. И все говорят одно и то же: они не знают, что не так, но мне нужно справляться со стрессом и попробовать несколько разных диет, чтобы понять, нет ли у меня пищевых триггеров.

Пока я ничего не нашла. Что касается стресса, то это пока в процессе.

– Давай рискнем, – сказала Уилер, когда узнала о моем наследстве. – Если видишь деньги, нужно использовать их по полной. Ты же не хочешь жалеть, что упустила свой шанс? Если мы все сделаем правильно, я верю, что успеху не будет предела.

На протяжении многих лет мы с восторгом наблюдали, как другие техасские бренды достигали невероятных высот. Были сестры, чья линия обоев и тканей ручной росписи попала на обложку Elle Decor. Ювелирный дизайнер Кейт заработала миллионы, продавая позолоченные цепочки и браслеты из своей студии в Остине. Несколько парней из колледжа объединились, чтобы производить коктейль Ranch water в банках. Теперь их продукцию можно найти почти в каждом штате, и они только что подписали контракт на поставку официальных напитков для очень известной спортивной франшизы в Далласе.

– Почему бы и нет? – ответила я Уилер.

Она улыбнулась:

– Почему бы и нет?

Хотя, ворочаясь в постели, я иногда задумываюсь, откуда у меня эта жажда успеха для «Беллами Брукс» – из искренней любви к сапогам, которые мы делаем, или, как предположил мой терапевт, есть другая причина? Ведь я так сильно давлю на себя.

Возможно, дело в том, что я наконец-то привлекла внимание родителей.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять. У мамы большая, насыщенная жизнь, а папа был так занят своей жизнью, что никогда по-настоящему не участвовал в моей, после того как мы с мамой уехали в Даллас.

Я думаю, что одинокий ребенок, которым я была – возможно, до сих пор остаюсь, – верил, что, если достигнуть невероятных высот, мама наконец оторвется от телефона и посмотрит на меня с гордостью. А папа… ну, возможно, он наконец захочет стать частью моей жизни, и у меня появится смелость сесть с ним и обсудить, что мы сделали не так.

Теперь уже поздно.

Все началось почти двадцать восемь лет назад, в баре в Остине, где мама познакомилась с папой. Он был в городе на родео, а она пришла на девичник подруги. Всего через полгода, после стремительных ухаживаний, они поженились и переехали на семейное ранчо папы в Хартсвилле.

Через месяц мама забеременела мной.

По ее словам, жизнь на ранчо была изолированной и однообразной, особенно после моего рождения. Мама была одна, ухаживала за беспокойным младенцем, пока папа занимался своими ковбойскими делами. Мама из Далласа. Как и я, она до мозга костей городская девушка. Она не привыкла к тишине и одиночеству сельской жизни.

Она старалась адаптироваться. Научилась ездить верхом, и, по мере того как я росла, мы могли больше гулять по ранчо, иногда с папой.

Но маме было трудно найти друзей, и она скучала по энергии городской жизни. Она была подавлена и несчастна. Ей также не нравились школы в Хартсвилле, поэтому, когда пришло время отдавать меня в детский сад¹⁶, она поставила папе ультиматум: переезд в Даллас или развод.

На самом деле она умоляла его отправиться с нами в город. Несмотря на всю ее злость на папу – насколько я помню, она никогда не говорила о нем ничего хорошего, – я думаю, она была раздавлена его выбором остаться на ранчо. По рассказам бабушки я знаю, как сильно мама влюбилась в папу, когда они только познакомились.

Но он выбрал остаться в Хартсвилле. До сих пор я не понимаю почему. Как кто-то мог выбрать жизнь в одиночестве посреди ничего вместо того, чтобы быть со своей семьей? Как папа мог выбрать коров и пустыню вместо нас?

Боль мамы питала ее растущий гнев. Мы переехали в дом моих бабушки и дедушки в Далласе, и вскоре после этого мама подала на развод. Их разрыв был оформлен в день моего поступления в детский сад.

Хотя родители делили опеку, папа практически исчез из моей жизни. Из-за школы я не могла навещать его на ранчо Лаки, когда захочу.

Но он мог бы постараться. Я должна была проводить с ним каждые вторые выходные, но по каким-то причинам этого никогда не происходило. Папа никогда не приезжал за мной, а мама никогда не предлагала меня отвезти. Она ненавидела мысль о том, что я вернусь на ранчо. Я думаю, она беспокоилась, что мне там будет небезопасно, поскольку папа не был особо заботливым родителем. Он всегда был так занят работой.

Сначала я была подавлена тем, что папа не настоял и не забрал меня в Хартсвилл. В отличие от мамы, я не ненавидела жизнь на ранчо. Я любила кататься на лошадях, и мне нравилось бывать на свежем воздухе среди животных.

Папа звонил время от времени, и хотя я не помню, о чем мы говорили, было радостно слышать его голос.

Со временем я полюбила новую жизнь в Далласе. Шли годы, папа говорил, что не хочет забирать меня у друзей и семьи. Это имело смысл, особенно когда я стала старше. Я не хотела пропускать ночевки у подруг. Не хотела пропускать школьные танцы и уроки балета.

Но я все равно скучала по папе и никогда не переставала задаваться вопросом, почему он не старался увидеть меня чаще. Родители много работали, а я, будучи единственным ребенком, чувствовала себя одинокой. Иногда папа бывал в Далласе и звал меня на обед или ужин. Но он приезжал по делам ранчо – купить скот в Форт-Уэрте или встретиться с банкирами в офисе.

Когда я достигла бунтарского подросткового возраста, одиночество и боль превратились в гнев, как и у мамы. Что не так с этим человеком, который никогда не приходил на мои выступления? На мои выпускные? Почему он не помогал маме больше? Разве он не видел, как ей тяжело растить меня одной?

Я перестала отвечать на папины звонки, решив молча дать ему понять, что я зла. Он приехал в Даллас, чтобы поговорить, но я отказалась его видеть. Мама не настаивала. После этого папа совсем перестал звонить. Общение свелось к деньгам, которые он присылал на все, что мне было нужно: обучение в школе-интернате, машину, учебники для колледжа.

Как бы это ни звучало, я чувствовала, что он обязан мне – за то, что не появлялся чаще. Мама дала понять, что папа очень богатый человек, поэтому я знала, что деньги для него не проблема.

Похоже, он не скучал и по мне. Часто я чувствовала себя просто еще одним рабочим счетом. Зарабатывать папа умел. Быть частью моей жизни – явно нет.

Я бы отдала все на свете, чтобы вернуть папу. Понастоящему все, чтобы исправить наши с ним отношения. У меня так много сожалений и злости из-за того, что мы сказали и не сказали друг другу. Он должен был стараться видеть меня чаще. Я должна была найти в себе смелость сказать ему, как сильно хотела быть рядом.

Мысль о том, что я упустила шанс все исправить, не дает мне спать по ночам. Я не сплю уже несколько месяцев. С папиных похорон, которые прошли в унылой церкви недалеко от офиса мамы.

Папа предложил инвестировать в «Беллами Брукс», но я была слишком зла – слишком упряма в своей обиде, – чтобы дать ему шанс. Как только он стал бы инвестором, нам снова пришлось бы общаться, а значит, налаживать отношения. Я к этому не была готова.

Добавьте это к моему растущему списку сожалений, вместе со всеми случаями, когда он присылал деньги, а я даже не звонила, чтобы поблагодарить.

У меня сжимается горло. Я делаю еще один большой глоток чая, но горький вкус только усиливает это ощущение. Мама уверена, что сладкий чай вызывает камни в почках, поэтому мы не добавляем сахар. Мне следовало попросить больше лимона.

Честно говоря, я хотела бы, чтобы это была текила.

– А что, если я не получу деньги? – спрашиваю я маму. – И не соглашусь жить в гребаной глуши?

Вчера мне доставили пакет от Гуди с подробностями о ежемесячной выплате, которую буду получать, если перееду на ранчо. Она действительно щедрая. Достаточно щедрая, чтобы поддерживать «Беллами Брукс» на плаву несколько месяцев.

Готова ли я вернуться в Хартсвилл ради этих выплат? Когда на кону так много… ну, я могла бы поработать удаленно какое-то время. Приезжать в Даллас на выходные. Гуди не упоминала никаких ограничений на поездки, верно?

Честно говоря, я бы рассмотрела возможность вернуться в Хартсвилл хотя бы ради того, чтобы уволить этого придурка Кэша. Я бы с удовольствием поглядела на выражение его лица, когда скажу убираться с моей территории. Кто он такой, чтобы заявлять права на ранчо моей семьи?

Я задумалась, не горжусь ли тем, что меня посчитали способной управлять ранчо? Я едва знала папу, но вдруг почувствовала непреодолимое желание узнать его лучше.

Или, может быть, понять, почему он никогда по-настоящему не хотел узнать меня.

– Ты переедешь на ранчо только через мой труп, – говорит мама, бросая взгляд на телефон, который лежит экраном вверх рядом с ее столовыми приборами. – Это место уничтожит тебя. Мне пришлось пройти через ад, и я не хочу, чтобы ты испытала подобное.

Я хмурюсь.

– Но почему папа решил, что мне нужно пожить там?

– Господи, прости меня за дурные слова о покойном, – мама оглядывается, словно Иисус может подслушивать за соседним столиком, – но ничто не могло заставить твоего отца покинуть ранчо. Я не удивлена, что он хочет затащить туда и тебя.

Официант ставит перед нами салаты. Вернее, это просто горы латука.

– Папа когда-нибудь упоминал имя Кэш? – спрашиваю я.

Мама окунает зубцы вилки в легкую заправку, прежде чем приступить к салату.

– Дорогая, я давно не разговаривала с твоим папой. Но Кэш… разве он не был одним из соседских мальчишек? Риверс, кажется. У них было столько детей, я не могла за всеми уследить. Они все рожали и рожали.

– Кэш был на оглашении завещания.

– Правда? – Это привлекает мамино внимание. – Почему ты мне раньше не сказала?

Я пожимаю плечами, хотя при воспоминании о встрече с голубоглазым ковбоем мое сердце бьется быстрее.

– Твоя помощница сказала, что у тебя всю неделю встречи без продыху.

– А, точно. Так что там с этим Кэшем?

– Он управляющий папы. Оказывается, папа сказал ему, что он унаследует ранчо.

Мама смеется, закатывая глаза.

– Конечно, ковбой так и сказал. Твой папа был идиотом, но не настолько. Дам тебе совет, Молли. Не верь ни единому слову этих ковбоев. Они сладкоречивые мешки с дерьмом.

Теперь моя очередь смеяться.

– Не буду спорить. Поверь, у меня нет никакого интереса к ковбоям. Тем более к Кэшу. Он вообще не был сладкоречивым. Он был полным придурком.

Мама фыркает.

– У них такой ужасный тон. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим лично. Поверь, дорогая, мои адвокаты все уладят как можно скорее. Тебе больше не придется иметь дело с Кэшем.

Я на это надеюсь.

Но, принявшись расправляться с грудой салата, которая представляет весь мой обед, я уже не могу избавиться от ощущения, что Кэш Риверс еще даст о себе знать.

4
Молли
Ты моя красотка!

Я не горжусь тем, что использовала бутылку Opus One¹⁷, чтобы заманить Палмера к себе в квартиру позже на той неделе. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Пустая бутылка вина за триста долларов и два бокала с бордовым осадком стоят на кофейном столике передо мной. Мама подарила мне целый ящик этого редкого вина в честь запуска первой коллекции «Беллами Брукс». Я берегла его для особого случая.

Или, как сегодня, для экстренной ситуации.

Я кладу ноги на край стола и придвигаю ноутбук ближе к лицу. Глаза болят от просмотра таблицы. Мне нужно снять контактные линзы, но я не хочу, чтобы Палмер видел меня в очках.

– Я думал, ты хотела расслабиться.

Я поднимаю взгляд и вижу Палмера, прислонившегося плечом к косяку двери в спальню. Он уже одет, его пиджак висит на руке. Ничто не выдает того, что мы только что занимались сексом, кроме расстегнутого воротника и слегка припухших губ. На них играет усмешка.

Я улыбаюсь.

– Миссия выполнена.

Он пересекает комнату, весь такой уверенный в себе, как трейдер на товарной бирже.

– Но если ты снова погрузишься в Excel, то уничтожишь все те классные эндорфины, которые я тебе только что подарил.

– Ты не можешь дарить мне эндорфины.

– Я дал тебе кое-что получше. – Он наклоняется над диваном и быстро, крепко целует меня в губы. – Это было здорово, Молли.

– Но твои подкаты… – Я смеюсь, прижимаясь к его губам. – Они отстойные.

– Но в том, что важно, я хорош. Всегда пожалуйста.

Я шутливо хлопаю его по плечу.

– Ты ужасен.

– У тебя нет еще этого вина?

– На сегодня хватит, думаю. – Я поднимаю ноутбук. – Мне нужно многое сделать.

Я не жду, что он спросит о моей работе или о том, почему она так меня напрягает. Знаю, что он не спросит. Его нежелание узнать больше не является злонамеренным. Просто у нас не такие отношения, чтобы обсуждать личное.

Палмер выпрямляется и поправляет брюки. Он высокий. Широкоплечий. Красивый.

Я могла бы расстроиться из-за того, что он не предлагает остаться и пообщаться, а может, даже переночевать. Пока мы пили вино, разговор был приятным – болтали о бывших однокурсниках и баре, который недавно открылся неподалеку.

С Палмером мы вращались в одних кругах в колледже, хотя были скорее знакомыми, чем друзьями. Пару месяцев назад мы случайно встретились впервые после выпуска. Спустя три часа – и один поцелуй на танцполе – я пригласила Палмера к себе.

С тех пор мы периодически встречаемся. Это именно то, что мне нужно: хороший секс без обязательств, который не требует особых усилий. Палмер не хочет со мной встречаться – как и большинство парней его возраста, зарабатывающих деньги на Уолл-стрит, он не заинтересован в моногамии, – и я точно не хочу встречаться с ним. На мой вкус, он слишком корпоративный. Слишком самовлюбленный.

Поэтому по большому счету я рада, что он уходит. Глядя на цифры в таблице, осознаю, что придется поиграть с математикой, чтобы оплатить расходы «Беллами Брукс» в этом месяце. Может, я договорюсь с пиарщиком и буду рассчитываться с ней раз в квартал?

Я зеваю.

– Ух ты, как я устала.

Усмешка Палмера возвращается.

– Неудивительно.

Я закатываю глаза.

– Тебе правда нужно поработать над подкатами.

– А тебе правда нужно идти спать. – Он достает ключи из кармана. – Спасибо за вино. И за оргазм.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я его же словами. – Осторожнее на дороге.

Он улыбается, чертовски красивый.

– Осторожность – мое второе имя.

– Ух ты. Это худшее, что я слышала, – поддразниваю я.

– Тебе нравится.

Проходит мгновение. Палмер смотрит на меня.

Я не знаю, из-за усталости, горя или чего-то еще, но вдруг спрашиваю:

– Что бы ты сделал, если бы унаследовал ранчо?

Палмер поднимает бровь. Я не рассказывала ему о завещании. Если подумать, я почти уверена, что не говорила Палмеру об отце, его ранчо и недавних похоронах. Мой отец – не самая легкая тема для разговора, поэтому вполне логично, что я никогда о нем не упоминала.

– А что? – спрашивает Палмер. – Ты унаследовала ранчо?

– Просто представь.

– Это было бы чертовски круто. В школе я часто ездил на ранчо к друзьям. Мы устраивали там отличные вечеринки.

– Я говорю о работающем ранчо. С коровами и все такое.

Палмер кривится.

– Лопатой дерьмо убирать? Нет, спасибо.

– И правда. Не понимаю, почему кому-то хочется этим заниматься?

– Ну, если честно, было бы круто немного побыть на природе. – Палмер подходит к окну, большому, от пола до потолка, и смотрит на панораму Далласа. Город скрыт под покровом влажного тумана, окрашенного закатом в желтый цвет. – Живя здесь, я могу неделями не выходить на улицу. Чувствую себя вампиром. С отцом мы часто охотились, когда я был ребенком. Иногда скучаю по этому.

– На ранчо так же душно и жарко, как и в Далласе.

Он поворачивается ко мне.

– Не знаю. Весь этот бетон, здания, машины, загрязнение… Совсем другое дело – просторы ранчо.

– Может быть, – я снова смотрю в ноутбук. У меня ужасно болит живот. – Спасибо, что подыграл.

– Если ты действительно унаследовала ранчо, я бы с удовольствием навестил тебя там.

– Ты используешь меня ради вина, а теперь еще и ради ранчо?

– Значит, ты все-таки унаследовала работающее ранчо. – Он улыбается.

Я провожу пальцами по клавиатуре.

– Спокойной ночи, Палмер.

– Спокойной ночи, Молли. И давай начистоту: я использую тебя ради секса. Вино и ранчо – это просто бонус.

Я смеюсь, он смеется, а затем поворачивается и выходит из квартиры. Я живу на восемнадцатом этаже высотки, поэтому слышу, как через минуту звенит лифт за дверью. Представляю, как Палмер заходит внутрь, покачивая головой.

Он уже перестал думать обо мне. И это… не вызывает во мне ничего. Ни капли разочарования или смущения.

Я говорю себе, что это хорошо. Мне действительно нужно сосредоточиться на том, что делать дальше. Взглянув на телефон, вижу, что Уилер прислала мне три сообщения и позвонила дважды. Боль в животе, которая мучила меня всю неделю, усиливается.

Я точно использую секс и вино, чтобы избежать общения с Уилер. Она просто не оставляет меня в покое из-за денег, которые мы должны были уже получить, но так и не получили. Я ее не виню.

Но даже если бы не было этого дурацкого условия, потребовалось бы время – несколько месяцев как минимум, – чтобы деньги действительно поступили на мой банковский счет. Я могла бы взять кредит под залог наследства, чтобы у нас было достаточно средств для продвижения новой коллекции.

Просто, думаю, ни одна из нас не ожидала, что мы спустим столько денег. Наши траты и пренебрежение бюджетом стали самой большой ошибкой на данный момент.

У меня сводит живот, когда я читаю сообщения, которые Уилер прислала, пока я была в постели с Палмером.

Уилер Рэнкин

Нам действительно нужно связаться с Барб. Я боюсь, что мы потеряем место в производстве, если не переведем ей первый платеж как можно скорее.

Ты думаешь, стоит связаться с адвокатом твоего отца? Извини, что снова тебя беспокою, но мне кажется, что мы теряем драгоценное время.

Ты в порядке? Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Извини. Мы вместе справимся, обещаю. Просто дай знать, что у тебя на уме.

Я и сама хотела бы знать.

Мои адвокаты – на самом деле мамины – велели мне не связываться с Гуди, так как они работают с ней над решением. Пока что безрезультатно.

А я тем временем потею от страха.

Обычно секс с Палмером успокаивает мои нервы. Но эта боль в животе не проходит. Я откладываю ноутбук, беру телефон и встаю у окна. Даллас в сентябре – это что угодно, но только не красиво. В тишине слышен гул кондиционера. Экран ноутбука гаснет.

Я иду в гостевую комнату, которая стала штабом «Беллами Брукс». Уилер ласково назвала ее «гардеробной», в основном потому, что это маленькая сокровищница, посвященная моде. Она забита до отказа ковбойскими сапогами всех цветов, узоров и текстур – в основном образцами из нашей первой коллекции и несколькими прототипами из второй. На одной стене мы развесили вдохновляющие доски, украшенные образцами кожи, вырезками из журналов, карточками цветов Pantone¹⁸, трафаретами и многим другим. Напротив, между двумя стеллажами с сапогами втиснут крошечный столик. На нем стоит банка с Reese’s Pieces¹⁹ – любимым лакомством Уилер – и коробка моих любимых кофейных зерен в шоколадной глазури.

Мое сердце замирает от радости, когда я смотрю на все это. Я так горжусь нашей работой. Провожу рукой по паре сапог коричнево-кремового цвета, восхищаясь мягкостью кожи. Идеально выполненный узор в стиле вестерн, вышитый коралловыми нитками на носке сапога, до сих пор заставляет мое сердце пропускать удары, хотя с момента создания дизайна прошло несколько месяцев.

Я никогда не забуду первое письмо от клиентки, которая рассказала, как прекрасно себя чувствовала в сапогах «Беллами Брукс» на своей свадьбе.

Я влюблена в наши сапоги. И меня убивает мысль, что, возможно, мы больше никогда не сделаем ни одной пары.

Возвращаясь к дивану, пытаюсь дозвониться до мамы. Она не отвечает.

Я нахожу в телефоне номер папы. У меня щиплет в глазах. Меня преследует наш последний разговор, который состоялся по СМС за несколько месяцев до папиной смерти. Я попросила денег, чтобы починить машину.

«Конечно», – пришел ответ. На следующее утро деньги уже были на моем счете.

Я не поблагодарила, и папа не стал напоминать. Теперь мне так стыдно за то, как все произошло.

Не задумываясь, я нажимаю на его номер и подношу телефон к уху. Гудки идут один за другим, пока наконец не включается голосовая почта.

У меня мурашки по коже, когда я слышу папин хриплый голос.

– Вы дозвонились до Гаррета Лака. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я перезвоню вам при первой возможности. Хорошего дня, народ.

Мое лицо кривится. Раздается сигнал голосовой почты.

Если я так зла, почему не могу перестать плакать? Злость – это крики. Это ледяное молчание и жаркие споры. Но я рыдаю каждый раз, когда думаю о человеке, которого любила, но и ненавидела.

Я завершаю звонок, все так же желая спросить папу, почему он внес это условие в завещание. Может быть, я не противилась бы жизни в Хартсвилле, если бы поняла причину. У папы была возможность вернуть меня на ранчо – много возможностей на протяжении многих лет, – но он этого не сделал. Зачем настаивать сейчас?

Мысль приходит неожиданно: возможно, Кэш знает ответ на этот вопрос. Он сказал, что был близок с папой. Кто, как не человек, проработавший на ранчо Лаки больше десяти лет?

К сожалению, Кэш – придурок. Я бы лучше выскребла себе глаза ржавой ложкой, чем снова заговорила с ним.

Если бы у меня были другие варианты.

Мои воспоминания о первых шести годах жизни на ранчо расплывчаты, как городской пейзаж. Но они не все плохие. Я помню, как каталась на пони, а в загоне папа водил лошадь по кругу. Помню маму на переднем сиденье квадроцикла, ветер играет ее волосами, когда она оборачивается, чтобы улыбнуться мне. И я до сих пор чувствую запах кожи и сена в конюшне.

Я вздрагиваю, когда телефон пищит. Это уведомление из Gmail: на моем деловом расчетном счете ноль долларов.

Я думаю о письме Гуди. О том, сколько денег я буду получать в конце каждого месяца, если буду жить на ранчо.

Что, если вернуться в Хартсвилл? Всего на тридцать дней, только чтобы получить деньги? Может, к тому времени адвокаты мамы успеют убедить судью отменить это условие. Сегодня мы с Уилер дали отличное интервью, и на этой неделе у нас осталось лишь две встречи.

Может, она справится без меня?

Я снова вздрагиваю, когда телефон вибрирует. Звонит Уилер.

Острая боль пронзает живот. Черт. Черт, черт, черт. Она точно тоже видела уведомление от банка. Мы обе имеем доступ к счету.

Вытирая глаза, я отвечаю на звонок.

– Привет, Уилер. Прости, что я все время пропускаю твои звонки. Я разберусь с отрицательным балансом. Я еду в Хартсвилл.

– Подожди. Ты уезжаешь? В смысле – уезжаешь?

– Я устала ждать, пока наши адвокаты разберутся с этим дерьмом. Я собираюсь получить наши деньги.

Пауза.

– Молли, тебе не обязательно это делать.

– Нет, обязательно. Я не вижу другого способа не дать нам разориться.

– Давай я поеду с тобой. Ты не можешь просто так прийти на ранчо отца одна.

У меня щиплет в глазах от этой мысли. Но я говорю:

– Нам нужно, чтобы ты осталась в Далласе для встреч и работы с соцсетями. Сомневаюсь, что в Хартсвилле много блогеров или бутиков, которые захотят сотрудничать.

– Мы могли бы открыть там магазин, – смеется Уилер.

– Рядом с магазином тракторов? Что-то я сомневаюсь, что «Беллами Брукс» там приживется.

– Каждая женщина хочет чувствовать себя красивой. Даже ковбойши.

– Не те ковбойши, которых там можно встретить. По крайней мере, так говорит мама. Я справлюсь, Уилер. Правда. Я смогу выдержать месяц.

– Может, ты даже заведешь роман с каким-нибудь ковбоем.