Читать книгу: «Ведьма пустоши»

© 2025 by Jessica Khoury

© Ускова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Cover design by Logan Matthews

Cover illustration by Elena Masci

Иллюстрация на форзацах Sonya Karpi

* * *

Для Трейсин, которая вкладывает любовь в каждый стежок

Пролог

И девы нежноликие спешат,

Заслышав рев трубы, как амазонки.

Они иглу сменили на копье,

Наперсток на железную перчатку

И нежность душ на ярость боевую.

Уильям Шекспир «Король Иоанн»

(Перевод Н. Рыковой)

«Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити» – так начиналась книга. Следующую фразу я прошептала вслух:

– «Однако магия прядения не для слабых сердцем».

От этих слов не было никакого толку. Это я и так знала. Мне не были нужны туманные предостережения – мне нужно было заклинание, и немедленно.

Я лихорадочно перелистывала страницы левой рукой, чувствуя, как сердце разрывается от ужаса. Правой же рукой я сматывала нить с деревянной катушки. Солнечный свет лился в окно библиотеки, поблескивая на осколках фарфора, разбросанных по ковру. Еще несколько минут назад эта ваза была любимицей тети Леноры. Некогда молочно-белая, украшенная нежными голубыми цветами, теперь она представляла собой лишь груду острых, зазубренных черепков. А все из-за одного неловкого движения локтя и…

Сосредоточься, Роуз, приказала я себе мысленно. Что сделано, то сделано… если только не найти способ все исправить.

Я взглянула на маятниковые часы на камине.

Тетя Ленора могла вернуться в любую секунду.

– Мойры, прошу, помогите, – выдохнула я, чувствуя, как глаза застилает пелена слез. Есть ли богиням дело до испуганного восьмилетнего ребенка? Отвлекутся ли они хоть на миг от своего небесного станка, чтобы помочь мне?

Я в этом сомневалась. Я была сама по себе, как и все время со смерти бедного дяди Арти два года назад. И если я чему-то и научилась с тех пор, так это тому, что молитвы не спасут меня от гнева тети.

Единственной моей надеждой оставалась магия.

Держа нить зажатой между пальцами, я подавила всхлип и разгладила страницу лежавшей на ковре книги. Мой дрожащий палец скользил по строчкам печатного текста, словно по пунктирной линии на карте, что могла указать путь к спасению.

Я ловила каждый малейший звук, страшась услышать в коридоре глухой стук трости тети Леноры. Но пока доносился лишь привычный шум Уимпол-стрит за окном: пересуды светских дам, цокот копыт лошадей, тащивших экипажи по булыжнику – почти с таким же грохотом, с каким стучало мое сердце; выкрики газетчиков, лай соседской белой собачонки, гавкающей на каждого прохожего…

Я перелистывала страницы вспотевшими ладонями, пробегая глазами диаграммы и инструкции: перекрещивающиеся нити, вышивка, обретающая форму, странная геометрия, сулящая ужасную и чудесную силу. На каждой странице таилось новое заклинание, а поля заполнял аккуратный почерк дяди Арти, который оставлял там заметки и предостережения.

Вот оно! Я с торжествующим возгласом хлопнула по странице.

Заклинание для починки разбитой керамики. Идеально. И это была «колыбель для кошки» – самый быстрый вид заклинания в магии прядения. Никаких игл, пялец или ткани не требовалось.

Нужны были лишь ловкие быстрые пальцы, а у меня их как раз десять.

Из коридора донесся скрип.

Я замерла, сердце пропустило удар. От страха в животе сжался тугой холодный комок, а в ушах бешено пульсировало. Пальцы сами потянулись к синякам на руках – позеленевшим, но все еще страшным.

Я уставилась на дверь и заметила узкую щель, которую по неосторожности оставила, когда час назад проскользнула внутрь. Надо было ее закрыть. Мне не верилось, что я допустила такую оплошность.

Но дверь так и оставалась приоткрытой, и больше никаких звуков не доносилось. Все еще оцепеневшая от страха, я вернулась к книге, нитке и разбитому фарфору.

Руки дрожали. Я откусила нужную длину нити, завязала ее петлей и натянула между пальцами.

– Крест-накрест, петля, накинуть, – бормотала я, начиная плести «колыбель для кошки», перебегая взглядом от пальцев до инструкции в книге заклинаний. – Быстрее, быстрее…

Тик-тик-тик. Часы что, ускорили ход? На запястье заныли круглые белые шрамы от старых ожогов, словно предупреждая об опасности. Мне почудилось или в воздухе витает запах трубки тети Леноры?

Я должна была все исправить. И исправлю. Магия могла исправить что угодно.

Магия – вот о чем я думала, когда, отмывая картошку, витала в облаках. Зачарованные «колыбели для кошки» и сплетенные шестиугольники – вот что я рисовала, когда должна была помогать кухарке пересчитывать запасы в кладовой. С тех самых пор, как я нашла в библиотеке дяди Арти ту первую книгу заклинаний – в те короткие, счастливые месяцы перед его смертью, – я не могла перестать о ней думать.

После того как дядю забрала лихорадка, тетя Ленора велела заколотить его кабинет. Но я, непослушная и проворная, прежде успела стащить несколько книг с его полок. Учения по магии были спрятаны по всему дому, и только я знала, где искать. Эту – «Вестминстерское руководство по прядению» – я спрятала прямо здесь, в библиотеке, у тети Леноры под носом. Это казалось уместным, ведь только здесь, в этом уголке дома, в полдень можно было услышать звон величественных колоколов Вестминстерской школы прядения. Почти каждый день я садилась на это самое место, закрывала глаза и представляла себя одной из учениц, постигающей искусство создания зачарованных гобеленов на огромных станках.

Но именно мечтания и завели меня в эту передрягу. Мне следовало следить за локтями, а не гнаться за распоясавшимся воображением.

Вскоре я закончила плетение, и оно повисло у меня между руками, словно паутинка. На солнце белые нити отливали золотом. Только вот сплести узор – лишь первая часть заклинания. Придать нитям форму – это одно; любой может орудовать иглой или завязывать узлы. Но лишь пропуская живую энергию сквозь нити, ты наполняешь их магией, и шерсть, лен и хлопок обретают силу. А узоры, что ты плетешь, вышиваешь, вяжешь или наматываешь, превращают эту силу в заклинания. По крайней мере, так мне когда-то объяснял дядя Арти.

Медленно выдохнув, я закрыла глаза и отключила все чувства, кроме одного – того странного, сокрытого чувства, что позволяло мне соединяться с живой энергией вокруг. После мгновения безмолвного поиска я ее ощутила: она гудела в лепестках фуксии и листьях аспидистры в гостиной тети Леноры; пульсировала в плюще, что цеплялся за внешнюю стену дома; струилась в прожилках шпината и капусты, сложенных на кухне двумя этажами ниже.

На мое прикосновение энергия откликнулась, потянувшись ко мне яркими усиками, словно любопытный котенок, которого выманивают из-под шкафа. Я осторожно вобрала ее в себя и, словно шерсть на веретено, намотала на свое бешено колотящееся сердце. «Сердце – ключ,– говорилось в „Книге Мойр“, которую я прятала под половицей в кладовой. – Именно этот орган позволяет прядильщику вбирать энергию, превращать ее в магию и направлять в нить через кончики пальцев».

Все мое тело покалывало, волоски на руках встали дыбом. Магия потрескивала в костях и искрилась на языке. На вкус она была как лед: колючая и свежая, пробуждающая каждый уголок сознания. Ощущение немного напоминало тот раз, когда я глотнула краденого бренди у кухарки и меня словно молнией поразило.

Никогда я не чувствовала себя более живой, более яркой, более могущественной, чем когда творила магию. Как бы я хотела чувствовать себя так всегда. Тогда тетя Ленора не посмела бы и пальцем меня тронуть. Я бы ей не позволила.

Но я не могла удерживать энергию в себе, иначе разорвалась бы, как уголек, трескающийся в пламени.

Я позволила ей вытекать из кончиков пальцев в натянутое между ними плетение. Нить засветилась золотом, озарив всю библиотеку. От кресел, дивана и деревянного глобуса на подставке взметнулись пугающие тени. Мое заклинание светилось так ярко, что на него почти невозможно было смотреть.

Возможно, Мойры меня услышали, потому что все получилось. Осколки заскользили по ковру, складывая свои зазубренные края, словно пазл, умело собирающий сам себя.

Едва из меня вырвался вздох облегчения, как переплетенные нити обратились в пепел. Я осторожно смела его в сигарную коробку, припасенную специально для этой цели; позже я непременно вытряхну пепел в камин.

Но внезапный удар двери библиотеки заставил меня вздрогнуть, коробка выпала из рук и врезалась в кучу все еще шевелящихся осколков. Из-за этого заклинание разрушилось, и обломки снова рассыпались по ковру, теперь вперемешку с пеплом.

– Тетя! – воскликнула я.

На пороге стояла тетя Ленора с длинной трубкой в пальцах, сумочкой на запястье и взглядом, напоминающим кремень. Платье на ней было черным, как и вся одежда, которую она носила со смерти дяди Арти два года назад.

Наши взгляды встретились, и мои кости обратились в лед. Она возвышалась надо мной, как оживший кошмар. Даже для взрослой она была очень высокой.

– Ты крыса, – прошипела она.

Я вскочила на ноги и рванулась за диван. Ужас сдавил легкие, мешая дышать.

– Это что, ваза моей матери? – произнесла тетя Ленора, медленно приближаясь.

Бежать мне было некуда, ведь она преградила путь к двери.

– И это что, одна из книг заклинаний моего покойного мужа? К которым я строжайше запретила тебе прикасаться?

– Я… я могу все объяснить! Это была случайность!

– Ничему не научилась в прошлый раз, да?

Тетя Ленора размахивала трубкой. К курению она пристрастилась после смерти дяди Арти, и теперь я редко видела ее без одной из этих мерзких дымящих штук. Дым щипал глаза и заставлял кашлять.

– Магия не для таких, как ты, девочка. Твоя душа слишком порочная. Твое сердце слишком гнилое.

– Неправда! – выкрикнула я. – Я хочу магии. Я имею на нее право, как и все!

Катушка ниток все еще была зажата в моей руке. Я поспешно отмотала немного.

– Нет, не имеешь! – прошипела тетя Ленора.

Она ударила меня трубкой, и раскаленная чашечка обожгла нежную кожу на горле. Шею охватила боль, и я начала задыхаться от горького запаха табака и горелой плоти. Закричав, отпрянула в сторону и врезалась в книжную полку, отчего книги с грохотом посыпались на пол. Пошатываясь, я пыталась разглядеть дверь сквозь мелькающие в глазах искры.

– Маленькая убийца! – Тетя Ленора пнула меня, и я с плачем рухнула на пол, свернувшись калачиком. Теперь-то уж весь дом наверняка нас услышал; слуги замерли за работой с широко раскрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Но никто не придет мне на помощь. Они видели, что бывает с теми, кто пытается.

– Ты заслуживаешь куда худшего, – сказала тетя Ленора, останавливаясь, чтобы перевести дух. – Ты отняла у меня любовь всей моей жизни!

– Я тоже любила дядю Арти, – всхлипнула я.

– Потаскушка! Как ты смеешь произносить его имя?

Она снова замахнулась трубкой, на этот раз целясь мне в щеку, но я оказалась быстрее. Я вскочила на ноги и бросилась к двери, а в руках у меня уже было плетение, которое мне наконец удалось закончить.

Направляя энергию в нить, я выскочила из библиотеки, развернулась и захлопнула дверь ногой. Заколдованный узел в моих руках вспыхнул ослепительно-белым, и дверь полностью исчезла.

Это было всего лишь заклинание иллюзии. Через несколько минут тетя Ленора нащупает дверную ручку и выберется; я должна была использовать то немногое время, что у меня оставалось.

Сопротивление всегда делало ее вдвое злее, а использовать против нее магию я никогда прежде не решалась. Не хотелось даже думать, какими будут последствия такой дерзости.

Прихрамывая, я побежала по темному коридору, ловя ртом воздух. Резкие пинки пришлись на синяки от прошлого наказания, и теперь они горели с новой силой. Мне приходилось останавливаться через каждые несколько шагов, чтобы всхлипнуть и собраться с силами. Ожог на шее пылал.

Удары в дверь библиотеки звучали как стук ожившего мертвеца, пытающегося вырваться из гроба. Сколько времени пройдет, прежде чем тетя Ленора найдет ручку?

Из-за паники в конце коридора я свернула налево вместо того, чтобы бежать направо, к лестнице, и оказалась в тупике. Здесь не было ничего, кроме обшитых деревянными панелями стен.

Затем из дальнего конца коридора донесся грохот и голос тети Леноры:

– Ты дорого заплатишь за этот фокус, маленькая ведьма!

– Я не ведьма, – пробормотала я, отчаянно оглядываясь. – Я прядильщица.

Я прижалась к стене, надеясь, что в темноте мою маленькую фигурку не заметят. Пальцы нащупали тонкие трещины в деревянной обшивке.

Трещины, расположенные слишком равномерно, чтобы быть случайными. В дереве был вырезан узор, и он словно шептал: «Сюда, сюда!»

Я попыталась не думать про звук шагов, приближающихся по коридору, и запах табачного дыма, что уже полз в мою сторону. Боясь кашлянуть и выдать себя, я закрыла рот и нос ладонью. На мгновение ужас поглотил мои мысли, но я крепко зажмурилась и оттолкнула его прочь.

Мои пальцы скользили по трещинам, образующим простенькое скрывающее заклятье. Когда я нашла центр узора и надавила, раздался тихий щелчок. Деревянная панель бесшумно сместилась внутрь. Дыхание застряло у меня в горле.

Я осторожно отодвинула ее в сторону, открыв узкий лаз, и не раздумывая нырнула внутрь и тут же вернула панель на место.

Я ползла вперед, пока не почувствовала, что потолок прохода поднялся и можно встать. Пространство было теснее и холоднее сердца тети Леноры. Должно быть, я оказалась прямо внутри стен дома. Я сдержала всхлип. Казалось, они сжимаются, чтобы раздавить меня.

Проход вел мимо комнаты, где две тетины горничные гладили простыни. Сквозь стену доносились их тихие перешептывания, и я замедлила шаг. Помогут ли они мне или сразу же выдадут? Я уже собиралась постучать в стену и позвать на помощь, как они заговорили.

– Может, стоит что-то сделать? – спросила младшая служанка Мэри, недавно поступившая в дом.

– Попробуй, – ответила старшая, Лилиан. – Кончишь как твоя предшественница. Хозяйка вписала ее в черный список за то, что та заступилась за девочку. Пришлось ей уплывать на континент, потому что в Англии ее больше никто не брал на работу.

При воспоминании о бедной Бесс на глаза навернулись слезы. Она смело заступилась за меня в тот день, когда я получила шрамы на запястье. Никому это не принесло ничего хорошего.

Я с содроганием пробралась мимо горничных, пытаясь вспомнить, какая комната идет дальше. Помощи ждать было не от кого. Они тоже боялись. Весь дом пропитался страхом, словно сочащейся из стен водой. Я в нем тонула.

Мне внезапно перестало хватать воздуха. В отчаянии ударила рукой о стену и почувствовала, как под ладонью поддалась еще одна панель. Она открыла потайную дверцу. Я с криком провалилась внутрь, в темное, пропахшее сыростью пространство, и приземлилась на толстый ковер, от которого пахло кедром, нитками и бумагой.

Сердце пропустило удар. Я помнила этот волшебный запах даже спустя годы.

Я оказалась в кабинете дяди Арти.

С тех пор как я была здесь в последний раз, прошло два года. Тогда он был еще жив и часто делился со мной книгами заклинаний и нитками, надеясь, что я тоже научусь направлять энергию. В планах было отправить меня в школу Мойр, где можно было бы как следует научиться прясть и чего-то добиться в жизни.

Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я медленно обернулась, окидывая взглядом комнату, полную горько-сладких воспоминаний.

За это время здесь ничего не изменилось. Одно зарешеченное окно выходило на улицу, пропуская достаточно света, чтобы можно было разглядеть темно-красные стены, книжные шкафы и огромный письменный стол. На дальней стене над камином висел портрет дяди Арти. На нем он выглядел добрым. В одной из его рук виднелась катушка ниток, а на груди сверкала медаль, которую король Георг вручил ему за выдающуюся службу в ордене Телариев, где он плел защитные барьеры против французов в битве при Александрии¹. Он любил рассказывать мне эту историю. Как такой хороший человек мог жениться на ком-то вроде тети Леноры, я не понимала.

Медленно передвигаясь, я обнаружила, что стол завален теми самыми книгами заклинаний, к которым мне было запрещено прикасаться. Даже сознавая неприятности, которые меня ждали, если тетя Ленора найдет меня здесь, я не могла сдержать прилива волнения, прикасаясь к этим удивительным фолиантам. Сколько же чудесных заклинаний в них таилось – заклинаний, которые могли защитить меня, сделать сильнее, освободить?

И тут я осознала, что больше не слышу шагов.

Но под запертой дверью, в узкой полоске солнечного света, шевельнулась тень.

Мое сердце замерло.

– Ох, Роуз. На этот раз ты зашла слишком далеко.

Я услышала треск ломающегося дерева: тетя Ленора вырывала одну из досок, забитых поверх двери.

Осторожничать больше не имело смысла. Я распахнула ставни, и комнату залил свет. Тетя Ленора тут же издала пронзительный вопль.

– Ну давай! – кричала она. – Тронь хоть что-нибудь, и клянусь, тебя повесят за воровство!

Я в отчаянии листала книги, выхватывая взглядом все, что только могла. Тут были тома по целительной магии, боевой магии, даже по опасной, запретной магии. Некоторые были такими тяжелыми, что поднять их мне удавалось только двумя руками.

Когда я потянулась к старой, потрепанной книге в мягком кожаном переплете, та замерцала и ужалила меня за палец. Я с визгом отдернула руку. Засунув ужаленный палец в рот, я прищурилась, разбирая потускневшее название.

«Книга ведьм пустошей».

Про ведьм пустошей я уже слышала. Они были первыми прядильщицами в Англии, дикими женщинами, которые, как говорили некоторые, научились магии у фейри. Они были невероятно могущественными и сражались с римскими захватчиками заклинаниями, которые сегодня мало кто способен применить. Некоторые истории даже рассказывали, как они перемещались с места на место в мгновение ока. Как бы мне такое пригодилось!

Кто-то – дядя Арти? – запечатал книгу сложным охранным узлом, аккуратно обвив нити вокруг обложки. Узор завораживал. Это была сложная вязь, которая захватывала разум и выворачивала его наизнанку. Казалось, у узла не было ни начала, ни конца.

Но, сколько я себя помнила, узоры всегда что-то мне нашептывали. Будь то магический узел с иллюстрации, прожилки на листе или танец муки в сите, когда кухарка его встряхивает, – узоры имели смысл. Они рассказывали мне свои секреты, словно жаждали быть понятыми.

И этот не был исключением. Я пристально вглядывалась в него, мысленно прослеживая линии, водя по ним невидимыми пальцами, закручиваясь по спирали снова и снова, пока…

Вот оно!

Я нашла скрытую нить, запрятанную под узором, которая распутывала все плетение разом. Защитная печать исчезла.

Я с усилием раскрыла книгу в тот самый момент, когда тетя Ленора сорвала с двери еще одну доску.

Страницы пожелтели, а шрифт так выцвел, что я едва могла его разобрать. Книге, должно быть, было сотни лет. Дядя Арти не оставил заметок на полях; полагаю, ему никогда не требовалась такая запретная магия.

Несмотря на все попытки тети Леноры оградить меня от знаний о магии, я кое-что знала о законах прядильщиков. Некоторые заклинания могли отправить тебя в тюрьму. За другие тебе могли раздробить руки камнями.

Но за многие заклинания из этой книги полагалась смертная казнь.

Я замешкалась, содрогаясь от жестоких иллюстраций на страницах. Мне не следовало держать такое в руках. Мне не следовало даже знать о существовании подобной магии. Чувство вины извивалось змеей в животе.

Но очередной грохот в коридоре заставил меня вздрогнуть. Сколько еще досок оставалось на двери? Четыре? Пять? У меня были считаные минуты, чтобы найти способ спастись. В других книгах искать было некогда. Страх победил чувство вины. Я продолжила листать страницы.

Я не нашла секрета, как перенести себя в какое-нибудь далекое убежище. Вместо этого здесь были заклинания, чтобы остановить сердце, перекрыть дыхание, превратить внутренности в змей. От этих образов меня била дрожь, и я начала терять мужество. Я не смогла бы совершить ничего подобного даже с тетей. Неудивительно, что дядя запечатал эту книгу.

Но затем я нашла одно, не столь ужасное: «Заклинание для призыва бессмертного защитника».

Звучало многообещающе.

Я подняла глаза: дверь начала содрогаться. Тетя Ленора уже почти ее открыла.

С бешено колотящимся сердцем я пробежала глазами инструкции к заклинанию, пропуская вступление о цене подобной магии и сразу перейдя к сути: какие нити куда должны идти.

Это было сложное плетение, никакая не простая «колыбель для кошки». Оглянувшись, я заметила на стене пробковую доску дяди Арти. Деревянная, круглая, с двумя дюжинами колышков по периметру, она предназначалась для сложных заклинаний.

Я сняла ее и принялась за работу.

Нить скользила в моих потных пальцах, и короткий кусочек оборвался. Я использовала его, чтобы завязать свои каштановые волосы, ставшие влажными от пота. На другом конце комнаты дверь содрогалась под ударами – доски, прибитые поверх нее, трескались и ломались.

Я плела так быстро, как только могли двигаться пальцы. Сработает ли это заклинание вообще? Достаточно ли я сильна, чтобы наполнить его энергией? Какого именно бессмертного защитника оно призовет?

Несмотря на множество оставшихся без ответа молитв в прошлом, я взывала к Мойрам, благословенным Мойрам: Клото, Лахесис, Атропос. Прядильщицам жизни и определительницам смерти, наблюдающим за человечеством через свои великие станки.

– Помогите мне, – прошептала я. – Пожалуйста, пошлите ангела, пошлите демона, мне все равно. Просто спасите меня, умоляю!

Через мгновение плетение было готово. Узор напоминал закручивающуюся спираль, иллюзию, уходящую в бесконечность. Я смотрела на него, пока звук ключа в замке не вырвал меня из оцепенения. Она, должно быть, сорвала все доски.

Мое время вышло.

Положив ладонь на нити, я сделала долгий выдох и направила энергию.

На этот раз пренебрегая осторожностью.

Я вытягивала энергию из растений в гостиной, чувствуя, как они вянут и буреют. Вырывала ее из плюща, из овощей в кладовой, из мха в трещинах стен. В отчаянии я почти потянула ее из Лео, старого ворчливого кота тети Леноры, но, содрогнувшись, обошла его стороной. Это была темная магия, к которой я не прикоснусь, даже чтобы спасти собственную жизнь.

Пожалуйста, пусть этого хватит, пожалуйста, пусть этого хватит, пожалуйста…

Я ахнула, когда узор из нитей вспыхнул ослепительно-белым так ярко, что мне пришлось отвести взгляд. Комнату наполнил воющий ветер, который срывал книги с полок и швырнул портрет дяди Арти на пол. Вскрикнув, я нырнула за стол. На губах появился вкус пепла – нити рассыпались, и их смел неземной вихрь.

И затем все вдруг замерло.

Ветер стих, умолк и шелест страниц. Меня колотила дрожь, в глазах щипало от слез, а шея все еще горела огнем там, где ее коснулась трубка. Мучительницы не было слышно. Неужели дверь открылась? Я опоздала? Оставалось только ждать, дрожа в этой оглушительной тишине, такой глубокой, что я уже спрашивала себя, не оглохла ли. Тени сгущались, словно ночь, устав ждать, разом рухнула с небес, погасив солнце.

Наконец, спустя долгое мгновение, я подняла голову и издала долгий дрожащий вздох.

И почувствовала, как мне на плечо легла чья-то холодная рука.

Глава 1

Двенадцать лет спустя

– Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити, – тихо произнесла я.

Достав из кармана катушку, я медленно ее размотала. Шерстяная нитка цвета золотарника, грубая и потертая от долгого использования, обвилась вокруг пальца.

– Магия, – продолжала я под завороженным взглядом дюжины девочек и четверых мальчиков, – великий уравнитель. Мы, быть может, всего лишь маленькая благотворительная школа, но магия, что мы можем сплести, столь же истинна и сильна, как у величайших прядильщиков Англии или даже всего мира. Магия – наше право. Это сила, которую никто не может у нас отнять.

Мои пальцы изгибались и скользили, сплетая нить в узоры, знакомые мне как стук собственного сердца. Вокруг и поверх, сквозь и под нити натягивались и занимали свои места, и, закончив узор, я направила магию через кончики пальцев.

Сердце сжалось в болезненном спазме.

Когда в груди закололо, я подумала: Нет. Только не снова.

Превозмогая головокружение и боль, я заставила себя собраться и направила энергию в «колыбель для кошки». Нить начала светиться.

Ученики привстали за партами, сжимая в руках свои катушки и широко распахнув глаза. Это младший класс, большинство только начинали постигать магию прядения. Но они быстро научатся. Мои ученики всегда быстро схватывали; все они – выжившие, изгои и отверженные, которым приходилось бороться и сражаться за каждый день, за каждую горбушку хлеба, за каждый теплый уголек в зимнюю стужу. Казалось, совсем недавно я сама сидела среди них – в бесформенном коричневом платьице, с распустившимися косами, – отчаянно жаждущая магии, которую плела для нас наша учительница, строгая старая сестра Элизабет.

Большинство этих детей сами станут учителями. Девочки – гувернантками у детей побогаче, немногие мальчики – военными. Они передадут все, чему я их учу: вышивки и переплетения, узлы и узоры. Им предстоит скромная жизнь, но по крайней мере, с магией под рукой у них будет шанс. Как и я сама, без магии они были бы ничем. Брошенными созданиями в мире без любви, вышвырнутыми на самое дно. Магия – единственная их надежда, равно как и моя.

Когда магический узел был завершен и симметричная сеть раскинулась у меня между ладоней, магия высвободилась, и с потолка начал падать снег. Дети радостно закричали, вскочили на ноги и подняли руки. Снежинки таяли у них на ладонях, и они с восторгом слизывали прохладную воду.

Чтобы скрыть дрожь в руках и слабость в коленях, я тихо прислонилась к стене. Сердце в груди сжималось с немым укором, и, прежде чем осмелиться поднять голову, я дождалась, пока пульс успокоится.

– Сестра Роуз?

Я взглянула вниз, на кудрявую голову передо мной. Каролина. Одна из новеньких. Она потянулась и ухватилась за край моего передника. Снежинки обрамляли ее личико, цепляясь за нежные прядки рыжеватых волос у висков.

– С вами все в порядке? – спросила она.

– Конечно, – солгала я.

– Опять сердце?

– Все будет хорошо. Возвращайся на место, дорогая.

Она вприпрыжку пошла назад. Я выпрямилась и попыталась улыбнуться, но тут услышала шаги позади. Обернувшись, я увидела в дверях сестру Агату. Она смотрела на меня, и в ее серых глазах читался укор.

– Сестра Агата! – окликнула я ее, ненавидя отчаянную нотку в собственном голосе. – Минутку!

Но она уже ушла. Я успела заметить, как на ее губах застыла жестокая усмешка.

Я не могла бросить класс, чтобы побежать за ней, хотя ледяной ужас уже впился ножом в живот. Сколько она успела увидеть? О чем она теперь думает?

– Все в порядке, – прошептала я. – Все в порядке.

Вернувшись к классу, я успокоила детей и отправила всех по местам. Лица у них были раскрасневшиеся, глаза сияли. Они уже вытаскивали свои пяльцы и начищали иголки. Усердно следуя указаниям, дети проворно вдевали иглы в натянутый на пяльцах муслин и выводили обратно. Это были еще не заклинания, просто базовые стежки, которые они позже соединят в настоящие магические узоры. Я ходила между рядами парт, поправляя их работу. Маленькие пальцы ловки и быстры – сказываются и юношеская гибкость, и живой ум. Комнату наполнил мягкий, успокаивающий звон иголок о наперстки.

Дверь в класс отворилась, и в комнату вошла круглолицая женщина с румяными, как яблочко, щеками; ее юбки и плотно облегающий чепец были покрыты вышивкой. Я выпрямилась, а дети все разом вскочили на ноги, застыв в почтительном поклоне перед своей настоятельницей.

– Доброе утро, матушка Бригитт, – затянули дети, и я по привычке забормотала вместе с ними, словно снова стала девятилетней девочкой, втиснутой в один из этих крошечных стульев.

– Сестра Роуз Прайор, – произнесла она, сияя улыбкой. – Не присоединитесь ли вы ко мне в моем кабинете? Сестра Агата подменит вас на занятиях до конца дня.

У меня внутри все упало. В комнату бесшумно проскользнула сестра Агата, бросив мне быструю ехидную улыбку. Выходя из класса и прижимая руку к бешено колотившемуся сердцу, я даже не удостоила ее взглядом.

Словно осужденная, я проследовала за матушкой-настоятельницей в ее кабинет. По левой стене коридора тянулся ряд небольших запотевших окон, выходящих на хаотичную сутолоку Пай-стрит. Там толпились нищие, воры и отчаявшиеся души: одни приходили выпросить каплю магии, другие – кусок хлеба, третьи преследовали куда более темные цели. Благотворительная школа Перкинс ютилась в тени своей старшей и куда более престижной сестры – Вестминстерской школы прядения, с ее знаменитым аббатством и угрюмыми сестрами, что сидели за станками, вплетая в узоры молитвы Мойрам. Те, кому не находилось милостыни там, часто прибивались к нашему порогу. И как присягнувшие последовательницы ордена Мойр, мы с сестрами обязаны были помогать им, как только можем.

На мгновение мой взгляд зацепился за высокого мужчину, прислонившегося к стене кабака напротив. Его взгляд скользил по зданию школы, а глаза были бледными, как снег.

В груди кольнуло. Я судорожно вдохнула и ухватилась за подоконник.

– Сестра Роуз, – позвала настоятельница из дверей своего кабинета. – Прошу вас.

Я взглянула на нее, но не смогла вымолвить ни слова. Кровь отхлынула от лица, оставив сердце биться где-то за ребрами.

Это не может быть он. Это невозможно.

Я снова выглянула в окно и увидела, что мужчина исчез.

Или, скорее всего, его там и не было.

Прошло двенадцать лет, напомнила я себе. Он не вернется.

Но, переступая порог кабинета матушки Бригитт, я с трудом переводила дыхание. В комнате было прохладно, несмотря на слабый огонь в почерневшем камине. Но этот холод ничто по сравнению с леденящим ужасом, охватившим меня при мысли, что я могла мельком увидеть это лицо – красивое, жестокое, невозможное лицо.

Он не вернется.

Каменные стены кабинета настоятельницы, казалось, сдвигались, нависая надо мной; грубые старинные балки, поддерживавшие низкий потолок, отчаянно нуждались в лакировке. Комната выглядела опрятной, но повсюду высились ящики с нитками и муслином, пяльцами и сломанными станками – все пожертвованное, все потрепанное и требующее починки. По меркам школ ордена Мойр, наше заведение было одним из самых маленьких и бедных и существовало лишь за счет благотворительности.

Матушка Бригитт сидела у камина на своем жестком деревянном стуле. На воротнике поблескивал вышитый серебряной нитью узел-трилистник – символ нашего ордена и знак ее сана. Три петли символизировали трех Мойр, бесстрастно наблюдающих за нами из-за своих небесных станков.

Трилистник на моем воротнике был вышит простой синей шерстью, но он был для меня драгоценнее золота.

– Напомните, сколько вам было, сестра Роуз, – начала она, – когда вы пришли в орден Мойр?

– Восемь, – тихо ответила я. – Сразу после того, как мою тетю поместили в лечебницу.

– Ах да. И сестры привели вас сюда, в школу Перкинс. Вы жили на подаяния, как и другие наши скромные ученики.

Я кивнула, чувствуя, как горят щеки. Над ее креслом висел выцветший гобелен с изображением Мойр за станками. Я попыталась отвлечься, следя взглядом за их знакомыми фигурами. Светловолосая Клото вытягивала из своего веретена нить, которую отмеряла темноволосая Лахесис. А иссохшая Атропос, в черном платье и вуали, нависала с ножницами в руках, готовая в любой миг перерезать нить какой-нибудь беспечной жизни. Выражение ее лица было спокойным, но решительным.

Из трех богинь лицо Атропос всегда завораживало меня больше всего. Сегодня я почти чувствовала ее дыхание у себя на затылке, и тело напряглось в ожидании решения. Оборвут ли эти ножницы мою нить?

– Вы были большим благословением для нашей школы, – продолжала матушка Бригитт. – Именно поэтому мне так горько слышать, что ваш недуг не проходит.

Я перевела взгляд на лицо настоятельницы.

– Благодарю за заботу, матушка, но, уверяю вас, я в порядке.

– Боюсь, сестра Агата свидетельствует об обратном. Я уже в третий раз вынуждена говорить с вами об этих болях в груди.

Она изучала меня, хмуря брови.

– Они случаются, только когда вы направляете магию?

Я сжала губы, подавив бесполезный протест.

– Да.

– И начались они?..

– Год назад, матушка.

Как я уже говорила ей прежде и как она, несомненно, помнила. На самом деле я ощущала их и раньше, но до определенного времени мне удавалось игнорировать боль. Меня вдруг охватило желание начать доказывать ей, что мое положение не столь ужасно, как ей может казаться.

– Моя магия никогда не была особо сильна. Но я с лихвой компенсировала это учебой. Я была первой в классе, кто запомнил все пятьсот восемьдесят узлов «Ньютоновского канона». Я была единственной, кто справился с Гордиевым узлом.

– И тем не менее, – сказала матушка Бригитт, постукивая пальцем по подбородку, – ваша магия угасает.

Я покраснела, опустив глаза на руки.

– Я все еще могу сплести почти все, что пожелаете.

– Тогда сделайте это.

– Прошу прощения?

Матушка настоятельница улыбнулась.

– Сплетите для меня. Сейчас. Вы ведь знаете все пятьсот восемьдесят ньютоновских узлов. Попробуйте, скажем, номер двести четвертый.

– Это я смогу.

Я кивнула, обретая уверенность. Ньютоновский узел номер двести четыре – это «колыбель для кошки», мой конек. Я положила полено из корзины с дровами на камин, намереваясь расколоть его надвое, ведь Ньютон двести четыре – заклинание рассечения.

Горчично-желтая нить разматывалась с легким шелестом. Я откусила зубами нужную длину, связала ее в широкую петлю и пропустила между пальцами. Волокна легли в промежутки, натянутые и вибрирующие, словно жаждавшие начать.

Один вдох – чтобы унять нервы.

Еще один – успокоить пальцы.

И затем я начала.

Плетение давалось мне легко и быстро. Узел был сложным, но это меня не пугало. В нем сорок один шаг, но уже за считаные секунды я дошла до середины. Между моими руками формировалась сеть, то ослабевая, то натягиваясь по мере того, как я плела все быстрее и быстрее. Матушка Бригитт согласно кивала, следя глазами за каждым моим движением. Но, как бы искусна ни была моя работа, я знала: оценивает она не это. Эта часть никогда не составляла мне труда.

Исполнение заклинания состояло из двух шагов – сначала плетение, затем магия. Сперва нужно было создать границы заклинания, узор, который оно примет, а затем наполнить его энергией, чтобы оживить. Нить жаждала быть сплетенной, она подгоняла меня, и мои пальцы двигались едва ли не быстрее мысли, повинуясь глубокому инстинкту, жившему во мне с детства. Еще маленькой девочкой я могла увидеть плетение один раз и в точности повторить его на следующий день. У меня был талант к узорам, и слава Мойрам, иначе я бы никогда не справилась с учебой. Пожалуй, я слукавила, сказав, что моя магия никогда не была сильна.

Просто еще годы назад я научилась творить с глотком магии больше, чем иные с полной чашей.

Когда все было готово, я замерла; яркий луч, пронзивший витражное окно, озарил магический узел и превратил желтые волокна в золото. Пылинки медленно опускались сквозь геометрические промежутки в плетении, сверкая в солнечном свете.

– Аккуратно сделано, – сказала матушка Бригитт. – Но в вашем мастерстве, впрочем, никогда не было сомнений. Пожалуйста, продолжайте.

Я замешкалась, сделав несколько глубоких вдохов, и приступила ко второй стадии. Но с каждым вдохом и выдохом мое сердце билось все чаще, трепыхаясь, как пойманная моль.

Не испорти все, Роуз.

Не саботируй сама себя.

Ты же пережила два года мучений от тети и двенадцать лет изнурительных уроков и бесконечной практики не для того, чтобы теперь споткнуться.

Я вспомнила любимую первую строку «Вестминстерского руководства по плетению»: «Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити».

Я закрыла глаза, выдохнула в последний раз, а затем открыла внутри себя все каналы, шлюзы и пути и потянулась.

Живая энергия пульсировала в папоротниках, расставленных за столом настоятельницы. Она струилась в плюще, обвивавшем внешнюю стену. Она бурлила во мхе меж брусчатки двора. Даже здесь, в самом сердце Лондона, среди камня и кирпича, жизнь била ключом. И, отозвавшись на мое прикосновение, она потянулась ко мне в ответ, живая и любопытная. Я вбирала ее, обвивая свой разум, будто наматывая шерсть на веретено, и собрала в отдельные пряди.

Но этого оказалось мало.

Сердце уже сжималось от боли. Это словно пытаться вдохнуть, когда чья-то рука сжимает горло. Я тянусь, чувствую энергию вокруг, но не могу вобрать достаточно. Кожа покрылась липким потом; если мне суждено провалить испытание, тот вот он, момент провала. На этом все всегда и рушится.

Не в этот раз.

Не в этот раз, умоляю, Мойры!

Открыв глаза, я выдохнула и попыталась направить ту скудную энергию, что удалось собрать, в натянутую между ладонями нить. Магия хлынула из сжимающегося сердца, выжигая меня изнутри.

На мгновение кончики пальцев вспыхнули светом, который перекинулся на нить.

А затем свет погас.

Внутри все сжалось от паники. Нет, нет, нет!

Я отчаянно ухватилась за расползающиеся пряди энергии, но было уже слишком поздно. Они разорвались, словно паутина на ветру, и магия высвободилась из меня беспорядочным вихрем, пронесшимся по кабинету. Бумаги на столе взметнулись вверх, а пепел в камине поднялся облаком, заставив матушку Бригитт закашляться.

Она достала свою нить и быстро сплела успокаивающее заклинание, которое вернуло пепел обратно в камин, словно обратив время вспять. В этом хаосе я дрожа опустилась на колени.

– Я могу попробовать снова, – прошептала я. – Если немного подождать, все получится.

Я подняла взгляд на матушку Бригитт. Она, должно быть, увидела в моих глазах неприкрытое отчаяние, потому что лишь вздохнула и покачала головой, откашливаясь в платок.

– Сестра Роуз, мне жаль.

Грудь сжалась, перехватывая дыхание.

– Жаль?

– Жаль вас. Нашу школу, которая так много потеряет. Нельзя отрицать, что вы необычайно искусны в технике. Давно у нас не было столь способной учительницы. Но даже самые изящные плетения в мире бесполезны, если вы не можете наполнить их магией.

– Но я могу, – прошептала я.

Это пройдет. Непременно должно пройти. Я не из тех, кто высоко метит. Я не мечтаю вышивать для королевы или сражаться в рядах Телариев. Не стремлюсь сидеть за станком в Вестминстерском аббатстве. Я просто хочу учить. Помогать таким же девушкам, как я, найти свою дорогу в жизни. Только этого я всегда и хотела.

– Прости, дорогая.

Матушка Бригитт поднялась. Голос ее был тверд, но жалость в глазах оказалась страшнее любой боли. Так смотрят на пациента, когда болезнь оказывается серьезнее, чем он смел предположить.

– Боюсь, у меня нет выбора, кроме как…

– Мне просто нужно время! – выпалила я, прежде чем она успела произнести самые страшные слова. – Отдохнуть, восстановиться. Пожалуйста, матушка.

Она сжала губы, словно борясь с собственной совестью. Я застыла, впившись взглядом в ее лицо, не смея дышать в ожидании решения. Глаза ее, глубоко сидящие в сетке морщин, смотрели цепко и ярко. Я держала спину прямой, изо всех сил стараясь не выдать отчаяния. Но лгунья из меня никудышная.

– Эта школа – мой дом. Вся моя жизнь.

В немой мольбе я сложила руки на коленях ладонями вверх. На запястье, где задрался рукав, блеснул маленький белый шрам.

– Время, значит, – наконец сказала она, и мои веки дрогнули от облегчения. – Годичный отпуск. Однако, если боли после этого не пройдут, боюсь, мне не останется выбора, кроме как исключить вас из ордена.

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Год. Я рассчитывала на неделю, месяц от силы, но год… И все же это лучше альтернативы – быть исключенной окончательно. А ведь она, я уверена, собиралась сделать именно это.

Она мягко похлопала меня по руке.

– Это для вашего же блага, дорогая моя. Вы играете в опасную игру. У моего дяди было больное сердце, знаете ли. Он тоже был прядильщиком. Мы уговаривали его оставить это дело, иначе он убьет себя.

Я ждала, не в силах вымолвить ни слова.

– Он не послушался, и теперь его нет в живых,– добавила матушка медленно и с расстановкой. Она пристально посмотрела на меня.– Магия, дорогая моя, не для слабых сердцем.

Глава 2

Тем же вечером, собрав свои нитки и пяльцы, я покинула класс и направилась по Пай-стрит к пансиону, где я и другие учительницы снимали комнаты. Башни Вестминстерского аббатства остались за спиной, их иглоподобные шпили пронзали низкое полотно хмурых туч. Холод ранней весны обвивался вокруг горла, вытягивая остатки тепла из кожи. Отчаяние накрыло меня черным густым туманом.

Год. Мне дали целый год отпуска. И матушка Бригитт ясно дала понять, что жилье на это время мне предоставлено не будет, посоветовав ради моего же здоровья подыскать пристанище в какой-нибудь деревенской глуши.

Теперь я задумалась: а не ожидает ли она, что я не вернусь? Возможно, она надеется, что я устроюсь в другой жизни, а может, подозревает, что мое состояние ухудшится.

Стиснув зубы, я двинулась дальше. О чем бы она там ни думала, я вернусь. Здесь мое место. Иного у меня никогда и не было.

Грязная снежная каша, выплюнутая последним слабым вздохом зимы, громоздилась вдоль стен и скапливалась в сточных канавах. Мальчишки с метелками наперегонки отбрасывали ее прочь, расчищая путь для карет и повозок, забивших улицу. От фонаря к фонарю переходил прядильщик, алыми нитями сплетая быстрые огненные заклинания, чтобы зажечь фитили наверху. Его взгляд скользнул по моей потрепанной сумке с нитками, и, проходя мимо, он кивнул. Это был короткий кивок коллеги, молчаливое пожелание удачи. Несмотря на согревающие узоры, вышитые на воротнике и шляпе, иней все же серебрил его бороду. Улица была оживленной: сплошь нищие, бредущие обратно к своим углам и мостам, да подозрительные мужчины, ищущие теплых лож в домах утех. Каждый встречный был заперт в своем собственном мире бед, не находя в себе ни мыслей, ни сострадания для чужих. Все мы суетливо двигались каждый своей дорогой, опустив головы и скрестив руки, пугливые, словно призраки.

Я не чувствовала себя так одиноко с тех пор, как потеряла тетю. Двенадцать лет школа Перкинс была моим домом, моим убежищем, островом уверенности и надежды среди хаотичного моря безжалостных лондонских улиц. Она дала мне магию, которую я всегда жаждала, нить и иглы, которыми я ткала собственный путь в мире, а затем и цель, когда меня взяли преподавать после выпуска. Когда-то орден Мойр мной восхищался, сестры были очарованы моими способностями к плетению узоров и ловкостью рук. Говорили даже о том, чтобы повысить меня, перевести преподавать в более престижную Вестминстерскую школу.

Но затем магия обернулась против меня, переменчивая, как удача игрока.

Я старалась не думать об ученицах. О милой маленькой Каролине, об умной Эдвине, о робкой, но одаренной Анне. Теперь они стали заботой сестры Агаты. Я могла лишь надеяться, что они все еще будут здесь, если – точнее, когда – я вернусь.

Ноги подкашивались. Я прислонилась к холодной стене трактира и уставилась на дрожащее пятно света от фонаря за углом. Обманчивый намек на солнечное тепло, от которого холод ощущался лишь острее. Пятно света выхватывало из темноты клочок смятой газеты у моих ног. Страницы пестрели рекламными объявлениями: магазин ниток хвастался самым прочным шелком во всей Англии, театр зазывал всех и каждого на «Иллюзионное шоу», какого свет не видывал, а орден Святой Эдгиты Игольной рукополагал нового епископа – прядильщика, знаменитого на континенте своими молитвенными узлами.

– Сестра Роуз? – раздался тихий шепот.

Я обернулась и увидела дрожащую девочку, кутавшуюся в рваную шаль.

– Каролина? Что ты здесь делаешь?

Она шмыгнула носом.

– Это правда, что вы уезжаете?

Я вздохнула и взяла ее за руку.

– Пойдем со мной. Ты совсем замерзла.

Ее губы посинели. Я повела девочку из переулка вверх по шатким ступенькам в свою крошечную съемную комнату, которая была немногим больше узкой кровати и промерзла насквозь. Поплотнее заперев дверь, чтобы не впускать холод, я достала нитку с иглой, спрятанные в отвороте чепца. Потребовалось три попытки, чтобы вдеть нитку в иглу окоченевшими пальцами.

Каролина сидела на краю кровати и дрожала, а я пыталась продевать иглу сквозь подол ее грязного платья. Свет был тусклым, пальцы одеревенели. К счастью, я знала эти узоры слишком хорошо, чтобы ошибиться: я всю зиму вышивала их для своих учениц, для себя и для любого дрожащего от холода существа, приходившего с мольбой к дверям школы.

Пока я шила, Каролина поглаживала рукой мое тонкое покрывало и напевала себе под нос старую песенку, которую знает каждый ребенок:

 
Под кроватью, в темноте,
Прядет заклятья в тишине.
Взгляд – огонь, а волос – ночь,
Встретишь – не уйти уж прочь.
 

Ее песенка заставила меня вздрогнуть.

– Когда-нибудь, – сказала Каролина, – я сплету заклинание, чтобы поймать фейри, и попрошу отнести меня в волшебную страну. Там я научусь летать и никогда больше не буду мерзнуть. Вы верите в фейри, сестра Роуз?

Мои губы сжались. Ледяной страх вернулся, потрескивая над сердцем, словно иней. Будто на плечо опустилась чья-то холодная рука. Я вспомнила мужчину с серебряными глазами, мельком увиденного в школьном окне, но отогнала мысль прочь.

– Я верю, что мы должны творить свою собственную магию.

Заклинательный узел был готов. Когда я направила в него энергию, он засветился на тонкой шерстяной юбке Каролины, словно тлеющий уголек. На этот раз магия не подвела. Свет через мгновение угас, впитавшись в нить и сроднившись с ее волокнами.

– Теплее? – спросила я.

Она с грустным видом кивнула.

– Не бросайте нас. Нельзя! Сестра Агата совсем не такая добрая, как вы!

– Ты просто сосредоточься на своей учебе, – сказала я ей, пытаясь скрыть, как сильно меня задели ее слова.

Я обхватила руку девочки своими ладонями.

– Будь терпелива с нитью и держи иглы острыми. Однажды ты станешь прекрасной прядильщицей, Каролина.

– Но я буду скучать! – вздохнула Каролина. – Вы уходите из-за своего кавалера? Он приехал, чтобы забрать вас и жениться?

– Моего… что?

– Вашего кавалера. Высокого, с белыми волосами. Он велел мне передать, что скоро придет, чтобы… ай!

Я поняла, что сжимаю ее руку все крепче. С испугом разжав пальцы, я пробормотала извинение, которого даже не слышала из-за стучавшей в ушах крови.

– Высокий, с белыми волосами? – переспросила я ее. – Ты уверена? Он был пожилым?

– Нет, – нахмурилась она, потирая руку. – Кажется, примерно вашего возраста.

Меня охватил леденящий ужас.

– Что он сказал, Каролина? Когда он?..

В дверь постучали.

Я вскочила на ноги и, чтобы зажечь свет, заставила влажные ладони сплести быстрый огненный узел. Прижав к себе Каролину, я уставилась на дверь, молясь, чтобы звук оказался игрой воображения. Чтобы никто не стучал. Чтобы за дверью никого не было…

Тук. Тук. Тук.

Я судорожно втянула воздух, и пламя над ладонью заметалось, готовое погаснуть от дрожи в пальцах.

– Вы откроете? – прошептала Каролина.

Я перевела взгляд с Каролины на дверь. Заставив себя сдвинуться с места, я шагнула вперед, бесшумно прочистила горло и, прижав ладонь к деревянной створке, наклонилась к щели.

– Прошу прощения? Чем… чем могу помочь? Вам нужно заклинание?

– Именно так, – донеслось из-за двери с изысканным акцентом, и от этого голоса волоски у меня на руках встали дыбом. – Заклинание и искусные руки, чтобы его сплести.

Я медленно прислонилась лбом к двери и закрыла глаза. Этого не может быть. После стольких лет…

– Открой дверь, Роуз.

Приказ прозвучал тихо, но не терпящим возражений тоном. В нем таилась скрытая угроза: если я не открою, он сделает это сам.

Я повиновалась – хотя бы для того, чтобы тут же приказать незваному гостю уйти. Когда дверь со скрипом отворилась, я приготовила свой самый строгий учительский тон.

Но при виде этого лица слова застряли у меня в горле. Оно было воплощением всех моих кошмаров за последние двенадцать лет. Лицо, которое я сотню раз мельком видела в темных углах и суетливых толпах лишь для того, чтобы моргнуть и понять: глаза снова меня обманули. Жестокое лицо с изящными, почти женственными чертами. Прекрасные холодные глаза, бескровные и хитрые губы, высокие скулы, заостренные, как у кошки, и такой же острый подбородок. Создание из снега и льда, выточенное самой зимой.

Именно его я мельком увидела в школьном окне.

Мое тело окаменело. Весь мир куда-то отступил. Сердце полоснуло острой болью, словно в него всадили нож.

– Здравствуй, Роуз Прайор, – произнес фейри, и его бледные губы медленно растянулись в тонкой улыбке. – Как же я по тебе скучал.

Глава 3

Я встала между Каролиной и нежданным гостем, заслоняя ребенка от его блуждающего серебряного взгляда. Он оглядывал мою комнату с видом легкого недоумения, словно никогда не видел столь жалкого и убогого места и не мог постичь, зачем кому-то в нем обитать.

– Ты, – выдохнула я.

Его взгляд медленно вернулся к моему лицу, и он изящно развел руками, словно говоря: Ну да, я, само собой.

Я уставилась на него. Сердце трепетало от паники, и я снова чувствовала себя восьмилетней девочкой.

Он настоящий.

Он здесь.

– Каролина, – мягко сказала я и, хотя не сводила глаз с фейри, почувствовала на себе взгляд ее больших карих глаз. – Возвращайся в школу.

– Сестра Роуз?

– Со мной все будет в порядке. Иди. И ни слова об этом сестре Агате или кому бы то ни было еще.

Рука слабо сжала ее плечо и вложила в ладошку один из своих расшитых платков. Заклинательные узлы на нем защищали от мелких травм, отваживали дурные намерения и отвлекали внимательные взгляды. Он должен был помочь ей проскользнуть в школу незамеченной.

– Мы ведь не хотим, чтобы они узнали, что ты убегала, правда?

Она нахмурилась, но кивнула, крепко сжала платок в руке и проскользнула мимо меня. Слава Мойрам, спорить не стала. Когда девочка выходила, рука фейри взметнулась, и его пальцы скользнули по ее непослушной рыжей косе. Я затаила дыхание и выдохнула, только когда кончик косы выскользнул у него из пальцев, а та скрылась в лестничном пролете.

– Она напомнила мне другую юную прядильщицу, – произнес он. – Необычайно сообразительную, что призвала меня к себе древним заклинанием ведьм пустошей.

– Зачем ты здесь? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Пойдем. Давай продолжим беседу в более теплом месте. Нам есть что обсудить, моя умненькая ведьмочка.

Мы отправились в таверну «Красный зяблик» через дорогу. Там я, все еще в оцепенении, уселась на жесткий деревянный стул у камина. Половина столов была занята: посетители мрачно разглядывали пустые кружки или лениво перебрасывались костями. Усталый музыкант в углу скрипкой зарабатывал на ужин, получая за свои труды больше проклятий, чем монет. Все здесь пропахло дымом, горелым хлебом и пролитым пивом.

Фейри сидел напротив меня, выпрямив спину, будто аршин проглотил, и сложив руки в черных перчатках одна на другую. Пальцы у него были костлявые и очень бледные, с длинными ногтями. Я уставилась на них, лишь бы не смотреть ему в лицо. Тело одеревенело, будто я и впрямь обратилась в лед. Мне стало тесно в собственной коже, и я нервно теребила рукав, в котором всегда прятала моток ниток на случай крайней необходимости. Скрипач заиграл новую балладу – резкую, безжалостную, как зимний ветер. От каждого взмаха смычка по коже бежали мурашки.

– Ты выросла, – сказал фейри, разглядывая меня без стеснения. – И похорошела. Но мне интересно: осталась ли во взрослой женщине те смекалка и дерзость, что были у маленькой девочки?

Фейри выглядел так, будто с нашей последней встречи не прошло и дня. Посторонний мог бы дать ему двадцать лет или даже меньше, но я знала, что он гораздо старше. Возможно, куда старше, чем я могла вообразить. В этой простой обстановке он казался совершенно непринужденным, хотя его дорогой черный сюртук и голубой шелковый шейный платок больше подошли бы для светского раута, чем для заведения на окраине Дьявольского акра. Волосы холодного льняного оттенка были короче, чем двенадцать лет назад, но все еще достаточно длинны, чтобы завязать их на затылке черной шелковой лентой. Светло-голубые, с аквамариновым отливом глаза были испещрены темными прожилками, расходившимися от зрачков. Из-за этого они казались гранеными подобно алмазам: когда фейри поворачивал голову, свет играл на этих гранях, заставляя их сверкать. На фоне алебастровой бледности угольно-черные ресницы выглядели почти пугающе. Их длинная бахрома неудержимо притягивала взгляд к этим драгоценным камням – его глазам. Чем дольше я вглядывалась, тем более чужеродным он казался здесь, в этом человеческом месте.

Я огляделась, чтобы понять, какое впечатление он производит на остальных. К моему удивлению, никто даже не задерживал на нем взгляд. И тут я заметила узоры наваждения, вышитые на его воротнике и рукавах. Должно быть, для остальных они делали его более человечным, чем для меня. Такова природа этих чар: они перестают действовать на тех, кто уже видел истинный облик. А я увидела его двенадцать лет назад. Но стоило мне отвести взгляд, и на периферии зрения он начинал меняться. На лице проступали морщины. Ослепительную белизну волос смягчали золотистые отблески. Он оставался красивым, даже прекрасным, но уже не сверхъестественным.

От этого эффекта меня передернуло.

Эмма – девушка, которая обслуживала меня здесь и прежде, – принесла нам горячий чай. Она неодобрительно поджала губы, переводя взгляд с меня на моего странного спутника. По крайней мере, она явно понимала: этот гость не из числа обычных посетителей. Я без труда прочла ее подозрения и покраснела, хотя ничего более далекого от истины и быть не могло.

– Ужин? – спросила она, и это слово прозвучало из ее уст как обвинение.

– Принесите моей спутнице лучшее, что у вас есть, – сказал фейри, глядя на меня. – А мне свежей клубники в сахарной пудре.

– Свежей…– У Эммы округлились глаза.– Сэр, сейчас же март.

– Загляните в свои кладовые, милая, – невозмутимо парировал он и отпустил ее легким взмахом руки.

Эмма с видом глубокого возмущения направилась на кухню. Меня вдруг потянуло ухватиться за ее фартук и оттащить обратно, умолять не оставлять меня с ним наедине. Видеть его здесь, в таком заурядном и знакомом месте, было непривычно до рези в глазах. Словно он не мог существовать вне темных закоулков, заснеженных лесов или страниц сказочных книг. Какая-то глупая часть меня верила, что, пока я держусь на свету, среди толп людных лондонских улиц, ему меня не достать. Трудно найти место, менее похожее на сказку, и все же он сидел здесь и внимательно разглядывал меня, сведя тонкие темные брови к переносице.

– Ты почти не моргала последние десять минут, – произнес фейри, склонив голову набок.

От этого движения его тонкие белые волосы сместились, обнажив заостренный кончик уха и синий камень, свисающий с мочки, словно сосулька.

– У тебя жар? Ты и правда выглядишь пугающе бледной, но я не лучший судья в таких вещах. Вы, смертные, такие хрупкие создания. И какая же ты худая. Тебе бы лучше питаться.

Я все еще не могла до конца поверить, что он настоящий. В глубине души я надеялась, что это мираж, порожденный холодом, сковавшим мое сознание.

– Почему ты так на меня смотришь?

Он взмахнул рукой; на каждом пальце сверкало по серебряному кольцу.

– Думала, я не вернусь? Думала, я забыл о нашей сделке?

– Двенадцать лет, – прошептала я.

Двенадцать лет вздрагиваний от каждой тени и шепота в глубине сознания. Двенадцать лет вопросов: не приснилось ли мне все это, не сошла ли я с ума. Двенадцать лет… и да, я начала надеяться, что он может забыть. В конце концов, что значит одна окаменевшая от страха восьмилетняя девочка для бессмертного фейри?

Оказалось, больше, чем мне хотелось бы верить.

– Моя тетя не может говорить, – сказала я. – Она даже есть сама не в состоянии. Ее держат в лечебнице, как зверя в клетке.

Разглядывая меня, он провел указательным пальцем по нижней губе.

– И разве это не приносит тебе утешения? Она больше никогда не причинит тебе вреда. Разве не этого ты у меня просила?

– Я никогда не просила тебя…

Я с трудом сглотнула.

– Мне было восемь лет. Я не понимала…

– Что ж, однако ты понимала, как сплести заклинание призыва.

Его голос потерял долю отполированной легкости, стал глубже, выдавая его истинный возраст.

– Ты знала, к каким силам взываешь. Когда ты заключила со мной сделку, я заглянул тебе в сердце и понял, чего ты на самом деле хотела. Ты хотела, чтобы она страдала так же, как заставляла страдать тебя.

– Я была ребенком и чувствовала, как чувствуют дети – слишком остро, без полутонов. Мне было больно и страшно, и я хотела от нее избавиться. Я не осознавала последствий!

– Разумеется. Но не разыгрывай передо мной неведение, будто оно может очистить твою совесть. Ты позвала меня, и я пришел. Я предложил сделку, и ты ее приняла. Ты сама завязала клятвенный узел, и я дал тебе то, что ты хотела.

Он наклонился вперед, положив ладони на стол. То ли магия наваждения на секунду ослабла, то ли у меня разыгралось воображение, но на миг мне показалось, что на каждом из его пальцев на один сустав больше положенного.

– А теперь мне кое-что нужно, и ты поможешь мне это получить.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут вернулась Эмма и поставила передо мной тарелку с дымящейся свининой, жареной картошкой и мягким хлебом. Перед фейри она с видом полного недоумения поставила тарелку свежей клубники в сахарной пудре.

– Я…

Она уставилась на тарелку и встряхнула головой, будто пытаясь прогнать туман.

– Принести вам что-нибудь еще?

– Этого достаточно, – сказал фейри. – Ступай, мой цветочек, и более не беспокой нас.

Она попятилась, все еще ошеломленная, и исчезла за кухонной дверью.

Вид еды вызвал лишь тошноту. Я откинулась на спинку стула и собралась с духом, чтобы посмотреть ему в глаза. Он тем временем изящно резал клубнику, отправляя ее в рот на лезвии ножа.

– Почему сейчас? – спросила я. – Почему ты ждал все эти годы, чтобы потребовать плату?

– У меня есть много других вложений, за которыми нужно следить, не только ты. Хотя, дорогая Роуз…

Он вздохнул, разрезая очередную ягоду.

– Ты всегда занимала особое место в моих мыслях. Девочка, достаточно сообразительная, чтобы сплести заклинание, на которое мало кто из мастеров отважился бы. О да.

Он сделал паузу, указывая на меня ножом.

– Ты и впрямь занимаешь особое место.

От смеси удовольствия и стыда по шее пополз румянец. Если бы фейри знал, с каким трудом я теперь справляюсь даже с простым заклинанием призыва, сомневаюсь, что он говорил бы такие лестные слова. Сомневаюсь, что он вообще бы здесь сидел. Я опустила вгляд на стол и промолчала.

– Признаюсь, – добавил он, – ожидалось найти тебя в каком-нибудь высоком положении. Например, прядильщицей при дворе вашей королевки. Почему ты не на хорошей должности, не плетешь узоры для аристократии шелковыми нитями? Когда я обнаружил, что ты провела эти годы в школе для бедняков, уча нежеланных оборвышей плести убогие целительные заклинания, я подумал, что, возможно, мое вложение оказалось неудачным.

Я выпрямилась, сжав кулаки на коленях. То удовольствие, что я почувствовала от его лести, полностью испарилось.

– Мне больше не восемь лет, сэр фейри. Дело мое, может, и скромное, а вот мастерство – нет. И уж поверь, общество этих отчаявшихся детей, которых ты зовешь нежеланными, мне куда ближе, чем все высшие дворы Европы.

Я почти слышала в ухе хриплый голос моей старой учительницы: Гордыня, Роуз Прайор. Это твой главный порок.

– А возможно, – сказал он лукаво, – за тобой тянется определенная репутация, сувенир той ночи в придачу к шраму.

Я в оцепенении дотронулась до шрама, оставшегося на шее от ожога после тетиной трубки. Конечно, фейри все обо мне знал. Вероятно, у него все эти двенадцать лет были способы следить за мной, присматривать за своим скромным вложением.

Меня называли сумасшедшей. Я хорошо это знала. Не единожды мне говорили это прямо в лицо. Сумасшедшая, словно с фейри поводилась. Поразительно, как близко люди могут подобраться к правде, даже не зная подробностей.

Моя тетя была хорошо известна в определенных кругах – или, по крайней мере, ее состояние. Поэтому ее внезапное помешательство двенадцать лет назад не могло остаться незамеченным. Ум знаменитой своей язвительностью леди Леноры помутился за одну ночь? Подозрения множились в газетах, теории цеплялись за теории, образуя вокруг меня круги на воде, куда бы я ни пошла. Говорили, что я, ее единственная родственница, должна быть к этому причастна. Та самая несчастная племянница бедного Артура, которую леди Ленора милостиво приютила, хотя кровными родственниками они не были. Племянница без гроша за душой, но с талантом к магии.

Но я не причиняла тете вреда. По крайней мере, не напрямую. Я не плела заклинания, чтобы лишить ее разума и помутить рассудок, сделав ее не способной даже есть самостоятельно.

Это сделал он.

Все произошло так быстро, что в памяти осталось лишь смутное пятно: появление фейри, серебряного, сияющего и ужасного на фоне темно-красных стен дядиного кабинета; моя бессвязная мольба о помощи; нити клятвенного узла, обвивающие мои пальцы, когда я принимала его условия. Он освободил меня, но назначил цену: я должна оказать ему услугу к своему двадцать первому дню рождения. Я поклялась в этом своим детским голосом, считая, что до того дня еще целая вечность, а мучения от тети терзали меня каждый день. Чтобы избавиться от нее, я продала бы и душу.

Возможно, именно это я и сделала.

– Что ты хочешь? – прошептала я.

Уголок его жестокого рта дрогнул.

– Я хочу вернуться домой.

Это был не тот ответ, которого я ожидала. Быть может, десять девственниц, принесенных в жертву в полнолуние, или что-то столь же ужасное. Но… вернуться домой? Звучало так обыденно.

– Ты хочешь вернуться в… страну фейри?

Его брови игриво взлетели.

– Страну фейри? Так ее называют разве что дети. Для моего народа это Нижний Мир, или Эльфхейм.

– Почему ты не можешь просто туда пойти? Разве тебе там не самое место?

– Не все так просто, как щелкнуть пальцами, дитя. Я не был там много веков. Большинство врат в Эльфхейм были закрыты давным-давно, когда стало ясно, что мой народ и твой не могут сосуществовать в мире. Жизнь среди вас, смертных, дается мне все труднее. Столько стало железа вокруг…²

Его взгляд уплыл, голос затих, и на мгновение он, казалось, унесся за тысячу лиг.

– Там, в Нижнем Мире, найдутся те, кто может… оспорить мое возвращение. Поэтому я должен вернуться в полной силе или не возвращаться вовсе, а для этого мне нужна твоя помощь.

Когда он посмотрел на меня, его лицо стало серьезным и в глазах явственно проступил его возраст. Словно на меня смотрела сама гора, или руина, или иная древняя, непостижимая сущность.

Я снова откинулась на спинку стула, желая, чтобы появилась Эмма, но она – да и все прочие слуги – будто сквозь землю провалились.

– В Эльфхейме, – медленно произнес фейри, – есть дерево. Мне нужен всего лишь его кусочек. Ты, пташка, слетаешь туда, сорвешь ветвь с этого дерева и принесешь ее мне.

Я уставилась на него, испытывая странное желание рассмеяться.

Проскользнуть в Эльфхейм? В мир, полный таких же чудовищ, как он? Украсть кусок какого-то священного дерева фейри и вернуться обратно?

Мне хотелось сказать, что это невозможно. Что я отказываюсь быть в ответе за детскую клятву, каким бы талантом к прядению тогда ни обладала. Хотелось послать его к черту – или, что для него вернее, отправить жевать железные гвозди.

Но затем он произнес:

– Сделай это для меня, и твое сердце снова станет целым.

Я резко вдохнула.

– Понятия не имею, о чем ты…

– Не прикидывайся дурочкой. Мы оба отлично понимаем, что к чему.

Он наклонился ко мне, постукивая длинным ногтем по столешнице.

– Я догадываюсь, какую боль ты чувствуешь, когда направляешь магию. Мы ведь приближаемся к твоему двадцать первому дню рождения, не так ли? А твоя клятва все еще не выполнена. Или ты думала, что клятвенный узел, который ты завязала, был лишь формальностью?

Я прижала дрожащую руку к груди. Конечно, я знала. С того самого момента, как началась боль, я понимала ее истинную причину, хотя и гнала от себя эту мысль.

– Ты можешь отказать мне в этой услуге, – добавил он. – Я не могу тебя принудить. Но это будет стоить тебе твоей магии. Ведь когда ты завязала узел, скрепляющий нашу сделку, то поклялась своим сердцем.

Да, я это помнила.

Клятвенные узлы – штука особая, они требуют четкого залога. А я поклялась тем единственным, что было мне дорого, единственным, что когда-либо – и до сих пор – приносило мне радость.

«Клянусь своим сердцем», – эхом отозвался во мне голос меня восьмилетней. Сердце. Драгоценный сосуд, в котором прядильщик сплетает энергию в магию. Я предложила в залог самую суть своей зарождающейся силы.

Мысль ему отказать была заманчивой. Я могла бы развернуться и просто уйти, высоко подняв голову. Доказать, что никому ничего не должна.

И навсегда лишиться своей магии.

Легкие сжались, кожа покрылась липким потом. Так бывало всегда, когда я понимала, что заклинание вот-вот провалится. В тот миг на меня обрушилась густая смесь паники, страха и, более всего, всепоглощающего бессилия. Без магии я стала бы абсолютно ничем. Призраком в собственной коже. Дрожащей мышью. Зависимой от других, навеки раздавленной в мире, что презирает бедных, невзрачных женщин с сомнительной репутацией. Без магии я просто не выживу.

Представить жизнь без магии – все равно что сорваться и падать с невообразимой высоты в темную, пустую бездну. Это чувство было хуже смерти. Будто у тебя из рук вырывают последнее оружие и последний щит.

Это то же самое чувство, что я испытывала, когда тетя прижигала мне кожу трубкой.

Но помимо страха жизни без магии, еще глубже таилась правда о том, что я ее любила. Все в ней. Нити, складывающиеся в таинственные узоры между моих рук; мгновенную связь со всем живым и растущим вокруг; прилив энергии, проходящий сквозь тело, и дымный жар магии на кончиках пальцев. Все те детские часы, озаренные серебром лунного света, когда я погружалась в украденные книги заклинаний и мотки ниток. Даже зная, что тетя изобьет меня, застав за этим, я все равно не могла удержаться. Потребность в магии была сильнее страха.

Но еще дороже стали для меня мои ученики и наш класс. Я дорожила нашими тихими уроками; тем, как они склонялись над пяльцами, пока я учила их ткать себе путь к свободе от равнодушного мира. Той самой свободе, что когда-то обрела сама. Без магии двери в класс для меня закроются.

Еще задолго до того, как я сплела заклинание призыва фейри, магия была моей свободой. Моей надеждой. Магия говорила мне, что если я буду усердно учиться и много практиковаться, то однажды смогу соткать себе любую жизнь, какую пожелаю.

И я откажусь от всего этого ради… чего? Гордыни? Упрямства? Ради жизни в нищете на улице, теперь, когда даже скромная благотворительная школа не возьмет меня на работу?

Ради магии я бы пожертвовала чем угодно.

Я подняла к губам чашку с чаем, допила уже остывшее содержимое и пожалела, что там не что-нибудь покрепче.

А затем встретилась взглядом с фейри и сказала:

– Ты хочешь, чтобы я пробралась в мир фейри, украла волшебную ветвь со священного дерева и выбралась обратно живой? И тогда мой долг будет уплачен?

Его глаза вспыхнули, словно синее пламя.

– Когда ты принесешь мне ветвь с Древа Двирра, Роуз Прайор, твой долг передо мной будет полностью закрыт.

– И больше ты ничего мне не расскажешь? Насколько это опасно? Как мне попасть в Эльфхейм? Как мне выбраться назад?

– Нас ждет путь. На все будет время.

– Что ж. – Я замялась, чувствуя, будто ступила в бурный поток и потеряла опору. – Могу я узнать твое имя?

Фейри поднес руку к подбородку, и его губы изогнулись в опасной улыбке.

– Мое имя?

– Если я собираюсь исполнить эту невозможную и смертельно опасную услугу, то хотела бы, по крайней мере, знать имя того, кто дергает за веревочки.

Он рассмеялся прекрасным, переливчатым смехом, который заставил всех в зале повернуть головы и вмиг разорвал чары наваждения, обнажив его истинную суть: чересчур длинные пальцы, заостренные уши, неестественно острые зубы. Я тревожно оглянулась, ожидая, что кто-нибудь крикнет: «Демон!»

Вместо этого передо мной показались десятки таких же заостренных ушей и острых зубов. Создания, которых я по глупости приняла за обычных посетителей, тоже сбросили свои чары. Даже скрипач ухмыльнулся мне, и его лицо вдруг заблестело чешуйками. Я была окружена сонмищем фейри. Их смех был стрекотанием жуков, а глаза – черными выпуклыми бусинами. Ни Эммы, ни кого-либо из людей видно не было.

По спине пробежала холодная дрожь. Я привстала со стула, задыхаясь от шока, а фейри, глядя на мое перекошенное лицо, захохотали пуще прежнего. Весь трактир был набит их сородичами до отказа, превратившись в настоящий улей бессмертных. Сплошь вытянутые конечности и шелковая, вневозрастная кожа. И вдруг меня с леденящей ясностью осенило: тот, кто сидит напротив, – их предводитель.

– Что ж, – сказал фейри, не отрывая от меня своих холодных глаз. – Можешь звать меня Лахлан.

Глава 4

На следующее утро я проснулась в высокой кровати, укутанная тремя одеялами. От еще тлеющих в маленьком камине углей исходило тепло. Лахлан снял для меня комнату в «Красном зяблике» – одну из лучших, по цене, которую я не смогла бы осилить даже на месячное жалованье учительницы. Но, несмотря на мягкую постель, уснуть удалось лишь через несколько часов: я мучилась сомнениями, не совершила ли глупость, согласившись на это безумное предложение. Делу не помогло и то, что Лахлан снял все остальные комнаты в трактире для своих фейри и те буйно веселились всю ночь напролет. Они пили, гремели и распевали странные, переливчатые песни на шепчущем языке, которого я не узнавала. Как целое сообщество этих созданий могло бесчинствовать столь открыто в сердце Лондона, избегая внимания, было ведомо только Мойрам. Я спрашивала себя: давно ли они здесь и много ли им подобных скрывается у всех на виду?

Не то чтобы я много знала о фейри. В конце концов, они попадали в ту же категорию, что и призраки, демоны или шелки. Большинство людей предпочитало в них не верить вовсе, разве что в самые темные и бурные ночи, когда даже самые невероятные истории кажутся правдой. Если бы не то роковое заклинание призыва, которое я нашла в дядином кабинете, возможно, я и сама стала бы скептиком. Самое известное поверье гласит: именно фейри обучили людей магии в давние времена, а потом навсегда исчезли из мира.

Очевидно, что по меньшей мере половина этой истории – ложь.

Когда я наконец поднялась с постели, то обнаружила на кресле у камина новую одежду: голубое льняное платье, простое, но со вкусом, и к нему корсет с нижней юбкой. Я надела их с чувством легкой тошноты, гадая, кто их принес и кто их для меня подбирал. Одежда сидела безупречно.

– Мисс Прайор.

Я обернулась и увидела в дверях Эмму.

– Да?

– Мистер Мердок велел передать, что ждет вас внизу.

Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что мистер Мердок – это мой фейри. Лахлан Мердок. Обычное имя для необычного существа, но я не сомневалась, что это не его настоящее имя. Не то чтобы я хотела иного – чем меньше я о нем знаю, тем скорее смогу оставить его и всю эту историю позади. Если я просто буду вести себя смирно и достану ему эту ветку, то больше ничего не буду ему должна и никогда больше его не увижу.

– Где другое мое платье? – спросила я.

– Мистер Мердок велел его сжечь.

Лицо запылало. Возможно, мои вещи были поношенными и давно вышли из моды, но они были моими.

В сумрачной гостиной меня ждал мой фейри-проводник в окружении нескольких своих приспешников. После вчерашнего мне удалось увидеть их в истинном обличье, но краем глаза все же замечала проблески магии – бороды, животы и пигментные пятна, которые делали их в глазах всех остальных обычными людьми.

Однако Лахлан был бы ослепителен в любом обличье. Сегодня на нем было только черное, даже шейный платок, ниспадающий с воротника, словно шелковое эбеновое дерево. Волосы он распустил, но аккуратно причесал и заложил за заостренные уши. Он стоял в гостиной так, будто был ее полновластным хозяином. Самоуверенный, как король.

– Что ж, – произнес он, оглядывая меня с ног до головы. – Ты – сиалия посреди зимы, Роуз Прайор. Я знал, что это платье тебе подойдет.

– Ты сжег мои вещи!

Он лениво повел плечом.

– Не могу же я позволить своей новой помощнице одеваться как оборванке.

Я открыла было рот, чтобы переспросить: помощница? Но то, как он сделал ударение на этом слове, меня остановило; я заметила, что в дальнем конце гостиной, распивая чай, сидят люди и с интересом за нами наблюдают. Это были не фейри, а простые, благословенно обычные люди, каких можно встретить в любой заурядной таверне.

Я уловила его намек и сделала реверанс, входя в роль.

– Пойдем, – сказал он с деловым кивком. – Нам нужно кое-что купить.

Он повез меня через Лондон в своем личном экипаже – черном, лакированном, запряженном парой таких же темных лошадей. С нами было еще двое фейри: кучер и лакей. Прохожие, провожавшие экипаж взглядом, на полмгновения замирали, словно попав в сон. Но, стоило нам проехать мимо, они качали головами и шли дальше.

Я сидела на скамье, обитой темно-синей тканью, и смотрела через занавешенное красным бархатом окно на дома и магазины. Фейри сидел напротив, скрестив длинные ноги, подперев подбородок рукой и полуприкрыв глаза.

Повсюду в углах и тенях прятались его фейри. Судя по тому, как внимательно они осматривались, это были стражники. Они держались незаметно, но я все время чувствовала их краем глаза. Чары наваждения то и дело мерцали: то они казались обычными людьми, то проступали их истинные черты – жучиные глаза, мотыльковые крылья, клацающие зубы.

– Кто все остальные? – спросила я. – Твоя семья?

– Мои спутники. Мы все покинули Эльфхейм вместе давным-давно. Хотя нас теперь и не так много, как было тогда.

По его лицу пробежала тень.

На первой остановке, в модном ателье, он вышел и подал мне руку в темной кожаной перчатке. Я нерешительно приняла ее и удивилась, как бережно он помог мне выйти.

В магазине Лахлана встретили шквалом восторженных восклицаний. Хозяйка, мадам Александра, знала его по имени и тотчас отправила ко мне своих девушек – они налетели, словно стайка энергичных попугайчиков. Девушки увлекли меня прочь и начали снимать мерки, тыкая булавками и восклицая что-то вроде: «Это подчеркнет зеленый оттенок ее глаз» или «Фигурка хороша, хоть и худовата. Нужно добавить объема на турнюр».

– Вы знаете мистера Мердока? – спросила я их.

– О, конечно, – ответила одна из девушек. – Он поставляет нам самый изумительный товар. Ни у кого в Лондоне больше нет таких редких шелков и кашемиров.

– Он торговец тканями?

– Лучший. И самый красивый, – хихикнула она. – Вам так повезло быть его помощницей.

Закончив со мной, девушки вернули меня к Лахлану. Я стояла, все еще ошеломленно моргая.

– Платья будут готовы к вечеру, – сказала мадам Александра. – И вы точно уверены, что не хотите вышить на них никаких заклинаний? У меня работают одни из лучших прядильщиц Лондона.

Она бросила на меня критический взгляд.

– У нас есть чары, чтобы вдохновить вашу помощницу на усердие или защитить вас от любых мелких краж…

Я покраснела и уже открыла рот, чтобы возразить, но легкое прикосновение фейри к моей руке заставило меня остановиться.

– В этом нет необходимости, – сказал Лахлан.

Они перешли к обсуждению дел, говорили о тканях и поставках, а я отошла в сторону, чтобы не выйти из себя оттого, что в моей честности усомнились. В одной из задних комнат я заметила нескольких прядильщиц, склонившихся над платьями и тщательно вшивавших заклинания в подолы, манжеты и лифы. Стены вокруг них были уставлены горшками с растениями, по потолку вился плющ, а в углах росли папоротники. Все это служило готовым источником энергии, которую они могли использовать даже зимой. Я тихо ахнула, узнав Мэйв Рейли, свою бывшую одноклассницу. Ее пальцы всегда летали над работой быстрее и ловчее прочих. Я отступила прежде, чем она могла меня заметить.

Я всегда представляла, что работа в ателье – это нечто блистательное: вышивание, вязание, плетение зачарованных кружев для леди и герцогинь. Но девушки выглядели измученными: глаза покраснели от напряжения, а руки задеревенели от монотонной работы.

Наконец Лахлан подозвал меня, подал руку, и мы вихрем выскочили на улицу; голова у меня все еще кружилась после этой спешной примерки.

– Сэр, зачем…

– Потому что мне нужно, чтобы ты преуспела, – перебил он. – А для этого надо безупречно играть свою роль и выглядеть соответствующе. Нам предстоит пройти по тонкому льду, и я не позволю, чтобы кривые подолы стали причиной моего краха.

– Полагаю, мне не стоит набирать новых долгов перед вами, сэр фейри, – сухо сказала я.

Он бросил мне в руки катушку черной шелковой нити.

– Тогда отрабатывай свой путь. Расшей мой экипаж своими умненькими согревающими заклинаниями – и считайся моей помощницей на деле, а не на словах.

Не зная, что возразить, я уступила и позволила ему усадить меня обратно в черный экипаж. Какое отношение аккуратные подолы имеют к проникновению в Эльфхейм, было за пределами моего понимания. Мне казалось, это дело зависит скорее от хитрости и скрытности, чем от соблюдения приличий.

Но он был неумолим в своем стремлении превратить меня из учительницы благотворительной школы в респектабельную помощницу торговца. Мы перелетали из магазина в магазин. Он купил мне три пары туфель, две шляпки, пальто с отделкой из темного меха, кружевные платочки и дюжину других мелочей, чтобы наполнить два саквояжа, которые он также приобрел. В каждом магазине владельцы раскланивались и льстили ему, а он все это принимал с холодным равнодушием, словно было совершенно естественно, что мир вращается вокруг него. Они пытались выманить из его кошелька больше монет, обещая вшить заклинания в каждую вещь, даже в обувь. Но он всем отказывал.

В одном магазине он велел мне ждать в экипаже. Это было высокое, солидное заведение в хорошей части города; двери и окна были окаймлены черным, а каменные стены выглядели достаточно толстыми, чтобы выдержать нашествие орды. Я вздрогнула, заметив небольшую бронзовую табличку с изображением скрещенных катушек.

– Орден Телариев, – прошептала я.

Мой покойный дядя был Теларием, одним из королевских боевых прядильщиков на службе в армии. Они славятся своими мощными боевыми гобеленами, способными изменить ход сражений и даже целых войн. Говорят, что один-единственный гобелен, вытканный мятежными Телариями, обеспечил успех революции американских колонистов; расшитый полосами и звездами, он защищал повстанцев во многих битвах.

Лахлан вернулся полчаса спустя, держа под мышкой большой сверток, обернутый промасленной тканью. Я все это время работала над согревающими заклинаниями, пропуская черную нить сквозь толстые бархатные портьеры. В карете уже стало тепло, как в летний полдень. Когда он открыл дверцу, я остановилась. Проигнорировав мой любопытный взгляд, фейри рявкнул кучеру ехать дальше и уселся, положив сверток рядом и не спуская с него руки. Губы его были плотно сжаты.

– Что это? – спросила я, не удержавшись.

Он искоса бросил на меня взгляд:

– Кое-что невероятно ценное, Роуз Прайор.

Больше он ничего не сказал.

К тому времени, как мы добрались до последней остановки, на улицы уже вышли фонарщики. Увидев, куда мы приехали, я выпрямилась и ахнула, позабыв даже о таинственном свертке Лахлана.

– Нитяная лавка на Кинг-стрит, – прошептала я.

Сидевший напротив Лахлан улыбнулся с довольным видом:

– Я знал, что тебе понравится.

Я вышла из экипажа словно во сне.

Истории о лавке на Кинг-стрит я слушала всю жизнь; прядильщики говорят о ней так, как священники говорят о Базилике Мойр в Ватикане. Нет в мире нити, которую нельзя было бы найти на этих полках. Лавка поставляет материалы для прядения самой королеве Виктории.

Магазин занимал три этажа, к верхним из которых вели сверкающие мраморные лестницы. Ряды за рядами полок демонстрировали все – от бечевки до пряжи и веревки, всех цветов и материалов. За различными прилавками стояли служащие в белых перчатках, готовые принести все, чего только может пожелать душа.

Еще вчера меня бы даже не впустили через парадные двери. Но теперь служащие почтительно кивали и спрашивали, не нужна ли помощь. Я проходила мимо других прядильщиков, делающих покупки, и трепетала, тут и там замечая на их воротниках золотую вышивку с эмблемами орденов: Телариев, моего собственного ордена Мойр, Прядильщиков Вефен, Ауробрусов, ордена Эдгиты Игольной. Одни, как Теларии, больше склонялись к боевой магии, другие же специализировались на целительстве, гобеленах, земледелии или архивировании заклинаний со всего света.

Наконец я подошла к стеклянной витрине, отделенной от всех прочих, окруженной бархатным канатом и освещенной элегантной люстрой. За ней стоял на посту суровый стражник, который следил за каждым моим движением.

Увидев то, что покоилось на бархатной подушке под стеклом, я ахнула.

– Это же?.. – Я подняла глаза на стражника.

Он коротко кивнул.

Морской шелк.

Его добывают из особых моллюсков, местонахождение которых знает лишь горстка людей. Морской шелк – самая редкая и дорогая нить в мире.

Лахлан заметил, куда я уставилась, и сухо бросил:

– Нет.

Я вздохнула, а он потянул меня обратно, к передней части магазина.

Служащие выстроили в ряд пять сундучков, каждый из блестящего дерева и отделанный серебром или золотом. Разных размеров, все они были оснащены маленькими отделениями, колышками и пазами для хранения всех необходимых принадлежностей для прядения. Их ремни были выполнены из кожи, пеньки или плетеной шерсти. Все они выглядели потрясающе, и каждый, наверное, стоил как хорошая лошадь. Я трогала их, изучая отделения и детали, но в конце концов взяла в руки свой старый, потрепанный прядильный набор и покачала головой.

– Он у меня с восьми лет, – сказала я. – Он как старый друг.

Мой дубовый сундучок не был особенным. Прочный, но дешевый, покрытый царапинами и зазубринами, как дворовый кот. Такой выдавали каждой девочке, попадавшей в благотворительную школу Перкинс. Те годы были трудными: слишком мало еды на слишком многих; учительницы вроде сестры Агаты, поправлявшие ошибки ореховыми розгами; долгие, мучительные часы в карцере за неуместные реплики. Но с тех пор как я покинула дом тети, этот набор стал первой вещью, которая по-настоящему мне принадлежала. И он никогда меня не подводил.

– Ох, да брось, – фыркнул Лахлан. – Он выглядит так, будто его протащили полгорода за каретой.

Я с улыбкой покачала головой, не желая уступать.

В конце концов он вздохнул.

– Ладно. Но хотя бы позаботься, чтобы внутри было достаточно материалов.

Тут уж я без колебаний воспользовалась его кошельком.

Я заказала больше, чем могла израсходовать за пять лет. Вощеный хлопок четырех разных оттенков и несколько катушек камвольной шерсти. Моток бечевки, клубок льняной нити с пчелиным воском, крученый шелк экрю, грубую шрусберийскую пряжу, набор из тонкой шерсти и дюжину катушек стандартной унцовой нити, недалеко ушедшей от той, что мы использовали в школе, но более высокого качества. Служащий сказал, что ее сделали монахини во Фландрии, непрестанно молящиеся за станком Мойрам, и что это самая желанная нить такого рода во всем мире.

К ниткам я добавила шпульки, шилья и двадцать различных типов иголок – от швейных до штопальных и уайтчепельских, а также подушечку из наксосского наждака для их заточки. Последним в набор отправился изящный наперсток из блестящей латуни.

Завороженная, я с восхищением наблюдала, как служащие упаковывают всю эту роскошь в мой потрепанный сундучок. Кончики пальцев покалывало от нетерпения. Так хотелось перебрать все это, пропустить сквозь пальцы каждую нить, почувствовать сокрытый в ней магический потенциал. Я не отходила ни на шаг, пока не щелкнула застежка, и тут же прижала сундучок к груди. Точно боялась: вдруг содержимое почувствует, что я недостойна, и растает, как снег под весенним солнцем.

Когда мы снова оказались в карете, Лахлан сел напротив и покачал головой.

– Смертные есть смертные, – пробормотал он. – Пожалуй, ты только что обобрала меня на целое состояние. Для выполнения моей просьбы тебе вряд ли понадобится и десятая часть купленного.

С ним даже нитки в долг.

– Что теперь? – спросила я.

Он уставился в окно, и его взгляд вновь унесся вперед на тысячу лиг.

– Теперь, – прошептал он, – мы едем в Шотландию.

Глава 5

Спустя три дня в тесной карете, где единственным моим занятием было вышивание заклинаний, я оказалась на шотландских вересковых пустошах, где северный ветер трепал мои волосы. Впереди громоздились поросшие мхом руины древнего замка. Дорога – вернее, узкая тропа, заросшая сорняками, – обрывалась здесь. Кортеж Лахлана, включавший кареты, повозки и телеги, все еще подтягивался. Фейри вылезали наружу, моргая, потягиваясь и отряхиваясь с дороги. Я была здесь единственной смертной и ощущала это каждое мгновение. Мышь среди волков.

За исключением замка, пейзаж до самого горизонта был пуст. Кое-где виднелись рощицы тиса и ясеня, но в целом все было уныло-серым. Тонкий снежный покров прерывался островками жесткого вереска и травы, щетинившимися по холмам.

– Последние действующие врата в мир фейри находятся… здесь, посреди этой пустоты? – спросила я.

Шепот Лахлана у самого уха заставил меня вздрогнуть; я не слышала, как он подошел.

– Лишь дурак смотрит на это место и видит пустоту. Ты не дура. Взгляни еще раз.

Я фыркнула, но, когда он отошел, прищурилась и принялась изучать развалины.

Средневековый замок, изъеденный временем и непогодой, пребывал в ужасающем состоянии. Каменные стены просели и покрылись трещинами, а мох так разросся, что целиком поглотил целые участки, отчего строение походило на корабль, увязающий в трясине. На северной стене того, что когда-то было главным залом, еще угадывались очертания арочных окон. Все было промокшим насквозь. Всю дорогу из Лондона по нашему экипажу хлестал дождь, и я надеялась на каплю тепла и сухости. Не повезло, как всегда. Даже камни хлюпали под ногами.

– Постой-ка…

Я подошла к ближайшей стене и провела пальцами по узору, вырезанному на камне. От времени он так стерся, что видны были лишь фрагменты. Но я все равно его узнала.

– Это же плетеный орнамент.

– Орнамент ведьм пустошей, – сказал Лахлан. – Этот замок был построен самыми первыми прядильщицами на Британских островах.

– О, – выдохнула я, осматриваясь с возросшим интересом.

Вспомнилась кожаная книга, пропахшая сыростью веков, и как ее пожелтевшие страницы хрустели под моими руками и шептали о древней, запретной магии. Вспомнила о заклинании призыва бессмертных. Если верить старым преданиям, могущество знаменитых ведьм пустошей превосходило все, что может сплести ныне орден Мойр. Именно они отразили первое нашествие римлян, а затем и свирепых викингов, но вскоре после этого исчезли без следа и без объяснений, унеся с собой несметные богатства знаний и истории прядения. Вскоре к власти пришел орден, взяв под контроль все магические дела, а ведьмы пустошей канули в Лету.

Пока я исследовала развалины, отмечая все новые и новые следы вырезанных в древности заклинаний, свита Лахлана принялась устанавливать в самом сердце руин холщовые палатки. Они сбросили человеческие обличья еще на второй день пути, когда мы свернули с оживленного Большого Северного тракта на узкую, заросшую тропу, что тянулась сквозь все более дикие земли и в конце концов привела нас сюда.

Остальные фейри носили человеческую одежду, но все равно казались какими-то менее человечными, чем Лахлан: уши у них были острее, конечности – длиннее, а походка – более размашистая. Они двигались словно покачиваясь; полагаю, так двигались бы вырванные с корнями деревья. Их глаза были большими и светящимися, как у кошек, но широкие черные зрачки оставляли лишь тонкий ободок радужки. Мне казалось, что Лахлан не такой, как они, что он относится к какому-то иному виду фейри. Но я даже не могла вообразить к какому. Спросить у меня пока не хватало духу.

– А где же врата в Эльфхейм? – спросила я Лахлана. – Я обыскала все руины и ничего не нашла.

– Если бы все было так просто, – сказал он. – Нет, здесь мы просто разобьем лагерь на следующие несколько недель. А теперь пойдем, я покажу тебе, где находятся врата.

Что ж, прогулка пойдет мне на пользу. После трех дней в тесной карете, где я сидела зажатой между двумя фейри, которые шипели на каждое мое движение, я только этого и желала. Перекинув сундучок через плечо и поправив на голове новую шляпку, я кивнула.

Лахлан повел меня вниз по каменной лестнице сомнительной прочности, а затем и вовсе вывел за пределы руин, мимо ограды, наполовину ушедшей в грязь и мох.

Вскоре я запыхалась.

– До места, которое ты хочешь мне показать, еще далеко?

– А что? Твои жалкие человеческие ножки устали?

– Назовешь меня жалкой еще раз, и я пешком вернусь в Лондон, послав клятву к черту.

Он усмехнулся, и это меня удивило. Звук был таким человеческим, и я задумалась, не перенял ли он его за столетия своего вынужденного пребывания в Англии. Или, вернее, в Верхнем Мире, как он часто называл наш мир с презрительной усмешкой.

Лахлан по-прежнему носил сюртук и бриджи, но с каждым днем после отъезда из Лондона в его облике появлялось все больше изысканных деталей. Кружева на манжетах и у горловины. Сапфиры в ушах. Драгоценные камни на серебряных кольцах. Остальные переняли схожий стиль, выказывая особую склонность к показному и яркому. Они напоминали мне сорок, собирающих все блестящее. И только на Лахлане эти украшения смотрелись действительно элегантно. Он был из тех, кто мог войти в комнату в нелепом плаще, унизанном хрустальными бусинами, а через неделю каждый знатный молодой человек в Лондоне уже обзавелся бы таким же.

Я спешила, стараясь не отставать от его длинного шага, и щипала себя, чтобы убедиться, что все это взаправду: я здесь, с серебристоволосым фейри, которого призвала в детстве, на задании, словно украденном прямиком из сказки, топчу промерзший вереск.

Импульсивность, подумала я. Мой второй порок.

Берусь за безумные дела, не успев толком их обдумать. Глядя на меня, старая сестра Элизабет сейчас бы покачала головой и сказала: вот что бывает, когда слишком много мечтаешь и слишком мало молишься.

Наконец, прижимая руку к заколовшему боку, я догнала Лахлана на вершине очередного холма. Руины замка остались далеко позади и стали такими крошечными, что я могла закрыть их большим пальцем.

Но сейчас я смотрела вперед, выдыхая облачко пара в морозный воздух.

Цивилизация здесь все же была: посреди вересковых пустошей притаилась деревушка, живописная, как с открытки. Беленные известкой глинобитные дома с дымящимися трубами, площадь с лавками, загоны, кишащие овцами. Внизу я различала несколько фигурок – с нашей высоты они казались не больше точек. Между нами и деревней земля уходила пологим склоном, и, куда ни глянь, повсюду расстилались пустоши. К северу от деревни раскинулся лес, и деревья обтекали голые вершины холмов и скальные выступы, словно темная река.

– Блэксвайр, – произнес Лахлан. – Место, совершенно ничем не примечательное, за исключением того, что где-то рядом находятся последние врата в Эльфхейм.

– Оно такое… обычное.

– Видимость обманчива, – сказал Лахлан. – Например, кто-то может взглянуть на тебя и увидеть лишь бедную учительницу из благотворительной школы.

Я взглянула на него, плотно сжав губы.

– Я не стыжусь своего положения, сэр фейри.

– Но я смотрю на тебя, – продолжил он, – и вижу женщину, которой надлежало бы ткать зачарованные кружева для королев и боевые плащи для королей. Так все и будет, когда ты со мной расплатишься. Мир вот-вот сильно изменится, и искусные прядильщики понадобятся как никогда прежде.

Я понятия не имела, о чем он, но мои щеки слегка покраснели. Мне не нужны были ни королевские кружева, ни боевые плащи. Я любила учить, любила своих учеников. Не то чтобы я ждала от него понимания. Но мне претило, как он смотрел на меня сверху вниз, точно на питомца.

– Значит, ведьмы пустошей были отсюда? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Да, многие были родом из этих мест, и многие приходили сюда. Ведь именно здесь они могли пройти в Эльфхейм и обратно, чтобы обучиться своему ремеслу. Когда-то по всем этим пустошам были разбросаны двери в Нижний Мир. Теперь действует лишь одна.

– А ты был тут тогда, во времена ведьм?

Я уставилась на него, внезапно осознав, насколько чудовищно недооценила его возраст. После нашего путешествия я почти начала воспринимать его как человека или, по крайней мере, не слишком уж нечеловеческое существо. Но это чувство близости испарилось, оставив меня крошечной и растерянной перед лицом его безмерной истории и опыта.

– Я помню их, – сказал он. – Дикие, бесстрашные женщины, жаждущие магии и ведущие свои племена, как волчицы стаю. Они приходили к нам с дарами: с резным камнем, медвежьими клыками, бронзовыми амулетами и редкими самоцветами, чтобы заплатить за знания, что мы им передавали.

– Что произошло между твоим народом и моим? – спросила я. – Почему мы перестали посещать Эльфхейм и учиться магии у фейри?

Старые сказания, которые я слышала с детства, никогда об этом не говорили. Ходили слухи, что фейри когда-то ходили по нашим землям и делились со смертными магическими знаниями, но детали их исчезновения оставались туманны. Казалось, бессмертный народ просто выцвел, как старые чернила на страницах истории.

Он переступил с ноги на ногу и отвел взгляд.

– Ваш мир начал меняться, а мой народ меняться не пожелал. Ведьмы пустошей канули в прошлое, и появилась новая порода людей – тех, кто любит порядок, железо и своих чужеземных богов. Для нас не осталось места. Мы угасали и скрылись в Нижнем Мире, как крысы в норе.

При этих словах его губа презрительно скривилась.

Я ждала, но он, похоже, решил не продолжать этот разговор.

– Так где же врата?

– Увы, я не могу подвести тебя ближе.

Он поднял руку, ткнул пальцем в пустоту, и вдруг в этом месте по воздуху пошла рябь искрящегося света. Свечение пробежало по вершине холма, взметнулось в небо и угасло с тихим звоном, похожим на перезвон стеклянных колокольчиков. Лахлан резко вдохнул и отдернул руку; кончик его пальца слегка дымился.

– Защитный барьер, – выдохнула я. – Такого огромного я еще не встречала. Он просто гигантский.

– Он окружает деревню, прилегающие земли и несколько соседних поместий. В общей сложности несколько сотен тысяч акров.

Я машинально потянулась к прядильному набору.

– Я не смогу снять такой барьер снаружи, – медленно проговорила я. – Мои умения…

– Тебе и не нужно его снимать, Роуз. По крайней мере, пока. Этот барьер не для тебя.

Не успела я его остановить, как он схватил меня за запястье и поднял мою руку к барьеру. Я замерла, внутри все сжалось в ожидании острой боли, но ее так и не последовало. Моя рука легко прошла сквозь воздух, который минуту назад оттолкнул Лахлана.

– Он действует только на фейри, – объяснил он.

Я вырвала руку из его хватки, потирая запястье, где еще чувствовался ледяной холод от его пальцев.

– Я не понимаю. Если он должен охранять дверь, зачем не пускать твоих же сородичей?

Его синие глаза, устремленные на крыши Блэксвайра, холодно сверкнули.

– Как я уже говорил, не все в Эльфхейме обрадуются моему возвращению.

Он повернулся ко мне, его взгляд смягчился.

– По правде говоря, я лишь хочу домой. Я устал и угасаю в этом железном мире.

Я уставилась на него, пока ветер поднимался над пустошами и трепал мои юбки.

– Что заставило тебя уйти?

Он проигнорировал мой вопрос.

– Я скажу тебе, где искать дверь, но, скорее всего, она будет скрыта за слоями заклинаний. Тебе придется найти способ ее открыть. А пока ты будешь отчитываться передо мной каждые три дня. Я хочу знать, с кем ты говорила, куда ходила, что видела.

– О, неужели? А что я ела на завтрак или сколько раз уколола палец иголкой, тебя не интересует? И как, интересно, мне возвращаться к тебе каждые три дня пешком? Отсюда до Блэксвайра добрых два часа ходьбы.

– Ах. – Он хитро улыбнулся. – Вот тут-то нам и помогут Теларии, хоть это и стоило мне золота весом с тебя. Пойдем, маленькая ведьмочка, и я покажу тебе поистине великую магию.

Глава 6

Дорога, по которой я шла сквозь лес тем же вечером, была темной, грязной и из-за переплетающихся ветвей напоминала туннель. Я плотнее закуталась в шаль и двинулась дальше, неся в каждой руке по саквояжу. Прядильный набор болтался у меня через плечо, неловко ударяясь о бедро через каждый шаг.

По крайней мере, я наконец осталась одна. Больше никаких фейри, которые шипят на меня, дергают за волосы или провожают таким взглядом, будто я – дичь на ужин. Лахлан дал мне два саквояжа – один с новыми платьями, другой с драгоценным заклинанием, купленным у Телариев за безумные деньги, – последние наставления и советы, а также вымышленную историю, объясняющую мое появление. Я шла уже около часа, приближаясь к деревне Блэксвайр с северной стороны, где она граничила с лесом.

По пути я в который раз обдумывала свое положение.

До моего дня рождения оставалось чуть больше трех недель. За это время мне нужно было найти врата в Эльфхейм, отыскать заклинание, чтобы его открыть, проскользнуть внутрь, украсть ветвь, выбраться обратно и вернуться к Лахлану. А чтобы все это сделать, мне для начала надо было найти пристанище в деревне Блэксвайр. Может, найдется пожилая вдова, которой не помешали бы лишние руки по хозяйству в обмен на кров, или фермер, нуждающийся в заклинаниях, чтобы отыскивать заблудившихся овец. Лахлан дал мне немного денег на оплату жилья и еды, но моя гордость болезненно сжималась от мысли снова принимать его милостыню. Даже если я здесь по его делу, я не настолько беспомощна.

Сомнение и страх шли за мной по пятам, словно два демона-близнеца, насмехаясь из каждой тени. Я знала, что моя задача не сведется к простому «найти врата и украсть ветку», и подозревала, что Лахлан многого мне недоговаривает. Но, словно кнут для скота, меня гнала вперед периодическая колющая боль в сердце, а еще заманчивая надежда на успех.

Полное восстановление магии означало бы, что я могу вернуться домой раньше. Мне не понадобится целый год на отдых. Я могла бы снова оказаться в своем классе еще до конца месяца.

Лахлан дал мне указания, как найти врата в Эльфхейм, но они были туманными, и, без сомнения, потребуются изрядные поиски. Я подумывала отказаться от выдуманной легенды и просто поспрашивать в Блэксвайре – «Прошу прощения, а не встречали ли вы случайно врата в мир фейри?» – но Лахлан строго-настрого запретил мне упоминать о своей цели. Он предупредил, что поблизости могут скрываться враждебные ему фейри, и если они узнают, что я ищу врата, со мной вскоре приключится какой-нибудь смертельный «несчастный случай».

– Что же ты такого сделал, чтобы нажить столько врагов среди своего же народа? – спросила я встревоженно.

Он усмехнулся и ответил:

– Возможно, я убил и сожрал слишком много любопытных смертных девиц.

Содрогнувшись, я отогнала его слова и продолжила путь, думая о том, как же отличается это место от Лондона.

Помимо чистого воздуха и безлюдных просторов здесь ощущалось нечто иное, более глубинное, и это наполняло меня трепетным волнением. В Лондоне почти вся зелень была укрощена и приручена: кусты превращены в живые изгороди, сады закованы в каменные стены, деревья вырублены ради новых построек. Но здесь энергия текла свободно, и ее полноводный поток был несравним с тем робким шепотом, к которому я привыкла с детства. Растения росли дико, сплетаясь в бесконечный ковер колышущихся ветвей и вечнозеленых иголок. И хотя лес пребывал в зимней спячке, стоило лишь чуть приоткрыть ему свое шестое чувство, как жизнь вокруг откликалась легкой рябью, словно от упавшей в воду капли.

Под землей содрогалась древняя магия. Дикая энергия, сама жизнь пустошей, окатила меня, словно волна ледяной воды, будоража все чувства. Сила журчала в глубине корней, стекала каплями с переплетенных ветвей над головой. Она клубилась в спящей древесине, и мне казалось, будто сотни невидимых глаз следят за мной из темных глубин голых зимних деревьев.

На мгновение я закрыла глаза, позволила разуму расслабиться и открыла внутри себя каналы, чтобы лучше почувствовать это место. Может, я даже почувствую врата в Эльфхейм, если они где-то рядом.

Магия хлынула внутрь – дикая, зеленая, шепчущая. Она наполняла меня, пока кончики пальцев не заныли, а кожа на голове не покрылась мурашками. Она скапливалась на языке – вспышкой свежего, прохладного вкуса. Просачивалась в самые кости, отчего казалось, что все мое тело покрылось инеем.

Я принимала энергию слишком долго. Сердце сжалось с немым укором, и внезапный укол боли привел меня в чувство.

Тихо вздохнув, я достала катушку и отмотала нить. Пальцы сами собой сплели быстрый ветряной узел, чтобы впустить в него магию. Листья и ветви вокруг закачались под порывом управляемого шквала, что излился из меня, обратившись из магии в воздух. Энергия возвращалась в землю. Ветер прокатился по кронам деревьям, застучав ветвями, словно неистовая волчья стая, рычащая и стремительная.

Вдруг я услышала за поворотом ржание испуганной лошади и крик боли. Очень человеческий крик.

Я бросила саквояжи и поспешила вперед, подобрав юбку, чтобы та не мешала бежать.

За поворотом дороги мне открылась сцена хаоса: лошадь на дыбах, с раздутыми от паники ноздрями, с седлом набекрень и свободно болтающимися поводьями. Вокруг прыгал и лаял, словно одержимый, большой черный пес. А в канаве растянулся без движения молодой мужчина.

– Тише! – крикнула я и, почти не думая, бросилась вперед, на ходу начиная плетение. Я метнулась между лошадью и упавшим всадником, растянула между ладонями «колыбель для кошки» и быстро направила энергию.

Слава Мойрам, успокаивающий узел сработал сразу. Животное опустило передние копыта на землю и фыркнуло, склонив голову. Я удерживала плетение, пока нить не рассыпалась в пепел, и к тому времени лошадь уже стояла смирно и ровно дышала.

Пес скулил, глядя на меня.

Я повернулась к мужчине в канаве и обнаружила его лежащим без чувств, с закрытыми глазами, но, слава Мойрам, дышащим.

К моему облегчению, он был совершенно обычным человеком. Лет двадцати пяти, смуглый, с темными бровями и полными губами; черты лица были четкими, почти резкими на фоне бледных, слегка запавших щек. Его предки могли быть итальянцами или испанцами, а то и вовсе происходить с далекого Востока – из Османской империи или Персии. Черные, как вороново крыло, волосы низко спадали на лоб и слегка вились у ушей. Щеки были покрыты не то щетиной, не то легкой бородкой и явно требовали бритья. Лицо было красивым, хоть и чуть суровым, да еще в брызгах грязи; затаив дыхание, я с любопытством его разглядывала и откинула прядь волос, чтобы осмотреть свежую ссадину на виске. Ранка казалась неглубокой.

На нем была дорожная одежда: шерстяной клетчатый шарф, белая рубаха и оливковый жилет, а поверх тяжелое пальто, все в грязи после падения. В правый сапог был заткнут короткий скин-ду³ с рукоятью из светлого оленьего рога в форме вороньей головы.

Пес подскочил и начал лизать ему ухо, и тут-то я увидела кровь, запекшуюся в волосах, – должно быть, он ударился головой, когда слетел с лошади. Сотрясения мозга не избежать.

– Ох, Мойры. И что теперь?

Отогнав собаку, я с досадой потерла виски.

Наверняка именно мое заклинание испугало лошадь и сбросило его с седла. Я не могла оставить его лежать в грязи с сотрясением, тем более что с минуты на минуту грозил начаться дождь.

– Ну ты даешь, Роуз, – проворчала я себе под нос, разматывая новую нить.

Из последних сил я перевернула незнакомца на спину. Грязь размазалась у него по щеке, темные ресницы трепетали. Я ждала, не очнется ли он, но без толку. Губы его чуть приоткрылись, слегка обнажая зубы, и при каждом выдохе из них вырывалось облачко пара.

Я вытащила из шляпки иглу и принялась вшивать в пальто и брюки заклинание, которое сделает мужчину легче и позволит отнести его в деревню. В грязи, сырости и тусклом свете это было нелегкой задачей. Пес вертелся у моего плеча, словно подозревая, что я задумала недоброе.

– Тебе повезло, что тебя нашла я, а не моя бывшая одноклассница Маргарет Эпплби, – пробормотала я. – У нее с шитьем всегда была беда. Будь она на моем месте, ты бы сейчас походил на решето.

Когда я начала работать с тканью у его бедра, то покраснела и постаралась еще осторожнее скользить иглой, чтобы не уколоть ногу. Слава Мойрам, он без сознания. Мне еще никогда не доводилось касаться мужского бедра, а уж тем более отчетливо ощущать под пальцами тепло кожи. К тому времени, когда вышивка была закончена, мое лицо пылало, как мостовая Лондона в летний зной. С каким облегчением я перешла к рукавам и лацканам! Когда я управилась, он выглядел так, будто над его одеждой потрудилась старательная паучиха.

Сердце ныло от напряжения – в столь крошечные узоры понадобилось направить энергию. Дважды магия подводила, и мне приходилось останавливаться, чтобы отдышаться и собраться с силами. Но когда я тянулась к ней, она отзывалась шепотом, исходящим от деревьев, мхов и спящих под рыхлой землей папоротников, ждущих весны. О Мойры, какая же невероятно сильная здесь магия.

Когда я наконец попыталась приподнять незнакомца, он оказался совсем легким – не тяжелее моих дорожных саквояжей. Те я подвязала чарами левитации, продела ручки сквозь шнурок, привязанный к запястью, и теперь они плыли за мной по пятам.

– Не думаю, что от тебя стоит ждать помощи, – обратилась я к лошади.

Увы, животное уже уснуло – мое успокаивающее заклинание подействовало слишком хорошо. И, честно говоря, я немного ее побаивалась. Я не единожды видела бедняг, растоптанных копытами экипажных лошадей. Посмотрев на съехавшее седло, я решила, что пусть уж она сама находит дорогу домой.

Как далеко я от Блэксвайра? Нужно было дотащить туда незнакомца. Но лучше поторопиться: заклинания легкости скоро иссякнут.

Я взвалила мужчину на левое плечо, словно мешок с луком, и тронулась в путь. Саквояжи плыли позади, сундучок стучал по бедру, а пес бежал рядом, высунув язык.

Лес с каждой минутой становился темнее и холоднее. Грязь затягивало льдом, и мое прерывистое дыхание клубилось в морозном воздухе. По крайней мере, усилия, с которыми я несла мужчину, согревали почти все мое тело; только пальцы ног уже ломило от онемения.

Когда минут через двадцать деревья расступились, впереди я обнаружила не Блэксвайр, а особняк на холме. Первое из заклинаний легкости уже начало рассыпаться в пепел, и мои колени подкашивались. Тяжело дыша, я остановилась, чтобы перехватить свою ношу поудобнее.

В разрывах тумана виднелись вересковые холмы, волнами бегущие к горизонту. Местами из-под снега проступали острые выступы скал, похожие на кости давно павших великанов, укрытых бледным мхом и инеем. В низинах сверкал лед на озерцах. Небосвод здесь был подобен гигантской гранитной плите, на которую навалились свинцовые тучи. Я глубоко вдохнула; воздух пах водой, мхом и свежим северным ветром.

Особняк на вершине холма вырисовывался суровым силуэтом на фоне неба – не совсем дом, но и не замок, а нечто среднее. Остроконечные крыши поддерживались коваными железными опорами; рычащие горгульи стояли на страже на каждом углу, изогнув над карнизами каменные когти.

Все строение, казалось, хмурилось на меня. Оно выглядело так, будто было заброшено годы назад, но затем я заметила дымок, поднимающийся из одной из труб.

Никаких других строений в поле зрения больше не было, как и признаков деревни.

– Ладно, – пробормотала я. – Значит, зловещий особняк.

Капля дождя упала мне на щеку, я взглянула вверх – и в тот же миг с неба хлынул ливень. Это отмело последние сомнения. Я двинулась дальше. Пес помчался вперед, останавливаясь время от времени, чтобы подбодрить меня лаем.

Мужчина становился тяжелее по мере того, как заклятья легкости одно за другим рассыпались в пепел. Я продолжала путь, изо всех сил стараясь удержать его на плече. Спина и плечи горели от напряжения.

– Честно говоря, – задыхаясь, проговорила я, снова останавливаясь, чтобы перехватить потяжелевшего мужчину, – неделю назад я никак не могла представить себя в таком положении. Держитесь, сэр, мы уже почти пришли.

Когда я наконец добралась до парадных дверей, ноги у меня подкосились, и я тяжело рухнула на колени. Мужчина растянулся на земле и перепачкался до такой степени, что его вряд ли узнала бы даже родная мать. Пес жалобно заскулил, тычась носом в его руку, а потом бросил на меня укоризненный взгляд.

– Что? – прохрипела я. – Ты-то уж точно ничем не помог.

Я проверила затылок незнакомца – не кровоточит, слава Мойрам. Но он был опасно бледен.

Тяжело дыша, я взглянула на резьбу, украшавшую дубовые полотна дверей: огромный ворон с распахнутыми крыльями, чье оперение было вырезано с удивительной тонкостью. У меня не было сил подняться, так что я протянула руку и постучала в забрызганный грязью нижний угол.

И тотчас, словно кто-то все это время ждал за дверью, одна из створок отворилась.

За ней стояла девочка лет десяти-одиннадцати с большими зелеными глазами и невероятной копной черных кудряшек, разлетающихся во все стороны. За спиной у нее развевался черный плащ, на шее болтались на веревочке спицы, а посреди лба сажей был нарисован глаз. Щеки девочки горели здоровым румянцем, а в глазах светился живой, смышленый огонек, сулящий проказы. Пес подпрыгнул, поставил лапы ей на плечи и принялся размашисто облизывать лицо. Она рассмеялась, отпихнула его, а потом уставилась на меня, широко раскрыв глаза.

– Здравствуй, – сказала я, чувствуя легкое головокружение после того, как тащила на себе бесчувственного шотландца несколько миль по холодному лесу. – Ты, случайно, не знаешь, кто этот господин?

Прищурившись, девочка посмотрела на молодого мужчину, распростертого в луже грязи. Последние из моих узоров уже осыпались пеплом, но кровь в его волосах все еще не высохла. От струй дождя, омывавших его лицо, он тихо простонал, и темные ресницы слегка задрожали.

– А, ну конечно,– сказала девочка.– Это же мой брат Конни. Он лэрд⁴ Рейвенсгейта. А я Сильви. Хочешь чашку чая?

Глава 7

Меня устроили на кухне под надзором экономки поместья, шотландки с румяными, как яблочко, щеками и седыми, будто припорошенными пеплом волосами по имени миссис Макдугал. Сидя на жестком стуле у пылающего камина с чашкой чая и клетчатым пледом на коленях, я чувствовала такое тепло, какого не ощущала уже много месяцев. Даже здесь, на самом нижнем этаже дома, было слышно, как дождь и ветер яростно бьются в стены.

Едва мы с Сильви успели протащить Конрада Норта, лэрда Рейвенсгейта, через парадную дверь, как экономка обнаружила нас и издала пронзительный крик. Затем с улицы появился старик с морщинистым лицом и бородкой, способной соперничать с козлиной, – мистер Макдугал, как я предположила, – который прошлепал внутрь, подхватил лэрда и унес его наверх. С тех пор я его не видела.

Судя по тому, что я успела разглядеть в доме, у меня сложилось впечатление, что он почти весь отдан во власть паутине. Мебель стояла укрытая тканью, двери были заперты, а в тишине пустых комнат мерно тикали часы. Сам воздух, казалось, пропитался духом запустения. Но кухня оказалась выскоблена до блеска и полна тепла. Пучки сушеных трав, висящие на балках над головой, наполняли помещение густым ароматом чабреца, розмарина и мяты.

Миссис Макдугал отправилась ухаживать за раненым лэрдом, оставив меня в компании девочки. Никаких признаков других обитателей я не заметила: ни членов семьи, ни прислуги. Мистера Макдугала послали забрать лошадь, которую я оставила спящей на дороге. Мне было жаль бедолагу, отправившегося туда в такую непогоду, и я надеялась, что сверкающие снаружи молнии не заставили животное умчаться в лес.

Сильви Норт сидела на камине, подперев подбородок ладонями и не сводя с меня своих живых глаз. Ее взгляд не отпускал меня с той самой минуты, как она открыла дверь; травма брата, казалось, ее совершенно не интересовала. И это заставляло задуматься: в каком же виде он обычно является домой?

– Лондон! – воскликнула Сильви. – Как я хочу побывать в Лондоне! А я вообще нигде не была. Ты училась в школе? Ты дружишь с королевой?

Последние десять минут она засыпала меня бесконечным потоком вопросов и будто стрекоза перелетала с места на место: со стула на стол, с камина на пол. Пес по кличке Капитан носился за ней следом и всякий раз укладывал свою лохматую черную голову ей на колени, чтобы она почесала ему за ухом.

– Надеюсь, с твоим братом все в порядке, – сказала я. – Ваши родители дома?

Она лишь отмахнулась, и спицы на ее шее слегка звякнули.

– Здесь только мы с Конни. Никаких родителей. А головой он и не так прикладывался.

Я вскинула брови.

– Правда?

– Один раз он свалился с крыши конюшни. Сломал руку и нос.

– Что он вообще делал на крыше?

Она лукаво ухмыльнулась.

– Пытался снять оттуда меня.

Я даже не усомнилась в ее словах. Девочка ни минуты спокойно не просидела с тех пор, как мы познакомились.

– А это что? – спросила она, кивнув на мой сундучок.

Я открыла его, показав сверкающие новенькие катушки.

– Ну, это мои…

Меня прервал оглушительный визг Сильви Норт.

– Ты прядильщица!

– Да, и, знаешь, я могла бы создать заклинание для облегчения боли твоему…

– Покажи мне магию! – захлопала в ладоши Сильви. – Останови время! Или… я знаю! Создай снегопад прямо в доме! А можешь превратить меня в маленького сокола? Я всегда мечтала стать соколом.

– Сильви Норт! – раздался повелительный голос с характерным шотландским акцентом, и, обернувшись, я увидела, что к нам быстрым шагом приближается миссис Макдугал. – Оставь гостью в покое.

– Я же говорила, я не Сильви, – заявила Сильви. – Я гарпия, прядущая внутренности на своем станке, где черепа служат грузилами, а человеческие кости – спицами!

– Мисс Прайор, – обратилась ко мне замученная экономка, – вам придется простить нашу местную гарпию. На прошлой неделе она была египетской богиней смерти, а неделей раньше – Элейн откуда-то там…

– Из Астолата, – поправила ее Сильви. – Я была Элейн из Астолата, томившаяся от любви к Ланселоту. – Она крутанулась на месте, и спицы в ее ожерелье застучали друг о друга. – Я коллекционирую лягушек. Хочешь посмотреть на них, Роуз Прайор из Лондона? У меня их двадцать восемь. Ну, то есть двадцать семь. Дионис сбежал.

– Только не снова, – простонала миссис Макдугал. – Если я опять найду эту тварь у себя в постели, он тут же окажется в суповой кастрюле. А теперь иди и посиди с братом. Он очнулся, но мы должны понаблюдать за ним, пока не убедимся, что все в порядке.

Сильви бросила тоскливый взгляд на мои катушки.

– Но…

– Сию же минуту, девочка!

Голос миссис Макдугал не допускал возражений.

Вздохнув, та поплелась прочь, не сводя глаз с моего сундучка, пока не скрылась за дверью.

Миссис Макдугал тяжело вздохнула:

– Да, вот такая у нас Сильви, наш ураганчик. У нее талант путаться под ногами.

Я улыбнулась, вспомнив своих учениц.

– Она кажется очень смышленой.

Экономка повернулась ко мне, прищурившись, и я невольно выпрямилась. Миссис Макдугал немного напомнила мне мою старую наставницу, сестру Элизабет, которая тоже смотрела так, будто подозревала, что я плюнула ей в чай.

– Значит, вы ведьма? – спросила она.

Я застыла.

– Прядильщица, мадам, – вот верное слово. Слово «ведьма» уже не в ходу, да и смысл в него обычно вкладывают не слишком лестный.

Она отмахнулась.

– Да, запамятовала я, какими все нынче стали чувствительными. Вы довольно молоды, не так ли? И симпатичны.

Произнесено это было таким тоном, каким повар мог бы сказать, что морковка кривовата.

– Что ж, полагаю, нам очень повезло, что вы нашли мистера Норта, когда его сбросила лошадь.

– О, значит… он рассказал вам, что случилось?

– Он сказал, что буря спугнула Белль, хотя я никогда не замечала за этой лошадью, чтобы она пугалась ветра.

Я нерешительно улыбнулась.

– Если что, я знаю немало обезболивающих заклинаний…

– Полагаю, пока вы находитесь у нас, – перебила меня миссис Макдугал, – будет лучше, если вы оставите свои катушки в шкатулке.

– А…

Я смущенно моргнула.

– Ну разумеется, ваш дом – ваши правила.

– Это дом мистера Норта, – поправила она меня. – И у него есть определенные представления о… занятиях, которые в нем позволительны.

Значит, он не питает любви к магии. Мне доводилось встречать таких людей – они считали магию чем-то темным и порочным, хотя бóльшая часть общества воспринимала ее как полезный инструмент. Даже королева Виктория ей обучена и держит при себе целый штат прядильщиц, готовых исполнить любой ее каприз. Я напряглась, чувствуя, как в горле поднимается протест, но сразу его проглотила. Мне тут же стало немного легче от мысли, что я сбросила лэрда Рейвенсгейта с лошади прямо на его благородную задницу. Но теперь можно забыть о том, чтобы предложить плести для них какие-нибудь бытовые заклинания в обмен на кров и пищу.

– Думаю, как только дождь закончится, я отправлюсь в Блэксвайр. Это далеко?

– Час ходьбы, – ответила она.

Выражение ее лица немного смягчилось.

– Но, пожалуй, мы должны вас накормить и приготовить комнату на ночь. Сейчас уже стемнело, и, идет дождь или нет, я не могу выгонять вас на холод.

Едва я попыталась заснуть, как Рейвенсгейт словно ожил. Он скрипел и стонал, как старуха, умирающая от желания поведать свою тайну. По оконным стеклам барабанил сильный дождь.

Комната, которую для меня приготовила миссис Макдугал, до боли напоминала ту, что была у меня в доме тети. Кровать с четырьмя столбиками была слишком большой и такой высокой, что впору ставить ступеньки, а стены оказались выкрашены в тот же темно-красный цвет, что и кабинет моего покойного дяди. Беспокойно ворочаясь, я пыталась заглушить вой ветра с пустошей, прижав к голове кашемировую подушку, расшитую маленькими лисичками. Ее золотая бахрома щекотала шею.

Дождь постепенно стих, превратившись в мягкий перестук, а затем и вовсе прекратился. Ночь сгущалась, и вот стоящие в углу высокие маятниковые часы с замысловатыми стрелками отбили час после полуночи

И тут что-то поскреблось в мою дверь.

Я резко села и зажгла прикроватную свечу быстрым огненным узлом, на миг забыв, что мне запретили прясть в этом доме. Волосы, распущенные и растрепанные, рассыпались по моим плечам. Непослушные каштановые локоны наконец-то освободились после целого дня, проведенного в тугой прическе.

– Кто там? – тихо окликнула я.

Раздался еще один скребущий звук, а вслед за ним – тихий скулеж.

С облегчением вздохнув, я выбралась из постели и нашла в углу пару шелковых туфель, вышитых узором, который, должно быть, был тартаном⁵ клана Нортов – зеленые полосы на синем с нитями желтого и красного. Шаркая по холодным половицам, я открыла дверь, и передо мной появился черный пес, обнюхивающий ковер. Увидев меня, он радостно подпрыгнул и звонко тявкнул.

– Тсс! – шикнула я, приседая, чтобы легонько постучать пальцем ему по морде. – Чего тебе нужно, а? Разве тебе не положено спать у кровати хозяина?

В ответ он с размаху лизнул меня по руке своим огромным влажным языком. Я с трудом сдержала смех, отпихнула его, и он наконец ушел, тихо шлепая по ковровой дорожке коридора.

Я уже было потянулась, чтобы закрыть дверь, но замерла.

Коридор расходился вправо и влево, утопая в мягких тенях. Когда я подалась вперед, вглядываясь в полумрак, пол у меня под ногой жалобно заскрипел. В проникающем из комнаты свете свечи на стенах проступали картины: изгиб лошадиной шеи, лисица в прыжке, суровая дама в тугом корсаже с высокой напудренной прической.

– Неужели… – пробормотала я.

Я переступила через порог и подошла поближе. Женщина на портрете прижимала веер к груди и хмурилась, словно не одобряя мое любопытство. На ней был арисайд⁶ с узором, как на моих туфлях, заколотый у груди брошью в виде ворона. Фасон ее платья относился к эпохе где-то двухсотлетней давности. Я прикоснулась пальцем к полотну, ощутив под потускневшим лаком грубые мазки кисти, и, прищурившись, разглядела под другой рукой женщины маленькую коробочку.

– Это же сундучок для ниток, мадам, – прошептала я. – Значит, вы были прядильщицей?

Она лишь продолжала сурово на меня смотреть, но я нашла ответ в изящных мазках красной краски на ее лифе – несомненно, там было вышито заклинание.

– Как любопытно, – пробормотала я, отступая. – Никакой магии в Рейвенсгейте, говорите…

Я бросила взгляд в ту часть коридора, куда убежал пес. Сердце бешено колотилось, и всякая надежда на сон оказалась потеряна. В темноте меня манили другие картины, в красновато-ореховых и серебряных рамах которых отражалось пламя моей свечи.

Пожалуй, небольшая прогулка не повредит.

В конце концов, любопытство – это мой третий порок.

Схватив свечу с прикроватного столика, я выскользнула в коридор. Я уже выяснила, что Сильви и мистер Норт спят этажом выше, а Макдугалы – этажом ниже, поэтому не боялась их разбудить. Но я все равно шла тихо, чувствуя себя призраком в руинах. Я кралась мимо суровых портретов, с которых взгляды предков Нортов, казалось, прожигали мне спину, и мимо доспехов, поблескивавших в свете моей свечи. Ни сундучков, ни катушек я больше не нашла – только небольшой портрет женщины за прялкой. Вот только невозможно было угадать, пряла ли она заклинания или обычную ткань.

Я шла по коридору, минуя скрытые под покрывалами очертания мебели. Призрачные силуэты вырастали из темноты и, казалось, оживали в пляшущем свете свечи. Обычные предметы в этом колеблющемся освещении обретали дьявольские черты, как будто я ступила в самое царство демонов. Будто Данте, спускающийся в ад, трепетала от собственного ужаса. По всем углам висела паутина; ее бледные сети чуть колыхались от сквозняка, тянувшего откуда-то из глубины коридора. У меня возникло ощущение, будто я спускаюсь все ниже, погружаюсь в нетронутую веками гробницу.

У узкого окна я остановилась, чтобы поправить туфлю, и скользнула взглядом по темным пустошам. По небу плыли шелковые облака, то и дело застилая луну и отбрасывая причудливые тени на пологие холмы. В низких долинах ползли бледные, водянистые туманы.

И там кто-то был.

Я вгляделась в тусклое мерцание, мелькавшее, точно скользящий лунный свет. Неужели женщина? На мгновение я была в этом уверена – по вересковой пустоши шла женщина, бледная, как призрак, и залитая лунным сиянием.

Но затем я моргнула, и она исчезла. Там, где только что якобы была женщина, я увидела лишь туман, разбивающийся о скалистый выступ.

Встревоженная, я отвернулась от окна, решив, что давно пора вернуться в свою комнату. Но в тот же миг увидела в трех шагах впереди приоткрытую дверь.

Я на мгновение закусила губу, затем выругалась про себя и, не в силах устоять перед искушением, зашла внутрь.

Комната оказалась огромной – размером с шесть моих спален. Массивные балки поддерживали сводчатый потолок, такой высокий и величественный, что он напомнил мне Вестминстерское аббатство, где жужжат веретена станков, на которых мои сестры из ордена Мойр ткут свои молитвы Богиням Судьбы. На дальнем конце комнаты круглое окно выходило на темнеющие пустоши и бледную полную луну, плывущую в рваных облаках.

Вдоль стен стояли шкафы, готовые лопнуть от обилия книг: целых два яруса, причем до верхнего, с узким балкончиком, можно было добраться по винтовой железной лестнице в дальнем углу комнаты. От этого зрелища по мне пробежала дрожь, и я продолжила красться по ковру, пересекая полосы рассеянного лунного света.

На полках хранились и другие вещи: деревянная гребенка с волком на рукояти, подзорная труба, коллекция окаменелостей, тяжелая бронзовая лисица, план поместья в раме. Но мое внимание всецело захватили книги.

Среди них я нашла исторические труды, энциклопедии, поэзию, сборники эссе, трактаты по праву и сельскому хозяйству. Кто бы ни собирал эту библиотеку, у него был удивительно разносторонний кругозор. Я увидела тома на французском, немецком и латыни и даже несколько на языках, которые я совсем не узнавала, написанных незнакомой мне вязью. Это напомнило мне библиотеку моего дяди, хотя его собрание было лишь крошечной частью этого.

Наконец я остановилась перед полкой, уставленной томами в кожаных переплетах. Некоторые были такими выцветшими, что названия на корешках невозможно было разобрать. Я приподняла свечу. Те, что я смогла прочесть, заставили мою кожу покрыться мурашками: «Королева фей» Спенсера, «Демонология» короля Якова I, «История магии» Сауэрби. Рядом с ними оказалось полное собрание Шекспира в тонких кожаных томиках вперемешку с исписанными тетрадями и разрозненными листами. Увидев среди них карту поместья, я уже было потянулась за ней, но в тот миг, когда мой палец коснулся бумаги, за моей спиной прозвучал мягкий мужской голос с шотландским акцентом:

– Если уж вы намерены воровать, могли бы начать с чего-нибудь поценнее этих старых бумажек.

Я так резко вздрогнула, что свеча выпала у меня из рук. Пламя погасло, погрузив библиотеку в темноту. Я услышала глухой стук покатившейся свечи и шипение, с которым растекся по полу горячий воск.

А затем в десяти шагах от меня снова вспыхнул свет – сперва я решила, что дело в магии, но затем увидела спичку между пальцами мистера Норта. Он поднес ее к другой свече, стоявшей рядом с креслом, в котором сидел, и колеблющийся свет озарил библиотеку.

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Он сидел, откинувшись в кресле, с перевязанной головой и ногой на скамеечке и смотрел на меня с нескрываемой усмешкой. На столике рядом с ним лежал его скин-ду, а рядом – кучка деревянных стружек и наполовину вырезанный волк. Пес Капитан растянулся на полу у его ног, громко и радостно хлопая хвостом по полу, будто мы только что встретились и будто это не он отчасти виновен в том, что я здесь оказалась.

– М-мистер Норт, – запинаясь, выговорила я. – Прошу прощения, я всего лишь…

– Шпионили? – подсказал он.

– Ну… можно и так сказать.

Я остро сознавала, что стою перед лэрдом в одной лишь ночной сорочке и шали, но все же подняла подбородок: он мог бы дать о себе знать в тот миг, как я вошла, а не позволять мне выставлять себя дурочкой.

– Я не знала, что вы здесь.

– Очевидно. Значит, вы Роуз Прайор?

Он произнес мое имя с шотландской протяжностью, будто снимая стружку ножом с дубовой ветки.

– И часто вы промышляете тем, что роетесь в личных вещах хозяев крадучись, как призрак в ночи?

Мое лицо вспыхнуло.

– Я не могла уснуть. Ваша собака скреблась в мою дверь.

Капитан поднял голову и бросил на меня такой взгляд, словно я его предала.

– Как вы себя чувствуете, милорд? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Незачем так обращаться. Я не дворянин, а всего лишь землевладелец из глубинки. А чувствую я себя хорошо. Необычайно хорошо. Сверхъестественно хорошо. Можно было бы даже подумать, что это…

Он нахмурился, затем пошарил в кармане одежды и вытащил оттуда ажурный носовой платок, вышитый целительным заклятьем.

…«Магия» – это слово прозвучало как самое настоящее обвинение.

Я взяла платок, который запихнула в его карман еще на дороге, и скомкала в кулаке, будто это было нечто постыдное, хотя на самом деле плетение получилось превосходным.

– Это было меньшее, что я могла сделать.

– Уверяю, несмотря на все ваши старания, больше всего пострадала моя гордость. Я узнаю заклинание, когда вижу его. И ветер, что напугал мою лошадь, не был обычным ветром.

– А, – вот и все, что я смогла выдавить.

Стало ясно, что он вовсе не тот простак, каким я наполовину надеялась его увидеть.

– Ладно, это была я. Но, честное слово, я и не подозревала, что вы там едете. Это случайность.

– Хм.

Он смотрел так, будто верил мне лишь наполовину.

– Что ж, я хотел бы узнать побольше о своей искусной в магии гостье, о том, как она оказалась одна в моем лесу и почему слоняется по моему поместью в столь поздний час. Садитесь.

Он кивнул в сторону кресла у камина, обитого декоративной тканью с изображениями рыцарей и замков.

Как только я устроилась на краешке своего кресла, он откинулся на спинку своего и снова взял в руки нож и заготовку волка. Его большой палец направлял лезвие по дереву, искусно снимая тонкие, изящные стружки. Пальцы у него были такими же длинными и умелыми, как у любого прядильщика, ногти – подстриженными и чистыми. Каждое легкое движение заставляло мускулистые сухожилия на тыльной стороне ладоней напрягаться, словно нити-основы на станке.

– Миссис Макдугал сообщила мне, что вы в Блэксвайре по делам, – сказал он, выдернув меня из задумчивости. От осознания, как пристально я разглядывала его руки, по шее разлился жар.

– Я жду своего нанимателя, – машинально ответила я, прибегнув к легенде, которую сочинил для меня Лахлан, и надеясь, что он не заметит моего румянца. – Он торговец тканями, приехал закупать шерсть. Но в дороге захворал и сейчас поправляется в одной гостинице неподалеку. Он отправил меня вперед, чтобы я его дождалась, а нанятый мной экипаж высадил меня недалеко от вашего поместья.

Лахлан, конечно, будет оставаться «больным» еще несколько дней или даже недель – пока я не найду Эльфхейм и не вернусь с его наградой.

Или пока мне не исполнится двадцать один и магия не покинет мои кости навсегда.

– И давно вы работаете на этого торговца нитками? – спросил мистер Норт.

– Недавно, с тех пор как оставила место учительницы в благотворительной школе Перкинс в Вестминстере.

– Вы преподавали магию, – сказал он, не сводя с меня глаз.

Мужчина подул на деревянного волка, и свежая стружка взметнулась в воздух. Пара щепок прилипла к его нижней губе. Он неспешно смахнул их большим пальцем, по-прежнему не отрывая от меня взгляд.

– Судя по этим оберегам, я бы предположил, что у вас более высокий статус. Вы сами их вышивали?

Его взгляд остановился на моих рукавах.

Я смущенно поправила их, удивленная, что он заметил вышивку, поднимающуюся до локтей. Большинство людей не замечают; нить совпадает по цвету с тканью, стежки крошечные. Узоры вышиты по всей моей одежде: по подолам и воротникам, в швах, на чулках и нижней юбке. Даже в подкладке моей шляпки, которая сейчас сохнет у кухонного камина, спрятано маленькое заклинание. Я вышивала их по пути сюда в трясущемся, переполненном экипаже, беззвучно посылая проклятия в адрес того фейри, что прижимался ко мне и мешал двигать локтями.

Да, это действительно были обереги. Большинство из них отражали физические атаки, некоторые отгоняли враждебность. Были там и наваждения, которые делали меня чуть выше и крепче. Разница настолько незначительна, что никто и не заметил бы, если бы не наблюдал очень-очень внимательно. Но так как я вышила один и тот же узор практически на всей своей одежде, у окружающих просто не оставалось и шанса увидеть разницу. Даже то потрепанное платье, что я носила до того, как Лахлан обновил мой гардероб, покрывали бесчисленные узоры защитных заклинаний.

Я начала вышивать их вскоре после того, как покинула дом тети, обновляя каждые несколько недель, когда они стирались. В конце концов мастерство стало инстинктом – я делала это почти не задумываясь. Не раз мои обереги выручали меня, жалили блуждающую мужскую руку или отваживали шайки карманников, преследовавших меня по темным переулкам. Работа учительницей в одном из беднейших районов Лондона таит свои опасности, и, полагаю, даже спустя все эти годы я по-прежнему оставалась племянницей своей тети.

– Вы знакомы с магией, сэр? – спросила я, и голос мой прозвучал так же остро, как игла, спрятанная в шве моего рукава. – Судя по словам миссис Макдугал, у меня сложилось впечатление, что вы не слишком жалуете это ремесло.

Его лицо омрачилось.

– Вы считаете меня простоватым сельским лэрдом? И полагаете, что раз я живу в уединении, мисс Прайор, то должен быть также и невеждой?

– Простите, если я хоть чем-то намекнула на подобное, – ответила я, застигнутая врасплох жаром в его голосе.

Я не хотела задеть его так сильно, но, очевидно, наткнулась на какую-то скрытую боль.

– Я видела, что среди ваших предков были прядильщики. На одном из портретов…

– Ах, если бы я знал, кем была половина людей на тех портретах или были ли они вообще мне родственниками, то считал бы себя самым образованным человеком в Шотландии.

Он вскинул руку, отмахиваясь от темы.

– Скажите, какого рода прядению обучают в благотворительной школе? Не великой магии, полагаю. Вы, должно быть, специализируетесь на бытовых заклятьях вроде отмывания горшков и сметания паутины?

Я вскинула подбородок, возмущенная его снисходительным тоном.

– Я действительно преподавала магию, а также арифметику, чтение, историю и французский, если вам так нужно знать. Хотя, судя по состоянию вашего поместья, сэр, я думаю, вам бы не помешало освоить пару бытовых заклинаний.

Он провел обухом ножа по ощетинившейся холке деревянного волка.

– Ах. Магия – это лишь уловка для лентяев, чтобы избежать честной и тяжелой работы.

Я судорожно втянула воздух, сдерживая гнев. Интересно, что бы он сказал, если бы я продемонстрировала, сколько честного, тяжелого труда потребуется, чтобы вышить на его наволочке порчу? Такую, чтобы он всю ночь чесался или проснулся с волосами, спутанными в тысячу невозможных узлов? Уловка для лентяев, как же! Меня еще никогда так не оскорбляли за такое короткое время. Невыносимо высокомерный человек.

– Не знаю, какие прядильщики водятся здесь, в ваших захолустных краях, – ответила я, и, хотя внутри все кипело, голос мой звучал обманчиво спокойно, – но в Лондоне, откуда я родом, люди зовут целительниц Святой Эдгиты, когда заболевают. Посылают Телариев защищать наши берега от французов. Ордену Мойр, моим сестрам и братьям, доверяют образование своих детей. Магия, которую в основном плетут женские руки, – это и есть фундамент мира, в котором вы живете, о великий сельский лэрд. Или вы так уютно устроились в своем уединении, что забыли о мире за пределами ваших вересковых пустошей?

Он ответил мне не менее угрюмым взглядом. Его глаза были янтарными, как у тигра, и напомнили мне яркие иллюстрации из сборника стихов, который я любила в детстве.

Тигр, Тигр, жгучий страх… В небесах иль средь зыбей вспыхнул блеск твоих очей?

Я отбросила прочь строчки, смущенная, сама не понимая почему.

– Скажите, мисс Прайор, – произнес он низким, почти мурлыкающим голосом, – все ли учительницы из благотворительных школ в Лондоне такие же гордые, как вы?

– Если нет, то им следовало бы быть. Это честный, тяжелый труд, и мне нечего стыдиться. Я не стану извиняться за свое положение, свою репутацию или свое ремесло даже перед лэрдом, восседающим в своем захолустном замке.

Его губы искривила кривая ухмылка. Это выражение смягчило суровость его лица и обнаружило ямочку на левой щеке.

На мгновение я забыла, о чем мы спорим. Эта хитрая ухмылка заставила меня затаить дыхание и невольно вызвала в памяти образ – иллюстрацию из одной из моих детских книжек, греческого героя Ясона, стоящего на носу «Арго», самоуверенного и такого красивого, насколько только могла изобразить рука художника.

Нет. О нет, нет, нет. Я не буду закрывать глаза на его грубость из-за одной проклятой Мойрами ямочки.

– Благодарю вас за ночлег, – добавила я напряженным тоном, – но утром я собираюсь искать другое пристанище.

– А я благодарю вас за то, что донесли меня до дома, – парировал он с коротким насмешливым кивком. – И предлагаю вам все удобства, которые мое «захолустное поместье» может предложить на эту ночь. Но я должен строжайше попросить вас воздерживаться от использования вашего ремесла, пока вы находитесь на моей земле.

– Разумеется. Мне и в голову не придет обременять вас своими дарами. Вы хотите, чтобы я отдала вам свой прядильный набор, чтобы вы заперли его до утра? Или, может, чтобы я сняла с себя каждый зачарованный предмет одежды и кинула их в ваш камин?

Он бросил на меня удивленный взгляд. Его глаза скользнули по вышивке на лифе моей ночной сорочки и задержались там дольше, чем следовало бы. Мои щеки вспыхнули, когда я внезапно вспомнила, что на мне почти ничего больше нет, и привлекать его внимание к этому факту было, пожалуй, глупо. Я не знала этого человека, как и его представлений о чести. Возможно, их у него и нет вовсе.

Я провела рукой по бедру, будто разглаживая ткань, но на самом деле просунула палец в потайной кармашек, где лежал моток ниток. Если понадобится, я смогу в мгновение ока сплести оглушающее заклинание, куда более мощное, чем те, что вшиты в сорочку. Вышитые обереги поднимались по швам вдоль моих ребер и сходились прямо над грудью в сложный узел, призванный отваживать нежелательное внимание и блуждающие взгляды.

Любопытно, что на мистера Норта они, кажется, почти не действовали.

Вдруг он выругался и посмотрел на свой большой палец – нож для резьбы соскользнул и оставил порез.

– Черт побери, – проворчал он с усилившимся шотландским акцентом. – Нет нужды в таких театральных жестах. Прошу вас, оставайтесь одетой, мисс Прайор. На самом деле…

Он поднялся и, немного поколебавшись, снял со спинки своего кресла тяжелое пальто и протянул его мне здоровой рукой.

– Вот. Возьмите. В коридорах по ночам бывает сквозняк.

Коротко выдохнув, я отпустила нить экстренного заклятия, чтобы взять пальто. Он ждал, пока я не накинула его на плечи, словно плащ. Пальто пахло лошадью, природой и еще чем-то отчетливо мужским, от чего у меня слегка закружилась голова. Рукава свисали мне до колен.

Что ж, ладно. Возможно, в нем и была крупица чести, но это не извиняло других его плохих качеств.

Лэрд обмотал пораненный палец носовым платком.

– Итак, могу ли я еще чем-нибудь вам помочь? Или, может, есть еще какие-нибудь комнаты, куда вы хотели бы сунуть свой нос?

Мои плечи под тяжелым шерстяным пальто напряглись. Возможно, мне не следовало шнырять по дому, но его высокомерное поведение не оставляло во мне ни капли раскаяния.

– Я бы хотела книгу. Полагаю, чтение поможет мне заснуть.

Он прищурился, будто подозревая, что я могу поджечь его библиотеку, но все же махнул пораненной рукой в сторону полок:

– Берите что хотите.

Затем он отвернулся, глядя в окно на вересковые пустоши. Пользуясь моментом, я стянула с полки карту поместья, а затем схватила соседний том и спрятала карту внутри.

– «Сон в летнюю ночь», – сказала я. – Моя любимая.

Мистер Норт обернулся и фыркнул.

– Только дети верят в сказки о фейри.

Закипая от возмущения, я прижала книгу к груди. Интересно, что бы он сказал, если бы я призналась, что целое сборище фейри расположилось лагерем как раз за тем хребтом, на который он смотрит?

Вместо этого я дерзко ответила:

– Только дураки не понимают, что в сказках о фейри часто скрыты величайшие истины.

Он хмыкнул:

– И что же это за истины?

– Истины о любви, – тихо сказала я, глядя на книгу в своих руках. – Об отчаянии. И о безрассудстве.

– Ах. Что ж, если так, то у меня и без того с избытком подобных истин.

Я подняла голову, пораженная меланхолией в его голосе – словно на миг его суровая оболочка треснула, обнажив что-то глубокое, старое и невыносимо печальное. Мужчина смотрел в темное окно, и глаза его оставались прикованы к далекому хребту, словно что-то или кого-то искал и уже позабыл, что я здесь. Если бы один из моих учеников вошел в класс с таким выражением лица, я бы отвела его в сторону и мягко спросила, что случилось.

Но он не один из моих учеников. Я напомнила себе, что злюсь на него и что, какие бы у него ни были проблемы, меня они не касаются.

– Что ж, спасибо за книгу, – сказала я.

Он не оторвал взгляд от окна, но махнул рукой в знак прощания.

– Всегда к вашим услугам, мисс Прайор. Прошу лишь держать ваши нитки в шкатулке. И, пожалуйста, постарайтесь больше не бродить по моему дому.

Я едва сдерживалась, чтобы стремглав не выбежать из комнаты; книги, недавно нашептывающие мне, теперь, казалось, надулись, словно дети, которым запретили играть.

И их хозяин, насколько я могла судить, оказался высокомерным, предвзятым болваном. К черту эту ямочку на щеке и изящную ловкость пальцев, с которой он вырезал деревянного волка.

Я буду счастлива, когда наступит рассвет и я смогу покинуть это ветшающее поместье, чтобы никогда больше не терпеть общество его невыносимого лэрда.

Глава 8

На рассвете меня разбудил оглушительный рев волынки.

Казалось, от этого визга дрожали даже оконные стекла. Я поспешно оделась – каждый пронзительный звук хлестал по нервам, точно ледяная вода. Ноты извлекались с такой яростью, что я даже не могла разобрать, какую мелодию пытался играть музыкант.

В полном недоумении я выбралась из комнаты и спустилась на кухню, где миссис Макдугал жарила бекон, а Сильви сидела у камина, болтая ногами и уплетая яблоко. Увидев меня, девочка просияла. Звук здесь, внизу, был еще громче, чем наверху. Я с трудом сдерживала желание зажать уши ладонями, хотя и это вряд ли помогло бы.

– Что, скажите на милость, это за шум? – спросила я.

– У мистера Норта много увлечений, – ответила миссис Макдугал сквозь зубы. – Некоторые из них более сомнительны, чем другие.

– Конни берется за волынку, только когда он очень счастлив или в черной тоске, – пояснила Сильви.

После нашего вчерашнего разговора с мистером Нортом мне легко было догадаться, какой из двух вариантов имел место этим утром.

– Он, скажем так, не слишком искусен, не так ли? – спросила я, не сдержавшись.

Миссис Макдугал вздохнула:

– Он компенсирует это рвением. Лучше просто дать ему выдохнуть.

Она подала завтрак, и Сильви набросилась на еду. Хотя дом был величественным, церемоний здесь, похоже, не слишком придерживались. Я села, морщась от того шума, что учинял мистер Норт, недоумевая, почему экономка продолжает украдкой бросать на меня неодобрительные взгляды.

– Так вы отправляетесь в Блэксвайр, мисс Прайор? – неожиданно спросила она. – Или мне следует звать вас сестрой Роуз?

Ее глаза скользнули к узлу-трилистнику, вышитому на моем воротнике.

Я дотронулась кончиками пальцев до символа. Наверное, стоило его снять, но у меня не поднялась рука. Формально я все еще сестра Мойр, и ношение символа нашего ордена заставляло меня верить, что однажды я к ним вернусь.

– Можете звать меня мисс Прайор. И да, пожалуй, я отправлюсь в деревню.

Сильви надула губки.

– Но ты же только что приехала.

– Мисс Прайор проделала этот путь не ради нас, – напомнила ей экономка.

В этот момент с улицы вошел ее муж, впустив в кухню немного холодного воздуха. В тяжелых рабочих ботинках он протопал к столу и, усевшись, пробормотал:

– Сегодня яиц не будет, миссис Макдугал. Этот чертов грохот вспугнул их прямо внутри кур. Думаю, как только молодой хозяин в следующий раз отлучится, надо будет проколоть мехи.

Как раз в этот момент звук волынки оборвался, и мы все облегченно выдохнули. Затем кухонная дверь снова распахнулась, и в комнату, прихрамывая, ввалился Конрад Норт, сжимая в руках огромную горскую волынку. От мороза его щеки пылали румянцем. Скин-ду лэрда был заткнут за пояс, а черные волосы растрепались, делая его человеческим двойником лохматого пса, что вбежал следом. Вместе с ними в кухню ворвался порыв ветра и взметнул край тартанового килта мистера Норта. Мельком увидев загорелое мускулистое бедро, я с трудом подавила поднявшийся к шее прилив жара. В Лондоне не так уж много мужчин в килтах, но, честно говоря, я провела достаточно времени, помогая в лазарете, чтобы повидать свою долю мужской наготы. Мне определенно не пристало краснеть от мельчайшего проблеска бедра какого-то грубияна-шотландца.

Я кашлянула и вернулась к завтраку, снова думая о той злосчастной иллюстрации из книжки, где Ясон гордо стоял на корабле в коротком развевающемся хитоне и с длинными мускулистыми ногами.

Мойры милостивые. Что со мной такое?

При виде меня мистер Норт остановился как вкопанный, словно позабыв о моем присутствии. Затем он пробормотал что-то невнятное и плюхнулся на стул, заняв волынкой половину стола. От него тянуло свежим запахом вереска и земли после дождя, смешанным с более грубыми ароматами конюшни и лошади.

– Держи, Сильви, – буркнул он, доставая что-то из кармана и бросая ей.

Она с возгласом поймала подарок. Это был тот самый волк, которого он вырезал прошлой ночью, теперь законченный и на удивление изящный, с поднятой лапой и опущенной головой, будто готовый броситься на кролика.

– О! – воскликнула Сильви, чмокая волка в нос. – Мой маленький Фенрир! Он прекрасен, Конни, просто лучший!

– Только лучшее для моей северной девы-воительницы.

Слова Конрада заставили его сестру вспыхнуть от удовольствия.

Он без церемоний набросился на завтрак, запихивая в рот бекон. Жуя, он скосил глаза на Сильви, и та рассмеялась. Если он и проснулся в скверном расположении духа, то, кажется, уже выплеснул все с помощью волынки.

– Итак, Роуз Прайор из Лондона, – произнес он, впервые с утра словесно признав мое присутствие. – Вы все еще здесь.

Отхлебывая чай, я демонстративно на него не смотрела.

– Как ваш палец, мистер Норт?

Он помахал им в мою сторону – порез был перевязан.

– Чудесным образом я выжил даже без помощи магии. Как вам книга?

– Захватывающе. Мне особенно понравилась та часть, где королева фей освобождается от чар и обнаруживает, что ее возлюбленный – самый что ни на есть осел.

Со стороны раковины раздался грохот – миссис Макдугал уронила сковороду. Она выругалась себе под нос и почему-то бросила на меня гневный взгляд, будто это я провинилась. Сильви же смотрела на меня и на брата широко раскрытыми глазами.

Лэрд откинулся на спинку стула, вращая чашку в ладони так, словно в ней было красное вино. Его губы кривились в полуулыбке, намекая на пресловутую ямочку. Глаза, подобные отполированной бронзе, казались непроницаемыми, отражая лишь мое собственное лицо.

– И каков план на сегодня? Продолжите шпионить?

– Что ж, – начала я. – Сегодня утром я пешком дойду до Блэксвайра и поищу, где можно остановиться. Может, там есть постоялый двор…

– Нету там никакого двора. Но есть несколько семей, которые могут приютить вас на время. Мистер Макдугал, приготовьте повозку.

– Нет, прошу вас, – быстро ответила я. – Я предпочитаю идти пешком.

Мистер Норт пожал плечами и отхлебнул чаю.

– Как знаете. Но тащить свои вещи всю дорогу до Блэксвайра вы не сможете. Как найдете пристанище, дайте знать, и мистер Макдугал привезет вам ваши пожитки.

– Она может остаться здесь! – запищала Сильви. – Почему нет, Конни? У нас миллион кроватей, и…

– Не думаю, что это хорошая идея, – мягко сказала я.

– Нет уж, – проворчал ее брат из-за чашки. – Мисс Прайор уже все решила. Полагаю, мы для такой высокообразованной и светской души, как она, слишком просты и отсталы.

Я бросила на него ледяной взгляд, на который он ответил с той же холодностью.

Сильви надула губки.

– Но…

– Я сказал «нет» и не потерплю дерзости, маленькая ведьма.

– Болван!

– Гарпия.

Сильви ухмыльнулась и ткнула брата локтем в бок. Он взвизгнул и свалился со стула, будто смертельно раненный. Затем раздался уже настоящий крик боли – его травмированная нога ударилась о стол.

– Честное слово! – всплеснула руками миссис Макдугал. – Варвары! Все до единого!

Когда десять минут спустя я выскользнула из ветшающего поместья мистера Норта, пустошь была окутана серым туманом, подсвечиваемым угасающей зарей. Воздух был таким ледяным, что казалось, кровь в жилах вот-вот застынет. Даже горячий завтрак миссис Макдугал и чай, согревавшие живот, не смогли помешать мне на миг пожалеть, что я променяла уютную кухню на этот мороз. А прощаться с огорченным личиком Сильви оказалось еще тяжелее. Эта девочка мучительно напоминала мне моих учениц.

Но мысли о классе напомнили, что у меня есть задача, и чем скорее я с ней покончу, тем быстрее смогу вернуться домой. Как только я отошла достаточно далеко от поместья, чтобы мистер Норт не мог за мной подглядывать, то вшила в свою шаль несколько согревающих узлов. Правда, пока я наполняла их силой, мне почти захотелось, чтобы он увидел меня сквозь окна своего мрачного библиотечного логова. Одна только мысль о том, как он будет кипеть от такого неповиновения, грела меня почти так же, как магия.

Над пустошью расползались жуткие звуки: низкие стоны, которые с равной вероятностью могли исходить от пробуждающихся великанов или быть просто ветром в деревьях; внезапные испуганные шорохи в папоротнике, издаваемые мелкими зверьками; отдаленное пыхтение, которое могло принадлежать и коровам, и лошадям и даже оказаться неодобрительным ворчанием самих Мойр – кто их разберет. Я вышла на дорогу, а затем свернула на восток, через пустошь, подальше от особняка.

«Взойди на самый высокий северный холм,– гласили указания Лахлана. – Затем отыщи южный утес с тремя скалами, торчащими из его склона, словно три твои суровые Мойры. Врата лежат на полпути между ними и, вероятно, охраняются, так что ступай осторожно, маленькая ведьма».

Согласно карте, которую я стащила из кабинета мистера Норта, самой высокой точкой в округе было Всхолмье Торена, лежащее к северу от поместья, в нескольких часах ходьбы.

Вскоре дикость этого места просочилась сквозь кожу и пробрала до костей, и я обнаружила, что спешу, дыша все чаще. Солнце поднималось, и туман таял, открывая землю, куда более странную и прекрасную, чем я могла вообразить.

Здешние пустоши были изрезаны и разбиты скалами; величественные утесы вздымались изо мха, отбрасывая на колючий вереск длинные лиловые тени. Ветры со всех сторон света встречались тут, чтобы резвиться, бороться и заигрывать, и от этого земля казалась живой, наполненной незримыми исполинскими тварями. Шляпка так и норовила слететь с головы, юбки обвились вокруг ног и развевались позади. Эти ветры гнали меня, как маленький корабль, тащили и толкали, пока я не начала задыхаться.

Когда я наконец достигла Всхолмья Торена – его невозможно было не узнать по высоте, от которой вскоре заныли икры, – солнце поднялось уже на три ладони над горизонтом. Мои согревающие узлы рассыпались в пепел, но благодаря солнцу и физической нагрузке в них больше не было необходимости.

Заросший вереском крутой склон привел меня на вершину, откуда земля внезапно обрывалась скалистым уступом. Заглянув вниз, в глубокое узкое ущелье, я на миг покачнулась от высоты. Я тяжело дышала, легкие горели, ноги ныли, но каждая клеточка моего тела пылала и была настороже.

Ветер пробудил во мне что-то дикое, и, не успев себя остановить, я отдалась порыву и впустила энергию этого места.

Она хлынула внутрь меня голодной волной. Откинув голову назад, я открыла ей самое нутро, позволила исследовать меня. Я удерживала ее так долго, как только могла, пока каждый удар сердца не начал отдаваться во мне, словно вонзающийся и выходящий нож. А затем с рыданием боли я направила магию в узел иллюзии, натянутый между моих ладоней.

Из нитей вырвалась стая черных птиц: воздушных, полупрозрачных, словно сплетенных из дыма и тени. Они взметнулись в безмолвном полете, и их эфемерные крылья не вздымали ни малейшего ветерка. Сотни таких птиц излились из меня черным облаком и в мгновение ока растаяли в воздухе, будто их и не было.

Испустив долгий выдох, я села на колени и прижала ладони к груди, чувствуя, как пепел струится сквозь пальцы.

Это было глупо и бессмысленно, я только зря себя ослабила. Теперь мне потребуется больше времени, чтобы пересечь пустошь, больше времени, чтобы найти врата, больше времени, чтобы…

Закрыв глаза и пытаясь подавить панику, грозившую поглотить меня целиком, я попыталась унять сердцебиение.

Выше голову, Роуз, сказала я себе. Хватит поддаваться порывам. Помни, зачем ты здесь. Помни, что можешь потерять. Помни, что можешь обрести.

Магию без боли. Свое место в мире, неоспоримое и необходимое. Страху больше не будет места – ни перед чем, ни перед кем. Я думала о своих ученицах, с их широкими, отчаянными глазами, и вспоминала, каково это – быть одной из них. Одинокой, испуганной, маленькой.

Я устремила взгляд на далекие утесы. Земля к югу поросла лесом, деревья там были старыми – даже с этой высоты я видела, какие они огромные и древние, как высоко и гордо вздымаются их кроны. Эти деревья стояли здесь веками и, без сомнения, хранили в себе множество секретов.

Но я пришла сюда, чтобы раскрыть лишь один.

Спустившись по заднему склону утеса, я вышла на узкую тропу, ведущую на юг – возможно, всего лишь оленью тропинку, но она позволяла легче пробираться сквозь вереск и густой подлесок. Среди деревьев ветер стал тише. Если над открытой пустошью он буйствовал, словно табун диких лошадей, то здесь крался, как лисица, скользящая меж теней.

Я была не настолько глупа, чтобы заходить в незнакомый лес без верного пути назад, поэтому достала из сундучка катушку прочной красной шерсти и привязала ее конец к ветке. Пока я шла, нить разматывалась, и я придерживала ее пальцем, следя, чтобы та не натянулась и не порвалась.

«Иди к самой низкой точке местности,– говорил мне Лахлан.– Ты узнаешь врата, когда увидишь их».

Так что я следовала за каждым понижением, поскальзываясь на листьях и снеге. Дыхание вскоре стало тяжелым. Сердце билось теперь не только от напряжения, но и от волнения приближения к цели.

Врата были близко – я это чувствовала. Вокруг склонялись древние деревья, могучие ветви которых даже зимой покрывал густой бледный мох. Перепрыгивая с камня на камень через наполовину замерзший ручей, я вспугнула трех оленей на широкой поляне. Сердце ёкнуло; я споткнулась и замерла, наблюдая, как они, взметая рогами, умчались прочь, прыгая по тающему снегу. Через мгновение они скрылись в лесу. Их шаги были такими бесшумными, словно животные просто испарились.

На полпути между Всхолмьем Торена и Утесом Трех Мойр – как я мысленно назвала скалистые обрывы на юге – я замедлила шаг, переводя дух, и размеренно зашагала среди безмолвных деревьев, высматривая любой признак врат в Эльфхейм.

Я нутром чувствовала, что эта часть леса древнее остальных. Возможно, это самый отдаленный и нетронутый уголок во всей Британии. Деревья стояли великанами – древние деды и бабки, поросшие седым мхом. Пока я шла среди них, они стонали и скрипели, словно полностью осознавая свой возраст, и мое появление здесь пробудило их от векового сна. Сквозь свежий запах снега я вдыхала земляной букет влажной почвы и гниющего дуба.

Здесь ли они, фейри из легенд? Давно потерянные сородичи Лахлана? Следят ли они за тем, как я кружу у их порога – глупая девчонка, разыскивающая силы, с которыми ей не следует связываться? Или же они полностью отступили в свой собственный странный мир?

После, казалось, часов блужданий по лесу я шагнула между двух деревьев, пригнувшись под завесой мха, и почувствовала на пальце рывок.

Нить закончилась. Ее хвостик соскользнул с катушки, и я поймала его, прежде чем он потерялся.

Мои поиски завершились на ничем не примечательном участке леса. Хотя деревья и поражали своей толщиной, больше ничего особенного в этом месте не было, и мои плечи обмякли от разочарования. Я и не ожидала всерьез найти что-то с первой попытки, но все же эта неудача ясно дала понять, что задача будет не из легких. Это не какое-то простенькое поручение. Я искала вход в иной мир, где правят бессмертные, вооруженная лишь катушкой ниток, собственной смекалкой и угасающей магией.

Намотав нить на палец, я начала возвращаться.

Но я не прошла и десяти шагов, как поняла, что нить ослабла – должно быть, порвалась где-то по пути. Обнаружив оборванный конец и никаких следов остальной нити, я выругалась.

– О, всего лишь маленькая услуга для фейри, Роуз, – ворчала я, сматывая ту нить, что удалось собрать, и начиная плести «колыбель для кошки». – Просто небольшая прогулка в промерзшую задницу света в поисках древних врат фейри, которые могут существовать, а могут и нет. Мойры, ну почему я такая дура!

Выпустив облачко морозного дыхания, я отогнала разочарование и сосредоточилась на нитях. Я знала, что поместье находится где-то на востоке, но небо было слишком затянуто облаками, чтобы по солнцу определить направление. В Лондоне я могла бы найти дорогу по запахам одних только улиц, но здесь, в этой проклятой богинями шотландской глуши, я беспомощна.

Что ж. Не совсем беспомощна.

Потребовалась лишь ниточка магии, вытянутая из окружающих деревьев, словно капля воды из реки, чтобы наполнить мой путеводный узел. Из светящихся нитей поднялась и зависла в воздухе яркая капля мягкого серебряного света – маленькая, как светлячок. Я протянула руку, и она метнулась прочь, слабо мерцая, а затем застыла вровень с кончиками пальцев, указывая на север.

Стряхнув с рук пепел от сгоревших нитей, я двинулась в путь, держа каплю света у левого локтя, словно тихого спутника.

Вскоре я обнаружила, что больше не пробиваюсь сквозь подлесок, а следую узкой тропинкой, которая постепенно расширяется. Вдоль нее из земли пробивались зеленые ростки, суля в ближайшие дни цветение подснежников и распускание папоротников. Хоть тропа и была утоптанной, наступающий со всех сторон подлесок говорил о том, что ею давно не пользовались.

Дорожка заканчивалась у полуразрушенной хижины с припорошенной снегом крышей, стоявшей в маленькой зеленой лощине, где все было сырым и пушистым от мха. Каменная стена с одной стороны наполовину обрушилась, а дверь висела на одной петле. Очевидно, место давно забросили, и я почти прошла мимо, продолжая путь по тропе, которая уходила вправо.

Но тут я заметила разбросанный вокруг хижины хлам. Все было старым и наполовину скрыто подо мхом и листьями, но я безошибочно узнала торчащие из земли изогнутые пяльцы. Настороженно обойдя хижину, прежде чем войти, я обнаружила на другой стороне мшистый холмик с простым деревянным столбиком на вершине. На его поверхности был вырезан узел-трилистник Мойр – обычный надгробный знак, только вот имени на нем не было.