Читать книгу: «Мутные воды»

Jennifer Moorhead

Broken Bayou

All rights reserved

Copyright © 2024 by Jennifer Moorhead

© Смирнова М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Посвящается Майку, Маккензи и Мие.

Вы – мое солнце, моя луна и мои звезды.

Январь 2002 года

Сьюзи Уизертон тошнило от того, что все присутствующие в казино орали: «Тигры, вперед!» Команда Университета штата Луизиана выиграла Сахарный Кубок. Можно подумать, что-то невероятное. Они победили команду Иллинойса. Даже она, с ее больным коленом, могла бы победить команду Иллинойса. Если бы они играли против ее альма матер, у них вряд ли был бы повод орать так громко. Но Сьюзи понимала, что не следует кричать «Roll Tide»¹ в этой фиолетово-золотой толпе.

Она сунула пальцы в пластиковый стаканчик с монетами, стоящий у нее на коленях, опустила одну из них в прорезь автомата и дернула за рычаг, молясь о том, чтобы сегодня вечером вишенки выстроились в ряд. Она уже провела здесь несколько часов и ни черта не получила. На прошлой неделе удача снова была к ней немилостива. Во время четырехчасовой поездки из Хьюстона Сьюзи пообещала себе, что это в последний раз. Похоже, луизианские корабельные казино были не настолько щедры на выигрыш, как в рекламе. Но, по крайней мере, «Каджунская красавица» была надежно пришвартована. Благодаря луизианским хитростям Сьюзи не приходилось беспокоиться о морской болезни.

Она зажгла очередную сигарету и махнула рукой молодой официантке, которая с улыбкой приняла два ее предыдущих заказа на выпивку. Потом опустила в прорезь еще одну монету.

– Ну же, давай!

И автомат выдал. Зазвенели колокольчики. Ее автомат замигал огоньками и взвыл, словно сирена. Сьюзи подскочила, рассыпав монетки, и захлопала в ладоши.

– Кажется, вам сегодня везет, – произнес кто-то рядом с ней.

Может быть, эта поездка на суда-казино все же будет не последней для нее. Этот джекпот на некоторое время даст стабильность ей и ее дочерям, особенно учитывая, что вскоре на свет появится ребенок – ее первый внук или внучка.

Сьюзи забрала выигрыш и направилась к парковке, улыбаясь и нащупывая в кармане ключи от машины. Уже подойдя к автомобилю, она уронила их и наклонилась, чтобы поднять, и тут позади нее раздался голос:

– Позвольте, я помогу вам.

Сьюзи вздрогнула, когда в глаза ей ударила вспышка, сопровождаемая щелчком старого «Полароида». Ничего не видя и не понимая, она спросила:

– Вы что, фотографируете меня?

– Улыбочку!

Снова зажглась вспышка, и это было последним, что запомнила Сьюзи.

Глава 1

Брокен-Байу, Луизиана Август 2018 год

Моя рука почти касается ручки с внутренней стороны дверцы машины, однако отказывается открывать ее. Сквозь лобовое стекло я рассматриваю здание из бледного кирпича, в грязной витрине которого красуется объявление о распродаже кровяной колбасы. Оторванные уголки объявления хлопают на легком ветерке, а потрескавшиеся васильково-синие буквы чуть повыше гласят: «Продовольственный магазин Sa k and Save». За двадцать лет, конечно же, можно было заменить букву «c» в слове «sack», но, полагаю, никто этим не озаботился, потому что оно все равно читается точно так же. Я гадаю, сидит ли по-прежнему за кассой в магазине мистер Бендел. По-прежнему ли ощущается запах сигарет «Виргиния Слимс», намертво въевшийся в стены? По-прежнему ли дверь черного хода ведет в переулок, где так легко скрыться, украв что-либо в магазине?

Вчера, когда на мой телефон начали непрестанно поступать уведомления, эта поездка показалась мне неплохой идеей. Однако сейчас, ускользнув, словно вор, из высотного здания в Форт-Уэрте с дорожной сумкой, набитой узкими юбками и блузками, слишком официальными для этого сонного городка на берегу байу², я словно исчерпала свой порыв.

Жгучее послеполуденное солнце бьет сквозь лобовое стекло, и я прибавляю мощность кондиционера.

Мой взгляд падает на большой термос для кофе на соседнем сиденье и на притулившееся рядом с ним письмо на кремовой бумаге, с четко отпечатанными словами, свидетельствующими, что оно прибыло из юридической конторы «Ласэл, Ласэл и Лэндри». В груди у меня что-то трепещет. Я разглядывала это письмо в течение нескольких недель, с тех пор как мать передала мне его. Несколько раз выбрасывала его и снова доставала из мусорной корзины. Письмо извещало, что на чердаке старого дома моих двоюродных бабушек в Тенистом Утесе были найдены какие-то вещи моей матери. Вещи, которые мы, возможно, захотим забрать. Вещи, оставленные там много лет назад. Забытые. Намеренно.

А потом состоялось то злополучное телевизионное интервью, и я решила, что лучше откликнусь на это письмо, чем останусь в Форт-Уэрте. Я не хочу рисковать тем, что некий предмет, хранящийся на чердаке, попадет не в те руки.

Выключаю двигатель. Обязательно зайду в магазин. Я куплю всё необходимое на несколько дней. Не так уж много: кое-что для перекуса, побольше кофе «Коммьюнити», возможно, немного вина. И это всё. На самом деле далеко не всё. Только не здесь. Кто-нибудь наверняка вспомнит меня. Как только я войду внутрь, весь городок будет знать, что старшая дочь Кристаль Линн Уоттерс приехала снова. И пусть даже она шикарно одета и многого добилась в Техасе, но в Луизиане она по-прежнему грустная лохматая маленькая девочка, которая вечно пыталась вернуть то, что украла ее мать, и при этом сжимала руку своей младшей сестренки так, словно та могла куда-нибудь улететь. Люди в маленьких городках ничего не забывают. А еще они задают вопросы. Например, «Почему ты больше не навещаешь Брокен-Байу? Почему ты не приехала на похороны двоюродных бабушек? Почему ты так быстро покинула город в то последнее лето, когда была здесь?».

Я делаю глубокий вдох и открываю дверцу машины. Жар тысячи солнц обрушивается на меня. Здесь жарче, чем в Техасе. Несмотря на то что почва выглядит болезненно сухой, воздух пропитан влажностью. Для меня не было бы сюрпризом, если бы местные отрастили жабры, чтобы приспособиться к этому. Воздух пахнет солью с залива – моим прошлым. Несмотря на то что я всего лишь пересекла границу двух штатов, у меня возникает ощущение, будто для пребывания здесь мне нужен загранпаспорт.

Кожа под длинными рукавами блузки чешется. Пот стекает по спине. Возможно, изящный костюм с пиджаком – не самый лучший выбор для этой… затеи. Но такова одежда, к которой я привыкла. Полная противоположность майкам, расклешенным джинсам и ярким пластиковым браслетам, которые носила Кристаль Линн. Я видела, до чего может довести тебя подобный гардероб, и потому избрала противоположное.

Когда я захлопываю дверцу машины, мой мобильник звякает. Где-то посередине длинного моста через бассейн Атчафалайа я решила, что можно включить оповещения. Отчасти в наказание за мою глупость, отчасти ради мотивации продолжать путь.

Он звякает снова. И снова. Наконец я смотрю на экран. Новые уведомления. Сейчас в тренде: #1 развлечения, доктор Уилла Уоттерс, «Форт-Уэрт лайв». Неподдельно крутой хэштег. Звезда реалити-шоу из Далласа репостнула в «Твиттере» тот самый ролик и отметила меня, выставив этим хэштегом напоказ. Во рту у меня становится кисло. Но подобные комментарии достаточно скоро сойдут на нет. Однако от высказываний относительно моей эмоциональной стабильности у меня в желудке бурлит.

Бросив мобильник в свою объемистую сумку, я ковыляю на каблуках по искрошенному асфальту парковки. Я получила стипендию, полностью покрывшую стоимость моего обучения в Университете Бейлор, пять лет грызла гранит высшего образования, защитила диссертацию по методам интеграции детей с расстройствами аутистического спектра в нормальное школьное окружение. Я написала чертову книгу. Я веду успешный подкаст, бог тому свидетель. А теперь меня свели к «развлечению» и хэштегам в социальных сетях – в то время как я пытаюсь набраться храбрости и войти в магазин «Sack and Save».

Не успев открыть стеклянную дверь магазина, я останавливаюсь. Нечто стоящее в дальнем конце парковки приковывает мой взгляд. Мои пальцы соскальзывают с дверной ручки, пульс учащается. Белый новостной фургон, которому здесь совсем не место. «Это не ради тебя, – говорю я себе, вытирая потную ладонь о свой пиджак. – Сосредоточься. Зайти и выйти. Ничего особенного».

Как сказала бы Кристаль Линн, «не сдавайся, женщина».

* * *

Войдя в магазин, я опускаю голову пониже, беру тележку и направляюсь к ближайшему проходу между полками.

– О, неужели? Смотрите-ка, кого к нам занесло!

Прошло четыре секунды с того момента, как я вошла в дверь, и вот уже из-за кассового прилавка выходит женщина в джинсовом платье, широком, как палатка, с химической завивкой на седых волосах. Это прямо рекорд.

Быть может, мне не следовало останавливаться здесь, а вместо этого поехать прямиком в Тенистый Утес.

– Уилламина Перл! – продолжает женщина.

Слыша свое полное имя, я всегда испытываю отвращение. Мне придется прожить не менее девяноста лет, чтобы соответствовать ему.

Женщина заключает меня в мясистые объятия, потом отстраняется – как будто давно ждала меня и вот наконец я появилась. Я не шевелюсь.

– Я хотела сказать, теперь ты доктор Уилла. – Она широко улыбается, потом ее улыбка угасает. – Милая, я Джонетт. Джонетт Бендел. Мистер Бендел – мой папаша. Когда-то я была знакома с твоими тетушками.

Я пытаюсь вспомнить эту женщину, но не обнаруживаю в памяти ни одного подходящего образа.

– Конечно. – Я лгу и улыбаюсь. – Рада видеть вас.

– Ты ничуть не изменилась. Ну, не щитая моднячего наряда. – Она окидывает меня взглядом. – Ты, наверное, зажарилась в энтом костюмчике.

Я киваю и снова улыбаюсь. Пожалуй, вино мне сейчас нужнее, чем кофе. Несколько покупателей вьются вокруг нас, притворяясь, будто рассматривают банки с консервированными бобами и изучают рекламу кухонной плиты, но я знаю, что они подслушивают. Они всегда подслушивают.

– Ты не помнишь меня, верно? – добавляет Джонетт уже без улыбки.

Я сглатываю. Долгие часы за рулем вымотали меня физически и морально, и я не могу придумать подходящий ответ. Наконец я выдавливаю:

– Столько лет прошло.

– Верно, – соглашается она. Улыбка на ее лице сменяется раздраженной ухмылкой. Расфуфыренная городская оскорбила ее. Я ненамеренно продемонстрировала ей, что она не настолько важная персона, чтобы помнить ее.

– Как мама? – спрашивает она. Блеск в ее синих глазах говорит мне, что это намеренный укол. Ей можно поставить «лайк». Вопрос о моей маме – действительно лучший способ задеть меня.

– Хорошо, – отвечаю я. Потому что сказать: «За три месяца она упала четыре раза, сломала оба бедра и ключицу и страдает ХОБЛ³, но при этом как-то ухитряется красть сигареты у медсестер в Техасском реабилитационном центре» – кажется мне несколько излишним. Список заболеваний, обнаруженных у мамы, куда больше подошел бы старухе за восемьдесят, а не женщине, которой не исполнилось и семидесяти лет. Но Кристаль Линн жгла свечу своей жизни с обоих концов с такой интенсивностью, что я не удивилась бы, если бы она не дожила до своих лет. Семидесятилетний возраст, похоже, станет для нее труднодостижимой целью.

– Неплохо, неплохо, – реагирует Джонетт на мой краткий ответ, потом добавляет: – И что же ты здесь поделываешь, ась?

Она слегка приподнимает правую бровь.

«Какую игру ты затеяла, Джонетт?»

– Я приехала в Брокен-Байу всего на несколько дней, развеяться и отдохнуть. – Эти слова звучат нелепо, я понимаю это, когда произношу их, но нелепость уже стала моей новой областью специализации.

Джонетт склоняет голову набок.

– Развеяться? Правда?

Я напрягаюсь. Джонетт пожимает плечами.

– Странное время для поездки сюда, но, думаю, тебе нужно время, чтобы развеяться после вчерашнего телеинтервью. Это было что-то с чем-то.

А, вот оно что.

Черт. Каким образом эта женщина в этом городке могла увидеть тот самый ролик? Насколько распространилась зараза моей «славы»? И если Джонетт Бендел видела это интервью, кто еще мог его увидеть? Это не очень-то соответствует моему представлению об этом месте как о мертвой зоне для всех соцсетей.

– Ну… – начинаю я, затем завершаю фразу: – я лучше займусь покупками.

– Ладно, милочка, если что-то не сможешь найти, скажи мне. Я поищу на складе.

Судя по ее голосу, она не собирается делать ничего подобного.

Я толкаю тележку с «хромым» колесом в сторону ближайшего отдела. Скрип колесика и цоканье моих нелепо высоких каблуков по линолеуму создают изрядный шум. Я останавливаюсь и оглядываюсь на начало прохода. Джонетт ушла, но ее слова все еще звучат у меня в голове. Что она имела в виду, говоря, что нынче странное время для приезда сюда?

– О боже мой! – разносится по магазину женский голос.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь в другую сторону. Проход между полками пуст. Никто не стоит там и не указывает на меня пальцем, смеясь. Я облегченно выдыхаю. Я слишком сильно нервничаю. Мне нужно воспользоваться собственным советом и найти здравый способ справиться со своей тревожностью. Семидолларовая бутылка «шардоне», которую я кладу в тележку, вероятно, не лучшее начало.

– Нужно положить это обратно! – выкрикивает женщина в соседнем проходе, и ее слова сопровождает громкий, высокий визг. Определенно детский.

Две женщины огибают ряд полок и сворачивают в отдел, где я стою, они укоризненно качают головами.

– Избалованный сопляк, – шепчет одна из них.

– Ему не помешала бы старая добрая порка, – отвечает вторая.

Я качу тележку на звук и, едва обогнув полки и увидев ребенка, понимаю, что эти женщины ошибаются. Судя по виду, мальчику года два-три. Он сидит на полу, размахивает руками и кричит. Звук настолько специфический, что человек, не натренированный на то, чтобы прислушиваться к таким крикам, просто не поймет суть проблемы.

Два работника магазина уже стоят в конце прохода, и, похоже, один из них делает видеозапись происходящего. Идиоты.

– Милый, перестань, пожалуйста, – просит женщина, склонившаяся над малышом, голос ее срывается, лицо краснеет от стыда, когда ее сын начинает кусать собственную руку.

За время своей частной практики я видела такое поведение так часто, что даже не могу сосчитать подобные случаи. Так часто, что привыкла держать под рукой отвлекающий набор для снижения накала ситуации: мягкие игрушки, блестящие безделушки, снежные шарики.

Мама мальчика роется в своей сумке и не замечает меня, а я в это время окидываю взглядом полки. Его нужно чем-то отвлечь.

Бросив свою тележку, я бегу обратно в отдел с заправками для салата. Вот прозрачная бутылка с итальянской заправкой. То, что надо. Почти как снежный шар. Я хватаю бутылку с полки, сдираю этикетку и возвращаюсь к кричащему ребенку. Протолкнувшись с тележкой мимо зевак, я встряхиваю бутылку так, что масло, уксус и травы смешиваются и начинают переливаться разными цветами. Мальчик запрокидывает голову и перестает кричать. Я встряхиваю заправку снова, и он тянется за ней.

– Это даст вам немного времени, – с улыбкой говорю я его матери и иду дальше, оставив ее стоять в потрясенном молчании. Сама же я размышляю о том, что, если бы не моя ученая степень, я бы вполне могла в такой ситуации применить принцип «бритвы Оккама» и выбрать самое простое объяснение.

В «Sack and Save» нет ряда касс с движущимися лентами или терминалов самообслуживания. Только старая добрая Джонетт за прилавком, у которого сейчас толпится кучка народу – все они сгрудились вокруг нее и смотрят на что-то у нее в руках. Я останавливаюсь за их спинами.

– Ох, подумать только! – произносит какая-то женщина.

Волосы у меня на затылке шевелятся.

– Я тоже не могла поверить, когда это увидела, – откликается Джонетт, перегибаясь через прилавок и указывая на экран своего телефона, который держит в руках – теперь я это вижу. – Помнишь ее? Когда-то приежжала сюда кажное лето.

Черт! Я снова гадаю, существует ли еще дверь черного хода и если да, то не заперта ли она.

– Я ее помню, – подтверждает другая женщина. – У нее еще была такая милая сестричка.

– Ну так вот что я вам скажу, – продолжает Джонетт. – Она никого из нас не помнит.

На экране крутится видеоролик с «Ютуба». Я слышу свой голос, доносящийся из динамиков телефона. Я слышу, как ведущая шоу, Харпер Бьюмонт, произносит радостным тоном:

– Доброе утро, Форт-Уэрт, и добро пожаловать на «Форт-Уэрт лайв». Сегодня у нас специально приглашенная гостья, – продолжает Харпер. – Она здесь для того, чтобы рассказать о своем новом бестселлере «Честное исцеление: как быть родителем особенного ребенка». Эта книга вырвалась на первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» после того, как знаменитая инфлюэнсерка Шарлотт Далтон разместила в «Инстаграме»⁴ пост о том, как она помогла ее семье. С этого момента слова «Честное исцеление», похоже, стали крайне популярными, и не только локально, но и по всей стране. Добро пожаловать, доктор Уилла Уоттерс!

Черт, черт, черт! Я могла бы сбежать. Поехать в Тенистый Утес и спрятаться там. Но последние два дня были слишком долгими, и я так адски устала, что не могу бежать.

Я остаюсь на месте и, как гласит еще одна присказка Кристаль Линн, принимаю свою расплату. Которая разворачивается сейчас в ослепительно высоком качестве на кассовом прилавке продовольственного магазина «Sack and Save».

Я смотрела старые выпуски «Форт-Уэрт лайв» вместе с Эми, моей лучшей подругой и шоу-продюсером, чтобы подготовиться к этому интервью. Это шоу было скорее провинциальным, нежели претенциозно-броским – совсем как город, в котором я решила осесть, особенно в сравнении с его городом-побратимом Далласом. Именно по этой причине Эми и выбрала «Форт-Уэрт лайв». «Идеально подходит», – сказала она, хотя я и сомневалась в истинности этих слов. Наряд, который я выбрала для этого дня, просто кричал о гламурной претенциозности: юбка-карандаш, туфли-лодочки на низкой шпильке, шелковая блузка.

Вчера в телестудии Форт-Уэрта Эми держалась как можно ближе ко мне. Она чувствовала мою нервозность. Но это была не совсем нервозность. Это было что-то еще. Я была не в себе. Сочетание чувств, которые всколыхнуло во мне это письмо, и похмелья, вызванного слишком большим количеством выпитых накануне вечером «Техасских твистеров», как назвал этот коктейль бармен. Наутро я вышла из своей квартиры на тридцать пятом этаже вместе со своим… ночным гостем и в вестибюле, когда мы расставались, показала ему большой палец. Его вьетнамки шлепали по мраморному полу. Вьетнамки.

Напиться в ночь перед своим первым телевизионным интервью в прямом эфире и привести к себе домой незнакомца – это был классический самосаботаж. Уилламина Перл в годы своей юности могла не соображать, что делает, но доктор Уилла тридцати с лишним лет от роду определенно соображала… и все же…

Гримерша постаралась как можно лучше замаскировать раздражение от мужской щетины на моих губах и щеках, а Эми изо всех сил пыталась уверить меня, что все пройдет гладко, – так и вышло. Звукотехники продели микрофон в петлицу моей блузки, пропустили провод под лямкой лифчика и закрепили «липучками» у меня на спине. Харпер четко придерживалась сценария, задавая на диво рутинные вопросы.

– Итак, после нескольких лет занятия практической детской психологией вы переключились на написание заметок для газет, потом для радио. – Она добавила с глупым смешком: – Некоторые из наших зрителей, вероятно, даже не знают, что такое газета или радио.

Я вежливо усмехнулась в ответ, хотя представить не могла, что хоть один зритель ее шоу не вырос в окружении радиопередач и газетных статей. Именно поэтому я пришла туда. Это были люди, которые могли бы купить мою книгу. Избегая излишнего популизма, я объяснила, каким образом оплата страховки делает поддержание частной практики чересчур затруднительным и почему я решила, что смогу достучаться до большего количества людей, если расширю сферу своей деятельности. Поэтому я начала вести колонку в «Форт-Уэрт трибьюн», затем со мной связалось руководство местного радио, предложив вести передачу. С этого все и началось. Подкаст «Честное исцеление» стал подлинной поворотной точкой. Способом оставаться в курсе событий.

Харпер кивала, улыбалась и вела меня по безопасному пути. Мы коротко обсудили мою бездетность, но в этом не было ничего такого, чего я не говорила бы прежде. Мое объяснение было простым и истинным. Я растила свою сестру, и это было изнурительно тяжело. Поэтому я была вынуждена в первую очередь работать и помогать семье, отложив свои интересы Но, размышляя о будущем, я представляла себе своих детей, хотя и любила помогать чужим.

– О-о-о, – произносит женщина в шортах, сделанных из обрезанных джинсов. Вся группа кивает. Однако никто из них не смотрит на меня. На настоящую меня. Они пялятся на меня экранную.

Я еще не видела этот ролик. Слишком рано. Я выжидала нужное время. Вот тебе и всё теоретизирование.

Раздается голос Харпер:

– Я слышала, что далее вы намерены перейти в «Доброе утро, Америка». Хорошо, что нам удалось поймать вас прежде, чем вы стали слишком важной персоной для нашего дряхлого шоу.

Я вежливо усмехаюсь.

О, сколько коварства в этом моем смешке!

– Хорошо, теперь мы открываем прямую линию для звонков наших зрителей.

Этого я никак не ожидала. Этого не было в сценарии.

Первые звонки были совершенно типичными. Огорченная и растерянная женщина, от которой отдалился родной сын, за ней – обозленная дама, чей муж отказывается отвести сына на тестирование. Я ссылалась на определенные главы своей книги и говорила им то, что сказала уже многим и многим: «Вы можете это сделать. Вашему ребенку нужна консультация юриста». Всё как обычно.

Я слышу голос в телефоне Джонетт и вновь оказываюсь в студии, под светом софитов, под взглядом Харпер. На прямой линии – девушка.

Наверное, я увидела достаточно. Я начинаю медленно смещаться назад, но меня выдает скрипучее колесо тележки.

– Пре-свя-тая мадонна, – выдыхает женщина в шортах, когда замечает меня. В ее взгляде нет осуждения, но есть кое-что похуже: сочувствие. – Один шанс… к скольким?

Я не настолько сильна в математике, чтобы подсчитать, насколько велики были шансы на такое совпадение – для них, не для меня. Для них увидеть меня во плоти в ту самую минуту, когда они видят меня на экране телефона Джонетты, – это безумное потрясение. Увы, для меня наткнуться на группу незнакомцев, которые смотрят, как я в прямом эфире корчу из себя дуру, – весьма вероятное событие. Джонетта могла бы, по крайней мере, подождать, пока я уйду из магазина.

Но разве это было бы забавно?

Я улыбаюсь людям, стоящим у прилавка. Я улыбаюсь им, черт побери. Что со мной не так?

– Мне нужна ваша помощь, – говорит девушка на экране у Джонетты.

Ее голос звучит так по-детски, так беспомощно. Что-то в нем кажется мне ужасно знакомым.

Я вижу, как собравшиеся решают, что им делать теперь, когда они понимают, что я здесь.

– Доктор Уилла? – окликает меня Харпер Бьюмонт на экране.

Вся группа снова поворачивается к телефону в руках Джонетты. Решение принято.

– Вы можете повторить? – спрашиваю я у девушки.

– Вы можете помочь мне добыть ее? – спрашивает девушка.

Я смотрю на свое лицо на экране. Оно выглядит застывшим от потрясения. Мне послышалось: «Вы можете помочь мне сокрыть ее?»

– Прошу прощения? – переспрашиваю я.

– Мне нужна помощь, чтобы добыть ее.

В этот момент я снова слышу «сокрыть», а не «добыть».

– Извините, – обращаюсь я к звонящей в студию девушке. – Вы просите меня скрыть что-то?

Харпер склоняет голову набок и моргает ресницами, похожими на паучьи лапки, затем выдавливает неестественную улыбку.

– Она спрашивает вас о вашей книге.

– О моей книге?

Девушка произносит одно слово, точнее, один слог:

– О…

К этому моменту мои мысли настолько сбиваются с пути, что, когда она заговаривает снова, я слышу слово из своего прошлого. Слово, которое один ребенок передал другому. Слово безопасности, слово-пароль. То, которое во взрослом возрасте могло бы заставить меня засмеяться – вот только мне не до смеха. Оно вызывает у меня жжение в груди, как будто от раскаленного клейма.

– Она сказала «окра»? – спрашиваю я у Харпер.

Харпер неловко смеется и пытается сохранять спокойствие, но голос ее звучит сдавленно:

– Что?

– Окра. Она произнесла слово «окра»?

Харпер смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Откуда вам известно это слово? – обращаюсь я к девушке на линии.

– Э-э… – Харпер судорожно окидывает взглядом студию. В этот момент она впервые начинает выглядеть на свой возраст. Она мямлит, пытаясь отыскать нужные слова. – Кажется… э-э… у нас заканчивается эфирное время.

Я вскакиваю, дергаю за микрофон, закрепленный на моей блузке.

– Извините. Я не могу больше. Мне нужно идти.

Я отсоединяю от своего пояса коробочку питания микрофона. Харпер смотрит на меня во все глаза, но я все еще не в состоянии открепить микрофон и провод от блузки, поэтому срываю с себя все разом: микрофон, провод, коробку питания. И свою блузку.

Я предстаю перед зрителями в прямом эфире в одном лифчике, с отметинами от собственных наманикюренных ногтей на груди.

Опускаю взгляд и понимаю это.

– Твою мать!

И бросаюсь бежать прочь.

Ролик заканчивается. Толпа посторонних людей, стоящая передо мной, умолкает и поднимает взгляды. Мое лицо пылает от стыда. Я проглатываю его, словно горькую пилюлю.

– А теперь можно пробить мне чек за эти товары?

Глава 2

Мне приходится собрать весь свой самоконтроль, до последней капли, чтобы не откупорить только что купленное «шардоне» и не выпить его прямо из бутылки. Мама бы так и сделала. Но я напоминаю себе о том, что я – не моя мать. Если бы я не была так сильно измотана, то могла бы посмеяться над этим напоминанием – в голове возникает картина того, как я сдираю с себя блузку в прямом телеэфире.

Знакомая тяжесть наваливается мне на грудь. И я рада этой тяжести. Все хорошее, что случилось со мной в последнее время – мой подкаст, моя книга, – все это заставляет меня нервничать. Так было всегда. Труднее всего было принять то, что жизнь может улыбнуться мне, и я продолжаю оступаться на этом. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая подвоха, выискиваю его на каждом шагу – и даже в какой-то мере надеюсь на него, что совершенно не здраво.

Когда же плохое все-таки случается, я могу выдохнуть. В такие моменты я понимаю, с чем имею дело, и это меня успокаивает.

Думаю, сейчас я тоже могу выдохнуть.

Я веду машину на юг по Мэйн-стрит, проезжая мимо канавы, где мама разбила свой старый автофургон, а потом хвасталась водителю эвакуатора, что даже не пролила свое пиво, когда мы потерпели аварию.

Воспоминания, словно ядовитые лианы, сдавливают мое горло. Воспоминания о маме, обо мне и моей младшей сестренке Мейбри, о том, как мы каждое лето приезжали в этот город навестить двоюродных бабушек с маминой стороны. И всякий раз кто-нибудь из ровесников спрашивал, откуда я родом, – из-за моего акцента. Как будто я приехала из какой-то далекой страны… что, в общем-то, было недалеко от истины. В Гринхилле, расположенном в северо-западном уголке нашего штата, слова выговаривали быстро и отрывисто, не праздновали Марди-Гра – до тех пор, пока не появились речные казино. В местных новостях рассказывали о Техасе и Арканзасе, а не о Луизиане. Слово «dress» обозначало одежду, а не соус, которым поливали сэндвичи. Но этот город, это место мама называла нашим убежищем. И то, от чего мы спасались, менялось каждое лето. От работы, где она раскладывала на пластиковые подносы размокшие пирожки и стейки «солсбери» для неблагодарных учеников Гринхиллской средней школы. От ее очередного любовника. От ордера на ее арест. Когда наступало лето, мы грузились в автофургон и отправлялись на юг. В дом моих двоюродных бабушек, в наше убежище.

Адреналин от пережитого в «Sack and Save» отступает, оставляя после себя нервную дрожь, от которой я никак не могу избавиться. А то, что на этой крошечной двухполосной дороге за мной пристроилась машина с каким-то типом за рулем, усугубляет дело. Я опускаю стекло и прошу его обогнать меня, но он продолжает плестись в хвосте.

Что-то на дальней стороне улицы привлекает мое внимание. Белый фургончик, похожий на тот, что стоял у магазина «Sack and Save». Я притормаживаю и внимательно присматриваюсь к нему.

Телефон, лежащий на соседнем сиденье, заливается мелодией, и я вздрагиваю. Потом я осознаю, кто мне звонит.

– Привет, мам.

Конечно, это мама, с которой мы мистическим образом связаны, несмотря на разделяющие нас километры, и она звонит именно в тот момент, когда я о ней думаю.

– Ты говоришь как будто издалека, – замечает она.

Ее голос звучит тонко, слабо и одиноко. Я борюсь с чувством вины, вызванным этим, и в сотый раз напоминаю себе, что она находится именно там, где ей надлежит быть.

– Я действительно далеко, мама. Я в Брокен-Байу.

Я пытаюсь сосредоточить внимание на Мэйн-стрит. Здесь совершенно нет никакого дорожного движения. Такое впечатление, что это город-призрак. И в каком-то смысле так оно и есть. Он полон моих призраков. Все выглядит так, как мне запомнилось. Узкие, тихие улицы с выбоинами в дорожном покрытии. Я вспоминаю их название: Вайн, Хилл, Черч⁵.

– Что? Какого черта ты там забыла?

Я бросаю взгляд на письмо. Письмо, в котором говорится, что мои двоюродные бабушки скончались. Одна за другой – в течение нескольких минут. Так же, как родились. От этих мыслей перехватывает горло. Я не общалась с ними уже много лет. Так же, как Мейбри и мама. Когда-то тетушки, как мы их называли, обнимали меня и Мейбри, пекли нам блинчики к кофе и показывали, как собирать яйца из курятника, не потревожив кур. Мы помогали удобрять растения в их теплице, в то время как из маленького кассетного радиоприемника мурлыкала «Here You Come Again» Долли Партон. Иногда мы дремали на полу за дверью их спальни, свернувшись в один клубочек, как котята. Но после того, как мы в последний раз провели здесь лето, эти воспоминания с каждым годом съеживались все сильнее, пока они окончательно не обратились в прах. Интересно, а видеокассета, хранившаяся на старом чердаке, тоже может рассыпаться прахом?

– Я поехала забрать твои вещи, ты что, забыла? Коробки, которые остались на чердаке. – Наступает долгая пауза. – Мама?

– Теперь я вспоминаю. Точно. Ты сказала, что собираешься поехать туда.

Она лжет, но я не уверена, что в данный момент готова разбираться в ее проблемах с памятью. Это может подождать. Кроме того, возможно, я просто устала и слышу ложь во всем – пусть даже она присутствует только в моем прошлом, а не в настоящем.

– Письмо, – добавляет мама, словно понимает, что ей нужно доказать отсутствие у нее провалов в памяти.

– Верно.

Мама напоминает:

– Ты заберешь мои вещи, да?

Я дергаю воротник блузки, настраиваю вентилятор кондиционера так, чтобы он дул прямо мне в лицо. Мама не знает, за какими именно вещами я приехала. Я оградила ее от этого.

– Ты видела новости? – Мамин голос срывается, она начинает кашлять.

– Дыши. Ты пользуешься кислородной маской?

Ее дыхание колеблет разрушенные курением голосовые связки, голос звучит неровно и хрипло.

– Послушай меня, девочка моя. Об этом байу рассказывают во всех новостях.

Я выпрямляюсь, вспоминая новостной фургон, мимо которого я только что проехала – и тот, который видела ранее.

– Что ты имеешь в виду?

– Там засуха, залив полностью пересох.

Я качаю головой.

– Ну, это… плохо.

– И пропала школьная учительница. Ее родители считают, что ее машина свалилась в байу.

– Что? Это ужасно.

Я подъезжаю к углу Мэйн-стрит и Бридж-стрит. На перекрестке установлен мигающий светофор. Это что-то новенькое. Я притормаживаю, хотя он мигает только желтым. Парень позади меня прибавляет обороты двигателя, мотор ревет. Грузовик старой модели, без глушителя. Затем водитель нажимает на клаксон.

– Что это такое? – спрашивает мама.

– Какой-то придурок едет позади меня. – Я кричу в открытое окно: – Объезжай!

Ни на нашей полосе, ни на встречной по-прежнему не видно ни одной машины. Он бы без проблем обогнал меня.

Я снова машу рукой.

Старый грузовик ревет мотором во второй раз, а затем медленно проезжает мимо моего автомобиля. Стекла грузовика опущены, и водитель неотрывно смотрит на меня, пока катит мимо. Вид у человека за рулем неважный. Худое небритое лицо, испещренное шрамами от прыщей. Я проверяю, заперты ли дверцы моей машины, но странный тип не останавливается. Он сворачивает налево на Бридж-стрит и уезжает прочь. Когда он исчезает из виду, я перевожу дыхание. «Мне ничего не угрожает», – убеждаю я себя. Страх, который я испытываю, идет изнутри, а не извне. Мне не нужно возлагать вину на случайного парня за рулем старого грузовика.

– Это место будет нас преследовать до последнего часа, – говорит мама.

Я окидываю взглядом перекресток. Аптека «У Нэда» находится на углу справа от меня, рядом с магазином «Оборудование и фермерские принадлежности у Эйса». Не «Оборудование Эйса». Именно «У Эйса». В этом городе трудно найти заведение, которое не носило бы имя владельца. И аптека, и магазин расположены в одном и том же белом строении с широким нависающим козырьком и невысокими деревянными лесенками, ведущими к дверям. Ступеньки, никаких пандусов – довольно странно, если учесть, что средний возраст жителей этого городка перевалил за семьдесят. Молодые люди больше не остаются в маленьких городках. Потом я замечаю еще одну витрину рядом с «Оборудованием у Эйса». Антикварный магазин. Я прищуриваюсь, клонящееся к закату солнце слепит мне глаза. Это место кажется знакомым, хотя я не помню, чтобы здесь когда-нибудь был антикварный магазин.

– Ничто не будет преследовать нас, – возражаю я и направляю машину на север от Бридж-стрит, мимо заросшей парковки с заброшенной, прогнившей развалюхой, которую я помню как «Dairy King». «К черту „Молочную королеву“. У нас тут „Молочный король“»⁶, – всегда говорила мама.

– Я устала, мам. Мне нужно ехать.

Она снова кашляет и хрипло выговаривает:

– Люблю тебя, девочка моя.

И тут я резко нажимаю на тормоза. Кристаль Линн не из тех, кто говорит «люблю тебя».

– Мама, что случилось?

Ответа нет. Я проверяю свой телефон. Она завершила звонок, но на экране я вижу множество пропущенных писем и сообщений – текстовых и голосовых. Сообщение от Эми, в котором она интересуется, все ли со мной в порядке; голосовое сообщение от журналиста, который просит дать комментарий. Стервятники действительно кружат над моей головой. Даже Харпер Бьюмонт не могла промолчать и не написать мне – дескать, она надеется, что я получу психиатрическую помощь, которая мне так необходима. Вот еще! Это моя область компетенции, черт возьми. У меня пальцы чешутся ответить Харпер. Что-нибудь умное и язвительное. Но я понимаю, что, попав в яму, не стоит рыть ее глубже. Я просто новая мишень, по которой они могут пострелять. Хотя, справедливости ради, я сама дала им в руки пистолет.

Я снова трогаюсь с места, и тут мое внимание привлекает последнее здание на углу. Небольшая коробка из красного кирпича с вывеской «Кафе у Нэн» над дверью. Но мой взгляд прикован не к вывеске и не к зданию, а к парковке. Точнее, к двум новостным фургонам, одиноко торчащим на ней. Может, я и не местная, но я достаточно хорошо знаю этот город, чтобы понять: четыре новостных фургона здесь – это странно. Стали бы четыре бригады СМИ приезжать сюда из-за одного пропавшего человека?

Солнце, горящее по ту сторону лобового стекла, уже опустилось ниже, но жара не спадает. Несмотря на то что оно клонится к закату, легче все равно не станет. Я помню это. Так же, как помню здание, которое попадается мне на глаза, когда я снова трогаю машину с места. «Продажа наживок у Тейлора», он же «Напитки и закуски у Тейлора». Над дверью висел маленький серебряный колокольчик. Внутри вечно стоял застарелый запах табака и жарящихся бургеров. Каждое лето я подрабатывала там благодаря протекции милой женщины по имени Эрмина Тейлор. Она научила меня зарабатывать деньги и экономить их. И платила мне наличными, всегда подбрасывая несколько лишних купюр «на повеселиться» – как говорила она, всякий раз подмигивая.

Белая краска вокруг больших окон с частым переплетом и на досках, которыми облицован дом, выглядит свежей. Крыльцо с портиком-навесом тоже недавно отремонтировано, а двустворчатые двери выкрашены в бледно-розовый цвет – а не в зеленый, как в прошлый раз, когда я побывала здесь. Двухэтажный фасад отделан так вычурно, что похож на квадратный свадебный торт – только с декоративными элементами спереди, а не сверху.

Я так и вижу в этой забегаловке маму в красной ковбойской шляпе и красных ковбойских сапогах. Это была «ковбойская» фаза ее жизни. Она гортанно смеялась, насыпая арахис в бутылку из-под кока-колы, купленной для моей сестры, и ворковала с Эрминой Тейлор о том, что в этом городе нет красивых мужчин. Мейбри сжимала мою руку и смеялась, когда я изображала, будто курю свой леденец, сделанный в форме сигареты. Это воспоминание быстро сменяется другим, в котором всплывает имя, до сих пор старательно игнорируемое мной. Но при виде этого заведения оно само вспыхивает перед мысленным взором.

Мисс Эрмина и ее муж, мистер Билли, научили меня пользоваться кассой в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать. Я выбивала покупателю чек, когда в магазин вошло длинноногое создание с загорелыми руками и худощавым телом и решительно проигнорировало меня, впервые заставив пожалеть, что я не так люблю макияж, как моя мать.

– Трэвис Арсено, – шепчу я.

Когда мои губы произносят это имя, в памяти возникают картины: поздние ночи на дамбе и долгие жаркие дни на крыльце Тенистого Утеса. Но подростковая влюбленность – это не все, о чем оно напоминает. Я решительно отбрасываю очередную мысль – словно захлопываю дверь. Способность к разграничению – это дар, которым должен обладать каждый психотерапевт. Это способ не дать негативным аспектам работы просочиться в повседневную жизнь – а их немало: пациенты, которым ты не можешь помочь, разочарования, детские травмы. Возможно, эта способность – единственное, что поможет мне пережить возвращение в этот город.

Я переключаю внимание на дорогу и сбрасываю скорость еще сильнее. Если я этого не сделаю, то пропущу узкую грунтовую колею, которую ищу. Когда я вчера беседовала с адвокатом, мистером ЛаСаллем, он был несколько озадачен тем, что я собираюсь ехать в Брокен-Байу за какими-то древними коробками. Он предложил переслать их курьерской службой, но я отказалась, объяснив, что у меня есть несколько выходных на работе и мне очень хочется навестить городок, где я проводила лето. Тогда он сказал мне, что тетушки передали свой дом и землю местному обществу охраны природы и это общество находится в процессе оформления права собственности, но он уверен, что они не будут возражать, если я остановлюсь там на время пребывания в городе. Я согласилась, не успев осознать, на что подписываюсь; но теперь, находясь почти у самой цели, после событий в «Sack and Save», начинаю сомневаться – не стоило ли мне вместо этого остановиться в отеле в Батон-Руже.

Нужный мне поворот обозначен телефонным столбом, на который налеплена листовка с надписью «Разыскивается». С рваного листа бумаги на меня смотрят глаза молодой женщины. Неужели это та самая пропавшая школьная учительница, о которой говорила мама? Я пытаюсь вспомнить ее – может быть, кто-то из этого города, из моего прошлого? – но не могу. Как и в случае с Джонеттой, я не узнаю ее. Столь многие приметы этого города остались в памяти четким отпечатком, а другие потускнели и поблекли, как эта фотография. На листовке напечатан номер телефона, по которому можно позвонить и сообщить, если вам что-либо известно о пропавшей девушке, и я заставляю себя надеяться – ради нее самой и ее родных, – что она не в этом байу. Однако новостные фургоны, которые я приметила ранее, скорее свидетельствуют об обратном.

Я сворачиваю и тащусь по узкому тупиковому проселку сквозь дубовую аллею. Прошло двадцать лет, а дорога все такая же, заросшая и глухая. Чем ближе я подъезжаю к цели, тем более частым и неглубоким становится мое дыхание, словно я почему-то взбираюсь в горы, а не еду по равнине ниже уровня моря.

Я останавливаю машину перед открытыми воротами в тупике, которым заканчивается колея. Те самые ворота, через которые мама в своих шортах и сапогах перелетела, как она это называла, по-ковбойски. Она схватилась за верхнюю перекладину и с переворотом перебросила тело поверх нее, подражая «Килгорским Рейнджеркам»⁷, в число которых она так и не попала. Она всегда напоминала Мейбри и мне, что стала бы одной из них, если бы ее мать не напилась настолько, что не смогла отвезти Кристаль Линн на отборочный экзамен.

Я смотрю на свой телефон и разблокирую его. Я хочу позвонить Мейбри, сказать ей, где я, но она не отвечает. В последний раз, когда мы общались, она была так зла, что пообещала больше никогда не разговаривать со мной. Я решила, что это была пустая угроза. Способ напугать меня. Но она сдержала слово.

Тогда я решаю просто написать сообщение.

Угадай, кто? Ты не поверишь, где я.

Я делаю медленный вдох, потом еще более медленный выдох, а затем въезжаю через ворота.

Сумерки лежат среди толстых живых дубов с узловатыми стволами, окаймляющих узкую подъездную дорожку. Жилистые корни торчат из земли и расходятся во все стороны. Ни ухоженного газона, ни тщательно разбитого садика. Тетушки всегда жаловались, что в тени деревьев не растет трава, но, судя по всему, сорняки здесь произрастают в изобилии. Они заполонили каждый квадратный дюйм двора.

В одной из глубоких теней что-то движется. Возможно, енот или опоссум в поисках еды. А может, это просто призраки двух маленьких девочек в больших, не по размеру, футболках с надписью «Хейнс»; эти девочки бегали и ловили в широкогорлые бутылки светлячков. Я вижу маму, которая бегала с нами, ее футболка была, конечно же, короче и теснее, чем у нас. Тетушки кричали ей с крыльца:

– Надень штанишки, Кристаль Линн!

Мама неизменно их игнорировала. Мы занесли полные бутылки в дом, в переднюю спальню. Мейбри и мама забрались в постель, а я выключила свет и откупорила бутылки. Крошечные точки света заполнили комнату, и Мейбри прошептала:

– Волшебство…

И мы все уснули, наблюдая за световым шоу, а мама напевала «Delta Dawn». Но волшебство закончилось на следующее утро, когда мы с мамой проснулись от плача Мейбри и увидели на кроватях крошечные мертвые тельца.

Я тоже расплакалась.

– Я не знала, что они от этого умирают!

Мама погладила Мейбри по голове, привлекла меня к себе и с пониманием – о, как редко такое бывало! – произнесла:

– Тише, девочки мои. Конечно, вы не знали. Иногда мы делаем что-то ради забавы и не осознаём последствий. Так уж устроена жизнь.

Каждый дюйм этого участка хранит историю из моего детства. Интересно, как долго я смогу жить среди них?

Старый дом вырастает передо мной огромной темной глыбой. Колонны в стиле греческого модерна, видавшие лучшие времена, поддерживают покосившийся портик, который выглядит так, будто вот-вот рухнет. Сорняки проникли и сюда, пробиваясь сквозь щели между досками, словно с тех пор, как тетушек больше нет, природа решила взять свое.

Почти весь фасад дома покрыт облупившейся белой краской, на ее фоне выделяются оголенные участки деревянной обшивки и окна, заросшие толстым слоем грязи. Тенистый Утес не похож на своих ближайших соседей с запада: на величественный Розовый Склон с его экстравагантными садами и гладкими колоннами или наполненную привидениями Миртовую Плантацию с ее стодвадцатипятифутовой верандой и хрустальными люстрами «Баккара». Нет, Тенистый Утес совсем другой. Он меньше, его площадь не достигает и сотни акров, не говоря уже о пятидесяти трех тысячах квадратных футов, как в поместье Ноттауэй, расположенном за несколько городков отсюда. Тенистый Утес скрывается под сенью поросших мхом дубов в городке, который никто не хочет посещать. Местное общество охраны исторического наследия, возможно, получило на руки больше, чем предполагало.

Когда я распахиваю дверцу машины, летний воздух обрушивается на меня, словно тяжелое ватное одеяло. Лягушки квакают в тени огромных дубов, благодаря которым это место и получило свое название. Жуки снуют перед моим лицом. Я хватаю свои вещи и бреду по усыпанной ракушечником тропинке к ветхому крыльцу. Из открытой дорожной сумки выглядывает мой пистолет. Я положила его в последнюю минуту вместе с коробкой патронов. «Девичий выходной» – так отзывалась Эми о наших занятиях по скрытому ношению оружия. Смеясь, она добавляла: «В Техасе это практически обязательно». В тот день на первой тренировке я стреляла из десяти разных стволов, но этот пистолет подошел мне больше всего. Даже мой бывший муж утверждал, что иметь защиту – не такая уж плохая идея. Одинокая женщина живет одна в большом городе и становится известной. Известной. Господи.

Я бросаю сумку на дряхлое крыльцо и смотрю на тяжелую входную дверь. Сжимаю двумя пальцами переносицу и зажмуриваю глаза. Я могу развернуться, сесть в машину и вернуться в Форт-Уэрт. Еще не слишком поздно. Я могу сказать адвокату, чтобы он выбросил мамины коробки в мусорный контейнер. Но, открыв глаза, я понимаю, что не сделаю ни того ни другого. Дело не только в старых коробках. Дело не только в том, чтобы сбежать от публичного унижения. Речь идет о защите того, что значит для меня больше всего в мире: моей карьеры.

Я поднимаю придверный коврик, нахожу ключ, о котором мне говорил адвокат, и вставляю его в замочную скважину. В голове звучит молодой мамин голос. Голос из давней ночи, проведенной в этом самом доме. Он пахнет водкой и звучит невнятно, он теплом просачивается в мое ухо, когда семнадцатилетняя я склоняюсь над ее постелью.

«Избавься от этого, девочка моя».

Я поворачиваю ключ.

Глава 3

Когда я открываю дверь, из нее вырывается порыв пыльного воздуха, словно я вскрыла давно запечатанную древнюю гробницу. Моя рука привычно нащупывает выключатель. Яркие светодиодные лампы озаряют растрескавшийся и покоробившийся деревянный пол в прихожей. Светильники новые, но, судя по тому, что я вижу вокруг, это единственные новые вещи здесь.

Две комнаты, расположенные по сторонам от прихожей, скудно обставлены мебелью, накрытой матерчатыми чехлами. Слева от меня – парадная столовая, соединенная с кухней распашными дверями, а справа – гостиная, где Мейбри проводила почти все время, рисуя что-то в своем альбоме. Это совсем не похоже на мою квартиру в многоэтажном доме – там окна высокие, а деревянные полы покрыты светлым лаком. Здешние помещения скорее напоминают комнаты кукольного домика – уединенные и тесные, и они гораздо меньше, чем запомнилось мне.

Когда я направляюсь вглубь прихожей, половицы громко скрипят, и в этом скрипе я слышу наши голоса, которые эхом отражались от стен, когда в то последнее лето мы втаскивали в эту прихожую свой багаж.

– Эй, есть кто дома? Мы прибыли! – крикнула тогда мама, не выпуская сигарету из губ.

Мейбри жалась к моему боку. Она всегда стеснялась, когда мы только приезжали.

Тетушки дружно засеменили навстречу нам по коридору. Они были похожи на создания из сказок… из сказок братьев Гримм. Выпирающие сквозь рыхлую кожу острые кости, всклокоченные волосы цвета соли с перцем и толстые очки. Тетушки были практически неотличимы друг от друга во всем, вплоть до отсутствия коренных зубов. Их одинаковые халаты висели на них как яркие палатки, такие же мешковатые и морщинистые, как их кожа, но гораздо более цветистые.

– Глянь-ка сюда, Перл! – воскликнула Петуния, заключив меня в объятия. – К нам в гости пожаловали какие-то разбойницы!

Петуния сгребла вместе со мной в охапку Мейбри, и мы все начали по очереди неловко обниматься, тетушки гладили нас по спине и ворковали ласковые словечки, их объятия пахли нафталином и лосьоном для тела «Розовое молоко».

– После такой поездки мне нужен целый холодильник вина. Где у вас хранится выпивка? – Мама провела рукой по волосам и выдохнула идеальное колечко дыма.

– Милая, ты прекрасно знаешь, что мы не держим в доме спиртного. И не курим тоже. – Перл поджала губы. – Может быть, в одно прекрасное лето ты наконец-то это запомнишь.

Мама закатила глаза.

– Чем же нам заняться этим летом? – спросила я у Перл, а может, у Петунии. Они сделались похожи друг на друга еще сильнее, чем прежде.

– Ты когда-нибудь доила козу? – поинтересовались они в один голос.

Я смеюсь над этим воспоминанием, но смех умолкает, когда на глаза мне попадается лестница, расположенная прямо впереди. В прошлый раз, когда я шла по этой лестнице, я тащила сумки вниз, а не вверх. То ли я тогда чего-то не замечала, то ли просто не хотела замечать. Я не осознавала, что пройдет почти двадцать лет, прежде чем я снова переступлю порог этого дома. Я так скучала по этому месту в то первое лето, когда мы не вернулись сюда. Я уже собрала свои вещи и вещи Мейбри, и по окончании последнего учебного дня мы помчались домой, чтобы погрузить их в универсал. Тогда-то мама и сказала нам, что мы больше не вернемся сюда – никогда. Мейбри плакала несколько дней. Тетушки звонили и писали письма, и мама сообщила им, что мы постараемся приехать на следующее лето. Мы с мамой поссорились, и я сказала, что мы с сестрой сами поедем к тетушкам, а мама влепила мне такую пощечину, что у меня лязгнули зубы.

– Мы больше никогда не появимся в этом городе, – заявила она. – Только попробуй, и я тут же заберу Мейбри и исчезну.

Других угроз не потребовалось. Мама знала мои слабости.

Я поудобнее перехватываю бумажные пакеты из «Sack and Save», и ремень моей дорожной сумки впивается мне в плечо. Я бросаю взгляд вдоль коридора в сторону кухни, затем возвращаюсь к лестнице.

В сумочке у меня звонит телефон. Я нащупываю его, перебросив пакеты в другую руку, и смотрю, кто звонит. Я уже слишком много раз перебрасывала ее звонки на автоответчик. Если я не отвечу сейчас, она может вызвать сюда Национальную гвардию. Кроме того, сейчас самое время услышать чей-нибудь дружеский голос.

– Привет.

– Уилла! Наконец-то. Я так волновалась! – слышится из динамика громкой связи голос Эми Оуэнс. Мы с Эми дружим так давно, что я даже не могу вспомнить, когда это началось. Мы сдружились из-за особенностей наших матерей. Ее мать страдала алкоголизмом, моя – биполярным расстройством. Две первокурсницы, живущие с неблагополучными матерями, просто не могли не найти друг друга. Это подобно гравитационному притяжению. Эми тогда только что переехала в Гринхилл в штате Луизиана, и ей отчаянно была нужна подруга. Я прожила в Гринхилле всю свою жизнь, и мне так же отчаянно была нужна подруга. Она безразлично относилась к тому, что я помечала перепады настроения своей матери в календаре красными и черными маркерами, а я была не против того, что она иногда убегала из своей квартиры и спала у меня под кроватью. Теперь, когда после работы мы наперебой ударяемся в воспоминания о нашем «счастливом детстве», это вызывает смех у прочих наших друзей. Они потягивают свои старомодные коктейльчики и заявляют, что мы лжем. Мы с Эми смеемся вместе с ними. Только не так громко.

– Извини. Я не хотела отвечать на звонки.

«По понятным причинам», – хочется добавить мне.

– Я получила сообщение, которое ты отправила сегодня рано утром. Какого черта ты делаешь в Южной Луизиане?

Я снова бросаю взгляд на лестницу.

– Мне нужно обстряпать небольшое дельце, – сообщаю я.

– Что ж, самое время для такого, – соглашается она.

Я направляюсь по узкому коридору в сторону кухни.

– Я всё для этого сделала.

Как и весь дом, кухня выглядит теснее, чем я помню, но в отличие от всего, что я видела до сих пор, она недавно отремонтирована. Деревянные полы, тонированные морилкой, шкафы с пластиковой отделкой цвета яйца малиновки, белая раковина под окном. Маленький квадратный столик, окруженный четырьмя разномастными стульями, торчит посреди помещения, как будто его поставили здесь в последний момент. Вся бытовая техника выглядит новой и неиспользованной. Интересно, мои двоюродные бабушки в момент смерти пребывали здесь, в этом доме, или были в доме престарелых? Им, кажется, было за девяносто. Надеюсь, они оставались здесь. Как только эта мысль приходит мне в голову, сердце мое сжимается. В памяти всплывает образ матери: то, как она засыпает, сидя на больничной кровати в «Техасской розе», – спутанные волосы, слишком большой для ее исхудавшего тела халат…

Я ставлю продукты рядом с раковиной.

– Хочешь поговорить об интервью в «Форт-Уэрт лайв»? – спрашивает Эми.

– Нет, – отвечаю я, прежде чем она успевает договорить.

Я достаю из пакета бутылку вина и отыскиваю в шкафу бокал.

– Что ж, – уступает Эми, – может, тогда поговорим о нашем подкасте и о том, когда мы вернемся к работе?

На этот вопрос ответить сложнее. Мой подкаст существует только благодаря Эми. Именно она несколько лет назад посоветовала мне переключиться с радио на интернет. Моя радиопрограмма теряла популярность – и я тоже. Она помогла мне переделать ее в шоу, собирающее в среднем более пяти тысяч слушателей за выпуск и набирающее обороты.

Я скручиваю пробку с бутылки, наливаю вино в небольшой бокал и делаю глоток. Мне даже не важно, что оно теплое.

– Скоро, – роняю я.

– Скоро поговорим об этом? Или мы скоро вернемся к работе?

– И то и другое.

– Мне кажется, есть и хорошая новость: количество твоих подписчиков в социальных сетях увеличилось в четыре раза, – произносит Эми с коротким смешком.

– Да здравствую я. – Я допиваю оставшееся вино и ставлю бокал на место.

И тут я вижу записку, прислоненную к кофеварке.

– Уилла… – начинает Эми.

– Подожди.

Я беру записку в руки. «Чувствуйте себя как дома. Вещи вашей матери на чердаке. Скоро приеду проведать». Записка начертана мелким аккуратным почерком, внизу стоит подпись адвоката моих тетушек, Чарльза ЛаСалля Второго.

– Это далеко не конец света, – звучит возле моего уха голос Эми. Она начинает рассказывать о нескольких идеях для шоу и о том, как пережить этот незначительный инцидент, но я уже не слушаю. Я возвращаюсь к парадной лестнице.

Подхватив свою дорожную сумку, я иду наверх. Достигнув площадки, я останавливаюсь, сердце часто колотится – и отнюдь не от усилий, ведь я поднималась довольно медленно. Второй этаж, как и нижний, разделен на две части. Одна спальня сразу наверху лестницы, вторая отделена от нее узкой верхней площадкой. И две дальше по короткому коридору в сторону передней части дома, выходящей на подъездную дорожку. Дверь в спальню, которую мама занимала каждое лето, приоткрыта.

Меня пробирает холод.

– Ты меня слушаешь? – осведомляется Эми.

– Да, – лгу я.

Она продолжает говорить, пока я крадусь к спальне и заглядываю внутрь. Старинная кровать с балдахином полностью оголена и напоминает скелет. Ни скомканных простыней. Ни пустых бутылок из-под водки. Ни дыма, вьющегося вокруг резных столбиков. Я сглатываю комок в горле и закрываю дверь. Это не та комната, ради которой я приехала.

Несмотря на то что в доме тепло, руки мои покрываются мурашками. Я бросаю сумку и щелкаю выключателем у лестницы. В углу зажигается одинокая лампа, но от ее рассеянного света мало толку. Тени все еще лежат в дальнем уголке, возле другой лестницы. Узкой и неудобной лестницы, ведущей на чердак.

– Но мы не будем об этом беспокоиться, – продолжает вещать о чем-то Эми.

Я ставлю ногу на первую ступеньку, и она скрипит так громко, что я замираю, словно могу кого-то разбудить. Но здесь нет никого, кого можно было бы потревожить. Только я, совсем одна в этом доме. Я кусаю ноготь большого пальца, затем продолжаю подъем. Чем выше я поднимаюсь, тем ниже становится потолок – из-за скошенной крыши. Сгорбившись и с трудом удерживая равновесие, я останавливаюсь на верхней ступеньке. Воздух здесь кажется прохладнее. Должно быть, тетушки в какой-то момент установили кондиционер.

Когда мы с Мейбри играли здесь в детстве, его не было. Летняя жара здесь чувствовалась сильнее всего, воздух напоминал жгучую лаву. Однажды мы играли в прятки, и Мейбри так долго пряталась на чердаке, что получила тепловой удар. Когда она наконец спустилась вниз, потная и дрожащая, тетя Перл заставила ее выпить холодный рассол из-под маринованных огурцов. Я была в ужасе и выговаривала Мейбри за такую глупость, пока она не расплакалась. Потом я извинилась и позволила ей заползти ко мне в постель, чтобы я могла массировать ей спину, пока она не заснет.

– Я имею в виду, как ты собираешься с этим справляться? – спрашивает Эми.

Я накрываю ладонью ручку двери и поворачиваю ее. Ничего не происходит. Я дергаю ручку сильнее. По-прежнему ничего. Я тяну и толкаю дверь, громыхая ею об косяк. Она заперта. Я ударяю ладонью по дереву, закрываю глаза и считаю до трех, прежде чем собираюсь с мыслями и принимаюсь искать ключ на маленькой площадке. Но в углах нет ничего, кроме скопившейся пыли.

– Уилла?

Конечно же, дверь заперта. Я чешу в затылке.

– Прости, Эми, что ты сказала?

– Как ты собираешься с этим справляться?

Я спускаюсь обратно на площадку второго этажа.

– С чем именно?

– Уилла… Пресса – они знают о Кристофере.

Я спотыкаюсь на последней ступеньке.

– Что? – Пытаясь взять себя в руки, я пересекаю площадку – от чердачной лестницы до лестницы на нижний этаж. – Погоди. Дай мне пару минут.

Я спускаюсь по ступенькам и возвращаюсь на кухню. Снова наполняю бокал вином и сажусь за стол.

– Хорошо, я готова.

– Твоя бывшая соученица опубликовала кое-что в своей ленте. Вашу с Кристофером фотографию. Она написала, что, по ее мнению, вы встречались во время твоей клинической практики. Хэштег «честное_исцеление». Хэштег «какая_честность». Местный репортер из «Трибьюн» увидел это, он запомнил тебя.

Я давлюсь глотком вина, который уже успела сделать, но мне удается выговорить:

– Черт… Черт, черт, черт!

Мой бывший муж. Доктор Кристофер Фултон. Лицензированный психолог, на двадцать лет старше меня. Но проблема была не в его возрасте. Проблема была в его должности. Я работала у него в тот год, когда проходила клиническую практику. Мне было двадцать семь, и я была готова начать свою карьеру. Ему было около пятидесяти, и он залечивал душевные раны после ужасного развода. Все начиналось достаточно невинно, но быстро переросло в нечто не столь безобидное. Наши отношения были тайными и крайне неэтичными. Хотя свидания студенток с профессорами нельзя назвать чем-то неслыханным, в нашей сфере это повод для увольнения. И он, и я могли потерять все, к чему стремились.

Мы поженились на частной церемонии в городской ратуше спустя год – после того, как я сдала экзамены. Я оставила девичью фамилию и продолжила практику с двумя другими руководителями. Мы развелись через четыре года так же тихо, как и поженились, решив, что никто и никогда не узнает о нашей годичной связи до свадьбы.

Даже после того, как мой подкаст вышел в свет, а книга начала набирать обороты, я не переживала. Мой бывший муж не имел никакого отношения ни к тому, ни к другому. Я оградила его от всего этого, и никто не стал докапываться. До сих пор.

Эми осведомляется:

– Ты на связи?

– Да.

– Вчера ты дала стервятникам повод попробовать скандал на вкус, и им понравилось. Они хотят еще и будут копать, пока не найдут. – Она делает паузу, а потом добавляет: – Уилла, как ты думаешь, каковы будут последствия этой истории с Кристофером? У тебя могут отобрать лицензию?

– Нет, – отвечаю я чересчур поспешно и представляю, как Эми закатывает глаза. – Послушай, то, что было между ним и мной, – неэтично, но не противозаконно. Наши отношения никак не повлияли на мою клиническую стажировку или результаты экзаменов. Точка. Кроме того, все это осталось далеко в прошлом, и ни одна лицензионная комиссия не станет в этом разбираться.

Наступает пауза, и я слышу, как она что-то пьет. Несомненно, у нее в руках тоже бокал с вином.

Я делаю еще один глоток.

– Все будет хорошо, – говорю я, но мои слова звучат неубедительно даже для меня самой. Потому что я кое о чем умалчиваю: хотя моя лицензия в безопасности, мне все равно нужно быть очень осторожной, когда дело доходит до суда общественного мнения. В моей области этические нормы выше, чем в других. Тот факт, что я когда-то спала со своим научным руководителем, не прибавит мне авторитета. Если это станет достоянием общественности, ничего хорошего не будет. Ни для меня, ни для Кристофера.

– Когда ты возвращаешься домой? – спрашивает Эми.

– Через пару дней. – Теперь уже вздыхаю я. – Чтобы успеть вовремя и попасть на передачу «Доброе утро, Америка». – Эми хмыкает. – Что такое?

– Они отменили этот выпуск.

Я вижу, как опрокидывается первая костяшка домино в длинной веренице. Мое молчание говорит само за себя.

– Уилла… – Эми откашливается. – Они сказали, что у них возникли проблемы с расписанием. Только и всего. Мы перенесем встречу.

Я выдыхаю и допиваю второй бокал теплого вина.

– Прости меня за все это. Я чувствую себя идиоткой.

– Ты всего лишь человек, Уилла. И не извиняйся за это.

Я киваю. Даже не видя меня, Эми понимает.

– Все будет хорошо, – говорит она, повторяя мои собственные слова.

У меня нет сил спорить и доказывать. Я желаю ей спокойной ночи. Говорю, что она моя лучшая в мире подруга. И вешаю трубку.

Вернувшись на второй этаж, я беру свою дорожную сумку и заглядываю в оставшиеся три комнаты. Они пусты, за исключением последней. Той, которую когда-то делили мы с Мейбри. Две односпальные кровати пусты, только на одной из них лежит комплект аккуратно сложенного постельного белья. Знал ли адвокат, что именно в этой комнате я когда-то останавливалась? Откуда он мог знать? Более чем вероятно, что эта комната была выбрана просто по размеру имеющихся в наличии простыней.

Как и в прихожей, в этой комнате живет мамин голос. В последнее наше лето она вошла сюда с широкой улыбкой на лице. «Разве здесь не здорово? У нас будет самое лучшее лето в жизни. Кто знает, что произойдет?» Кружась по комнате с широко раскинутыми руками, она подошла к Мейбри и подхватила ее на руки. Стала кружить ее, то приподнимая, то опуская, сделала «фр-р-р» ей в шею, а Мейбри визжала от смеха. Затем мама задорно исполнила песню «Все мои бывшие живут в Техасе», топая ногами в такт мелодии, покачивая бедрами и вовлекая в танец Мейбри. Я смотрела и надеялась, что такое мамино настроение сохранится до конца лета, но в нашей семье надеяться на что-либо было опасно. Да и мама никогда еще не пребывала в хорошем настроении три месяца подряд. И все же, вдруг?.. Мне было почти семнадцать, и я знала, что никаких «вдруг» не бывает. Мейбри было двенадцать, и она этого не знала. Но мамин смех, блеск в глазах и дикие возгласы радости были заразительны, и вскоре я уже отстукивала мелодию ногами, а потом начала танцевать вместе с ними, кружась по комнате и смеясь, как будто верила, что все будет хорошо.

Изнеможение накрывает меня с головой. Я стаскиваю туфли и раскрываю свою дорожную сумку. Может быть, следовало бы распаковать ее, но как долго я планирую здесь находиться? Доставать вещи может быть слишком хлопотно. Я застилаю кровать, переодеваюсь и забираюсь под простыни.

В голове прокручивается разговор с Эми. Кристофер. Если бы я могла вернуться в прошлое и отменить эти отношения, я бы это сделала. Моя проблема в том, что касалось подобных отношений, была простой и даже оскорбительной в своей простоте. Нарушение эмоциональной связи с отцом. Кристофер, те мужчины, с которыми я встречалась после Кристофера, тот парень, которого я привела домой в ночь перед интервью, – все они подходили под эту схему. Эмоционально недоступные. Так бывает, когда единственное, что ты помнишь о своем отце, – это то, что в день его ухода от него пахло мятной жвачкой и жевательным табаком. Мне было пять лет. Мейбри только-только родилась. Мама кричала ему вслед со двора, держа на руках плачущую Мейбри: «Ты пожалеешь, что бросил меня!» Я много лет думала, жалеет ли он. Когда мне было за двадцать, я разыскала его адрес. Он жил в соседнем городе. Я подъехала к его дому, готовая встретиться с ним лицом к лицу. Дверь открыла его новая жена. За ее спиной стояли два мальчика. Я рассказала ей, кто я, и она пригласила меня войти. Она сделала мне чай, который я не стала пить, и сказала, что мой отец умер от сердечного приступа шесть месяцев назад. Я просто не успела с ним повидаться.

Я заставляю себя освободить разум, прогнать мысли.

Этот дом, эти коробки, это письмо слишком долго давили на меня своей тяжестью. Может, и хорошо, что сегодня я не могу попасть на чердак. Может, это признак того, что я слишком спешу туда. Я выясню это завтра. А сегодня не буду будить спящих собак.

Июнь 2015 года

Дестини Смит больше не нравилась музыка, звучащая на этом празднике. Сначала было весело, но теперь эйсид-рок, раздававшийся в парке Луи Армстронга, действовал ей на нервы. Эйфория прошла. Опьянение исчезало. А толпа была настолько плотной, что девушка едва могла пошевельнуться. Люди вокруг нее скакали и извивались в диком ритмичном танце. Чей-то локоть врезался ей в щеку, и Дестини закричала и толкнула кого-то в ответ. Когда она только приехала в Новый Орлеан, город ей понравился. Люди были приятные, как и все вокруг. Казалось, все хотели поделиться этим счастьем с нею. Этот парк тоже был хорошим местом. Безопасным. Безопаснее, чем ее дом в Бирмингеме. И к тому же она нашла работу. Дрянную работу танцовщицы на Бурбон-стрит, и то спасибо ее поддельному удостоверению личности, но чаевые были хорошие. Скоро у нее накопится достаточно денег, чтобы уехать в Калифорнию. Там она избавится от наркозависимости. Будет жить рядом с океаном. Познакомится с хорошим парнем, который не будет ее обижать. Может быть, однажды она разрешит маме навестить ее. Может быть. Если мама тоже слезет с наркотиков.

Дестини прокладывала путь сквозь пьяную толпу, не имея представления, куда она идет.

– Послушайте, – раздался голос из толпы. – Да, это я вам!

Дестини обернулась. Вспышка ударила ей прямо по глазам. Девушка вскинула руки, заслоняя лицо.

– Что за хрень тут творится?

– Улыбочку!

– Н-на тебе улыбочку, козел! – И Дестини с размаха ударила его кулаком.

Он пошатнулся, но не упал. И действительно улыбнулся. Дестини показалось, что всё ее худощавое тело превратилось в сплошной тревожный колокол, отбивающий набат. Она знала таких мужчин. Она видела это в его глазах. Он был угрозой. Повернувшись, она бросилась бежать, но он был быстрее и успел схватить ее за собранные в хвост волосы. Дестини закричала, но ее голос потонул в шуме праздника. Затем что-то ужалило ее в шею, и она больше не могла даже кричать. Всё, что она могла, – это висеть у него на плече и тихонько скулить, умоляя, чтобы мама пришла и спасла ее.

Глава 4

Пока я сплю, кто-то дотрагивается до моего плеча. Я ощущаю это прикосновение, но в моем мозгу все еще плавают сонные воспоминания. Какое-то мгновение мне кажется, что Мейбри лежит рядом со мной на односпальной кровати и щекочет мое плечо.

Я резко открываю глаза. Вскакиваю с кровати, хлопаю себя по плечу и ищу пистолет, но обнаруживаю, что нарушителем моего личного пространства оказался паук-сенокосец, который теперь удирает прочь по деревянному полу. Черт.

Я учащенно дышу, растирая руки и стараясь успокоить сердцебиение. Странное ощущение – снова просыпаться в этом доме. С одной стороны, он слишком хорошо мне знаком. С другой – невероятно чужд. Своего рода чистилище.

В ванной я обнаруживаю свежие полотенца и кусок мыла и принимаюсь умываться. Я разглядываю свое отражение в зеркале. Вид у меня усталый, но не настолько ужасный, как можно было бы ожидать, учитывая, что я почти всю ночь ворочалась и просыпалась, не успев заснуть. Я зачесываю волосы назад, собирая их в аккуратный пучок. Одна прядь выбивается из прически, но я заправляю ее за ухо. На мне черная футболка огромного размера с надписью «Форт-Уэрт лайв» на груди. Наверное, это вполне уместно сейчас. Ее дали мне ассистенты режиссера шоу, чтобы мне было в чем уйти из студии. Понятия не имею, что случилось с моей шелковой блузкой. Может, какой-нибудь стажер уже выудил ее из мусорки и продал на «eBay». Хэштег «честная_глупость». Я не должна была брать с собой эту футболку. Это напоминание обо всем, что я поставила под угрозу. Но я постоянно так делаю – храню вещи, которые не следует хранить.

Я роюсь в своей косметичке в поисках увлажняющего крема. Что-то блестит в одном из прозрачных пластиковых кармашков, но я игнорирую этот предмет. Его тоже не следовало брать с собой.

Я наношу увлажняющий крем на лицо, затем достаю из дорожной сумки короткий шелковый халат. Он здесь так же неуместен, как остальное содержимое моей сумки. Слишком парадный. Совершенно не подходящий для этой обстановки. Я туго перехватываю его поясом и бросаю взгляд на дверь спальни. Пора будить спящих собак.

Я снова поднимаюсь по чердачной лестнице, берусь за ручку двери и дергаю туда-сюда. «Давай», – молча приказываю я. Но дверь по-прежнему только дребезжит, не желая поддаваться. Я осматриваю лестничную площадку в неярком свете, проникающем сквозь пыльное окошко. Вчера вечером я всё разглядела верно. Ключа здесь нет. Я снова хватаюсь за ручку и тяну сильнее. Дверь слегка отходит. Эта «уступка» лишь распаляет мое желание попасть на чердак. Я тяну, тяну, тяну, а потом дергаю изо всех сил. Дверная рама издает резкий треск, но дверь не открывается – вместо этого моя рука соскальзывает с ручки. Сила инерции заносит меня назад, я балансирую на верхней ступеньке и каким-то образом ухитряюсь не упасть – иначе мне грозило бы скатиться к подножию лестницы и переломать себе все кости. Я выдыхаю, перевожу дух, собираюсь с мыслями. Мне нужен другой план.

Воздух на кухне теплый и влажный, пение птиц звучит так, как будто они находятся прямо здесь, в помещении. Я обыскиваю шкафчики, но не нахожу ничего, что можно было бы использовать для взлома. Только несколько бумажных тарелок и пластиковые ложки-вилки. Однако в процессе поисков я замечаю кофеварку и пакет цикориевого кофе.

Я наливаю воду в кофеварку и щедро насыпаю туда кофе из пакета. Нахожу кофейную чашку и ставлю ее на столешницу, сделанную из массива дерева, – мой дизайнер интерьеров одобрила бы это, в отличие от столешниц из искусственного мрамора, которые я выбрала для своей домашней кухни. «На них слишком легко остаются царапины», – заметила она. «Ничего страшного, – ответила я. – Мне нравятся царапины».

В вене на внутренней стороне моего предплечья, возле самого сгиба локтя, начинает пульсировать боль. Рядом с маленькой татуировкой – пять лет назад мне показалось отличной идеей набить этот рисунок. Эми сделала себе такой же. Это спонтанное решение пришло нам в голову, когда мы проходили мимо тату-салона в Дип Эллуме⁸ после концерта. Мы выбрали сердечки. Символ любви к нашим родным и близким… которых иногда невероятно трудно любить. Я осторожно тру татуировку. Эми не знала, что скрывается под этим сердечком. Шрамы, оставшиеся от того времени, когда я не любила себя.

Я не жду, пока кофе закончит капать, – нажав кнопку, я наливаю порцию в чашку, а затем сажусь за стол с телефоном. Перед сном я отключила уведомления и теперь вижу сообщение от Эми, отправленное час назад. Я смотрю на время отправки. Что же такого важного она могла написать в шесть утра? Я открываю сообщение.

Не заходи в «Твиттер», пока я не позвоню тебе.

Она это серьезно? Мне казалось, она должна знать меня лучше. Я открываю «Твиттер», просматриваю все упоминания обо мне и сразу нахожу это. Первая жена Кристофера перепостила вчерашний твит моей бывшей соученицы, а также ролик из «Форт-Уэрт лайв». Под ним она написала: «Вот как выглядит разлучница». Под постом сотни комментариев.

ГОРЯЧАЯ ШТУЧКА!

Я бы в любой момент позволил ей излечить меня!

Вот же хренова идиотка!

Ей нужно увеличить сиськи.

ЧОКНУТАЯ!

Смущенный смайлик, смеющийся смайлик, смайлик с изображением пламени. Люди могут говорить всё, что им в голову взбредет, скрывая свое лицо по ту сторону экрана.

Детство, проведенное с такой матерью, как Кристаль Линн, и те девять лет, пока я вкалывала, чтобы получить высшее образование без поддержки со стороны родных, позволили мне нарастить толстую кожу, но эти комментарии находят способ пробить мою броню. И в некотором смысле это даже приятно. Боль – это нечто понятное. Но не слово «разлучница».

Я продолжаю листать ленту и вижу ее второй твит, в котором она заявляет, будто мы с Кристофером состояли в незаконной связи, пока он был еще женат на ней.

– Чушь собачья! – кричу я, и голос мой отдается в пустой кухне. И тут я вижу ее последний твит. У меня так дрожат руки, что я чуть не роняю телефон.

Это не тот образец для подражания, который мы хотим продемонстрировать нашим детям. Она – эксперт только по изменам. Что позволило тебе так успешно пройти клиническую практику? Будь честной, доктор Уилла!

В желудке у меня бурлит кислота. Дыхание становится частым и поверхностным. Я нахожу в списке контактов номер Эми и пытаюсь на него позвонить. Звонок переходит прямо на автоответчик. Тогда я отправляю ей сообщение:

Позвони мне!

Я допиваю кофе, уговаривая себя не отвечать на этот безумный твит, твержу себе, что такая реакция лишь привлечет внимание к тому, от чего я хочу уйти. Но все же в какой-то момент мне придется отреагировать. Я не могу учить людей тому, как бороться с травлей, и при этом не справляться с собственными проблемами.

И есть кое-что, с чем я должна справиться. Пусть я практически ничего не могу поделать с нынешней ситуацией, но я могу отыскать кассету с той записью. Могу сделать так, чтобы она попала ко мне в руки. После этого я выжду пару дней, дабы убедиться, что шумиха в социальных сетях улеглась. Убедиться, что стервятники не найдут никакой другой поживы. Тогда я смогу вернуться домой, ответить на обвинения бывшей жены Кристофера, наладить отношения с нужными людьми в «Добром утре, Америка», успешно выступить на передаче и возобновить свою карьеру.

Напуганная пронзительным криком вороны, я вскакиваю со стула. Этот крик звучит так, будто птица залетела в дом, – но кухня пуста. У меня разыгрались нервы. Возможно, мне все-таки не следовало пить кофе. И тут я замечаю какой-то посторонний звук. Какой-то скрип доносится от двери, ведущей на улицу, и я поднимаю кофейную чашку, готовая бросить ее, если нечто попытается войти через дверь. Но в дом проникает только ветер. Я ставлю чашку на стол и внимательно осматриваю дверь. Она приоткрыта. Я подхожу к ней и пытаюсь закрыть, но горячий ветер опять приотворяет ее. Я налегаю на нее снова. И снова. Каждый раз она открывается сама; ветер достаточно силен, чтобы сместить ее. Дерево возле засова покоробилось и подгнило. Только спустя несколько попыток мне наконец удается закрыть дверь. Но даже будучи закрытой, она пропускает ветер. Вот бы дверь чердака была такой же гнилой! Затем мой взгляд падает на что-то находящееся по другую сторону дверного оконца. Мое сердце снова начинает биться чаще.

Задний двор застроен загонами из проржавевшей проволочной сетки. Когда-то в них обитали козы, куры и даже павлины. Я любила кричать им «красавцы, красавцы!» и смотреть, как они распускают яркие хвосты. Сейчас в загонах не осталось ничего яркого – лишь коричневые и тускло-зеленые цвета. И бурый покосившийся сарай, примостившийся чуть в стороне. Тетки хранили там свои садовые инструменты. Нам с Мейбри было запрещено играть в нем – как и на чердаке. Слишком много острых предметов там хранилось. Интересно, остались ли еще в сарае эти острые предметы – в частности, те, которые помогут мне открыть запертую дверь?

* * *

Я стою перед дверью чердака с молотком в одной руке и отверткой в другой. Мой визит в старый сарай оказался весьма плодотворным. Сначала я наношу удары с осторожностью. Не хочу слишком сильно повредить замок. Но чем дольше я стою на верхней ступеньке, безрезультатно колотя молотком по торцу отвертки, тем больше психую. Может, следует ударить посильнее? Я вставляю отвертку в щель рядом с ручкой и с силой ударяю по ней молотком. Внутри деревянной рамы что-то хрустит и трескается. Один кусок дерева откалывается, и дверная ручка подается. Дверь повреждена далеко не так сильно, как можно было бы предположить, судя по треску, но мне все равно придется вложить в ее починку некоторую сумму денег.

Когда я открываю дверь, в лицо мне ударяет запах нафталина и плесени. Солнечный свет вливается в помещение через два мансардных окна, выходящих на фасад дома. Это больше не чердак в традиционном смысле слова – это спальня. Необычная спальня с покатым потолком, но все же спальня. Когда-то тетушки планировали сделать здесь мини-гостиницу типа «постель и завтрак». Возможно, им это даже удалось. Мое сердце ноет от осознания того, что незнакомые люди могли останавливаться здесь, жить некоторое время, оставлять в своей памяти приятные впечатления от этого места – в то время как мне было запрещено делать то же самое. Еще один пункт в длинном списке того, что мне следовало бы простить. Но прощение в семье Уоттерс – как конечная точка в зеркальном лабиринте. Как только мне кажется, будто я нашла дорогу, открывается какое-нибудь очередное воспоминание – или, как в данном случае, комната – и я обнаруживаю, что заблудилась еще сильнее, чем прежде.

Мой взгляд останавливается на стопке картонных коробок, сложенных у стены. У меня подрагивают пальцы. Во рту становится сухо. Три коробки стоят отдельно от прочих, в дальнем углу. Я подхожу к ним неверной походкой. На каждой из них каллиграфическим почерком Петунии – или Перл – начертано имя: Кристаль Линн. Мой желудок судорожно сжимается, когда я перетаскиваю одну из коробок на середину комнаты и устремляю на нее пристальный взгляд. Прикидываю ее на вес. Затем проверяю остальные две коробки. Я могу без проблем спустить их по лестнице и загрузить в машину. Но действительно ли я хочу везти их с собой? А что потом? Сейчас, когда я смотрю на них, я не уверена, что это хорошая идея. Не нужно превращать в привычку перетаскивание своего прошлого с места на место. Мне следует выбросить их. Покончить с ними навсегда. Я могла бы взять их и кинуть в мусорный контейнер в каком-нибудь маленьком городке по дороге домой. Но сначала я хочу убедиться – то, что я ищу, находится здесь.

Скотч на коробке, стоящей передо мной, отклеился с обеих сторон, и это мне на руку. После секундного колебания я присаживаюсь на корточки рядом с коробкой и срываю скотч. Откидываю верхние клапаны и опускаюсь на колени. Внутри коробки лежит старая одежда, книги и странные украшения. Я делаю выдох, чувствуя, как обмякают мои напряженные плечи. Это не та коробка. Я беру в руки старую детскую книжку, и мое сердце замирает. П. Д. Истман, «Не ты ли моя мама?». Любимая книга Мейбри. Потом вытаскиваю из коробки выцветшее, подпорченное сухой плесенью желтое платье – оно напоминает мне о том, как мама решила, будто Мейбри может стать победительницей в «Поиске звезд», но для начала должна поучаствовать в детских конкурсах красоты, чтобы привыкнуть к сцене. Мейбри была в ужасе от этой идеи. Я тоже была в ужасе. Но мама пошла в «Гудвилл» и купила самую уродливую и самую желтую шмотку, какую я когда-либо видела, а затем уселась за швейную машинку. Она сказала, что к тому времени, когда она дошьет платье, все девочки в северо-западной Луизиане будут завидовать Мейбри. Мама была вне себя от радости, и никто не мог ее переспорить.

Мейбри, похожая на Большую Птицу из «Улицы Сезам», приняла участие в конкурсе красоты «Маленькая мисс Кукуруза» и заняла последнее место. Все девочки, даже та, у которой было сильное косоглазие, выиграли какие-то призы. Но не Мейбри. Она стояла на сцене в этом ужасном платье, с оттопыренными ушами, с раскрасневшимися щеками, усыпанными крошечными веснушками, и с карими глазами, полными слез. Мама вышла из себя. Как смели эти судьи унизить ее дочь? Кем они себя возомнили? Она устроила такую сцену, что ее вывели из конференц-центра и сказали, что никто из ее детей больше никогда не будет участвовать в конкурсах красоты в штате Луизиана. По возвращении домой мама схватила швейную машинку и с невероятной силой швырнула ее через окно, та упала в кусты и разлетелась на куски. Затем мама вытащила из морозилки бутылку водки, забралась в постель и пролежала там несколько дней. На четвертый день она позвала Мейбри к себе и заставила ее улечься в постель рядом с собой, прижимая к себе еще крепче, чем бутылку водки. На пятый день я решила, что Мейбри нужно слово для безопасности.

Я роюсь в коробке под платьем, пока не замечаю то, что действительно заставляет мой пульс участиться. Рисовальный альбом Мейбри. Я вытаскиваю его из коробки и откидываю потертую обложку. Наброски Мейбри выглядят еще более впечатляюще, чем отложилось у меня в памяти. Возможно, моя младшая сестренка отставала в учебе, писала все слова неправильно и к тому же задом наперед, но она умела рисовать. То, как она зорко подмечала детали, почти пугало меня. На первых нескольких рисунках изображена я. На одном – Трэвис и я, сидящие возле байу. На следующем – мост. Потом нарисованы мама и незнакомый мне мужчина, сидящие в ресторанной выгородке – по крайней мере, в чем-то похожем. Интересно, было ли такое в действительности или же Мейбри это придумала? Затем я вижу портрет старого мистера Билли Тейлора и его жены Эрмины. Очень похоже на то, что Мейбри видела этот момент собственными глазами. На рисунке они сидят за столом и смотрят друг на друга. Возможно, Мейбри рисовала это с натуры. Хотя она редко бывала где-либо без меня. И я не помню, чтобы во время моей работы у Тейлоров я видела ее там с альбомом для рисования. Но Мейбри могла быть хитрой и ловкой. Я помню, как несколько раз тетушки звонили в «Напитки и закуски у Тейлора», чтобы сообщить мне, что Мейбри сбежала, и попросить меня найти ее. Обычно она пряталась в самом поместье – под кроватью в доме или за дубами, – скрываясь от мамы. Но, возможно, иногда она действительно сбегала куда-то без нашего ведома, взяв с собой альбом для рисования и запечатлевая в нем увиденное. Судя по всему, ей нравилось рисовать моменты, в которых присутствовали мужчина и женщина. Я чувствую, как сжимается мое сердце. Мейбри знала о нашем отце еще меньше, чем я. Я, по крайней мере, помню, как он выглядел.

Я переворачиваю страницу и вижу набросок еще одной пары. Какая-то маленькая девочка держит за руку мальчика – его я тоже не узнаю́. Девочка прижимает к губам указательный палец. Что-то в этой девочке кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где я ее могла видеть. Следующий рисунок – попугай. Ральф, одно из вымышленных домашних животных Мейбри. У некоторых детей бывают вымышленные друзья. У Мейбри были вымышленные домашние животные. Мне нравился Ральф. Мейбри всегда протягивала палец и ласково бормотала, предлагая попугаю усесться на этот палец, словно на жердочку.

Я вытаскиваю следующую коробку на середину комнаты и открываю ее, готовясь к тому, что может оказаться внутри, и снова выдыхаю, когда вижу, что ее содержимое представляет собой всего лишь смесь одежды и украшений. Ничего особенного я не обнаруживаю. Я роюсь в куче старомодного тряпья: короткие топы, обрезанные джинсы и цветные пластиковые браслеты. Летняя «форма» Кристаль Линн. Между другими вещами втиснута черная ковбойская шляпа, она резко выделяется на фоне выцветших тряпок неоновых цветов. Я надеваю ее на голову, и она сползает мне едва ли не на глаза. У мамы действительно была «ковбойская эра», но мне почему-то запомнилось, что ее шляпа была красной. Я бросаю шляпу обратно в груду одежды и внимательно рассматриваю третью коробку. Должно быть, это то, что я ищу.

У меня кружится голова, и я опираюсь пальцами о застеленный ковром пол, чтобы обрести опору.

«Открой ее».

Я срываю скотч с коробки и отгибаю картонные клапаны. У меня перехватывает дыхание. Это именно то, за чем я приехала. Внутри беспорядочной грудой свалены видеокассеты. Древние, словно динозавры. В большинстве своем это сделанные мамой записи мыльных опер. К горлу у меня подкатывает тошнота. В большинстве своем…

В памяти моей раздается мамин голос – я навещала ее два дня назад, чтобы сказать, что передумала и все-таки поеду в Брокен-Байу. Она с подозрением смотрела на меня, сидя на твердой кушетке в излишне теплой рекреационной комнате клиники «Техасская роза» – места, где удобные поручни для передвижения сочетаются с прекрасными пейзажами в золотых рамах… и над всем этим царит невероятное чувство вины.

– Я хочу, чтобы ты получила назад свои вещи, – сказала я.

– Конечно, хочешь. – Ее морщинистые губы дрогнули в улыбке под основанием прозрачных трубок, которые тянулись от ее ноздрей к небольшому кислородному баллону, лежащему на диване в тканевом мешке. Пустая инвалидная коляска стояла напротив кушетки. Белый халат, предназначенный для человека в два раза более массивного, чем моя мама, окутывал ее хрупкое тело, а седые волосы спутались и напоминали птичье гнездо. Кристаль Линн Уоттерс всегда была безрассудной и непредсказуемой – и никогда не дружила с расческой. В этом она, безусловно, не изменилась. Скорее это ее качество даже усилилось, несмотря на лекарства. Она выглядела такой же хрупкой и пустой, как сброшенные оболочки цикад, которые мы с сестрой собирали на стволах сосен, когда были детьми. Мама пошевелилась и стала отбивать пальцами ритм по своему бедру. Мое детство проходило под стук маминых накладных ногтей. Она всегда стучала ими по чему-нибудь: по рулю, по зубам, по жестяной банке с напитком. Я научилась улавливать ритм этих щелчков, как искусный вор учится вскрывать замки. Теперь длинные акриловые ногти исчезли, вместо них остались ее собственные ногти, тонкие, как бумага, призрак былого, – но их характерный ритм сохранился. И два дня назад он подсказал мне, что нужно быть начеку.

Я тянусь за первой кассетой, когда слышу, как дребезжит дверной звонок внизу. Я замираю. Выжидаю. Звонок раздается снова, на этот раз он долгий и пронзительный – как будто кто-то нажал на кнопку и не отпускает.

Я бегу вниз по лестнице, ожидая увидеть по ту сторону двери адвоката ЛаСалля. Вместо этого я вижу полицейского в темно-синей рубашке поло с вышитой эмблемой, брюках цвета хаки и зеркальных очках. Высокий, с короткой стрижкой и телосложением бейсболиста. Его оружие висит в кобуре на нейлоновом ремне, стягивающем талию.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы, и я вспоминаю, как одета.

Я одергиваю подол своего короткого шелкового халата и расправляю плечи.

– Чем могу быть полезна?

Полицейский пристально смотрит на меня с серьезным выражением лица.

– Можете, мэм. Вы доктор Уилла Уоттерс?

– Да.

Он делает паузу.

– Вы арестованы.

Я стою на пороге босиком и смотрю на него, разинув рот.

– Простите, что? – Я думаю о своей машине, стоящей перед домом, который считается необитаемым. Кто-то, должно быть, вызвал полицию. Но арест? – Я не нарушаю частную собственность. Честное слово. У меня есть письмо…

Полицейский смеется.

– Уилла, я просто шучу. – Он снимает солнцезащитные очки. – Это я. Трэвис Арсено.

Я вижу знакомую ямку у него на щеке, когда он ухмыляется.

Я краснею и откашливаюсь, прежде чем заговорить, – это занимает не менее нескольких секунд.

– О боже, Трэвис.

Его голубые глаза сияют. В целом он такой же, каким запомнился мне. Высокий, широкоплечий, с ямочками на щеках. Но теперь, когда он улыбается, в уголках его глаз видны мелкие морщинки, а между бровями залегает глубокая складка. Интересно, о чем он думает, глядя на меня? Он тоже замечает мои морщины? Не уверена, что мне удалось сохранить свежесть молодости так же успешно, как ему, – даже с помощью косметолога, которого я теперь могу себе позволить. Жаль, что я не почистила зубы, прежде чем приняться за дела. Черт, надо бы одеться! Я пытаюсь вспомнить, воспользовалась ли я дезодорантом сегодня утром.

– Видела бы ты свое лицо, – замечает Трэвис, все еще смеясь. – У тебя был такой вид, словно ты действительно в чем-то виновата.

Мои внутренности стягиваются в небольшой узелок, но я игнорирую это.

– Вид у меня уставший, только и всего.

– Нет. Ты выглядишь великолепно.

Я улыбаюсь, он тоже. Прошло почти двадцать лет с того момента, как я видела эту его улыбку. С того момента, когда мы вместе сидели на дамбе и его ладони шарили по моему телу. С того момента, когда я появилась на пороге его дома посреди ночи, испуганная, охваченная паникой, взывая о помощи. С того момента, как он мне помог. Узелок в животе превращается в твердый камень. А теперь он полицейский.

– Откуда ты узнал, что я здесь? – спрашиваю я, стараясь подавить нервозные нотки в голосе.

Он наклоняет голову.

– Ты серьезно? Полагаешь, ты смогла бы сохранить в секрете то, что вернулась в город? В маленьких городах новости распространяются быстро. К тому же мой брат рассказал, что вчера видел шикарную женщину за рулем машины. И вдобавок Чарли ЛаСалль любит громко разглагольствовать в баре «У Нэн».

Водитель грузовика, который вчера обогнал мою машину на Мэйн-стрит. Значит, это был его брат. Если я правильно помню, у Трэвиса было шесть братьев, но почти все они уехали из города к тому времени, когда я с ним познакомилась. Я думала, что Трэвис тоже уехал, учитывая, какой была его родная семья. Тогда он называл ее «дерьмовой». Мне было известно достаточно, чтобы назвать ее подлинным эпитетом: в лучшем случае токсичной, в худшем – жестокой. Это одна из вещей, которые нас связывали.

Трэвис кивает и смотрит куда-то в сторону. Между нами воцаряется неловкое молчание. Я переминаюсь с ноги на ногу, подумывая о том, чтобы соврать, будто мне нужно куда-то идти, – лишь бы он ушел. Эта встреча совершенно лишняя, с моей точки зрения.

Она не вписывается в мой план «приехать и быстро убраться прочь».

– Ну, спасибо, что зашел.

– Конечно. Я рад, что… – начинает было Трэвис, но я его перебиваю:

– Хочешь выпить кофе? – Вот и весь мой «продуманный» план.

– Конечно. – Войдя в прихожую, он присвистывает. – Давно я здесь не был. Прости, что пришел без предупреждения. И я тебе сочувствую из-за смерти твоих двоюродных бабушек – я слышал об этом.

– Ничего страшного. Спасибо за сочувствие. Я тоже не была здесь несколько лет. – Наши взгляды встречаются, и это длится чуть дольше, чем следовало бы. Я смотрю на свой короткий халат. – Проходи на кухню. Мне нужно переодеться.

Он смотрит на мои ноги.

– Ну, если ты так хочешь… но переодеваться из-за меня не нужно.

Мои щеки вспыхивают еще жарче. Что со мной происходит? Я чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать лет. Я быстро поднимаюсь по лестнице и несколько минут спустя возвращаюсь на кухню. Трэвис смотрит в окно над раковиной.

– По-моему, этот дом и всё, что вокруг, казалось больше, когда мы были детьми, верно?

– Верно.

Он поворачивается и давится кофе, который успел отхлебнуть.

– Что это на тебе?

Я смотрю на свои отутюженные брюки.

– А что не так?

Он смеется.

– Ты собралась в суд или на похороны?

Я наполняю свою чашку горячим кофе.

– Очень смешно.

Он отодвигает для меня стул от кухонного столика, и мы оба садимся. Он поднимает свою чашку.

– Надеюсь, ты не против, что я сам себе налил кофе.

– Конечно, нет.

Похоже, он чувствует себя куда более комфортно, чем я. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не начать постукивать ногой по полу под столом. А Трэвис выглядит совершенно безмятежно, как будто не миновало столько лет.

– Скажу честно, – начинает он, – я краем глаза следил за твоей карьерой. – Он опускает взгляд в свою чашку с кофе. – Я даже купил твою книгу. – Потом снова поднимает глаза. – Ты действительно добилась успеха, Уилла.

Я склоняю голову набок, пристально глядя на него.

– Похоже, ты не смотришь «Ютуб».

Он улыбается.

– Ну, если не считать этого.

– Да. Если не считать этого.

Наступает еще одна неловкая пауза. Взгляд Трэвиса останавливается на большом серебристом термосе, стоящем рядом с раковиной.

– Черт, Уилла. Сколько кофе ты выпиваешь в день?

– Столько, сколько нужно, чтобы справиться с работой.

– Уилла, Уилла, Уилла, – повторяет он мое имя, качая головой и отрешенно глядя на меня.

Каждое лето Трэвис и его братья, еще остававшиеся в городе, наперебой пытались добраться до меня, словно стая волчат – неуклюжих, спотыкающихся, путающихся в собственных лапах. Я была единственной подходящей им по возрасту приезжей девушкой-подростком во всей округе. И я поощряла их рвение. Черт побери, я училась у мастерицы этого дела. Я выросла в женском окружении: Кристаль Линн, Мейбри, тетушки. Как только мальчики Арсено – загорелые, с грязью под ногтями – появились в Тенистом Утесе, я была потеряна. Я почувствовала тестостероновый запах их пота и практически опьянела от него. Трэвис был на пару лет старше меня, и хотя кое-кто из прочих парней пытался привлечь мое внимание, я все равно замечала только Трэвиса. В основном потому, что он меня игнорировал. Но это игнорирование было недолгим.

Вскоре мы стали тайком уезжать по ночам из Тенистого Утеса на его машине, прихватив упаковку из шести банок пива и одеяло. А как-то раз ночью его загрубевшие ладони забрались под мою рубашку, и я не стала его останавливать. Трэвис был моим первым мужчиной. Мне на тот момент было четырнадцать, как и ему. Первый раз был ужасен, но потом мы кое-чему научились. Мы не могли оторваться друг от друга. И после этого каждое лето проходило одинаково. Я приезжала в Брокен-Байу, и между нами все начиналось с того места, на котором мы остановились, как будто не прошло и дня. Это было так легко, так приятно. До того самого последнего лета.

Я откашливаюсь, нарушая тишину. Пытаюсь подумать о чем-нибудь другом, кроме его прикосновений к моему телу. Это было слишком давно.

Но от того, что мы сейчас рядом, воспоминания воскресают так отчетливо, как будто это было вчера. У меня возникает желание взять его за руку. Но теперь его руки – чужие для меня. А мои – чужие, незнакомые для него.

– Знаешь, – я жестом обвожу кухню, – этот дом перейдет к Обществу охраны исторического наследия.

– Правда? – Он все еще смотрит на меня отрешенным, почти прозрачным взглядом.

– Да. Так и есть. – Я отпиваю кофе, ерзаю на стуле. Снова наступает молчание, и я пытаюсь придумать, что сказать, – хотя обычно это не составляет для меня проблемы. Моя карьера построена на разговорах. Но эта обстановка и этот человек выбивают меня из колеи. – Моя мама получила письмо с просьбой забрать отсюда всё, что ей когда-то принадлежало. Поэтому я здесь.

Черт, зачем я ему это рассказываю? Ему не нужно об этом знать. Ему не нужно ничего знать о той коробке с кассетами на чердаке – особенно учитывая его профессию.

– И долго ты собираешься здесь пробыть? – интересуется Трэвис, возвращая меня в настоящее время – на кухню.

– Недолго.

– Жаль. – Он смотрит на часы, берет солнцезащитные очки и встает из-за стола. – Пожалуй, мне пора.

Я провожаю его до входной двери, но на пороге он останавливается.

– М-м… – Он надевает солнцезащитные очки, откашливается. – Может, поужинаем как-нибудь до твоего отъезда? Поговорим.

Я улыбаюсь.

– Конечно.

– Тогда сегодня вечером?

«Нет, ни в коем случае!»

– Ну, я… ладно. Почему бы и нет?

Он улыбается мне в ответ.

– Отлично.

– Договорились.

Мы снова смотрим друг на друга немного дольше, чем следовало бы.

– Хорошо, тогда до встречи, – говорю я.

– Пожалуй, нужно взять твой номер телефона.

Я диктую ему свой номер, и он забивает его в контакты на своем смартфоне. Делает шаг с крыльца, затем останавливается и оглядывается на меня.

– Ты сейчас как, есть не хочешь? Я не завтракал, и мы могли бы вместе поехать в город. Я знаю там отличное местечко для завтрака. – Он коротко смеется. – Точнее, это единственное местечко для завтрака.

«Скажи ему „нет, спасибо“, Уилла. Скажи ему, что у тебя есть дела. Коробка на чердаке ждет». Моя ступня снова начинает сама собой притопывать по земле. Я сую руку в карман, чтобы не начать грызть ноготь на большом пальце. Никаких поездок, никаких ужинов, никаких завтраков с копом, даже если это Трэвис. Особенно если это Трэвис.

– Ну, что? – с улыбкой осведомляется он.

«Ответ – нет», – произносит голос у меня в голове.

Но я голодна, мне действительно нужно поехать куда-нибудь, чтобы поесть, а коробки подождут. Я нашла то, что искала. Какая разница, если я часок отдохну и что-нибудь съем? От этих записей никакого толка, если я не придумаю, как их посмотреть.

Кроме того, в данный момент избегание в качестве способа справиться со стрессом – это не так уж страшно.

– Завтрак – это звучит неплохо, – отвечаю я.