Читать книгу: «Перекрёстки, духи и руны»

Пролог

Не всегда можно удержаться, чтобы не обидеть человека несправедливо, но всегда можно попросить прощения. Для этого нужно главное: не ставить себя выше людей.

Николай Амосов

Любят не тех, кто полезен, не тех, кто хорош. Любят тех, кого любят. Любят за что угодно и ни за что. Любят за то, что любят. Никакая привлекательность к любви отношения не имеет, никакой успех, никакая сила и красота, никакой интеллект. Ничего общего с благодарностью; если это благодарность, то лишь за жизнь, но не свою. Любовь не может быть заслужена, любовь только дарится и – принимается или не принимается. Любовь – сплошная несправедливость.

Владимир Леви «Цвет судьбы»

В классе было не очень шумно, так бывает на последних уроках, к началу которых большая часть школьников отлынивает под любым предлогом. Группа девочек тихо перешептывалась, обсуждая, как обычно в таких случаях, мальчиков.

– А как тебе Марк? – шутя, несерьезно, словно дразня свою подругу, спросила одна из них другую.

Та, обернувшись, оценивающе посмотрела на него, будто взаправду выбрала его и именно этот последний, оценивающий взгляд должен был решить все. Внимательно посмотрев на него, она поморщилась, на ее правильном, симметричном лице появилось выражение неудовлетворенности от увиденного.

– Так у него же вот, – сказала она, показав на половину своего мизинца. Девушки расхохотались.

Недоумевая, Марк затравленно разглядывал свою маленькую руку – большой, указательный, безымянный, средний, мизинец. «Пальцы как пальцы», – подумал он, с обидой глядя на сидящих на партах девчонок. Досаднее всего, что с ними была Наташа, в которую он, несмотря на все ее издевательства, был безнадежно влюблен. Она была его наваждением, от образа которой, явившейся однажды во сне, у него случилась поллюция. Он ходил за ней везде незримой тенью, становясь в ее присутствии частью мебели, чтобы просто быть рядом, тихо вздыхая ей вслед и наблюдая, как она общается с другими мальчишками. Он видел, как те лапают ее, а она больше для вида, чем со зла, раздает им тумаки.

Картина прошлого треснула, как брошенная в костер фотография в рамке, он замотал головой, избавляясь от нее, сейчас она мешала ему: эти воспоминания, такие болезненные, колючие, жгли ему глаза. Рядом, поскуливая, сидел Мик, закончив свои собачьи дела, он ждал вечерней порции корма.

– Вот она! – просиял его хозяин, показывая псу, своему почти единственному другу, девушку, подходящую к дому. Мик облизнулся.

– Она сделает меня настоящим мужчиной, поможет мне с моим перевоплощением! – продолжил Марк, не мигая глядя на приближающуюся фигуру.

Мик, почувствовав желание хозяина, который, видимо, тоже хотел вечерней порции мяса, облизнулся и проскулил что-то, переминаясь с лапы на лапу от нетерпения.

Девушка шла не торопясь, о чем-то задумавшись, ее темные волосы спадали ниже плеч, подчеркивая женственность фигуры, белая вязаная шапочка и такой же шарфик, а также кремовая курточка с белой опушкой на капюшоне делали ее похожей на снегурочку. Наташа неторопливо шла домой, нерегулярные порывы ветра гнали впереди нее фантик от «сникерса», дорога была по-весеннему размыта, и лишь на обочине виднелся серый залежавшийся снег.

– Привет! – сказал ей кто-то. Голоса она не узнала и, обернувшись, никого не увидела. – Привет! – услышала она снова. Она повернула голову, и взгляд ее опустился вниз, на человека, который к ней обратился. Она была довольно высокого роста, почти под два метра, и подобный конфуз с ней иногда случался. Перед ней стоял маленький паренек, лицо казалось знакомым.

– Я Марк, мы учились вместе! – сказал он неуверенно, видимо, сильно волнуясь.

Она снисходительно улыбнулась.

– Да, я тебя помню.

Выбор, подавление, вселение

О, никогда под бледною луной

Так пышен не был тот уют лесной,

Где женщина о демоне рыдала.

Самюэль Тейлор Кольридж «Кубла Хан, или Видение во сне»

Ночь, темная и беззвучная, поглотила все в свои объятия, и лишь тусклый свет фонаря освещал запорошенную снегом подворотню. Он любил такие ночи, ночи охоты в этом оживленном мире, где каждый выживал как мог. Приходилось приспосабливаться, чтобы выжить. А чтобы существовать хорошо, необходимо проявлять изобретательность и очень осторожно взвешивать каждый шаг, дабы сохранить с большим трудом скопленную энергию. Он много думал об этом мире, обо всех его мрачных и несправедливых особенностях: отчего людям, столь бездарно тратящим свою энергию, людям, не способным в полной сладостной безудержной истоме наслаждаться жизнью, отмерено ее так много. Он поморщился, как от зубной боли, при этих мыслях, но внезапно взгляд его оживился. «Захрустел снег», – подумал он, уже готовясь к оценке того, по силам ли ему эта жертва. Темная фигура, повернув из-за угла, шла в сторону подворотни к тому фонарю, возле которого притаился Бес. И хотя свет не играл для его зрения никакой роли, ему нравилось сидеть именно здесь, люди любят свет и освещенные дороги, следовательно, и охотиться нужно возле таких мест, полагал он, стараясь рационально распределить свои силы, чтобы не бегать по дворам в поисках пищи.

Изучая приближающегося человека, он уже получил часть истории его жизни, и ликованию его не было предела. «Женщина одинокая», – радостно думал он и внутренним чутьем стал обнюхивать ее ауру, черные вкрапления, трещины, проблемы в жизни, с мужчинами. Разумеется, ему не дано видеть все, как другим, более развитым существам, до могущества которых он грезил добраться, но того, что ему открылось, было достаточно.

Девушка, ощутив непонятное волнение и даже страх, озиралась по сторонам, но вокруг было тихо. «Что это со мной?» – подумала она, чувствуя, как сильно бьется сердце.

Бес выжидал. Есть ли у нее защитник? В этом сумбурном глупом мире у такой серой мышки с пробитой аурой мог оказаться защитник, этакий дух покойной бабушки, мелкий ангелочек с розовым задом и белыми куриными крыльями. «Нет, не похоже», – оскалившись в предвкушении, подумал он. Точно нет. И, сорвавшись с ветки, полетел к жертве.

Неутолимое волнение и чувство опасности, страха не давало ей покоя, как в то утро, когда умер дедушка. Вдруг нахлынуло это болезненное воспоминание, где-то гаркнул ворон, и с ветки посыпался снег, это резко выдернуло ее из печальных грез прошлого.

«Странно, – подумала она, – ветра же нет, да и птиц тоже. Отчего так холодно? Ноги мерзнут, надо хорошую новую обувь взять, только вот где взять деньги на эту обувь?»

С тоской подумав о своем одиночестве и смерти дедушки, она едва не разрыдалась. «Да что же это со мной? Не хватало еще на холоде расплакаться, домой надо», – и, шмыгнув носом, она поспешила к дому, к любимому с детства скверу, где жили воспоминания о маме, папе и дедушке, их никого уже нет, только сквер и чужой снеговик возле подъезда. Едва сдерживая подступившие слезы, она взлетела по лестнице, на автомате открыв дверь домофона, и, лишь зайдя в квартиру, разрыдалась.

Преодолеть первую границу ауры было нетрудно: за века он научился справляться с этим мастерски, вторая граница – скорлупа, тоже не представляет для него особой сложности, надо лишь немного поддеть, впрыснуть туда темную и вязкую жидкость, словно гарпун, и человек сам начнет накручивать себя, тем самым всосет его, впустит в свои покои, и вот здесь уже можно обживаться. Радуясь теплу жизни, Бес осклабился:– «Эта дуреха накручивает себя так лихо, что у меня с непривычки может случиться несварение и запор, – в сердцах подумал он, забавляя себя, – добраться хотя бы до первой струны души¹! Хотя ладно, это я тороплюсь, сначала надо поесть и обустроить тут все», – закончил свои рассуждения Бес.

…Ей снился сон. Она сидела на остановке в безуспешной попытке уснуть, но слишком короткий плед, закрывающий лишь половину тела, лишал ее этой возможности, а жесткие деревянные сиденья врезались в бок, заставляя менять положение тела. В бесконечных попытках устроиться она в итоге продрогла. Холодный ветер, какой бывает в конце октября, забирал тепло отовсюду, готовя землю к долгому летаргическому сну, сжимая, стягивая реальность окружающего мира в черно-белые тиски уныния и скорби по безвозвратно потерянному солнцу.

Ощутив, что рядом кто-то есть, она напряглась, заозиралась по сторонам, но вокруг был только холодный ветер и печаль. Вдруг она ощутила, что мимо нее кто-то прошел, стало жутко, пустая остановка, и вокруг никого, только острое понимание чьего-то присутствия. Встав и завернувшись в плед, который мало спасал ее от холода, она решила обойти остановку, заглядывая за каждый осиротевший без зелени куст. Подойдя к витрине, где красовались, привлекая ее внимание, различные товары, которые теперь продавались на каждой остановке, от стирального порошка до консервированного зеленного горошка, она просто стояла, вслушиваясь в тишину. Мир вокруг застыл в каком-то садистском оцепенении, словно все самое худшее уже произошло. Еще раз осмотрев витрину, она вернулась на скамейку, укутавшись с ногами в плед. И снова это ощущение ужаса, сковавшее ее лицо гримасой невыразимого страха: рядом кто-то присел, кто-то невидимый, кто-то желающий ей зла. Вскочив, она уперлась спиной в витрину, тараща глаза на пустую продуваемую ветром остановку, пока чувство угрозы не переместилось ей за спину, заставив отпрянуть от холодного стекла. «А может, там кто-то есть?» Присев, она стала всматриваться в стеклянный полумрак киоска, и полок позади кассового стола, пока не увидела глаза, только глаза без остального лица, ее глаза в отражении витрины, очень злые глаза.

Реальность поплыла, и она оказалась в своей квартире в прихожей перед зеркалом, бешено колотилось сердце, из зеркала на нее смотрело ее лицо, но страх собственного отражения не отпускал. Услышав шорохи в гостиной, она улыбнулась, с чувством облегчения выдохнула. «Это дедушка! Надо ему обо всем рассказать», – подумала она, радостно поспешив в комнату. Но, почти оказавшись на пороге, она столкнулась с кем-то невидимым. Отброшенная неизвестной силой к стене, она прижалась к ней в необъятном ужасе, осознав, что дедушка умер, так же как и мать, и отец, а в ее квартире кто-то есть. Дернувшись, она побежала в спальню, судорожно вцепившись ногтями в древесину двери, защелкнула шпингалет с какой-то фанатичной уверенностью, что он способен ее спасти. Прыгнув в кровать, она укрылась одеялом в тщетных попытках унять озноб и страх, от которых тряслись ее руки, зубы и все тело. Прижав к себе ледяные ноги, она обхватила их руками вместе с подушкой. В полумраке комнаты тикали часы, а из гостиной доносились шорохи и шаги…

Проснувшись, она подскочила на кровати, вся покрытая липким холодным потом и гусиной кожей от ужаса и реальности сна, а страх выйти из спальни был ощущаем физически.

Красное на сером

О одиночество, как твой характер крут!

Посверкивая циркулем железным,

Как холодно ты замыкаешь круг,

Не внемля увереньям бесполезным.

Белла Ахмадулина

– Что с твоим лицом? – вытаращив свои большие совиные глаза, прошептала, не скрывая своего удивления, Нонка. Ты опять всю ночь ревела?

– Почему опять? – возмутилась Юля. И не ревела я, это простуда, а еще не выспалась.

– Ну, ну, – многозначительно и недоверчиво проворчала Нонка. Что же тебе мешало выспаться, у тебя завелся герой-любовник? – с нескрываемым сарказмом продолжила она.

– Что, больше сказать нечего? Какая бурная фантазия! Просто не выспалась, легла поздно, и отстань уже от меня, – зашипела Юля, чувствуя досаду.

Нонка лишь фыркнула в ответ.

«Вот зараза, тоже мне подруга, ехидная. Ей-то что, новая тема для сплетен. Это у меня ночь была ужасной, эти мерзкие сны. И отчего так тошнит, и, наверное, нервы, – думала Юля. – Надо взять что-нибудь для нервов, хоть валерьянки. Ох, уже половина девятого, Леонид Аркадьевич скоро придет, надо приступать к работе, хочешь не хочешь, а отчет сделать надо к обеду. А то все только позлорадствовать могут да посплетничать – это запросто, как эта Нонка – «подруга», тоже мне, наверняка уже кости мне перемывает, – мысленно ворчала на коллегу Юля. – Ну точно, вон уже с кем-то перешептывается, ладно надо работать».

Время близилось к обеду, когда, закончив и распечатав отчет, Юля наконец расправила затекшую спину и отправилась к своему начальнику. И, постучав, вошла в кабинет.

– Ах, Юлечка, проходите, – засопел Леонид Аркадьевич, перебирая груду папок в своем шкафу. Из-за своего грузного, габаритного тела он страдал от постоянной одышки, впрочем, это не мешало ему, если верить слухам, конечно, приударить за молоденькими девушками, особенно практикантками, и даже за понятно, какие услуги, устраивать их на работу. На Юлю же он всегда смотрел как на пустое место, что ее только радовало, и она оставалась просто бессмертным пони, выполняющим любые задания, даже не входящие в ее компетенцию, что позволяло ей хоть и много, но тем не менее спокойно работать.

– Отчет, Леонид Аркадьевич, – елейным голоском прошептала Юля.

– Ну, Юлечка, ты, как всегда, ответственна и пунктуальна, – пропел Леонид Аркадьевич и, раскрыв папку, стал внимательно изучать результат ее трудов.

Она терпеливо ждала, пока он, вытирая платком пот со своей отражающей свет лампы лысины, закончит чтение. И, заметив в его глазах блеск удовлетворенности спросила, поздно спохватившись двусмысленностью своего вопроса:

– Что-нибудь еще, Леонид Аркадьевич?

Леонид Аркадьевич с интересом самца гориллы, увидевшего новый банан, пронзил ее взглядом, с аппетитом ресторатора оценивая ее фигуру и грудь как некое меню, словно прикидывая очередность блюд, и, лишь дойдя до ее лица, выражающего беспристрастность и терпение, его взгляд стал более осмысленным.

– Вы простите мне мою бесцеремонность, Юлия, но говорят, вы не спите по ночам, плачете. У вас проблемы с молодым человеком?

– Леонид Аркадьев… – запнулась Юля от подступившего к горлу кома, что дало возможность ее начальнику перебить ее и продолжить.

– Да, я понимаю, не мое дело, – хитро улыбнулся самец гориллы, – но если вам, Юлечка, потребуется мой дружеский совет, я всегда рад его дать. Вы ответственный сотрудник, Юлия, в отличие от многих здесь работающих, и мне бы хотелось, чтобы на этой почве между нами возникли бы более дружеские отношения.

«Вот тебе раз, „туши свет“, что называется», – с удивлением посмотрела на него Юля.

– Я всего лишь приболела, Леонид Аркадьевич, зима – холодно, но я уже выздоровела, – промямлила она, не зная, что сказать, чтобы как можно быстрее покинуть его кабинет.

– А, ну конечно, Юлечка, извините мне мою назойливость, вы можете идти, и лечите свою простуду, неправильно это – переносить ее на ногах, а в следующий раз можете взять больничный, – многозначительно закончил самец гориллы, уткнувшись взглядом в ее живот как в главное блюдо предстоящего торжества.

Выйдя из кабинета, она чуть не разрыдалась от своей беспомощности.

– Знает, свин, что я одна, – прошептала Юля, выйдя на кафель продуваемого сквозняками холла, тая и расползаясь в разные в стороны от своей беззащитности и одиночества, она поспешила в уборную.

И тут откуда-то из глубины ее сущности поползла озлобленность на весь мир и непреодолимое желание выцарапать Нонке глаза. «Вцепиться в ее широкую накрашенную физиономию и…Господи, откуда у меня такая кровожадность»? – одернула себя Юля, испугавшись, она посмотрела на свое отражение и умылась холодной, ледяной водой, бьющей из крана, который она на нервах открыла на полную.

Входя в глухую оборону, подобно ежу, и с большим трудом подавив гнев и боль, она, вернувшись на рабочее место, погрузилась в рутину работы, стараясь забыть, не думать о произошедшем и поскорее дожить до вечера и добраться до дома. От мыслей о доме, как об оазисе защищенности, крепости стен, ей стало легче, словно она уже оказалась в нем, в каменной броне родных стен.

Пять рабочих часов пролетели быстро. Бросив взгляд в окно, она заметила, что стало смеркаться, обрадовавшись и с облегчением выдохнув, только бы покинуть это место, она стала собираться, но тут возле ее стола вдруг появилась габаритная фигура с улыбающимся лицом.

– Гоша? – удивилась она, глядя на водителя и курьера, уже успевшего вернуться обратно.

– Это вам, Юлия, – явно скромничая, прошептал он, положив ей на стол шоколадку.

– Спасибо, – вежливо улыбнулась Юля. «Вот приставучий детина, только тебя мне сегодня не хватало. Как объяснить, что я с детства не люблю шоколад, сказать – обидится, не сказать… Да лучше ничего не говорить», – немного подумав, решила она.

– А в честь чего презент? – спросила Юля, причем голос, весь день сдерживающийся от внутренней агрессии, прозвучал слишком строго и холодно, так что выражение «счастливого дурака» просто смылось с лица Гоши.

– Просто так, – промямлил тот. – Вы сегодня такая красивая.

«Да ладно, я красивая, что за день сегодня? Спокойно, Юлия, держи себя в руках, не надо отыгрываться на бедном Гоше».

– А что, я обычно страшная? – спросила она тем же голосом и искренне надеясь, что парня сейчас просто сдует.

– О нет, я ничего такого не хотел сказать, извините, Юлия, мне пора! – протараторил Гоша и быстро ретировался.

И тут ее как прорвало, долго сдерживаемые эмоции выплеснулись на волю истерическим смехом и болью в животе от бессилия остановить этот смех, который, как терапия измученных нервов, шел из глубины души, давая грубому физическому телу порцию эндорфинов. Утерев слезы радости, она, спешно убрав документы по ящикам и выключив компьютер и свет, вышла на улицу. Падал легкий снежок, городом владели безмятежность и спокойствие, свойственные последнему дню недели, пятнице.

Истерический смех, немного поднявший ее настроение, вся эта суета и кошмар прожитого дня отошли, вторя атмосфере города, на второй план – темных закоулков души, жаждущих забвения, только вместо спокойствия и неги пришла пустота, пустота «пустой квартиры и одиночества», когда спешить домой не имеет смысла, а жизнь теряет свое сакральное значение любить.

Сладостный реализм сна

Когда человек спит, нечто в его сознании позволяет ему понять, что все происходящее – это сон.

Аристотель

С трудом открыв слипшиеся от долгого сна веки, он потянулся, тело с сонной истомой выгнулось и с неохотой расправилось, вяло раскинувшись на кровати. Часы на будильнике показывали двенадцать часов дня. «Прилично», – подумал он, посчитав в уме продолжительность этого ночного полета, учитывая, что лег спать он в шесть вечера, а встал в двенадцать дня. Нехотя повернув голову, он посмотрел, как солнечные лучи, проникая сквозь плохо зашторенные занавески, греют паркет длинными солнечными колоннами. Рядом тихо тикают все те же часы, а в комнате пахнет сном, этим приятным запахом домашней неуклюжести и несобранности, в каком-то смысле даже уютом, теплом пледа, подушек и хорошей книгой, обязательно сказкой.

Он улыбнулся, встал. Пройдя на кухню, поставил чайник, кофе он не пил принципиально, учитывая его хобби и в связи с важностью контроля своего сердечного ритма и дыхания, кофе являлся тем напитком, употреблять который любому сновидцу было противопоказано. Телевизор он тоже не любил, слишком много мусора, способного засорить пространство сна, потому он предпочитал радио, включив которое он узнал знакомую передачу «стола заказов», где люди звонят и просят поставить любимую песню, он тоже иногда звонил туда, музыку он любил, хорошую музыку и качественный звук. Увидев свою фотографию с братом, он по-доброму улыбнулся. Молодые, смешные, сонные и, хотя брата уже нет в живых, это фото все равно будило в нем лучшие воспоминания.

Сеня был его старшим братом, первопроходцем, изучившим пространство сновидения и осознанность сновидений, дотошным, смешным, он знал кучу анекдотов и обожал солнце и море Юга России. Считал эти края самыми чистыми и правильными. Семен никогда не понимал этой любви брата, даже потом, когда Сени не стало и он начал общаться с ним во снах, тот всегда говорил ему какую-то чушь о правильном солнце и песочных часах из самого мелкого южного песка. Протерев фото рукой, Семен поспешил выключить чайник, свист которого уже начал усиливаться. Сегодня у него важная встреча, в узких кругах существовал, как это ни странно, спрос на осознанных сновидцев, На протяжении всей истории человечества таинство сна притягивало внимание жрецов, магов, философов, правителей. Снам придавали большое значение, стремились раскрыть их загадки, предсказать судьбу, итоги важных политических решений. В древности верили, что душа во время сна может покинуть тело для общения с богами. Также известно существование у буддистов такой практики, как разновидности йоги, способствующей осознанному существованию во сне. Да и в Библии описана история, как Иосиф объяснил фараону значение сна², чем спас население Египта от голодной смерти. Самое первое же письменное подтверждение об осознанности сна содержится в письме, написанном в четыреста пятнадцатом году нашей эры Блаженным Августином³. Он описывал опыт сна Геннадиуса, доктора из Картежа, который маялся вопросом загробной жизни и непроизвольно проснулся во сне. Что касается термина осознанного сновидения, то его ввел голландский психиатр и писатель Фредерик Ван Эден⁴ в тысяча девятьсот тринадцатом году в статье «Исследование сновидения», а позднее существенно доработал этот феномен Стивен Лаберж⁵, американский психофизиолог, который подробно расписал практики вхождения в своих книгах «Осознанное сновидение» и «Практика осознанного сновидения». В эзотерической литературе сам термин возымел известность благодаря Карлосу Кастанеде⁶. Сам Семен несколько раз читал его книги, но они казались ему слишком сложными, да и Сеня, по чьим стопам шел Семен, отзывался о нем посредственно. Семен в развитии своей способности осознанных сновидений во всем полагался на старшего брата, отчего, экономя силы, получал самую важную и необходимую информацию как о сне, так и способах существования там. Из литературы, которую братья нашли любопытной, выделялись труды В.И. Громова «Осознанные сновидения», в которых имелись наборы техник по осознанному существованию во сне, а также Роберта Алан Монро⁷ «Путешествие вне тела». И хотя способы, подробно расписываемые многочисленными авторами, никогда не работали именно так, как должны, и все приходилось подгонять под себя, братья, и особенно Сеня, ушли в этом вопросе очень далеко, создавая свои способы и систематизируя знания. И лишь потом, когда Сени не стало, Семен продолжил этот путь один.

В Измайловский парк, где была назначена встреча, он приехал за полчаса до назначенного времени, смахнув со скамейки выпавший снег, он стал наслаждаться умиротворением зимней природы. Эта встреча его мало беспокоила, все как всегда, извлечение нужной информации, прощупывание слабых мест, чтобы втереться в доверие к власть имущим, или шантаж, ведь если знать по наводке осознанных сновидцев, что искать, можно не только сэкономить время, но и много чего найти.

Его вероятный собеседник появился за десять минут до назначенного времени, и хотя в парке в субботу гуляло мало народу, этот человек выделялся среди всех, что-то неуловимо холодное проскальзывало в его взгляде и интересе к этому месту. Увидев Семена, он зацепился за него взглядом, и тот кивнул ему в ответ.

– Добрый день, это вы Семен? – спросил незнакомец, подойдя ближе.

– Да, а вы, видимо, Генрих?! Присаживайтесь!

Незнакомец, слегка брезгливо оценив скамейку, смахнул с нее снег и сел рядом с Семеном, руки друг другу они так и не протянули.

– Да, это я Генрих. Мне говорили, что у вас есть достаточно необычные способности, которые в известной степени были востребованы моими, так сказать, знакомыми.

– Да, такое возможно. Что вас интересует? – холодно, по-деловому спросил Семен.

– Есть определенный человек, к которому мы никак не можем подобрать ключ. Вы понимаете?

– Да, я понимаю, – кивнул Семен, не спуская взгляда со своего собеседника. Не нужно подробностей, только фото и его данные.

– Да, конечно, – удовлетворенно кивнул Генрих, доставая из внутреннего кармана конверт. Это вам.

Семен взял его, взвесил на руке, конверт был довольно плотным и весомым.

– Очевидно, здесь не только фото? – спросил он.

– Да, это ваш аванс.

– Вы очень щедрый человек, – убрав конверт в карман, ответил Семен. Какого рода ключ вам нужен?

– Любой. Нам нужен любой ключ и желательно характеристика вероятных слабых мест нашего человека.

– Сроки?

– Недели вам хватит?

– Вполне, – уверенно и даже немного расслабленно ответил Семен.

– Тогда до встречи, через неделю на этом месте, – закончил его собеседник и, не дожидаясь ответа, встал и пошел в сторону выхода из парка.

Семен молча посмотрел ему вслед, тоже встал, но пошел в другую сторону, он любил этот парк, а еще ему нужно было подумать.

«Странный этот Генрих, даже для человека, знающего и понимающего возможности осознанных сновидений. Одет хорошо, но без излишеств, строгий деловой стиль. Часы, может быть, перстни?.. Нет, ничего этого на нем не было. Обручальное кольцо? – Семен даже нахмурился, пытаясь вспомнить и восстановить образ своего клиента до мелочей. – Нет, кольца не было, запонок тоже, галстук простой, без оригинальности, такие все носят. А пришел он на десять минут раньше, пришел, не торопясь, спокойно осматриваясь, он привык приходить заранее. Что из этого следует? Либо он пунктуален и любит контроль, либо он посредник, вероятно, его хозяин или босс даже не в курсе, каким способом его слуга получит нужную ему информацию. И просто приказал ему подобрать подход к этому человеку, найти ключ, и он обратился ко мне. Да, это логично. Хотя есть еще третий вариант, что Генрих – никакой не Генрих, а сотрудник спецслужб, – но об этом Семен даже не захотел думать, ибо это было очень плохо, прежде всего для его безопасности и свободы перемещения. Что касается поставленной задачи, то она проста и банальна, и вполне достижима. – Что ж, небольшой отдых перед этой работой я могу себе позволить». – Семен даже слегка улыбнулся.

Он шел по залитой солнцем аллее, свежий зимний воздух приятно наполнял легкие кислородом и бодростью; увидев девственное покрывало непротоптанной тропинки, он с азартом и даже радостью свернул на нее, наслаждаясь солнечной погодой и хорошим настроением. Проходя мимо припорошенных снегом кустов, внимание его привлекло какое-то несоответствие, нога замерла в шаге, и он обернулся. Из-за куста виднелась голая рука. Он подошел ближе и отодвинул ветки, осыпался снег, и картина была жуткой. На белом пушистом снегу лежало обнаженное мертвое тело девушки. Семен пошатнулся. Он и раньше видел смерть, видел мертвым своего брата, когда тот покончил с собой и навсегда ушел в мир снов, видел мать, сестру, что умерла совсем маленькой от воспаления легких, много раз хоронил друзей. Но такого! Длинные светлые волосы так засалены и покрыты пылью и грязью, что потеряли цвет, изможденное болью и страданием лицо, синюшные кровоподтеки на руках, животе и ногах, слипшиеся от крови волосы между ног. Холодные, пустые небесно-голубые глаза, потерявшие веру и надежду на жизнь, на встречу с любимыми, с мамой, папой, возможно, парнем, домашним животным, надежду снова прикоснуться к теплу родных стен. «Она умирала долго, – понял он, – сначала психологически ее сломали и только потом физически, умирая, она уже свыклась со смертью, и было отчего – ее изнасиловали. Что за животное могло сотворить такое?» – прошептал Семен, не чувствуя, как сильно сжаты его кулаки в карманах куртки. Не сразу сообразив, что ему делать, он не своим голосом позвонил в экстренную службу.

Бойлерная

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными.

Откровения Иоанна Богослова глава 6

Раньше его часто мучили сны, кошмарные, тяжелые, где он тонет, бесконечно тонет в земле. Разводит ее руками, жирную, сочную после дождя землю, что превращается в жижу, затаскивая его в себя, а он, он вонзает в нее пальцы в попытке спастись, выплыть, хватает перекошенным лицом воздух, но потом захлебывается этой грязью, чувствует ее вкус, скрипучий вкус земли на зубах, и тонет во мгле этих нечистот, видя, как земля смыкается над ним крышкой гроба, погружая его во мрак вечного болотного тления.

Но все изменилось, когда появился Денни. Марк не помнил, как это произошло, хотя много раз напрягал свою не очень умную голову в порывах логического рационализма, но все без успешно. Да это и неважно, ведь Денни научил его не бояться, полюбить ее, эту зловонную грязь, воплощение всех мыслимых пороков. И вот Марк сам стал есть ее во снах, с удовольствием и фанатизмом человека, дорвавшегося до самого лучшего лакомства своей жизни, погружаться в нее, словно в целебную грязевую ванну. И сны ушли, оставили его, а Денни остался, он еще многому научил Марка, в том числе самому главному: как утолять голод и желание. Вспомнив вчерашнее наслаждение от обладания своей первой женщиной, Марк снова возбудился, несмотря на то, что был очень изнурен этим знакомством с женщиной.

Ее крики, ее тело – как же ему было хорошо. «Целая женщина, и вся моя», – думал он, не дурацкие картинки мужских журналов, которые покупал Марк, каждый раз краснея на кассе, а настоящая женщина, дышащая, пахнущая своим неповторимым запахом, женщина, которую он, Марк, выбрал себе сам, как настоящий мужчина.

Чувствуя волнение в штанах, он заерзал на скамейке. «Не вовремя, у меня сейчас важное дело», – подумал он, стараясь перенаправить мысли в другую сторону.

Подозвав к себе Мика, он поправил ему крепление на его собачей коляске, Мик был его главным другом, не считая Денни, конечно. Пес-инвалид, потерявший задние лапы и перемещающийся теперь при помощи маленькой двухколесной тачки вместо задних ампутированных лап. Посмотрев на хозяина, пес, явно довольный прогулкой, ткнулся ему в руку черным влажным носом.

«Вот такие мы с тобой искалеченные формы жизни», – говорил раньше Марк, глядя на своего единственного друга, а Мик податливо поскуливал, будто понимал, видимо по интонации, значение слов. Но теперь, когда Марк стал настоящим мужчиной, он уже не думал так, с уверенностью Бога глядя в будущее, он верил, что теперь он сможет позаботиться о Мике и себе.

Встав, он пристегнул собаку к поводку и пошел к своей «ниве».

Его новая женщина должна была вот-вот появиться, открыв заднюю дверь машины, он стал ждать.

Светловолосая красавица выпорхнула из дверей подъезда, явно спеша, и даже не услышала, как ее окликнули, пока случайно не повернула голову и не увидела, как маленький человек ростом с хоббита машет ей рукой.

– Что нужно этому карлику? – подумала Катя, подойдя ближе.

– Извините ради бога, – начал маленький человек. У меня задняя дверь сломана, и я не могу поставить туда Мика.

– Кого? – с непониманием глядя на него, спросила Катя, но тут увидела пса на этих жутких колесах вместо задних лап и от неожиданности даже сделала шаг назад.

– А что это с ним?

– Пес попал в ДТП! – неумело пошутил Марк, рядом с такой роскошной красавицей, он вдруг снова стал чувствовать себя неуверенно. «Что за глупость я сказал?» – подумал он.

– Вы не поможете?!

– Да, конечно, – не очень понимая, что нужно сделать, быстро ответила Катя. А я вас знаю. Вы чинили нам кран на этой неделе. В ванной и на кухне, – вспомнила Катя и даже немного улыбнулась. Вы ведь Марк?

– Поддержите, пожалуйста, дверь, а то она все время падает, – попытался улыбнуться в ответ маленький человек, но улыбка получилась у него сухая и натянутая, как у безумца.

– Да, я Марк. Краны, надеюсь, до сих пор работают, – нашелся наконец он после неловкой паузы. И, наклонившись, поднял пса вместе с коляской и осторожно поставил внутрь машины, незаметно вытащив из нагрудного кармана куртки салфетку.

Катя, видя, с какой любовью этот человек заботится о бедном животном, даже устыдилась своих недавних мыслей о нем.

– Он не кусается? – спросила она.

– Нет, что вы? Мик добрый.

И дождавшись, когда девушка наклонится, чтобы погладить собаку, Марк, прыснув на салфетку хлороформ, зажал ей рот. Так и не поняв, что случилась, девушка обмякла и повалилась на него. Быстро закинув ее в машину, Марк огляделся по сторонам. Дети играют на площадке, бабушки возле подъезда обсуждают кого-то, никто ничего не видел. Повернувшись к машине, Марк быстрым движением воткнул ей в рот кляп, а руки и ноги сковал наручниками, после чего, снова оглядевшись, закрыл заднюю дверь «нивы».

Теперь его ждут сладостные пять дней ожидания, девушка должна ослабнуть, в противном случае мне с ней не справиться с моим-то ростом, да и руки. Марк посмотрел на свои маленькие, как у ребенка, ладони. Нет, пусть ослабнет, а потом она станет моей женщиной. Включив любвеобильную попсу на радио, он скоро тронулся с места.

«Как же это здорово – любить», – подумал он, вслушиваясь в слова песни.

Боль, Страх и Старые Кости

Есть счастье еще и когда в пути

Ты сможешь в беду, как зимою в реку,

На выручку кинуться к человеку,

Подставить плечо ему и спасти.

Эдуард Асадов

…Полный междугородный автобус направлялся на курорт Минеральные Воды в Ставропольский край. Она сидела рядом с родителями, ощущая себя самым счастливым человеком на свете. «Здорово, что меня отпустили на работе, – думала она, вспоминая про очередность отпусков и что Леонид Аркадьевич все же подписал заявление на отпуск. За окном стремительно менялся пейзаж, зима, сугробы, грязные дороги оставались позади, уступая место солнцу, ласкающему ее лицо, теплу и лету. И теперь все, все будет хорошо! По-другому просто не может быть», – думала она, излучая детский восторг и счастье от этой поездки и грядущего отдыха.

Она посмотрела на отца, на его выбритую, шершавую мужскую щеку, надежное плечо на которое можно прилечь, забыв обо всем, отец что-то рассказывал смешное, а в ее глазах горел бенгальский огонь праздника, восторга, ликования, она смотрела на отца, на маму и смеялась вместе с ними. Внезапно они въехали в темный подземный туннель, появился ветер мерзкий, грязный, такой бывает перед сильной грозой или бурей, поднимая дорожную пыль, острую, как крошка битого стекла, царапая лица и не давая дышать. Вдруг ветер стих, послышался шум, выстрелы, приказы людей в масках. А она вдруг превратилась из взрослой в маленькую девочку восьми лет, вцепившуюся в руку отца, она смотрела на него растерянно, глядя, как растекаются пятна крови, стремясь соединиться друг с другом.

– Его больше нет, папа умер, – шепчет ей мать, прижимая к себе и стараясь заслонить ее маленькое тело от всех ужасов, закрывая ей уши своими теплыми заботливыми руками.

Обняв мать, она плачет от бессилия, что она опять такая маленькая, что папы больше нет и она ничем не может помочь. Шум и крики людей усиливаются, и их разлучают, разрывают настолько резко, что она не успевает ничего понять. Давка, люди бегут, затаптывая друг друга, ее мать тянется к ней, снова оборачивается, снова тянется, что-то кричит сквозь кошмар и ужас происходящего и безудержно тянет ей свою ладонь, словно нить, ведущую ее обратно к дому, быту, семье. Но дотянуться нельзя, давка, люди сминают их, не давая возможности сомкнуть руки и воссоединиться.

Темно, автобус, вдруг ставший бесконечным вагоном, продолжает ехать по туннелю. Толпа людей уносит мать все дальше к светящемуся белым светом выходу из туннеля и автобуса, словно они едины, снова слышатся выстрелы, моргают лампы желтые и грязные они не дают достаточного света, на них нельзя опереться, и она теряет мать, только на мгновение, но уже не находит ее и мать затаптывают, с широко раскрытыми от ужаса глазами она тянет сквозь тела и ноги людей ей руку и хватает ее. Она снова взрослая, снова сильная она защит, но по телу матери тоже расплываются пятна крови.

– Но тебя же задавили, – недоуменно говорит она, будто упрекая мать в неискренности. – В тебя не стреляли!

Но мать уже мертва, а ее рука, еще не давно тянущаяся к ней, теперь холодная и вялая.

– Вот ты и осталась одна! – говорит ей дедушка, стоя перед ней и телом матери.

– Да, – соглашается она и плачет, вспоминая о том, что дедушку она тоже похоронила. И тут фигура деда начинает трескаться и разлагаться у нее на глазах, тлеет одежда, лопается кожа, открываются мясо и кости. – Дедушки теперь тоже нет, – говорит она сама себе, утопая в сумбурности, путаности мыслей, словно в болоте, в которое превратилось ее сознание.

И только голос: – Вот ты и осталась одна! – звучит в ее голове…

Проснувшись, она начинает плакать от повторного осознания потери и от той боли, которая последовала, когда из ее жизни вырезали этот кусок души, связанный с ними. Содрогаясь всем телом, она ревет и кричит, пока приступ удушья, тошноты и боли в сердце не сковал ее, сгибая тело в кольцо. И вот она пытается вздохнуть, первый раз, второй, третий, получилось – она дышит.

Вытягивая руку, она упирается ею в пол, сползая с кровати, и тихонько на четвереньках добирается до ванной. Холодная вода от развинченного вентиля вырывается из крана на ее голову и красное от слез лицо. Нестерпимо болит сердце. Пройдя на кухню, она достала купленный зачем-то на днях корвалол, щедро плеснув его себе, не отмеряя никакие капли, долила воды и залпом выпила, даже не поморщившись от мерзости вкуса. Затем достала из шкафа свечу, зажгла ее перед фотографией, где они все вместе, возле своей кровати. Пламя свечи горячее и живое, словно ожившая память из другой жизни, бросало тени на фотографию, где все еще были живы, она не плакала, глядя на нее, слишком устала, устала плакать, ей казалось, что она выплакала все слезы на годы вперед. Сухие глаза, наполненные болью, смотрели на свечу, пока вторично пришедший сон не закрыл их.

…Ей снился ослепительно-белый свет, пронизывающий все.

– Неужели это пламя свечи? – подумала она. Или мои так меня оберегают? – последняя мысль принесла ей радость и уверенность в этом сне, как спасительном чертоге, покоя и забвения. Сделав несколько шагов, она заметила, как спадает яркость света, обволакивающая ее, открывая очертания дороги, она пошла по ней легкой поступью, появившееся очертания лебедя, медленно летящего рядом с ней, внушало ей спокойствие и умиротворение.

– Неужели все плохое позади? – не верилось ей.

Дорога стала темнеть, на ней стали проступать пятна чернильных клякс, из которых витиеватыми рывками появлялись деревья, кусты, затем превращающиеся в очертания стен, потолка, инвалидной коляски. Так это больница? – с ужасом подумала она, оборачиваясь к белоснежным облакам, оставшимся позади, и покинувшей ее умиротворенности.

– Я больна! – пришло к ней осознание ее ситуации. Больна одиночеством! Она посмотрела на свои руки, которыми она черпала небесное молоко облачного покоя, они оказались покрыты белыми пятнами. – Это что, грибок? – испугалась она, расчесывая пятна света, которые плавали по ее рукам, став частью ее плоти. Подняв ночную рубашку, она увидела, как те же пятна плавают на ее животе, пропадая в одном месте и всплывая в другом. Поняв, что заразна, она не испугалась, белый свет закопошился на ней роем блеклых насекомых, но совершенно не пугал. Она потрогала лицо и тут же отдернула руку от неожиданности. – Я страшная и уродливая! – закричал голос внутри нее. Она снова потрогала лицо, наросты, шишки грубой каменной кожи, словно маска на Хэллоуин, покрывали его. Ощупав себя, она окончательно поняла, что на нее никто никогда не взглянет, ни один мужчина. Похолодало. Белый свет сомкнулся вокруг нее. Вдруг она оказалась в каком-то замшелом подвале, куда сквозь потемневшие окна, расположенные над самым тротуаром, кусками врывался свет шедшей там на улице счастливой жизни, радостного солнечного дня.

Из дальнего угла послышались шорох и щелканье, как от работы старой швейной машинки. Воспоминания из прежних снов о неведомом и незримом зле парализовали ее. С трудом сделав два маленьких шага назад, она услышала нарастающий шум цоканья и щелканья, подняв голову, она увидела, как большое черное существо, напоминающее паука, но с телом и головой Леонида Аркадьевича, приближается к ней, крадясь по потолку.

Остолбенев от ужаса, не в силах кричать, она даже не успела понять, что происходит, как паук тут же оказался возле нее.

– Идем ко мне! – прошипел паук с телом Леонида Аркадьевича.

С отвращением глядя на стекающие с лапок паука грязь и жир, как от съеденного беляша, она попятилась, паук не растерялся и, подняв свои многочисленные лапки, стал трогать ее, мять грудь, засовывать свои грязные щупальца-лапки в ее нижнее белье, везде оставляя полоски грязи и жира, как будто паутину, он жаждал покрыть ее всю этим благостным раствором собственных выделений, как коконом.

– Хе-хе, – довольно смеялось лицо Леонида Аркадьевича, и, невзирая на выражение ужаса в глазах своей жертвы, он лез и лез в самые интимные уголки ее тела…

Вспомнив, что больна, она снова посмотрела на свои руки, и белый свет, тут же вспыхнув, появился на ней. Паук, продолжавший все это время трогать ее, визгливо запищал, сбивая пятна белого света со своих лапок, словно огонь. Но свет действовал по-другому, он стирал незримым ластиком тело паука, словно того не существовало, оставляя вместо его плоти белую пустоту. Закончив с пауком, он стал смывать окружающее ее пространство подвала, слизывая весь этот незатейливый интерьер, он в конечном итоге оставил только себя. Радость от осознания своего одиночества взбудоражила ее сомнительной иллюзией свободы и крыльев за спиной. Свет померк, и она, будто выйдя из собственного тела, увидела себя со стороны. Старуха с обвисшей кожей, грудью, пожевывающая свой рот, смотрела на нее белыми пустыми глазницами.

– Удивительно! – прошептала она, ведь, глядя на свои морщинистые руки, она испытывала облегчение…

Услышав сквозь занавесь сна звонок телефона, она на ощупь протянула руку.

– Привет, подруга!

– Привет, Ириш!– узнала она голос своей подруги.

– Спишь?

– Пыталась.

– Прости, что разбудила, – деликатно извинилась Ирина, чей даже нерабочий день начинался с шести утра. Ты сегодня занята?

– Не особо, – ответила Юля, с сонной ломотой в теле приподнявшись на кровати. А что?

– Сходишь со мной к одному рунологу?

– Кому?

– Рунологу, человеку, который изучает руны.

– Конечно, – согласилась Юля, уже понимая предмет интереса своей подруги.

– Тогда часа в три я к тебе заеду.

– Окей.

Ирина, одна из немногочисленных подруг Юли, всегда отличалась ответственностью, чуткостью к бедам окружающих и жаждой справедливости, собственно, поэтому она и стала юристом. Но не это делало ее особенной и, возможно, даже странной; от того, что Ирина с детства страдала от кошмаров, в которых она видела, как пытают и убивают людей, не в силах справиться с ними, она росла очень впечатлительной девочкой, всегда заступаясь за слабых, отчего ее нередко записывали в число неудачниц, последнее, впрочем, ее мало заботило. Она словно инстинктивно чувствовала дорогу, по которой ей нужно идти. Пытаясь разгадать тайны своих снов, она стала интересоваться мистикой, магией и прочими явлениями и событиями мира непознанного. Пройдя небольшой тернистый путь познания азов, Ирина, как и многие другие шедшие тем же путем, начала пытаться улучшить свою жизнь посредством открывшихся ей знаний. И прежде всего, как это бывает у женщин, она решила начать с личной жизни.

Ирина, высокая, стройная брюнетка с умными зелеными глазами и выражением легкой искренней грусти на лице, была совершена лишена лукавства и хитрости, чаще проявляя скорее прямоту и правдивость. Скорее всего по этой причине и была обделена мужским вниманием, именно мужским, так как мужичков низменного разлива, чьи интересы лежат в плоскости облитых пивом трусов, к первой категории отнести можно лишь условно.

К Ирине липли все никчемные особи мужского пола. Стоило появиться Ирине, как тут же появлялись и они, тюфяки с пивными животами и топорным юмором ближайшей подворотни, и хотя они находили в лице Ирины понимание их нелегкой судьбы, подставить свое крепкое мужское плечо они не были способны по определению.

Все закончилось тем, что Ирина просто ушла в себя и стала искать выход из такой жизни у различных колдунов и ведьм. Но и у тех ровным счетом ничего не получилось, что, впрочем, не мешало им с большим аппетитом брать с нее деньги за свои услуги.

Усугублялась ситуация еще и тем, что Ирина не могла иметь детей, это известие едва не убило ее, погрузив в глубочайшую депрессию, факт же существования других болезней, таких как астма и больные почки, с таким контекстом, как бесплодие, можно было по умолчанию опустить. С трудом пережив это тяжелое время, отбросив мысли о суициде, что преследовали ее, Ирина взялась сама творить свою судьбу. Обложившись литературой, она вскоре стала подтягиваться и через «не могу» выкарабкиваться из той кромешной мглы отчаяния и боли, в которой жила, улучшая день ото дня свое финансовое состояние.

Будучи дипломированным юристом, она посвятила себя работе и обрела наконец уверенность в себе и крепкую материальную почву под ногами. Остальные сферы, увы, Ирину не радовали, все ее надежды на здоровье и женское счастье, пусть даже без детей, летели прахом. Она вычитала о необходимости чиститься⁸, но, видимо, не возымев в этом успеха, решила обратиться к профессионалам, собственно, поэтому ее желание пойти к рунологу подпитывала лишь вера в его способности после всех шарлатанов, пользующихся слабостью людей.

Нельзя сказать, что в жизни Юлии все было хорошо, но Ирина всегда вызывала у нее желание помочь ей, несмотря ни на что, позабыть обо всех своих проблемах и помочь, не от жалости, а от веры в человеческий альтруизм, в то, что просто нужно помочь. Когда видишь, как человек бьется и сражается на пути к своей мечте, то появляется чувство восхищения, хочется просто подставить плечо, пусть в таком маленьком пустяке, как поход к рунологу. А шарлатан он или нет, это не столь важно, главное, поддержать веру в лучшее и благополучный исход.

Вот и сейчас, забыв о кошмарной ночи и своем одиночестве, Юля быстренько прибралась и проветрила жилище; когда послышался звонок в дверь, она уже была при параде и с улыбкой на лице.

– Привет, подруга, – улыбнулась Ирина, протягивая ей коробочку с пирожными, Ирина давно перестала волноваться о своей фигуре, с ее-то данными, да и Юля тоже, потому они, две любительницы сладкого, прошли на кухню.

– Извини, что к тебе так наскоком, – виновато сказала она.

– Ничего страшного, я же понимаю, что у тебя много работы. Бутерброды будешь? – спросила Юля, заваривая свой фирменный чай.

– Как твои успехи?

– Нормально. Выиграла дело в суде, как раз вчера.

– И это ты называешь нормальным?! Отлично, – похвалила ее Юля. Ты молодец!

– Спасибо! Но дело было не особо сложное. Честно.

– Ну, тебе виднее. Мне кажется, ты вообще не проиграла ни одного дела.

Ирина театрально закатила глаза.

– Ты меня перехваливаешь?! Я иногда все же проигрываю, – улыбнулась она.

Разлив чай, аромат которого тут же наполнил кухню травянистым запахом лета, и выложив пирожные в красивые десертные тарелки, она протянула одну из них Ирине.

– Я, конечно, ничего не понимаю в подобном, но почему вдруг руны, ты же никогда не интересовалась ими?

– Ну, Юля, я интересовалась всем. Потому что незнание законов не освобождает от ответственности. И прежде, чем озвучивать свои хотелки, проводить ритуалы и махать волшебной палочкой, нужно твердо знать, что тебе за это будет и с какими силами ты работаешь.

– Так серьезно!

– Да, Юль, по-другому в нашем мире нельзя!

– А руны – это белая или черная магия?

Ирина, прожевав кусочек пирожного и облизнув ложку, посмотрела на нее как на дуру.

– Ни белой, ни черной магии не существует, это выдумки христианства, это они придумали такие названия, как черная магия, чтобы сжигать неугодных людей, тем более по умолчанию для тех времен вся магия была черной. Если бы ты сказала: «Я занимаюсь белой магией, не сжигайте меня, пожалуйста!», тебя бы все равно сожгли. Никто не занимается магией, а ты занимаешься, значит, ты не в стаде, и главный пастырь стада тебя того. На костер! Ни у одного эзотерического учения нет такого деления, как черная и белая магия.

– Ясно, – сконфуженно пискнула Юля. Ладно хоть ты меня просвещаешь.

– Ничего, у тебя правильные вопросы, – подбадривающе заверила ее Ирина. Скоро сама заинтересуешься.

– С чего ты решила? – уставилась на нее Юля, чуть не поперхнувшись чаем. Меня подобные вещи никогда не интересовали, ты еще скажи, что я начну смотреть футбол и болеть за нашу сборную.

Но Ирина, не заметив ее сарказма, продолжила:

– Мы идем к Олафу Бергесену – это выдающийся рунолог, большое чудо, что я вообще смогу к нему попасть. Он принимает и помогает только своим, узкому кругу лиц, которым не чужда скандинавская мифология и религия. А так как человек он не бедный, то на поток и счетчик никого не ставит. Принимает только своих, ну, или по договоренности через своих, – хитро скосив глаза в сторону, закончила Ирина.

– Ии? – не поняла Юля.

– Его интерес и фанатизм, любовь к своему делу заразительны. Он как бы концентрирует в себе свет Северной традиции и проецирует его.

– С трудом верится, конечно, что я заинтересуюсь подобными вещами. Ты же знаешь, я агностик⁹ без привязки к конкретному богу.

– Знаю. Но все меняется. Хочешь, расскажу секрет?

– Давай.

– Перед всеми слушаниями в суде я обращаюсь к Тору за помощью – это бог справедливости. Видишь амулет?

И Ирина показала ей маленький металлический кулон в форме молота. Это молот Тора, он разбивает все преграды.

– Здорово. И как помогает? Глупый вопрос, извини.

– Твой скептицизм понятен, – спокойно ответила Ирина. Да, помогает, благодаря ему я помогаю людям, и клиенты идут порядочные, честные, которым действительно нужна помощь. Справедливость. Понимаешь? А мне, мне Тор помогает жить, верить в лучшее и стремиться к этому лучшему, несмотря ни на что.

И Юля лишь в очередной раз удивилась своей подруге и тому, с какой теплотой и душевностью она работает с каждым из своих клиентов, имея в своем тылу сплошную боль, ведь у нее ничего нет, только работа, а дома потухший очаг. Разве можно ею не восхищаться.

Ирина, увидев в ее глазах поддержку, улыбнулась.

– Так зачем мы идем к этому рунологу? За чем-то конкретным? Руны как, болезни лечат? Ну, ты меня понимаешь?

– 

Олафу Бергесену, – с грустью поправила меня Ирина, очевидно, вспомнив о своем бесплодии. Он не просто рунолог, он выдающийся рунолог.

– Ты знаешь историю моей семьи? – неожиданно спросила она.

Юля не сразу поняла и уловила нотки печали, сожаления в ее голосе при словах «моей семьи», наверное, подсознательно думая о своем, о своей семье и той безвозвратно потерянной душевной близости с ними: с мамой, папой, дедом, потому говорила скупо и в общем.

– Твой отец был следователем прокуратуры, мать бухгалтером, хотя потом она уже не работала, сидела дома, помню, что ты много болела, по полгода не появлялась в школе. Потом поезд в результате аварии сошел с рельсов¹⁰, было много погибших, в том числе и твои родители. А потом убили моих в этом дурацком автобусе¹¹, – поперхнувшись возникшим в горле комом, выдавила из себя Юля, буквально ощущая тяжесть воспоминаний и ужаса последних снов. Как это все грустно, что мы потеряли их, наших близких, осиротели тогда так рано. А потом умер мой дедушка, который воспитывал меня, и это, это… Мне так их не хватает, – прошептала она, чувствуя текущие по щекам горячие слезы.

– Ох, Юль! Прости меня, пожалуйста, я не подумала. Прости, – кинулась ее успокаивать Ирина.

Прижавшись к ней, как когда-то к деду в тот день, когда она узнала, что в результате теракта ни папы, ни мамы больше нет, ей так захотелось рассказать подруге все о своей жизни, о своих снах, этих диких снах, от которых по утрам хочется выть, но сдержалась, ни к чему выплескивать на нее все это, у нее своего достаточно. Ирина гладила ее по голове, что-то говорила, но Юля не видела ничего из того, о чем она ей шептала, только чернота и одиночество, тиканье часов, отломившийся в углу кафель, обшарпанный пол.

«Вот она – моя жизнь, моя реальность», – подумала Юля. И, отпрянув от уже мокрого пиджака подруги, открыв вентиль холодной воды, стала умываться.

– Ты меня извини, пиджак тебе намочила, расплакалась тут, – шмыгая носом, сказала она, обернувшись к подруге.

Ирина, внимательно посмотрев на нее, спросила:

– У тебя все в порядке?

– Конечно, – через силу улыбнулась Юля, чувствуя, как сильно натянулась ее маска терпения к повседневности жизни, словно сверху на кожу нанесли полиэтиленовый мешок.

– Почему-то мне кажется, что ты врешь, – деловито, холодно, словно видя ее насквозь, сказала Ирина.

– Да ну брось, не выдумывай. Мы к твоему рунологу успеваем? – спросила Юля, глядя на часы.

Ирина, оголив запястье, посмотрела на свои позолоченные, с белым циферблатом часы.

– Да, время еще есть. Мы так редко видимся, вот я и решила прийти к тебе немного пораньше.

– Ну и правильно, – улыбнулась Юля. Чай еще будешь?

– И ты еще спрашиваешь?! Как ты его готовишь? – спросила она, вдыхая аромат горячего пара, поднимающегося из чашки.

– Секрет. Ты лучше говори, что ты хотела мне рассказать о своей семье.

Ирина, чуть пригубив горячий чай, стала помешивать его ложкой, словно собираясь с мыслями.

– Это одна из причин, по которой я стала адвокатом, – почему-то тихо сказала она.

– Видишь ли, мой дед был палачом, ну это я его так называю. При Сталине никто особо не разбирался, виноват человек или нет. Так вот, в ноябре тысяча девятьсот тридцать четвертого года был создан специальный отдел, который получил название «Особое совещание». Этот отдел получал широкие полномочия по борьбе с врагами народа. Фактически этот отдел мог без присутствия обвиняемого, прокурора и адвоката отправлять людей в ссылку или в ГУЛАГ сроком до пяти лет. Разумеется, это относилось только к врагам народа, но проблема в том, что никто достоверно не знал, как этого врага определить. Именно поэтому «Особое совещание» имело уникальные функции, поскольку врагом народа можно было объявить фактические любого человека. Любого человека можно было по одному простому подозрению отправить в ссылку на пять лет.

Так вот, мой дед был одним из членов этого отдела, – тяжело, с трудом прошептала Ирина это свое признание, тяготившее ее.

– Но еще до этого он принимал участие во многом, когда он был молодым, в тысяча девятьсот двадцать седьмом году¹² он расстреливал людей, связанных с империалистическим прошлым. Это были представители дворянских семей, которых обвиняли в государственной измене, пособничестве империализму и прочих вещах, которые грозно звучат, но очень тяжело доказываются. Потом были Шахтинское дело¹³, Пулковское дело¹⁴, и это еще громкие дела. А сколько было разовых расстрелов и казней, не говоря уже про итоговые цифры¹⁵?

Бабушка, жена деда, во всем его поддерживала и была идейной комсомолкой и членом партии. Отец пошел по его стопам, он тоже работал в «органах». Наступила «оттепель», людей просто сажали и ссылали в лагеря, на каторгу, высылали из страны, навсегда разлучая с близкими. Я поздний ребенок, мой старший брат умер маленьким, попал под трамвай. Потом у родителей долго не было детей, мать лечилась, часто ездила на минеральные воды, в санатории, и уже значительно позже, когда они свыклись с мыслью, что у них не будет детей, моя мама забеременела и родила меня. Она была замечательным, добрым, светлым человеком – это все что я о ней помню. Она умерла, когда я еще училась в школе, и меня частично воспитывала моя бабушка, мать моей матери. А в той аварии разбилась не моя мама, а новая жена отца, хоть и не официальная, которая, к слову, не очень меня любила, рассчитывая родить отцу нового наследника или наследницу. Так я и росла, у бабушки, что меня, наверное, и спасло в какой-то степени от влияния моего отца и его родителей, они умерли незадолго до той аварии. Сначала дед, потом бабушка, если честно, то своего отца я не очень любила, было в нем что-то холодное, может, он и был рад, когда я родилась, но я этого никогда не чувствовала, как будто я его и не его, приемная. Понимаешь? Да, он всегда был на работе, дома почти не появлялся, его интересовало только, ела ли я и легла ли спать вовремя. И все, больше никакой заботы, разговоров, как общаются отцы с дочерями, ничего такого. Кстати, во время учебы на адвоката я изучала некоторые его дела. Ты себе не представляешь, Юлька, какие там пласты боли, есть геологические пласты, залежи, а это, это залежи высохших и закостеневших слез и боли, вот что я там увидела, читая эти архивы. Теперь ты понимаешь, откуда у меня эти кошмарные сны и почему я стала адвокатом, я хочу помогать людям, спасать их, постараться хоть как-то исправить то, что натворили мои предки.

– 

Да, мне становится понятно многое, о чем ты мне не договаривала, о чем думала, когда молчала, как жила эти годы, мы же с тобой редко виделись. Но ты же понимаешь, что твой отец состоял на службе, выполнял свой долг, иначе не мог, ему приходилось нелегко, это и наложило отпечаток на его характер, отсюда и замкнутость. А ты не думаешь, что ты выдаешь желаемое за действительное, вдруг проблема не в этом и этот рунолог не сможет тебе помочь?

– Ты хочешь сказать, что, возможно, у меня просто патройофобия¹⁶ в какой-то новой ее вариации?

– Ириш, только не обижайся, я же агностик, я не верю во все эти порчи и проклятия, поэтому, естественно, рассматриваю другие варианты, – как можно мягче, чтобы не обидеть лучшую подругу, предположила Юля.

– Современная наука может объяснить далеко не все! – продолжила Ирина, явно взволновавшись, что в глазах Юлии она видится как сумасшедшая. Такая мысль на мгновенье мелькнула у Юльки в голове, но она отогнала ее прочь: если Ире станет легче от визита к этому человеку, пусть будет так. И она примирительно ловко подсунула ей в рот второе пирожное.

– Если ты считаешь, что поездка к этому Олафу Бергесену тебе хоть немного поможет, мы едем.

Ирина, немного помолчав, вдруг посмотрела на нее с таким участием и благодарностью, что Юля устыдилась своих хоть и мимолетных мыслей о помутившимся рассудке своей подруги.

– Понимаешь, сколько посеяно зла руками моих предков? Ты только представь, какие проклятия, разрушенные судьбы – жен, мужей, отцов, матерей, детей, которые никогда, ты понимаешь, никогда не увидели своих близких, это просто ад! А судьбы детей с клеймом «сын или дочь врага народа»? Как они жили и к чему пришли в этой жизни, вряд ли они были счастливы, ведь внутри каждого из них глубоко сидит эта боль, эта пропасть поломанного детства, ведь они лишились самого дорого – семьи, родителей. – Весь этот негатив на моем роду, а я последняя в роду Синицких, и я не могу иметь детей, я даже, даже… – тут она покраснела, но не заплакала, сдержав эмоции в себе, а лишь открыла окно, впустив морозный воздух. – Не могу встретить своего мужчину, – закончила она. – Ты же понимаешь? – И она с тоской посмотрела на меня.

«Да, я понимаю, – подумала Юля, кивнув ей в ответ. – И ты даже представить не можешь, насколько я тебя понимаю». Раньше она тоже хотела и добрых глаз, и ласковых рук, утопать в объятьях, растворяться в них и только кончиками пальцев прикасаться к его вискам, губам, любить всем телом, кожей, душой, восхвалять то чувство, когда тебе дорог другой человек. Потом было много раз больно. Очень. И она потеряла то ощущение наивной простоты, с которым жила, потеряла так, как дурочка – девочка становится женщиной в руках жадных и грязных. Она отдавала себя, верила лживым устам тех мужчин, которых считала своими и которых хотелось любить, дарила себя тем, кто этого не ценил. Затем пришло другое время, время рыдать навзрыд, выплакивая боль, что сидит внутри, отхаркивать проглоченную обиду. Она повзрослела и научилась плакать так, чтобы утром снова улыбаться. Конечно, были мысли искать его, в толпе, по следу, пусть даже по запаху, и дрожать при этом на ветру от озноба. Но теперь, теперь она не подпустит к себе чужих, будет осматриваться, тщательно и досконально. Мало ли что? И ждать зимы – зимой одетая, навьюченная теплой одеждой, шарфом, шапкой, можно скрывать свое тело от их глаз, скрывать свою душу.

– Да, Юль, я уверена, что он мне поможет, я же сама тоже пыталась и делала много чего, хоть ты в это и не веришь, но я затерла себя до дыр разнообразными чистками, даже допустила иной подход к видению ситуации и ходила на тренинги НЛП¹⁷. И не понимала. Почему? Ты даже не представляешь, в каком отчаянии и вечном одиночестве я живу. Кручусь как белка в колесе, вот только пейзаж не меняется, независимо от того, как быстро крутится колесо. А он, он выдающийся специалист по рунам и скандинавскому язычеству, сейчас таких людей вообще мало. Кто еще, если не он?!

– Во сколько у тебя назначена встреча? – серьезно спросила Юля.

Ирина, посмотрев на часы, встала:

– Нам пора, – коротко ответила она.

Через пятнадцать минут серебристое «вольво» направлялось в сторону Старого Арбата.

Новые краски

Четыре разных времени в году.

Четыре их и у тебя, душа.

Весной мы пьем беспечно, на ходу

Прекрасное из полного ковша.

Смакуя летом этот вешний мед,

Душа летает, крылья распустив.

А осенью от бурь и непогод

Она в укромный прячется залив.

Теперь она довольствуется тем,

Что сквозь туман глядит на ход вещей.

Пусть жизнь идет неслышная совсем,

Как у порога льющийся ручей.

Потом – зима. Безлика и мертва.

Что делать! Жизнь людская такова.

Джон Китс

Он давно уже жил один, потеряв жену, а затем и младшего брата с его семьей погибших от рук фашиствующих отморозков, размножившихся благодаря попустительству в образовании и воспитании детей в Европе, называемому «ювенальным правом»¹⁸.

Терять близких, наверное, определенный бич всех людей, кто так или иначе серьезно занимается магией, помогая другим. Эти люди, раздаривая энергию своего рода, хоть и очищают его, но в то же время делают уязвимыми другие его ветви. Узнав о том, что у него есть сестра от первого брака отца, он поспешил приехать в Россию, чтобы воссоединиться с ней.

Сын преподавал и жил в Англии, нечасто видясь с отцом, и у него, силою Северных Богов все было хорошо, своя налаженная и выстроенная жизнь, в которую он легко отпустил его, отчетливо осознавая эту границу, когда дети должны уходить от родителей. Его сердце согревала мысль, что он сумел взрастить в сыне самостоятельную и цельную личность, хотя им обоим порой приходилось непросто без материнской и женской заботы. Основы хорошего воспитания закладываются с детства, и в данном случае все было подчинено установленному порядку и дисциплине, что явилось основой, плацдармом на котором происходило взросление и становление натуры его сына.

Сестра старая, больная женщина тепло встретила его, познакомив с ранее неизвестной ему семьей, втайне надеясь, что он сможет позаботиться о них, когда ее не станет. Он понял это смысл, хотя и не говорил по-русски, новая семья с двумя племянниками и племянницей, у которых уже были свои дети, встретили его с радушием и гостеприимством русской души. И, чтобы видеться с ними чаще, он купил еще в годы перестройки, когда цены на недвижимость в Москве приемлемо варьировали, квартиру на Старом Арбате.

Арбат – старейшая улица Москвы, и является таким же символом российской столицы, как Кремль, Красная площадь или Собор Василия Блаженного. Название улицы происходит от арабского слова «арбад» («рабад»), которое переводится как «пригород, предместье». При царе Алексее Михайловиче в семнадцатом веке эту улицу пытались переименовать в Смоленскую, но название так и не прижилось.

С первых лет основания этой улицы на ней селились в основном ремесленники и купцы, но к концу восемнадцатого века они были вытеснены дворянами. Постепенно росла и престижность этой улицы. Представители московской интеллигенции приобретали здесь квартиры, отстраивали небольшие особняки. Многие известные фамилии, такие как Пушкин, Рахманинов, Толстой, Чехов, Блок, в свое время жили именно здесь. Позднее на Арбате начали строить многоэтажные дома, открывались лавки и магазины. Арбат стал преображаться, взрослеть, приобретая то лицо, которое знакомо нам сегодня.

Ему нравилось здесь гулять, а устав от прогулки, устраиваться на какой-нибудь скамейке и с печальной улыбкой смотрителя, прошедшего по вехам истории, с двусмысленной иронией на лице наблюдать, как меняется мир вокруг. В том, чтобы видеть историю, ощущать ее, прикасаясь к ней, словно к сухой и обшарпанной каменной стене, можно находить в этом свое очарование и мудрость. Интерес к рунам в этой северной стране, перенесшей за последний век множество потрясений, сосредоточил вокруг него узкий круг лиц почитателей и последователей, уважающих его труд и деятельность не меньше, чем их западные коллеги. И он стал помогать людям еще и здесь в России. Сегодня он ждал девушку, на чьи плечи свалился груз целого рода. Руны неспешно рассказывали ему о ее сложной судьбе, о том пути, который ей пришлось пройти, чтобы понять происхождение многих препятствий в своей жизни. Поднявшись из-за стола, он бережно убрал рунный набор¹⁹ из горного хрусталя обратно в мешочек и стал готовиться к приходу гостьи, которая должна была прийти не одна. Для таких целей у него было заготовлено множество конвертов с универсальными рунными ставами²⁰ его авторства, однако требовалось немало времени, чтобы найти те, которые лучше всего подойдут его клиенту. Впрочем, это не отменяло надобность в проведении диагностики ситуации и ставов по принципу «подойдет – не подойдет».

К моменту, когда послышалась соловьиная трель входной двери, он уже основательно подготовился и пошел встречать гостей. На пороге стояли две девушки. Одна высокая, уверенная в себе, с цепким взглядом зеленых глаз и маской холода, за которой веет печалью и одиночеством. На ней была черная облегающая куртка, поверх которой водопадом ниспадали темные волосы, на шее, подыгрывая цвету, глаз выглядывал зеленый шарфик. Вторая девушка была среднего роста, в сером пальто, темные волосы скромно собраны под серую, под цвет пальто шапку, а отстраненный взгляд ее карих печальных глаз выдавал смирение и безысходность, свойственные самоубийцам. Несмотря на кукольную красоту, от нее веяло страданием и тоской. Он не дал бы ей больше полугода жизни, подсознательно она уже все для себя решила, просто не осознавая этого. И если первая была сильной натурой и явно имела защитников, оберегавших ее и, очевидно, способных ускорить те процессы, ради которых эта девушка и пришла, то вторая была лишена защиты, а ее энергетическое поле напоминало продуваемую всеми возможными сквозняками вентиляционную трубу, куда летела вся грязь из окружающего мира.

– Здравствуйте! Я Олаф Бергесен, – поприветствовал гостей он.

– Ирина, – поздоровалась первая девушка, чуть улыбнувшись уголками губ.

– Юля, – представилась вторая.

«Неужели этот говорящий с таким смешным акцентом старичок с красным лицом и мясистым красным, как у Деда Мороза, носом и есть выдающийся рунолог, скорее он похож на любителя бани и пива или грузчика с рынка стройматериалов», – подумала Юля, изучая хозяина квартиры.

– 

Проходите, чувствуйте себя как дома, – смешно, с заметным акцентом проговорил старичок традиционное русское приветствие и сделал пригласительный жест.

Квартира, в которую они приехали в гости к почтенному рунологу, мало чем отличалась от квартир других людей, хотя и было понятно, что хозяин этих стен яркий, интересный и увлекающийся человек. Здесь не было черепов, горящих свечей, коптящих потолок, дыма аромапалочек, от которых слезятся глаза, никаких атрибутов магии, ставящих своей целью убедить всякого вошедшего в несокрушимости магической, божественной силы хозяина этой обители. Квартира не давила, она располагала, умиротворяла, давая вошедшему гостю перевести дух и забыть, хотя бы на время, об испытаниях жизненных перипетий. Лишь досочки с вырезанными на них причудливыми символами висели на стенах, стояли на шкафах, и в шкафах опираясь на небольшие ровные строи книг, готовых завладеть читателем, погрузив его в мир магии и волшебных существ Северной традиции. Одна из картин, висевших на стене, привлекла внимание, завораживая гостей яркостью красок и глубинной мистического смысла: на ней были изображены события Младшей и Старшей Эдд²¹, словно художник боялся упустить или обидеть как автора, так и главных героев этих строк, она, тем не менее, не казалась вычурной, скорее гармоничной, найдя в себе место для каждого. Юля не очень разбиралась в живописи, но то, что картина написана кистью серьезного и талантливого художника было очевидно, были видны мазки кисти, наслоения красок, а боги и герои, изображенные на ней, были настолько живыми, что будоражили душу вызывая двойственные чувства сопереживания и восхищения.

Ирина начала свой рассказ, а глаза старика со всей внимательностью ловили малейшую мимику и волнение его собеседницы, словно он собирался броситься в нее, как в море, и там, в пучине ее страданий и горестей, осознав все муки Хельхейма²², что она испытала, воздать ей, наконец, миром и покоем, которых она достойна.

Юля, посмотрев на подругу, улыбнулась, ей было так хорошо, что плохие мысли остались где-то там. Видя его одухотворенное светом лицо и внимательный добрый взгляд, она невольно вспомнила дедушку, и впервые без боли и без осознания одиночества своей осиротевшей души она думала о нем и улыбалась. Сквозь большое витражное окно проникало солнце, теплое и живое, оно заставляло задуматься о счастье, смехе, море и пляже с мелким песком, где можно играть в догонялки и веселиться со своими близкими. И все это на фоне скандинавского аскетизма в интерьере квартиры, среди вещей простых, угловатых купленных в «Икее».

«Счастье в простоте», – эта гениальная, лишенная тумана и хитросплетенной паутины выводов и обоснований мысль возникла в голове Юлии и, родившись, подобно утреннему рассветному солнцу, засияла новыми красками жизни, как солнечный свет, прошедший сквозь грубую, но чистую материю горного кварца, озарила, что, чтобы получить радугу и счастье, нужны только камень и солнце.

Вернувшись из мира откровений, Юля вдруг обрела слух, с удивлением только сейчас заметив, что последние минуты она вообще ничего не слышала.

– В жизни каждого человека есть сложные времена, времена лишений, бед, времена, когда льются реки слез, у каждого они свои, то же касается и благ, какими бы они ни были, для кого-то блага – это полный дом детского смеха, для других – полный дом злата. Но все они едины и представляют собой ту дорогу, по которой шагает человек, день ото дня творя свою судьбу, он как бы мостит дорогу, которой еще нет, создает ее каждым своим шагом, но бывает такое, что у той дороги возникают перекрестки, где можно изменить свою жизнь. И мне так думается, что ты стоишь как раз на своем перекрестке. Надеюсь, ты не назовешь все, что я сказал, философией и иллюзией?

Ирина улыбнулась, но улыбка получилась какая-то измученная, старик, заметив это, откинулся в кресле, чуть отстранился, давая ей возможность подумать и высказаться.

– Вы можете выполнить гальдор²³? – серьезно спросила она.

Олаф Бергесен с неодобрением посмотрел на нее.

– 

Думаю, ты торопишься, да, я могу сделать то, о чем ты просишь, настоящий гальдор. Но я должен тебе сказать, что ты должна попробовать изменить свой мир сама. Гальдор в моем исполнении – слишком серьезная, как это слово на русском, вещь, очень серьезная вещь, я редко, очень редко пользуюсь им. В тебе есть сила, ты валькирия, и амулет валькирии подошел бы тебе не меньше, чем молота Тора, и ты в состоянии справиться сама. И почему именно гальдор, разве ты развиваешься этим путем?

– Я хочу видеть результат, – быстро ответила Ирина, ее большие зеленые глаза под челкой темных волос делали ее похожей на пантеру, готовую ринуться в бой. Я устала, герр²⁴ Бергесен, очень устала. Сама я развиваюсь по пути Трот²⁵, по крайней мере я надеюсь, что, то, как я развиваюсь, или правильно сказать, пытаюсь развиваться, можно отнести именно к этому пути. Сейт²⁶ мне кажется слишком ненадежным и легким. Если бить, то наверняка!

– Не буду спорить, – вздохнув, ответил Олаф Бергесен, сделав сдерживающий жест рукой. Каждый путь Великой Северной традиции имеет свои стороны. Но то, что ты развиваешься, это хорошо. Путь Трота подходит нашему времени, времени демократии и либеральных ценностей.

– Но прежде чем мы продолжим наше общение, мы спросим руны, что они скажут.

И, повернувшись, он достал белый мешочек, потряс его, сказав какие-то слова, видимо на норвежском, и протянул его Ирине.

– Возьми по очереди три руны!

Закрыв глаза, она опустила руку в мешок и стала доставать руны одну за другой, слыша лишь стук хрустальных пластин. Положив последнюю на стол, она открыла глаза. Перед ней лежали руны Хагалаз²⁷, Отал²⁸ и перевернутая Беркана²⁹. Хагалаз в первой позиции означает, что обстоятельства сильнее и будут провоцировать на проявление чувств и эмоций, которые практически невозможно контролировать, впрочем, как и ход событий тоже. Хагал – знак весьма серьезных перемен, притянутых в жизнь хаосом и напряжением в мыслях и в душе. В сочетании с негативно расположенными рунами предвещает разрушительные события. Отал – во второй позиции – авторитет, мудрость предков, успех, но в сочетании со светлыми рунами, в окружении же темных рун может трактоваться негативно. Перевернутая Беркана – в третьей позиции – является знаком провала, неудачи. В лучшем случае обозначает долгое блуждание, затянувшийся и трудный путь к цели.

Олаф Бергесен нахмурился.

– Шлейфт³⁰, – сказал он и вкратце объяснил открывшуюся ему картину. Ирина, разволновавшись потянулась за сумочкой, в которой лежал ингалятор, спасавший ее от приступов астмы. Старик убрал руны обратно в мешок. Юля, внимательно следившая за разговором, была заворожена ритуалом и испугана за свою подругу одновременно, и могла поклясться, что видела, как руны светились, когда Ирина доставала их из мешка. Протянув руку, старик взял несколько конвертов и положил их перед Ириной, затем снова произвел некоторые манипуляции с мешком.

– Сейчас руны выберут тебе подходящий набор ставов, который я уже приготовил для тебя, там же рекомендации, а ты поможешь им. Протяни руку и бери так же по три руны, но прежде сконцентрируйся на первом конверте. Первая руна ответит на вопрос: «Подходит ли тебе этот конверт?» Вторая руна ответит на вопрос: «Каковы возможные изменения от применения этого конверта?» Третья руна ответит на вопрос: «Каков итог от применения этого набора ставов?» Думай только об этих вопросах! Хорошо?

Ирина, кивнув, снова закрыла глаза и повторила ритуал. Теперь Юля была уверена, что руны действительно светятся, хрустальные пластины были окружены ореолом мистического света магии. Выпавшими рунами были: первая Иса³¹, вторая Райдо³² и третья Ингуз³³. Что означало, во-первых, конверт не подходит, во-вторых, найти иной путь решения проблемы, и третье, не паниковать. Старик также вкратце объяснил значения и этой тройки выпавших рун, затем ритуал был повторен еще четыре раза, пока все пять конвертов не были диагностированы. Помимо ранее уже выпадавших рун, выпадали и Турисаз³⁴, и Лагуз³⁵, и Феху³⁶, и уже известная Иса, замораживающая всякое движение, и другие руны. В конце Олаф убрал со стола не подошедшие Ирине конверты, оставив только два из пяти.

– Выбирай, – сказал он. – Но помни, ты сейчас на распутье, перекрестке. Конверт, который ты выберешь, повлияет на твой путь, и изменить его потом будет сложно.

Ирина, которая сначала было быстро потянула руку, отдернула ее. Вспоминая трактовку по оставшимся конвертам, она закрыла глаза и погрузилась в себя, в омут терзавших ее переживаний и проблем, стараясь найти из него тропинку, единственно верную, к одному из конвертов. Но, видимо, так и не найдя в себе ответа, спросила:

– А можно взять еще по одной дополнительной руне на каждый конверт?

Старик кивнул, протягивая мешочек. Ирина уже привычно опустила руку в мешок, вытащив сначала одну хрустальную пластину, которую она положила слева, затем вторую, которую она положила справа, после чего открыла глаза.

На конверте, что слева, лежала Беркана, а на том, что справа, Дагаз³⁷.

– Я выбираю первую дорогу, – сказала она, положив руку на левый конверт, и чуть не заплакала, услышав, как где-то вдалеке в ее пусть пока неясном и туманном будущем заплакал ребенок, появившийся на свет из чрева матери. И тут же после этой мимолетной слабости в ее взгляде появилась сила, убежденность и понимание своего дальнейшего пути в жизни, и уже затеплилась радость и надежда, вера в приход лучших времен и исполнение заветных желаний. Старый рунолог улыбнулся возникшей в этой девушке перемене. Убрав лишний конверт, открыл тот, который выбрала Ирина, он начал объяснять, что ей предстояло делать и когда, особенно это касалось обращений к богам: Одину – верховному богу скандинавского пантеона и Тору – богу грома и бурь, защищающему людей. Юля слушала, по-детски приоткрыв рот, она тоже была убеждена, что теперь все в жизни ее подруги наладится, и эта искренняя непринужденная радость за нее искрилась в ее глазах фейерверком праздничных огней.

Ирина внимательно слушала, успевая задавать свои вопросы по каждому ставу, ритуалу и их работе.

– Спасибо вам, – с восхищением и уважением в глазах прошептала Ирина, поднимаясь из-за стола. Да сохранят вас Северные Боги!

Юля тоже поднялась вслед за подругой. Но тут старик, глянув на нее, остановил, взяв за руку.

– Присядь, – сказал он. У тебя же тоже есть проблема?

– У меня? – удивилась Юля, предпочитавшая держать свои проблемы при себе. Какая?

– Ты одинока и беззащитна, – спокойно, с какой-то интонацией обыденности и естественности ответил ей старик.

Юлю прошиб озноб, и она испуганно посмотрела на него, ее не испугали его слова, она признала в них правду, скорее интонация вместе с акцентом прозвучали так, будто речь шла не о ее одиночестве и боли, а о том, предпочитает ли она пить чай с лимоном или молоком и сколько сахара ей положить. Тон старика передал ей право выбора и сделал ее сопричастной к своей судьбе. Мысль о том, что она сама выбрала свою боль и дорогу, по которой идти, была ужасающей, кошмарной, от этой мысли хотелось прямо здесь на месте забиться под плинтус и погрузиться в забвение или спасительный сон.

– Не надо ничего говорить, – добавил старик, все это время внимательно следивший за ее реакцией. И, выдвинув ящик из шкафа, достал другой конверт, более тонкий и синего цвета, и протянул его Юле.

– Тут все просто, – кивнул он. Если что, твоя подруга тебе подскажет.

Юля не помнила, ни как сказала «спасибо», ни как на негнущихся ногах вышла из дома рунолога, машинально прижимая к себе конверт из ярко-голубой бумаги, по дороге домой она впитывала каждое слово из рекомендаций Ирины, которая ни слова не сказала о самой себе, будто уже существуя в другой реальности.

«Видимо, она уже прошла свой перекресток», – рассеяно, как в тумане, подумала Юля, глядя, с какой уверенностью теперь держится ее подруга. Приняв душ и поужинав приготовленной на скорую руку запеканкой и бутербродами с сыром, она устроилась возле новогодней елки, которую не спешила разбирать. Включив гирлянды и яркую красную звезду на вершине зеленой красавицы, она вспомнила про конверт. Теперь, спустя время, она могла трезво оценить свои последние мысли и чувства.

– Беззащитна и одинока, – сказала она вслух, вспомнив слова старика, и с грустью посмотрела на мигающую огнями елку, которую она наряжала одна, в утешение себе в преддверии Нового года, который она встретит одна, и просто в эту праздничную ночь ляжет спать.

Всегда скептически относившись к любой вере и религии, она вдруг поймала себя на мысли, что хочет поверить в этот путь Северных Богов и их традицию.

Современные религии никогда не вызывали у нее ни трепета, ни понимания. Мусульманство, регулярно убивающее невинных людей своими терактами, как когда-то ее маму и папу. Буддизм с их непонятными ценностями, вечным смирением к проживанию бесконечной череды реинкарнаций Сансары³⁸. Христианство с их верой в сотворение мира за семь дней, опуская существование динозавров, и притянутое за уши чудо непорочного зачатия, с регулярной потребностью потреблять кровь и плоть своего бога. Последнее вообще казалось какой-то вампирской, каннибальной фантасмагорией. «Как можно пить и есть своего Бога? И при этом еще улыбаться? Это же твой Бог?»

Она снова бросила взгляд на конверт и на этот раз взяла его в руки.

– Трот – свободная форма религии, это мне подходит. Да, это мне подходит. А что касается веры в богов грома, солнца, то это не бредовее веры в сотворение мира за семь дней или непорочного зачатия, а еще есть научный подход с верой в то, что все люди произошли от обезьян, хотя за последние тысячи лет ни одна обезьяна еще человеком не стала, но ведь многие верят в это, написаны тысячи книг, проводятся конференции, собрания, читаются лекции. Из всего этого можно сделать вывод. Каждый верит в то, во что хочет верить. Условие, наверное, должно быть, только одно – вера должна давать надежду и смысл, помогать обрести счастье, украшать жизнь, каждодневный быт и существование человека от колыбели до могилы и, возможно, даже чуточку дальше. Открыв конверт, она вытащила став призыва духа-защитника, восхитившись причудливому кружеву вязей: сколько гармонии и красоты было в нем, в каждой его точке и символе; зная от своей подруги, что здесь не только скандинавские руны, но и исландские, она прочла о том, что ей необходимо сделать. «Завтра же воскресенье? Что там Ирина говорила, про воскресенье?»

Воскресенье. В европейских странах это первый день недели. Как и в дохристианской Руси, кстати. И перевести его можно как «день Солнца», первый день недели, первый день жизни, рассвет – солнце, все логично, быстро прикинула в голове Юля, согласившись с правильностью этой древней мудрости.

Наступила полночь, новогодняя ель продолжала играть своими жизнерадостными огнями, а Юля, выполнив все инструкции, уже заканчивала свой первый ритуал в Северной традиции. Ей было так одиноко, тоскливо все это последнее время, что она вложила в этот призыв духа-защитника всю свою боль и печаль. Обливаясь слезами, она звала на помощь так, как никогда еще не звала, ведь раньше она не верила, что ей помогут, что ее услышат, но теперь, когда затеплилась надежда, она верила, что ее не оставят в беде. Она боялась своих кошмаров, лучше вообще не спать, чем трястись от страха. Она не знала, сколько времени просидела с этой мольбой на устах, но вдруг атмосфера в комнате изменилась, свеча погасла так стремительно, что она даже вскрикнула от неожиданности, но испугаться не успела, свеча вновь зажглась более мощным и сильным пламенем и горела так стройно и ровно, словно верная собака, готовая по команде ринуться на обидчика ее хозяина.

В комнате стало теплее и спокойнее, Юля, рассмеявшись, даже заплакала от радости. И, прошептав «спасибо», погрузилась в спокойный, умиротворяющий сон.

Фламандец

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

Был правдою, мой зодчий вдохновлен:

Я высшей силой, полнотой всезнанья

И первою любовью сотворен.

Древней меня, лишь вечные создания

И с вечностью пребуду наравне.

Входящие, оставьте упованья.

Данте Алигьери «Божественная комедия»

Его жесткие соломенные волосы развевались на морозном ветру. Мутные воды Москвы-реки, приковавшие внимание его холодных небесно-голубых глаз, покачивали серые от грязи льдины. Так паршиво ему не было уже давно, он бы, наверное, утопился в этих мрачных и грязных водах, если бы уже не был мертв. Он жил и умер еще в том веке, когда армия Наполеона отправилась на завоевания, жил и трудился на благо Франции Пьер Эмиль Левассер – экономист и историк, а также Альфонс-Луи Констан, больше известный под псевдонимом Элифас Леви, – французский оккультист и таролог, и член тайных обществ того времени, а где-то в стенах Парижской академии работал Андре-Мари Ампер, оставивший глубокий след на станицах истории и науки, причем последняя отвела ему достойное место. Жить в эпоху столь великих людей, исторических переломных моментов может быть как невероятной удачей, так и проклятьем, он же всегда относился к этому с гордостью сопричастности. Родившись во Французской Фландрии, также известной как Южная Фландрия, находящейся на северо-востоке Франции, он, разумеется, был фламандцем³⁹ по праву рождения. Среднего роста, широкоплечий, с мощными и сильными руками и ногами, он напоминал медведя, особенно своей косолапой походкой. Но эта неуклюжесть была обманчива, оказавшись в опасности, он действовал стремительно и жестко, его клинок был быстр, а револьверы в его руках били без промаха. И что немаловажно, он любил свою родину, любил Францию, потому без труда попал из французской армии во Второе бюро.

После поражения Франции во франко-прусской войне, с тысяча восемьсот семидесятого года по тысяча восемьсот семьдесят первый, во многом из-за слабого разведывательного обеспечения деятельности французских войск, структура генерального штаба Вооруженных сил Франции подверглась коренной перестройке, и прежде всего разведывательного управления, которое называлось Вторым бюро. А сам штаб французской армии теперь делился на: Первое – кадровое, Второе – разведка, Третье – оперативное и Четвертое – тыл бюро. Второе бюро после реорганизации скорее напоминало ребенка, делающего первые шаги в мокрых подштанниках, чем базу, готовящую шпионскую сеть, потому остро нуждалось в хороших кадрах. Так, после короткого курса обучения в разведывательной школе фламандец Адриан Янсен попал во Второе разведывательное бюро французской армии.

Бросаясь в каждое дело с полной самоотдачей, он, как верный, опытный вояка, берег покой своей страны и ее граждан, снискав себе славу надежного и преданного слуги республики. И вскоре его отправили в самостоятельное плавание, Жак Дюбуа был его единственным компаньоном в грядущем деле. Узкоплечий, с маленькими бегающими хитрыми глазками и тонкими кистями рук, он являл полную противоположность фламандцу. Адриан даже удивился, впервые увидев своего коллегу: «Как он прошел отбор во французскую армию?» Их миссия была уже не в Пруссии, старом и понятном враге Франции, а в Германской империи, образованной восемнадцатого января тысяча восемьсот семьдесят первого года. Еще до окончания войны министр – президент Пруссии Бисмарк и прусский король Вильгельм I объявили о создании Германской империи, именно с этой даты начинается история Пруссии в составе единого Германского государства. В задачу Адриана и Жака входило перехватить письма, в которых упоминались молодые аристократы Франции, не имеющие должного патриотического образования, но владеющие значимой родословной, что были вхожи во многие знатные дома и могли при определенных обстоятельствах не только получить важную информацию, но и склонить отдельных деятелей парламента Франции к нужным решениям. Знание имен этих высокородных господ позволило бы французской разведке чувствовать себя значительно уверенней.

Однако все с самого начала пошло не по плану, вертлявый и скользкий Дюбуа постоянно норовил ставить палки в колеса, очевидно, считая миссию веселой игрой, в которую играют дети, расставляя солдатиков на импровизированном поле для сражений, или же тайно скрывал свою. Не в силах добиться от Дюбуа четкого ответа относительно двусмысленности его действий и не имея возможности доверять ему, Адриан начал действовать самостоятельно и сообщить в бюро о действиях своего напарника без угрозы рассекретить себя он не мог. Каким-то чудом ему удалось заполучить злосчастные письма и даже шифр для их прочтения, но триумф оказался недолгим. Дюбуа знал, что тягаться с таким цербером, как Адриан, на шпагах или пистолетах почти самоубийство, вдобавок фламандец обладал поразительным звериным чутьем на неприятности и засады, и просто обходил их стороной, оставляя своих преследователей и недругов с носом. И тогда у Дюбуа возник план усыпить бдительность своего напарника, признав свою несостоятельность, как солдата французской армии. Он убедил напарника, что по возвращении он покинет их отважные ряды, применив всю свою изворотливость и артистизм, ему это удалось, и, подсыпав яд, он сумел завладеть письмами, выгодно шантажируя ими по возвращении во Францию высокородных господ фактом их разоблачения перед общественностью и французской разведкой.

Адриан умирал, белая пена кипела на губах, лицо налилось кровью, глаза таращились вокруг, с удивлением и неосознанностью умирающего человека, сверкая красными прожилками на фоне белых белков. С непониманием глядя на кружку совершенно нормального по вкусу пива, он умирал, но последние мысли вопреки логике умирающего солдата были не о службе и о невыполненном долге, а о матери, которая обещала познакомить его с милой Жюстин и приготовить после его возвращения особый ужин. Адриан умирал в агонии и одиночестве солдата, оказавшегося на чужбине в окружении чужих и подчас вероломных людей, готовых выкинуть его тело в ближайшую канаву. Он не выполнил долг перед страной, матерью, не увидел женщину, что так приглянулась его матери, не стал отцом, мужем, семьянином и, видимо, хорошим сыном, так как оставил свою уже немолодую мать доживать век одну.

Многие люди справедливо полагают, что после смерти, они сразу окажутся на небесах, но это не так, любой умерший прежде всего оказывается в лабиринте прожитой им жизни, и только затем идет постепенное осознание неестественности окружающего мира. Разумеется, думающий и духовно развитый человек пройдет через лабиринт быстро, но увы, таких людей немного, таким же был и Адриан: будучи простым человеком, не задумывающимся о тайнах бытия, он, оказавшись в лабиринте, стал жить в нем, ловить и убивать врагов Франции, получать ордена и награды, выпивать за благо республики вместе с друзьями в кабаках и барах, есть необычайно вкусную стряпню своей матери, и лишь спустя время устойчивое чувство «дежавю» стало расти в нем, пока он не начал замечать огрехи в окружающей действительности, не соответствующие вещам свойства и не свойственные друзьям поступки.

Это больше походило на сон, ведь только во сне можно видеть лестницу, широкую парадную лестницу, ведущую на крышу, где находится вход в здание, и считать это нормальным. В очередной раз оказавшись в месте, где он уже был, в событии в котором он уже участвовал, он понял, что это все нереально. И тут он вспомнил все, обстановка стала меняться, окрашиваться во мрачные цвета непреодолимой злобы, ненависти и отчаяния. Небо перестало существовать, солнце кончилось, дома стали рассыпаться на ветру, улетая ветхой пылью куда-то в сторону, земля стала сырой и холодной, какой и должна быть кладбищенская почва, наступило безмолвие, сравнимое с заколоченным в крышку гроба последним гвоздем.

– Будь ты проклят Дюбуа! Будь ты проклят! – кричал Адриан, не слыша своего голоса, словно крышкой гроба для него стало само небо.

Затем Адриан начал существовать совсем в другом лабиринте, лабиринте боли, ярости, и бессилия от неисполненного предназначения, через которые он не мог переступить. Он сотню раз убивал Дюбуа самыми немыслимыми способами, и наслаждался этим, принимая каждое убийство за правду, тут же забывая о нем, он убивал других, попадавшихся ему под руку то ли призраков, то ли фантомов людей, которых знал и не знал, твердо веря, что они желают ему зла. Он ходил по кругу, в черном густом тумане негативной эссенции, концентрате, чьи всполохи и мгла заменили ему родные стены. Спасение пришло неожиданно, вдруг где-то во мгле возникло свечение. Зло мыча и готовясь отразить очередную угрозу, Адриан пошел туда, крепко сжимая свои белые омертвевшие кулаки холодной плоти, в воздухе посреди мглы и тумана висела свеча, от которой шел неразборчивый шепот и жар. Он подошел ближе и, яростно замычав, взмахнул рукой, желая сбить свечу, но рука прошла сквозь нее, не причинив вреда, после нескольких попыток он вдруг понял, что ему нравится это тепло, подняв руки, приблизил их к пламени, и улыбнулся. Эта новая мимика лица испугала его, повергнув в такое смятение, что он отошел от свечи, потрогал лицо, посмотрел на свои руки, холодные и неживые, снова посмотрел на свечу и, сделав вокруг нее круг, поднял руки к пламени, позволив огню погреть себя.

Вскоре он привык к огню, открыв для себя новое чувство привязанности, и когда в первый раз свеча, догорев, погасла, побежал искать ее, принюхиваясь к запаху, оставшемуся после нее, он увидел, женщину, которую знал когда-то, но не мог вспомнить имени. Затем свеча возникала вновь, уже в другом месте, это повторялось много раз, вызвав у него привычку ждать этой свечи, сидя во мраке колышущегося тумана, в забвении снов, которые видят мертвые. Прислушиваясь к шепоту, исходящему из свечи, он стал узнавать голос, каждый раз, поднимаясь на новую ступень лестницы, что существовала внутри пламени этой свечи, живым плетением солнечных лучей. Поднявшись достаточно высоко, он наконец узнал голос, голос матери, которая молилась за него, до сих пор веря, что ее сын обязательно вернется, что он где-то там, выполняет важное задание своей страны, именно это она говорила всем, а окружающие кивали головами, оставаясь каждый при своем мнении. Осознав, как существовал последнее время, и повторно вспомнив все, он обогатился внутренне, увидев, как изменилось очертание его тела, вокруг которого возникла белая дымка света, да и окружающий мир стремительно менял внешность с непроглядного мрака на сумеречное одеяние вечного серо – белого неба.

Не вера направляла его, а овладевшее им желание увидеться с матерью, о которой теперь он думал неустанно, ведь она была, пожалуй, самой главной ценительницей его жизни. В его сознании далекими пушистыми облаками плыли воспоминания о матери и детстве. Когда-то маленьким он заблудился в лесу, и, устроившись под замшелым деревом, долго плакал, пока не услышал голос матери, которая звала его, он побежал на ее голос с криком: «Мама!» Вспомнил ее улыбку и грустные глаза, которые смотрели на него, и видели в нем отца, не вернувшегося с войны. Прикоснуться бы к серебряной пряди ее волос, вдохнув аромат сиреневой воды, что она так любила, ощутить неистребимую надежность жизни, чувствуя под ногами родную землю, на которой он вырос, его Францию. Он желал снова постучать в дверь и сказать: «Я вернулся, мама!» И хотя он знал, что она его не услышит и не увидит, пусть так, но она обязательно почувствует, что он рядом и сидит за столом, как прежде, наблюдая, как она печет свои пироги. Он знал и то, что она все эти годы плохо спала, тревожась о нем и существовала в вечности этих беспокойных мыслей. Внезапно он остановился, став болью, чистой болью, его душа трепетала и вибрировала, огненный всплеск разрушенной солнечной лестницы, на которой он видел мать, пронесся сквозь него и от его неистового крика зашелестела, скорбя вместе с ним серо – белая масса призрачного сумрака, в котором живут все мертвые. Душа болела и ныла, распадаясь на части от отчаяния жить с мысленным зовом матери в душе, желая добежать до нее и преклонить колени, а не добежав, осознать, что тебя больше никто не зовет, и что нет больше этих колен, в которые ты раньше ребенком тыкался носом, протягивая руки. Он понял, что стоит на кладбище, возле ее могилы, с простеньким серым надгробием, настолько серым и скромным, что оно вряд ли понравилось бы ей, да и ему, будь он жив. Он сел рядом и заплакал, как иногда плачут призраки, души не способные найти покой.

«Какое простое и родное слово – „мама“», – думал он, чувствуя холод могильного камня. Возвращаться уже некуда, там в его доме живут уже другие люди, и ему там нет места. Пройдут века, но материнское окно маленького деревянного домика будет с ним всегда. Просидев так, тихо, отстранено уставившись в мутный вечно серый горизонт неба, несколько недель, возможно, и месяцев, он не заметил, как в один из таких промозглых дней к нему подошел старик и сел рядом.

– Давно сидишь? – то ли спросил, то ли подтвердил очевидное он. Адриан молча кивнул, не глядя на старика, однако спустя минуту все же повернул голову, он слишком давно не слышал человеческой речи. Внешность старика поразила Адриана, он как будто сошел с игральных карт начала девятнадцатого века⁴⁰. Красный жилет с меховой окантовкой из кроличьего меха, снизу виднелась белая рубаха с высоким воротником, на которой были изображены карты разного достоинства, рубаха была заправлена в белые штаны на шести медных пуговицах, а штаны, в свою очередь, заправлены в черные ботфорты. Лицо старика было неестественным плоским, как изображение на картах, только глаза ярко-зеленные, как два фонаря посреди предрассветного тумана, говорили о кишащей внутри него жизни.

– Кто ты? – спросил Адриан, с интересом изучая причудливую одежду старика.

– Я Миро. А ты? – спросил старик, чей хитрый и ироничный взгляд блуждал по Адриану, его явно забавляло возникшее знакомство.

– Я Адриан! Так кто ты? Ты же не человек?

– Можно подумать, ты человек, – так же с иронией ответил ему старик, нисколько не обидевшись. Я дух, в том смысле, в котором нас воспринимают люди.

– И чем ты промышляешь? В смысле, что делаешь, как… – Адриан запнулся, слово «живешь» для него утратило свое значение.

– Говорю, что было, что будет, что происходит сейчас, – улыбнулся старик. Служу своей хозяйке, она хорошая, понимает нас, духов. Я оттуда, – добавил он, указав на холмистую часть леса, справа от кладбища. Там сейчас стоит наш цыганский табор!

Адриан, все еще ничего не понимая, на всякий случай кивнул головой.

– Кого ты имеешь в виду, говоря о вас?

– Глянь, видишь, Мириам гуляет с Антоном? – Адриан посмотрел в ту сторону, где еще минуту назад был просто туман, теперь зеленел луг, по которому шла высокая, статная женщина в длинном белом платье и в черном жакете, темные волосы были убраны «узлом Аполлона⁴¹», что лишь подчеркивало статность и женственность женщины, рядом бежал и кувыркался парень лет тринадцати, в простой крестьянской рубахе и штанах, не особо заботясь о своем внешнем виде и том впечатлении, которое он может оказать на окружающих.

– Может, пойдешь с нами? – спросил старик. Ты вроде нормальный, не бездельник, а то духи любят ничего не делать, не все, конечно, но многие, приходят кто по призыву, кто просто так, прибиваются, обещают чем-то помогать, а в итоге кормятся на халяву и улетают. Адриан, посмотрев на него многозначительно, кивнул, соглашаясь со стариком, чтобы не прослыть невеждой в глазах нового знакомого.

– Как эти? – кивнул Адриан в сторону женщины и прыгающего подростка.

– О нет, – поправил его старик. Мириам самая сильная, она защищает всех нас и целый табор, еще лечит, сильней нее только Корунд, демон, но он на цепи, слишком бешеный, останавливаться не умеет. А Антон так, где-то защищает, где-то выполняет мелкие поручения, мальчишка еще, ветер в голове.

Адриан невольно зажмурился, когда женщина с мальчиком приблизились к ним: ощущение ее силы, словно легкое покалывание по всему телу, пронзило его.

– Смотрите, кого я нашел, – начал старик, указав в сторону Адриана. Неплох, а?

– Я Мириам, а это Антон, – представилась женщина, изучая сидевшего перед ней призрака мужчины, внимательно и придирчиво.

– Адриан, – представился он и, подняв голову, посмотрел в глаза Мириам, выдерживая ее взгляд.

«Она восхитительна, – подумал он. – Это лицо!! Бывает холодная красота, дикая красота, но королевская красота бывает очень редко. Когда смотришь на женщину и признаешь за ней абсолютное превосходство, видишь не просто красоту безупречной линии носа, глаз, овала лица, чувствуешь стать и породу, статус, с которым просто немыслимо спорить». Глаза серо-синими гроздьями хрусталя уходили далеко вглубь, завлекали, лишали рассудка, смотреть в такие глаза все равно что падать в бездну хрустальных пещер. «Долго смотреть в них опасно», – подумал он.

– Я как раз предложил Адриану присоединиться к нам, – произнес старик, с уважением глядя на женщину, словно ожидая ее согласия.

– Сколько ты уже умер? – спросила женщина.

– Не знаю, – ответил Адриан и отвел взгляд, вспомнив о матери.

– Если хочешь, пойдем с нами, – предложила Мириам, видимо, удовлетворенная тем осмотром, который провела. Старик тут же просиял, радуясь новому собеседнику, впрочем, как и Антон, молча ожидавший решения Мириам. Парень, одетый в простую крестьянскую рубаху, что моталась на нем мешком, больше походил на дуралея, чем на защитника. Адриан, кивнув в знак согласия, поднялся с земли, бросив прощальный взгляд на надгробие матери.

– Куда идти? – спросил он.

Поселение цыган являло собой скромный пример кочевой жизни народа, пестрые яркие шатры, пламя костров и необычная речь греющихся возле огня людей, эта атмосфера невообразимым образом окутала его теплом и покоем. Однако было в таборе и кое-что странное, здесь почти не было стариков, он словно обнищал на радость и счастье, лица цыган были хмурыми и унылыми. Легким ветром залетев в один из шатров, они оказались перед цыганкой, неспешно готовившей какое-то травянистое снадобье.

Тшилаба⁴² шувани⁴³ табора была непростительно молода и выглядела немного скукоженной, съежившейся, так бывает, когда человек рано повзрослел, взвалив на себя проблемы своих близких. Она посмотрела на него внимательно, спокойно слушая шепот старика, чье плоское лицо на фоне горящих свечей выглядело особенно жутко и неестественно.

– Здравствуй, – сказала она, не сводя с него взгляда.

Пытаясь ответить, он не смог произнести ни слова и просто поклонился, продолжая напрягать связки, он непроизвольно, сам того не понимая, увеличил количество энергии именно в этой области своего эфемерного тела, потому на следующие вопросы цыганки он все же сумел ответить.

– Готов ли ты помогать мне? – властно спросила она.

– Да, – ответил он и не узнал свой голос, такой глухой и хриплый, больше похожий на голос зверя, вдруг научившегося говорить, нежели человека, теперь он понял, что до этого с духами, что пригласили его сюда, он общался мысленно.

– Что ты умеешь? – задала она следующий вопрос.

– Солдат, – коротко ответил он, поражаясь с каким трудом ему дается элементарная, человеческая речь.

– Воин значит, – подвела итог цыганка. Это хорошо, Мириам давно нужна помощь, чтобы присматривать за всем.

– Что ты любишь? – спросила она, смягчив голос, отчего он прозвучал немного ласково, будто она разговаривала с котенком, а не мертвым духом.

– Огонь! – коротко по собачьему, рявкнул он.

– Ну что ж, проходи, найди себе место возле свечей и отдыхай, я позову тебя, когда ты понадобишься, – сказала Тшилаба, вежливо уступив ему дорогу дальше вглубь шатра. Он поступил, как ему было предложено: запах сальных свечей, высушенных трав, пламя лампадки, что горела прямо перед ним, горячее и живое, как те материнские свечи, что пробудили его во мраке ада, – теперь это был его новый дом, где он мог греться и набираться сил, энергия и опыт в мире духов решают все. Это первое, что рассказала ему Мириам, когда он сидел возле одного из костров, погруженный в безмятежность беспамятства. Не имея цели и руководства к действию, все его существование теперь сводилось к выполнению различных задач, они словно включали его, заставляя действовать и мыслить. Присев рядом, она взбодрила его своим появлением, заставила проснуться и включить осмысленность своего существования.

– Та энергия, которой ты был наделен при жизни и которая осталась у тебя после смерти, заканчивается, ее было много, но она, увы, не вечна. И теперь ты должен сделать выбор.

– Какой? – глядя перед собой непонимающим стеклянным взглядом мутных глазниц, спросил он.

– Остаться лишенным всякого рассудка и памяти призраком, или сущью, либо начать учиться и развиваться и стать сильным духом.

– Если я пойду по первому пути, я ведь буду несильно вам нужен? – безразличным голосом спросил он.

– Боюсь, что нет, – ответила она холодным, непререкаемым тоном судьи и палача одновременно.

– Тогда я скорее пойду по второму пути, – продолжил он, видимо, даже не обратив внимания на ее тон, его голос звучал все так же апатично.

– Тогда начни питаться, для начала вот этим огнем, что толку просто так греться возле него! – теперь ее голос прозвучал куда требовательнее, так что он, повернувшись, посмотрел на нее, он уже не жмурился от исходящей от нее силы, только восхищался. «Какой же потрясающей она была при жизни», – подумал он и впервые за все время улыбнулся, а она ответила на его улыбку своей, чистой, сияющей и теплой. Ее улыбка возвеличивала и сама по себе была источником силы, она приоткрывала ее душу, ее внутренние покои, и они были невыразимо прекрасны и бездонны, как звездное небо.

Объяснив ему, как устроена «другая жизнь» после смерти, она начала учить его, и он послушно следовал ее советам и урокам, осваивая магию, способы потребления энергии и прежде всего огня, знания о других духах и существах и, что было куда интереснее, знания о людях в их бренном тлении. Открывшийся перед ним другой мир завораживал и манил, постепенно вселяя азарт и прививая ему вкус к новому существованию.

Дым и пепел

Помните нас. Ибо мы тоже

Жили, любили и смеялись…

Аврелий Августин «Исповедь»

Вы прибыли в лагерь, из которого выход только один – через трубу крематория.

Слова начальника лагеря Освенцим

Первая мировая война, отгрохотав далекими раскатами грома, не коснулась Адриана и цыган табора, но у фламандца была своя война, и куда более важная для него, он сражался, защищая свою землю, граница которой проходила там, где останавливался, раскинув свои пестрые шатры, табор. Мириам обучила его многому, и ее уроки не пропали понапрасну. Адриан защищал табор, причем под особой опекой была Тшилаба, эта сильная девушка с грустными глазами. Она напоминала ему мать, какой была в молодости, и перед которой, он был непростительно виноват, обрекая на кончину в одиночестве и не проводив в последний путь, даже будучи духом. Поначалу шувани табора относилась к нему с долей холодного безразличия, но, когда он начал везде сопровождать и оберегать ее, привнося в ее жизнь долю своего опыта, сменила «прохладу» на ответное тепло. Зачастую решая сложные вопросы с местными, там, где останавливался табор, она, чувствуя за своей спиной его широкую грудь, вела себя гораздо увереннее, положительного эффекта добавляло наличие у Адриана необходимого опыта, который теперь был доступен и Тшилабе, что в ее молодые годы было немаловажным. Чутье фламандца к засадам и ловушкам, его умением вербовать людей и склонять на свою сторону власть имущих давали Тшилабе необходимые навыки, сделав ее куда более предприимчивой и дальновидной, улучшилось и ее здоровье, за которым теперь также следил фламандец. Забота о шувани была не единственным, что входило в деятельность Адриана, защита табора всегда была основной задачей, и в ней он тоже добился многого, став правой рукой Мириам, а иногда, когда она была занята лечением или участием в каком-то сложном обряде, заменял ее. Раздобыв в одном из боев оружие, представляющее собой шило или скорее заточку с рукояткой как у кинжала, он не пренебрегал случаем применить его, вонзая лезвие в тела врагов, он снискал себе в мире духов славу опасного противника. Присматривал он и за Корундом, демон жил в небольшом сундуке, что-то среднее между шкатулкой и ларцом, и был похож на маленького черноволосого цыганенка, если бы не темный серный дымок, окутывающий его тело, и четыре огненных красных глаза, в которых всегда плескалась злоба: впрочем, иногда, она имела обыкновение накапливаться и подниматься как вода в колодце, после паводка, и в такие дни исходящий от него запах тухлятины был по-особенному безжалостно смердящим. И хотя о его существовании в таборе знали только «посвященные», Адриану нравилось там, нравилось чувствовать себя членом этой большой и шумной семьи. Наслаждаться ароматами хабе рома⁴⁴ или хабе мелало⁴⁵ с только что испекшимся бокморо⁴⁶, слушать звон бубна, дробящего тишину ночи, и утопать в волшебной атмосфере сладких и буйных праздничных цыганских вечеров, когда лоскутное шитье разукрашенных красками нарядов начинает колоситься и играть под звуки гитар на малиновых лентах. Затем, когда фимиам горячих похвал стихал, и костры горбатых дворов затихали, тускнея, можно было услышать сладкий шепот в лампадном сиянии шатров. Однако все хорошее рано или поздно заканчивается, вопреки неистребимой человеческой вере в утопию. Духи, увы не все могущи, и не все трудности можно обойти или обмануть, изменив ткань будущего, они знают не понаслышке и принимают это. Есть сложные времена, которые иногда все же нужно прожить, уплатив дань жертвой, в такие времена сильные, стиснув зубы, молчат, слабые жалуются, прогибаются и умирают, так и не выторговав у Фортуны свое, лишь им ведомое счастье, впрочем, есть еще и третьи, про которых фортуна просто забыла.

Двадцать первого сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года в Берлине прошла встреча начальника Главного управления имперской безопасности Райнхарда Гейдриха с представителями Полиции безопасности (Зипо) и Службы безопасности (СД). После победы Германии, гарантированной вторжением в Польшу, он намеревался депортировать тридцать тысяч немецких и австрийских цыган из Великого германского рейха в Генерал-губернаторство (эта часть оккупированной немцами Польши не была аннексирована непосредственно Германией). Генерал-губернатор Ганс Франк, главный представитель гражданских оккупационных властей в Генерал-губернаторстве, расстроил этот план, отказавшись принять большое количество цыган и евреев в Генерал-губернаторство весной тысяча девятьсот сорокового года. Однако германские власти все-таки депортировали некоторое количество цыган из Великого германского рейха в оккупированную Польшу с тысяча девятьсот сорокового по сорок первый годы. В мае тысяча девятьсот сорокового года эсэсовцы и полицейские депортировали приблизительно две тысячи пятьсот цыган, в основном жителей Гамбурга и Бремена, в Люблянский округ Генерал-губернаторства. Эсэсовские и полицейские власти отправляли их в лагеря принудительного труда. Условия, в которых им приходилось жить и работать, оказались для многих из них смертельными. Судьба выживших неизвестна⁴⁷. Так начался параимос – геноцид цыган.

Отношение к происходящему у самих цыган, до которых доходили эти известия, было неоднозначным: кто-то брался за оружие, кто-то, собирая своих, старался уйти от немцев как можно дальше или просто спрятаться, кто-то не верил, считая это все выдумками и слухами. Табор Тшилабы, проведя собрание, начал готовиться к отходу, хотя они находились на территории Франции и им пока ничего не угрожало; все понимали, что так будет не всегда, копилась провизия, деньги, наводились справки о состоянии дорог, постов полиции. Звучал и самый главный вопрос. Куда бежать?

Франция объявила войну Германии третьего сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года, однако активных боевых действий вести не стала (так называемая Странная война). Единственной попыткой повлиять на ход войны стала Саарская⁴⁸ наступательная операция, а десятого мая тысяча девятьсот тридцать девятого года немецкие войска перешли границу Нидерландов и Бельгии. В тот же день французские войска вошли в Бельгию. Непосредственно на германо-французской границе боевых действий не велось. Первое боевое столкновение немецких и французских войск произошло тринадцатого мая в Бельгии. В тот же день немецкие войска пересекли бельгийско-французскую границу. Двадцать пятого мая главнокомандующий французскими вооруженными силами генерал Вейган заявил на заседании правительства, что надо просить немцев о принятии капитуляции. Восьмого июня немецкие войска достигли реки Сены. Десятого июня правительство Франции переехало из Парижа в район Орлеана. Париж был официально объявлен открытым городом. Утром четырнадцатого июня немецкие войска вступили в Париж. Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорокового года Франция капитулировала перед Германией.

Адриан встретил эту новость достаточно спокойно, многое из его человеческих привязанностей уже перегорело к тому времени, единственное, что его заботило, это судьба цыган табора.

Лейла наследная шувани, которой Тшилаба, должна была передать свою силу, давно жила мечтой дать табору настоящий дом, который бы стоял на их земле. Внешне похожая на тонкий, хрупкий цветок или звучание флейты, всегда улыбающаяся, она производила впечатление человека слабого, легкого, однако это поспешное мнение многих было обманчиво, Лейла обладала силой, не такой, конечно, как у Тшилабы, но достаточной, чтобы позаботиться о судьбе табора. Вместе они решили провести ритуал и узнать то место, где цыганам можно было спокойно осесть. Но, несмотря на их обоюдные усилия и помощь духов в лице Миро и Мириам, у них ничего не получилось, сказывался как страх, ядовитым туманом текший по территории оккупированной Франции, так и груз ответственности за возможную ошибку в выборе неверного направления. Шувани потеряла сон, с мучительной дрожью в руках она пыталась повторить ритуал, но все было тщетно. Адриан был не в силах ей помочь, и заботился, как и прежде, лишь о ее здоровье и защите, впрочем, теперь это было делать гораздо проще. Их маленькое сообщество незримых людей, перестало быть таким уж маленьким. Вначале, еще задолго до начала войны, появился Джура,⁴⁹ вор и кулачный боец многих таверн, где он успел отметиться при жизни, неоднократно подставляя табор, который был вынужден решать его проблемы, Тшилаба даже хотела выгнать его, но не успела. Получив тяжелое ножевое ранение, Джура попросил Тшилабу дать ему разрешение после смерти остаться с ними и уплатить свой долг защитой табора. Потом появились бесы, никто не помнил, как это произошло, то ли Тшилаба провела какой-то обряд, то ли они сами изъявили желание помочь, не за бесплатно, конечно, но, так или иначе, они встали на защиту табора, существенно усилив безопасность цыган. Третьим соратником незримых защитников ромалов стал демон Ур, чья функция защиты была финансовой. Маленький, пузатый, со свисающими, лоснящимися от сала боками и затекшими жиром глазами, он больше напоминал инкуба⁵⁰, чем воина, но с его появлением дела цыган пошли в гору: покупались лошади, обозы, золото цыганских украшений. Однако через некоторое время Адриан все же начал чувствовать угрозу, нависшую над табором, – тьма, отчаяние и боль ширились в его сознании грозовыми тучами слез, ту же опасность ощутил и Миро, вдвоем они убедили Тшилабу повторить ритуал, но с оговоркой разрешить им войти в ее тело и провести церемонию без ее, как такового, участия. И шувани согласилась. Сквозь туман и людскую боль, переполнявшие тогда землю, что была вспахана котлованами снарядов и горами братских могил, через все эти ужасающие картины искореженных судеб и людских останков они увидели острова, далекие острова, на которых звучала итальянская речь. Италия не сотрудничала в депортации евреев, как в самой Италии, так и в итальянских зонах оккупации во Франции, Греции и Югославии. Поскольку эта страна была полноценным европейским союзником Германии, она могла сопротивляться давлению в вопросе уничтожения евреев, а отдельные силы в Италии защищали евреев от преследований. Цыгане в Италии и на контролируемых ею территориях также были защищены от депортации. Худшим антицыганским действием, на которое пошло итальянское правительство, было изгнание представителей этой группы на Сардинию и подконтрольные ей острова Адриатики. Итальянские оккупационные войска также защищали цыган от преследования со стороны немцев или местных жителей. Убийства евреев и цыган имели место после капитуляции Италии в тысяча девятьсот сорок третьем году, когда немецкие войска оккупировали север и центр страны. Численность жертв среди цыган в Италии по итогам войны была заметно меньше, чем в других странах Европы. Допустимо предположить, что изгнание цыган на острова, которое имело место перед событиями, описанными выше, сработало в их пользу, ведь они сразу оказались вне зоны немецкого контроля. Тшилаба была вне себя от счастья, наконец-то у них появился шанс, и табор начал спешно готовиться к отходу, но с опозданием: днем в лагерь цыган вошли немцы. Это было настоящая неожиданность: держать в руках птицу счастья и увидеть на пороге старуху с косой. Моросил мелкий дождь, бледное унылое небо нависало над табором свежим саваном предстоящей скорби. Немцы, войдя в лагерь, улыбались самодовольной улыбкой кота, нашедшего неглубокую мышиную норку, их интересовали не только документы, которые Тшилаба тотчас им протянула, их интересовали шатры цыган, лошади, цыганские женщины, они даже не пытались скрыть своего интереса, поддевая автоматами подолы их платьев и приподнимая жакеты, и весело смеялись агрессивно-напуганной реакции девушек. Особенно им приглянулась своей хрупкой, неземной красотой Лейла, лицо которой было перекошено от волнения, хотя держалась она спокойно. Унтерштурмфюрер⁵¹, изучив документы, чуть улыбнулся, вернее, улыбнулись его губы, а глаза остались бесстрастными и внимательными, а у Тшилабы сжалось сердце и рухнуло вниз. Немец, заметив ее трепет, по-садистски подкупающе улыбнулся, видимо, решив по играть с чувством страха, насытившим воздух. Тшилаба, взяв себя в руки, послала ему твердый взгляд, словно за ее спиной стоял целый бронетанковый взвод. Мириам с невообразимой скоростью меняла стечение обстоятельств этой встречи, одновременно начали действовать и бесы, не особо дисциплинированные, они заинтересовались немцами сразу, видимо, решив поиграть с ними в какую-то свою игру, которая вряд ли понравилась бы последним, но этого было мало, и тут Адриан заметил, как вдруг нескладно, не ко времени с глубоким облегчением вздохнула и выдохнула полной грудью Тшилаба, опустив глаза. Не сразу поняв, что произошло, Адриан машинально повернулся в сторону шатра шувани, незримые цепи, дрогнув, порвались, и Корунд вылетел из ларца, демон был в исступлении от охватившей его ярости и жажды утолить, наконец, голод. Подлетев к унтерштурмфюреру, он вошел в его тело, немец закашлялся, ему вдруг стало настолько жутко, что мысли о цыганских проклятьях сами собой возникли в его мозгу. Демон, выдрав у него кусок энергии, летел дальше, облетая всех вторгшихся на территорию табора немцев, он метил их, запахло гарью. Лейтенант, откашлявшись, думал только об одном, как бы, не теряя лица, покинуть табор, живот скрутил тугой спазм готового вырваться раньше времени завтрака. Собравшись с духом, он решил обернуться и сказать солдатам, что они уходят, сказать это с достоинством и по прихоти офицера, отдающего команды, но никого обманывать не пришлось, он увидел перепуганных солдат с трясущимися поджилками; мысли о цыганках напрочь вышиб из их голов привкус тухлятины во рту и явственное ощущение скорой смерти. Немец быстро изобразил какой-то жест, видимо, означающий отход, который те кинулись с фанатизмом выполнять.

– Он их всех пометил, – сказал висящий в воздухе рядом с Адрианом Миро. Редкие из них доживут до конца недели. Корунд любит горелое мясо. Адриан кивнул, теперь им предстояло не уходить, а бежать отсюда, за что ромалы и принялись, сворачивая шатры, запрягая коней, кто-то побежал звать мужчин, которые ушли в город. Меньше, чем через час, все было готово. И тут Тшилаба сделала то, отчего Адриану и остальным стало не по себе, она подошла к Лейле, обняла ее, крепко прижав к себе, и что-то шепнула, та стояла в позе пораженного ударом человека и, медленно повернув голову к Тшилабе, спросила:

– Почему сейчас?

– Так нужно, – ответила теперь уже бывшая шувани. Ты сильная, принять сможешь, не заболеешь.

– Она передала Лейле силу шувани, – прошептала Мириам, в явном шоке от произошедшего. Только Миро нисколько не удивился. Потом Адриан, конечно, вспомнит этот его взгляд естественного хода вещей, но на тот момент он был шокирован не меньше остальных, если такое слово, конечно, применимо к духам.

Сквозь щели и прорехи фургонного полога, сочился промозглый октябрьский ветер. Они не останавливались ни на ночлег, ни на привал, и мчались так быстро, что если бы в пути что-нибудь не случилось, то это было бы неслыханное везение. Адриан чувствовал беспокойство и надвигающуюся беду, оно было явным, четким и этот холодок тянулся за ними, несмотря на скорость, с которой они ехали. Где-то вдали появились фары машин. Ромалы, предусмотрительно пересекая главные дороги, каждый раз ныряли в проселочные, и теперь, оказавшись почти рядом с Италией, повторили это снова. Обозы проскочили друг за другом, сдвигая придорожный камень, на который и наскочил фургон Тшилабы, едва не перевернувшись, и правое переднее колесо, слетев с оси, покатилось в придорожные заросли. Не заметив отставшего обоза, цыгане продолжили путь. Машины приближались, их огни несли беспокойство, угрозу разделительной черты, прочерка, что вычеркивает имена живых, внося их в списки мертвых или пропавших без вести. Маленький цыганенок, сидевший на вожжах, внук Тшилабы, испуганно смотрел на покосившийся фургон и укатившееся в сторону колесо.

– 

Чаворо

⁵²

, забирай гнедого и скачи отсюда!– закричала бывшая шувани, решительно снимая с коня упряжь. Цыганенок посмотрел на нее с непониманием. – Я сказала, уходи! Оставь нам одру

⁵³

и уходи.

– Но мами⁵⁴! – безвольно воскликнул он.

– Я сказала, пошел прочь! Иначе прокляну! – добавила она, уже начиная нервничать и сердиться. Огни машин уже показались из-за холма. Беги, чавораалэ⁵⁵! А то пропадешь!

Цыганенок побежал, уже на ходу вскочив на коня, в его глазах стояли слезы. Из фургона Тшилабы, нахмурив кустистые брови, спустился Баро.

– Помоги мне, – быстро сказала Тшилаба. Надо перегородить проселочную дорогу. Ни слова не сказав, он взял под узды коня, разворачивая фургон. Тамара, двоюродная сестра Тшилабы, тоже вылезла из фургона, стараясь помочь.

– Миро дэвэл⁵⁶! (Что ж теперь будет?) – испуганно спросила она.

– Ничего, – грустно улыбнулась Тшилаба.

Адриан пытался обмануть исход предстоящей встречи, но у него ничего не получалось, словно проклятый фургон договорился с судьбой сломаться именно на этой дороге винограда и фруктов, а никак не дальше, где до Италии можно было дойти пешком.

Машины остановились возле фургона цыган. Сидевший в кюбельвагене⁵⁷ унтерштурмфюрер ухмыльнулся, как тот немец, что зашел в табор, неуловимое сходство холодных глаз и презрительной улыбки, одним уголком губ.

– А где же ваша вторая лошадь? – риторически спросил он.

Их погрузили в вагоны, в которых людей было столько, сколько «сельди в бочке», видимо, немцы рассчитывали «засолить» по максимуму, что называется, «от и до», от мала до велика. Сесть и, уж тем более, лечь было нельзя. Ехали долго, несколько дней, периодически останавливаясь из-за диверсий партизан. Не в силах терпеть, люди справляли нужду под себя, где-то всю дорогу плакали дети. Адриан разрывался, пытаясь позаботиться как о Тшилабе, так и о Баро с Тамарой, но это было сложно, почти невозможно. Для Тшилабы ему удалось сделать небольшую щель в креплении вагонных дверей, куда задувал свежий ветер, и старая женщина регулярно к ней припадала, стараясь испить свежего воздуха. Баро держался стойко, хотя и ему не хватало воздуха. Тамару спасти не удалось, она не доехала, и когда поезд прибыл на место своего назначения, ее тело выкинули возле путей, мараться немцы не захотели, за них это сделали другие, увидев цыганское золото на руках и ушах. Адриан, конечно, не спустил этого им с рук, воздав за каждый грамм будущими слезами, но для Тамары это было уже не важно.

Освенцим. Тысяча девятьсот сороковой год, двадцать седьмое апреля – распоряжение рейхсфюрера СС Гиммлера о создании концлагеря в окрестности польского города Освенцим (Аушвиц).

Тысяча девятьсот сороковой год, двадцатое мая – закладка лагеря по приказу Гиммлера на базе казарм польской армии. Первые узники появились в Освенциме четырнадцатого июня тысяча девятьсот сорокового года из тюрьмы в Тарнуве, но перед этим из Заксенхаузена доставили тридцать немецких узников, которые были уголовниками. Первым начальником лагеря стал Рудольф Хесс.

Тысяча девятьсот сорок первый год, июль – в Аушвиц были доставлены и уничтожены первые советские военнопленные из числа политработников и командиров Красной Армии.

Тысяча девятьсот сорок первый год, август – рейхсфюрер СС Гиммлер приказывает коменданту Рудольфу Хессу подготовить лагерь для массового уничтожения европейских евреев и разработать соответствующие методы умерщвления.

Вонючих, грязных, потерянных теперь уже для всех людей гнали к воротам. «Arbeit macht frei», что в переводе означает «Труд делает свободным», – гласила надпись при входе, создавая при этом тщетную надежду у каждого узника. На пути к фильтрационному пункту они увидели, как в траншее горят человеческие тела вперемешку с крупными березовыми поленьями⁵⁸. От этого места шли такие безысходность, боль и отчаяние, что Тшилаба расплакалась, она рыдала навзрыд, упираясь рукой в сетчатую ограду коридора, ведущего узников дальше.

«Вы не люди! Не люди!» – кричали в ее голове души умерших здесь людей.

Ее заливала их боль, их предсмертные муки. Адриан вмешался, сделав усилие, он закрыл ее канал с тонким миром, который еще остался у когда-то сильной шувани, словно отключил звук, после чего стал ее успокаивать, насколько это позволяла обстановка, выравнивая дыхание и замедляя пульс.

Возле одного из длинных безликих зданий их остановили и раздели догола, обнаженные люди прикрывая себя испуганно смотрели на охранников и остервенело лающих собак, что рвались с поводков. Потом их отвели в душевую, где лился сначала кипяток, потом ледяная вода, снова кипяток, – немцы это называли селекцией. Затем на стенах замигали лампочки, пол под ними начал медленно раздвигаться, и они увидели, что стоят на печи. В другом помещении, было огромное количество полок как в бане, заперев там людей, немцы пустили пар, люди стараясь подняться как можно выше падали вниз, но пар продолжал идти. Дальше был двор, Адриан, усиленно заботящийся о Тшилабе, присматривал и за Баро, тот стоял чуть дальше и с трудом держался на ногах. Позже оставшимся в живых велели выбрать из кучи платьев, сшитых из лоскутов, себе одежду и выдали гольцшуе – деревянные башмаки. Затем отвели снова в баню, где стоящим по колено в воде людям накалывали их номера поверх написанных карандашом цифр. Выдав другую полосатую одежду, пахнущую плесенью и тленом, их погнали к баракам.

Только цыгане жили в бараках семьями и после тысяча девятьсот сорок третьего года некоторые еврейские семьи, остальных разлучали, и зачастую навсегда. Тшилаба попала в обычный барак, Адриан, конечно, потом перевел ее в цыганский барак, когда там освободилось место. Черствость и жестокость словосочетания «освободилось место» соответствовали жизни в лагере, смерти, многие моральные устои, отжив свое, умирали, уступая место устоям «выжить любой ценой».

В обычных бараках негласными хозяйками, блоковыми были польки, отличавшиеся особой жестокостью, но Тшилабу это почти не волновало, она замкнулась в себе, сжалась в кокон беззащитной отстраненности. Многие люди, оказавшись перед угрозой собственной смерти, перестают быть людьми, а некоторые даже становятся жадными до мяса человеческих нервов псами, таких Адриан быстро отвадил, вернув их зло против них самих, он создал вокруг Тшилабы оазис покоя, перенаправив человеческую желчь в сторону бесчеловечности этого места. Позаботился он и о матрасе, на котором спали узники, на одном матрасе спало по четыре человека, немцы называли такое расположение валетом попарно, оказавшиеся в лагере французы дали такому способу более гастрономическое название «спать сардинами», но со стороны Тшилабы солома в матрасе всегда была мягче.

Каждый день начинался с проверки, которая назвалась апель и проходила на апельплац, потом узникам давали сладкий чай и отправляли на работы, которые длились с шести утра до шести вечера. Работы были разными, начиная с бомбокомандо – команды узников, которая откапывала бомбы, они погибали каждый день, и их останки даже не пытались собрать; борделя или пуфа, где принудительной проституцией занималось около двухсот узниц самых разных национальностей, были среди них и пуф-мамы – профессиональные проститутки; кибелькоманда занималась развозом кибеля – бочки с баландой; небесная команда подбирала трупы и везла их на мор-экспрессе – тележке для перевозки трупов в крематорий; также узников возили на каторжные работы за пределы лагеря. Тшилаба оказалась в числе людей, которые работали в канаде⁵⁹, разбирая и сортируя вещи узников. Дни за днями уходили в бесконечность, молчаливый и хмурый Баро, с которым периодически виделась Тшилаба, держался стойко, хотя приклады и палки часто гуляли по его спине, но когда их глаза встречались, они выражали друг другу все тепло, сострадание и нежность, что еще сохранилась в их сердцах, душах и памяти о прошлом.

Известие о том, что Баро попал к Йозефу Менгеле⁶⁰, «Ангелу смерти», едва не убило ее, сердце стучало с такой болью и невосполнимостью утраты, что она чуть не задохнулась от горя. Адриан присматривал за Баро как мог, но он был не всесилен, единственное, что он успел напоследок – это послал старику легкую и быструю смерть, чем и успокоил Тшилабу, сказав:

– Он ушел легко, легко, легко…

Она еще долго плакала, вспоминая его лицо и ту последнюю связь с домом и родным табором, которую оно олицетворяло. Забота о бывшей шувани стала единственной целью Адриана. Научившись материализовывать некоторые предметы, он стал часто подкладывать ей маленькие сочные зеленые яблочки, она, улыбаясь уголками губ всегда благодарила его, иногда вслух, иногда мысленно, и эти «спасибо» стали самыми дорогими для Адриана словами. Несмотря на нечеловеческие условия жизни в лагере, там все же встречалась любовь, любовь за колючей проволокой, бескорыстная любовь, и выражалась она не цветами как на воле, а кубиками маргарина. В обычный рацион заключенных входил маргарин, и это лакомство – кусок хлеба с маргарином, контрабандой мужчины несли женщинам, чтобы добиться их расположения. Тшилаба тоже получила такой символ «бескорыстной любви» от одного старого цыгана, который узнал ее, когда спустя четыре месяца, она оказалась в цыганских бараках. Он был истощен страданием, такое можно увидеть у раненой собаки или больной лошади. Подойдя к ней в бараке, он сел рядом, она вспомнила его, свою старую любовь тех далеких времен, когда были живы ее родители, а мир не казался таким грубым и мрачным. – Драгомир⁶¹? – спросила она, дотронувшись до его лица.

– Да, – ответил он, протягивая ей угощение. Она заплакала.

– Можно я тебя поцелую? – спросил он.

Она кивнула, успев заметить, как тени улыбок мелькнули на лицах, окружающих их ромалов. На следующий день старый цыган не проснулся и по бараку прошел ее мучительный сдавленный стон невыплаканных слез, а съеденный хлеб еще долго жил в ней теплой свечой воспоминаний. Чтобы как-то спасти желание жить у Тшилабы, Адриан стал тщательнее заботиться о ее сне, делая его каждый раз более ярким и бодрящим, воспевающим жизнь, надежду на лучшее. Когда ему удалось узнать, что их родной табор добрался до Сардинии, и теперь цыгане живут там, он, обрадовавшись, послал Тшилабе этот сон, самый лучший, яркий, счастливый солнечный сон, который она видела за последние месяцы. Сон, где было много радости, еды и моря и где у цыган появились дома и даже собственные лодки, правда, пока только две, но это были их лодки, на которых они выходили в море за свежей рыбой и крабами. Проснувшись, цыганка впервые улыбнулась, рядом не проснулись несколько человек, но она улыбалась, стоя на селекции, которую дважды в месяц устраивали нацисты: с голой обвисшей грудью и худыми выпирающими ребрами она улыбалась, когда осматривающие остановились возле нее и сочли ее выжившей из ума, – улыбнувшись, спросила, когда можно пойти на работу. Ей ответили, что скоро и это спасло ей жизнь – рты, не несущие никакой пользы, по разумению немцев, отправлялись в газовые камеры и крематорий. Адриан, неустанно заботящийся о шувани, проникал в ее мир и душу, и то, что ему там открылось, лишило его присутствия надежды. Тшилаба знала обо всем еще задолго до их встречи, она знала о своей судьбе, знал о ней и Миро. Адриан вспомнил его взгляд, когда Тшилаба передала силу шувани Лейле, этот лишенный удивления взгляд, на который он тогда не обратил внимания, объяснялось теперь и предложение Миро пойти с ними. – «Ведь он знал», – понял наконец Адриан. «Он знал все с самого начала, и видя меня, сидевшего день за днем у могилы матери, сделал вполне правильные выводы. Он хотел защитить свою хозяйку, к которой привязался».

«Говорю, что было, что будет, что происходит сейчас, – улыбнулся старик. – Служу своей хозяйке, она хорошая, понимает нас, духов», – Адриан отчетливо вспомнил эти слова. Как дух, не способный на защиту, может защитить? Никак. Только найти духа, который так же будет любить его хозяйку, а придет время и позаботится о ней. «О как же я был слеп!» – закричал Адриан, коря себя за свою глупость и невнимательность. «Этот урок я усвою!» – подумал он и, посмотрев на спящую Тшилабу, окруженную трагической магией очарования, улыбнулся грустной вымученной улыбкой. «Как защитить того, кто не желает жить и все для себя уже решил? Сдаться? Нет, я буду с ней до последнего, это мой долг. Несмотря на то, что она там решила».

…Сон Тшилабы. Жирная, черная итальянская земля, вобравшая в себя ароматы оливок и винограда, податливо обнимала ее босые ноги, сверху сквозь зелень сада шло, одаривая ее теплом и заботой родной земли, солнце.

– 

Я уже умерла и пришла с ними проститься? Или это все был сон? Долгий кошмарный сон. Ну пусть будет так, – разговаривая сама с собой, она не заметила, как к ней подошел Баро с ведром винограда.

– Сладкий, – сказал он и, поставив ведро, протянул ей небольшую веточку. Тэхас⁶².

– Гожо⁶³, – ответила она, отщипнув несколько ягод. И вправду сладкий! Она обняла его крепко, по-настоящему, как она уже давно ни с кем не обнималась. И тут ей подумалось о черте, пределе понимания и познания человеческого горя, которую она уже преодолела и теперь в безопасности. Ее век кончился, теперь все, покой. Баро, также обняв ее, отстранился.

– 

Там еще много винограда. Надо собрать, – серьезно сказал он. А то Тамара одна не справится.

– Де васт⁶⁴.

– Ту миро миленько, лачо⁶⁵. Конечно, пойдем. И Тамара здесь?! Как хорошо! – воскликнула Тшилаба, обрадовавшись. И они под руку, с ведром винограда прошли дальше по тропинке сквозь обильную зелень сада, там чуть дальше усталая, но счастливая работала Тамара.

– Виноград такой сладкий, – сказала она, когда они подошли ближе. Баро, ты угостил Тшилабу виноградом?

– Конечно, – ответил он. Женщины обнялись, осматривая друг друга. Лицо Тшилабы стало мокрым от слез, Тамара ласково гладила ее по голове, спине: – Ну ничего, ничего. У нас ты скоро поправишься! Загоришь, – пошутила она, и Тшилаба засмеялась, прижавшись к сестре.

– Пойдем с нами! – сказал, как всегда, серьезный Баро.

– И вправду, пойдем! – поддержала его Тамара. Что тебе здесь делать?

Взяв ведра с виноградом, они пошли по тропинке сквозь виноградные рощи, босые, счастливые они ступали на теплую, нагретую землю и улыбались, везде было солнце, жужжали кропотливые пчелы, собирая нектар с виноградной лозы, что гроздьями свисала над их головами.

– ПРОСНИСЬ! – громко, резко кто-то закричал ей в ухо так, что она подпрыгнула на месте и, проснувшись, села на своем соломенном матрасе. Сердцебиение галопом секунд стучало у нее в груди. «Кто кричал? Адриан? Но он никогда не позволил бы себе такого?» – вопросы копошились в ее голове, сон сняло как рукой. «Этот крик – дурной знак! А вот сон? Они позвали меня, наверное, это все, время пришло, – подумала она, и от этой мысли ей стало легче. – Я прошла свой путь, будем надеяться, достойно, а если и делала кому зло, то по справедливости, не ради забавы».

На апельплац дул холодный, пронзительный, колючий, злой ветер, она стояла на плановой селекции, уже привычно сняв с себя одежду. Снова была осень, прошел год ее жизни в лагере. Проходивший вдоль рядов нацист пристально изучал людей и в некоторых тыкал пальцем, что-то при этом говоря, людей сразу уводили. Вскоре он остановился возле нее, она, в отличие от других, не боялась, ее не смогли сломать, и она посмотрела в его лицо, так же внимательно, как он в ее. Острый кадык, жесткие скулы, длинный нос, глубокие, холодные, полные рационализма серые глаза – он напомнил ей охотничью собаку из тех, что французы используют для охоты, кажется, азавак, так она называется.

– 

Ее, – сказал немец. Невнятный звук, похожий на вздох облегчения, вылетел из ее груди, и большое, теплое облако ее духа-защитника вылетело из-за ее спины в сторону немца.

Адриан закричал и, вылетев вперед, стал наносить удар за ударом своей заточкой в тело немца, он бил и бил, меняя руки, с разных позиций, бил с остервенением, он никогда и никого так не убивал, как этого немца. Нацист пошатнулся, закашлялся, достав платок, вытер губы и, увидев кровь, испугался, испугался смерти, чьей слугой он был и которую до дрожи в коленях боялся сам. Чувствуя, что его легкие наполняются чем-то теплым, он снова закашлял, оперся о стену.– «Неужели я чем-то заразился от этих йекке⁶⁶?» – подумал он и, покосившись, упал, к нему уже бежали другие офицеры, но сути это не меняло, выбранных людей уже вели в крематорий. Лошадиная работа кончилась, рядом шли мусульмане⁶⁷, бледные исхудалые мужчины, лысые женщины, их лица уже ничего не выражали, обтянутые скулы, лихорадочные глаза – «живой пепел» Освенцима.

– Все мы смертны, но не все мы люди, – сказала она надзирателю, стоящему возле дверей в крематорий. Он понял смысл ее слов и скорее удивился, как кто-то из этого сброда посмел ему что-то сказать, чем задумался о значении этих слов. Повернув голову, Тшилаба увидела женщину со свертком грязной бумаги в руках, губы женщины беззвучно шевелились, видимо, она хотела спеть ребенку на прощание колыбельную, но не могла. Адриан был в ярости, убийство нациста нисколько не помогло ему, он вернулся к Тшилабе, чтобы быть с ней до конца.

– Хочешь, я помогу тебе уйти быстро? – спросил он голосом в ее голове.

– Нет, – ответила она. Тут немного осталось, я хочу пройти до конца. Спасибо тебе. Если хочешь помочь, помоги ей, – добавила она, имея в виду женщину с ребенком.

– Хорошо, – ответил он.

Женщина к тому времени уже с силой прижала к себе новорожденного, надеясь, что он умрет до того, как вспыхнет пламя. Адриан помог ей. За ними закрыли дверь.

Ужас наполнил комнату, в которую их привели, противостояние обыденного и мистического закончилось. Адриан обнял ее, поместив внутрь себя, рассчитывая поглощать пламя до того, как оно достигнет ее, столько, сколько сможет. Огонь вспыхнул, крики людей наполнили все вокруг, и он, обняв ее так крепко, как только мог, поедал пламя с жадностью и ненасытностью зверя, спасающего своих. Нестерпимый жар был везде и даже внутри него, а значит, и внутри нее. Когда все кончилось, он понял, что обнимает кучку пепла; дым, уходящий сквозь трубу дымохода, уносил души людей в лучший мир, они были свободны. Адриан видел их, но искал только одну, она была уже в небе над лагерем, когда их глаза встретились, она ждала его, и они впервые смотрели друг на друга на равных, теперь они оба были мертвы.

От нее исходил свет, яркий и чистый. Она улыбалась ему теплой, лучезарной улыбкой и ласково сказала: – Я прощаю тебя! И хочу, чтобы ты простил себя! Он, приклонив колени, целовал ее руки, как когда-то руки матери перед тем, как уйти на свое последнее задание, с которого он не вернулся, так и не простившись с ней.

– Я знаю, ты не пойдешь со мной туда, – сказала она, указав на высоту предрассветного солнца. Он отрицательно покачал головой.

– Помогай людям, – сказал она. Ты знаешь теперь, как мы – люди глупы и своенравны, так что найди того, кому большего всего нужна помощь, и спаси его. Обещай, что простишь себя и, обретя внутренний покой, поможешь.

– Обещаю, – ответил он.

Ее лицо, вдруг осветившись любовью, стало спокойным. – Прощай, Адриан,– прошептал она, поворачиваясь к свету.

– Прощай, – прошептали его губы.

Холодный ветер с мрачного осеннего неба обрушивался на бараки лагеря. Измученные, с выражением глубокой безысходности глаза каторжан смотрели на дым крематория, уставившись, они вздыхали, кто с облегчением, а кто-то с завистью.

Адриан, пролетев над ними, не хотел здесь оставаться, его привлекал далекий горизонт на востоке. Когда-то он научился превращаться в ворона, птицу, охраняющую связи и пути мертвых, и теперь решил снова стать ею. Невесомо и неслышно раскинув легкие крылья, он взмыл в небо, устремляясь все дальше и выше к облакам, пока их серебристо-снежные чертоги не были достигнуты, погрузив его в безмятежность и покой. Внизу со своими шрамами и болью плыла земля, вспаханные снарядами поля, горелые поленья деревень, курганы могил – круговерть истории, которую не способны освоить и понять люди. Воздушные струны в стенах неба лопнули, и он увидел другую землю на месте, изрытом окопами полей, были сады, вместо сожженных деревень ровные ряды домиков, на курганах могил толпились люди и несли цветы. «Будущее без войны, возможно ли это? – подумал он. – Или это проделки сильфов⁶⁸? В таком огромном мире, где кроме людей живут и другие существа, ничто нельзя исключать».

В итоге забудется и то, что нельзя забывать, он был уверен в этом, этому учит история, независимо от того, переписана она или нет. Вехи истории захлопнулись большими белыми крыльями облаков, окно в будущее, если оно было, исчезло, и все его мысли свелись к праву выбора своего пути, именно это право объединяет и мир материальный, и мир духов.

День затухал, а он чувствовал, что переродился, в нем появилась сила, подобная той, что есть в Мириам, теперь он мог гораздо больше. Злая пустота ночи закрыла землю, остались лишь звездные дороги и лунный свет. Он летел все дальше, чувствуя под перьями свободу воздушных потоков и мягкость облаков – как же это прекрасно: освобождение, перерождение, ощущение неведомого прежде пика силы и возможностей, то чувство, когда ты можешь абсолютно все. Гаркнув в небе, он полетел вниз, к самой земле, сложив крылья и не страшась разбиться, он раскрыл их лишь у самой воды, внизу было море, он слышал его дыхание и размеренный шепот, и наслаждение небом перешло в наслаждение морем – ночной влажной тиши водных просторов. Рассвет пришел к нему с холодным ветром приближающегося снегопада, впереди был город, скованный голодом, страхом и холодом предстоящей зимы. Город, окруженный фашистами на просторах Невы, тихо собирал силы, все, что осталось, чтобы выстоять, Адриан сел на бордюр мостовой и сменил облик, птица просто исчезла обманом зрения для любого обитателя этих мест. Дома без стекла и тепла, одинокие и обездоленные, стояли на беззащитных проспектах, а оглохшие от ударов немецкой артиллерии люди не спешили на них выходить, скрываясь в обломках своих квартир. Адриан медленно пошел вперед сквозь разбомбленный город, где во дворах штабелями лежали мертвые. «Где-то я уже видел похожее», – подумал фламандец, вспоминая Освенцим.

Белые хлопья снега закружились над городом, не предвещая ничего хорошего его жителям. В соседнем дворе кричал и плакал ребенок, Адриан, прыгнув, полетел сквозь завалы и перекрытия рухнувшего дома и оказался перед маленькой девочкой, изможденной, худой – «кожа да кости», с впавшими внутрь серьезными карими глазами.

– Ты кто? – спросила она, перестав плакать, и лишь шмыгала носом, лицо ее, красное и растерянное, смотрело на фламандца, исключая возможность ошибки.

– Ты видишь меня? – удивленно спросил он.

– Да, – ответила девочка, насторожившись от такого вопроса и произношения говорившего.

– Я – Адриан. А ты?

– Ты немец? – испугалась девочка.

– Нет, что ты, я фламандец.

– Аа! А я Аня, – представилась она, уже перестав плакать.

– Хочешь фокус? – спросил Адриан, понимая состояние ребенка.

Девочка кивнула. Он, показав пустые ладони, сжал их и, импровизированно покрутив их в воздухе, задал следующий вопрос: – В какой руке?

Девочка внимательно на него посмотрев, протянула свой маленький пальчик к его правой руке. Он раскрыл ладонь, на которой лежало маленькое зеленое яблоко. Глаза ребенка вспыхнули, и она, схватив яблоко, с жадностью накинулась на него, даже не разжевывая кусочки, проглотила его вместе с маленькими косточками.

– Спасибо, – сказала она. А откуда ты?

– Я из очень далеких мест, – доброжелательно улыбнулся фламандец. Хочешь, я буду заботиться о тебе и защищать?

– Да, если мама не будет против, – ответила девочка.

– О, она не будет, – весело ответил фламандец, и, взяв ребенка за руку, они пошли искать ее дом и маму.

Так началась их дружба с зелеными яблочками, кусочками хлеба под подушкой и маленькими шоколадными конфетками. А еще маленькой Ане стали сниться яркие и интересные сны с участием большого человека, немного похожего на медведя, и она поняла, что это ее друг и ангел защитник. Блокада Ленинграда кончилась двадцать седьмого января тысяча девятьсот сорок четвертого года, отступление немецкой армии воодушевило всех в том числе и Адриана, и когда восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года пришло известие о победе, он радовался вместе с ней, впервые увидев праздничный салют над Невой. С окончанием войны Аня вернулась в школу, где очень быстро не без помощи фламандца стала осваивать образовательную программу и, закончив школу, она, как и мечтала, поехала учиться на инженера в Москву. Веселая, жизнерадостная, с искрящемся юмором и позитивом, она шла по жизни уверенно. Стройная, симпатичная девушка с неповторимым шармом жизнелюбия привлекала внимание молодых парней, которые волочились за ней повсеместно, но выбрала она только одного своего Сашу, за которого впоследствии и вышла замуж.

Про своего защитника и ангела-хранителя Аня помнила всегда, оставляя под предлогом: «Это для домового!» всякие угощения, от блинчиков и пирожков до полного граненого стакана с ломтем хлеба сверху, и всегда говорила ему спасибо. Муж относился к чудачествам жены с долей юмора, хотя и не мог не заметить многие мистические события, окружавшие жену, где бы она ни была. Родившиеся дети, две девочки Оля и Полина, также пошли по стопам матери, даже придумывали игры с домовым, Адриан подшучивал над ними не меньше: открывая двери шкафов и передвигая предметы из одной комнаты в другую, после чего девочки с визгом прятались в хрущевской кладовке, в которой они играли. Однако время текло, девочки выросли и уехали дорогами своих судеб, кто куда, дела Анниной семьи шли хорошо, у них была машина, дача, отдых в санатории и на море, девочки получили хорошее образование.

Годы перестройки, пришедшие с развалом страны, нисколько не скосили Аню, она оставалась позитивной и жизнерадостной всегда, и на парадах, посвященных Великой Отечественной войне, на которые очень любил ходить вместе с ней Адриан, и в сложные времена, когда тяжело заболел ее муж Саша. Она просила Адриана помочь, делая ему подношения и ставя на ночь горящие свечи, и он, конечно, помогал, насколько мог, всегда рассказывая потом Ане во сне, что он сделал и чего стоит ждать.

Последние часы ее жизни он был с ней, время способно убивать даже горы, для людей оно придумало старость, помочь ей было нельзя, рядом дети, занавешенные шторы, разговоры шепотом, запах лекарств. В пять утра ее старая, с прожилками синих вен рука безвольно упала, свесившись с кровати, но лицо до последнего улыбалось, она не боялась смерти и уходила к мужу, который умер двумя годами ранее, а также к маме, папе и младшему брату, которые часто снились ей, так же как и их квартира в блокадном Ленинграде.

– Пойдем со мной, – предложила она, стоя в серебряном ореоле света. Он подошел ближе и обнял ее, такое забытое чувство прощания пробудило в нем воспоминания о маме, Тшилабе, хмуром Баро, Мириам, веселом Антоне и разговорчивом, всезнающем Миро. Ее лицо впервые исказилось грустью и печалью, когда она поняла, что он не пойдет с ней, они снова обнялись, прошептав друг другу горячие спасибо. Ее уже ждали озаренные светом фигуры ее матери, мужа и отца, а еще была маленькая фигурка ее брата, не пережившего голодные годы Блокады Ленинграда, Адриан не стал ее задерживать. Теперь он снова был свободен и одинок.

Его жесткие, соломенные волосы развевались на морозном ветру. Мутные воды Москвы-реки, приковавшие внимание его холодных небесно-голубых глаз, покачивали серые от грязи льдины. Так паршиво ему не было очень давно, вдруг он услышал зов, пронзительный зов хрустальных труб.

– Это же руны? Призыв! – удивился он. – Надо спешить, не очень хочется, чтобы мое место занял какой-нибудь никчемный ленивый дух, который ни на что не способен. Хрустальный перезвон усилился, он сотрясал ночной морозный воздух отчаянием и болью, Адриан летел сквозь дома, перекрытия и, только оказавшись на четвертом этаже подъезда, остановился.

– Я пришел! – сказал он, отозвавшись на звук хрустальных труб, и переступил через порог. Перезвон стих, в комнате возле горящей новогодними огоньками елки сидела девушка с нарисованным рунным ставом в руках и плакала. Он подошел ближе и задул свечу, он до сих пор сохранил свою привязанность к огню, после пары секунд темноты он зажег свечу снова. Девушка прошептала: «Спасибо», – и улыбнулась. Она ему понравилась, было что-то в ее кукольной красоте по-детски чистое, наивное и беззащитное, как будто ангела скинули с небес на землю грешных и злых людей. И не объяснили зачем. Адриан присел рядом и, положив ей руку на голову, послал спасительный, спокойный сон.

«И почему она боится заснуть?»

Братские сны

Все лишь на миг, что людьми создается,

Блекнет восторг новизны,

Но неизменной, как грусть, остается

Связь через сны.

Успокоенье… Забыть бы… Уснуть бы…

Сладость опущенных век…

Сны открывают грядущего судьбы,

Вяжут навек.

Цветаева Марина Ивановна «Связь через сны»

Поздно вернувшись домой после общения с полицейскими и дачи свидетельских показаний, связанных с обнаружением тела, Семен чувствовал себя изрядно вымотанным, но было и другое: теперь он будет встречать ее в своих снах. С одной стороны, это убийство вызвало в нем ужас, но теперь этот ужас непонятно почему внушала ему и девушка, и где то в глубине подсознания он испытывал страх, словно она была и жертвой, и убийцей одновременно; с другой стороны, он сопереживал ее трагической смерти, но в какой ипостаси она явится ему во сне, он не знал, и это его настораживало.

Он лег спать, но так и не уснул, проворочавшись всю ночь и измучив подушку. Не хватало воздуха. Приближался рассвет воскресного утра, когда он вышел на балкон, вдыхая морозную свежесть. Сегодня он должен привести себя в форму, аванс получен, и работа должна быть сделана.

Следующая ночь подкралась незаметно, раскрыв свои бездонные черные крылья, она окутала его, укрывая своими объятиями от всего мира, – едва коснувшись подушки, Семен провалился в сон, как в угольную шахту, мрачную и грязную. Раздавшийся утром звонок будильника с упорством домашнего пса, поднимающего хозяина на прогулу, действовал на нервы: с осуждением посмотрев на него и тяжело встав с постели, Семен отправился в душ.

Состояние было разбитое, какая-то непреодолимая усталость преследовала его. Весь день проходив «не в духе», он не мог дождаться окончания дня, ворчливо и раздосадованно бормоча себе под нос что-то неразборчивое, его коллеги, уже привыкшие к его причудам, предпочитали с расспросами не приставать.

Наступила ночь, накануне он ничего не ел, выпив лишь стакан зеленого чая, его организм не жаловался и голода не испытывал, затем он принял специальное снотворное, к которому редко прибегал, сегодня как раз такой случай, и сменил постельное белье на свежее, прохладное, провисевшее весь день на балконе. Ощутив приятное расслабление от снотворного, он выключил радио и лег.

Сон накрыл его легким ночным снегом, под пологом этой прохлады и белизны он начал действовать. Переступив потаенную границу, отделяющую сон от осознанного сновидения, он, как бы делая усилие, входил в дверь, разделяющую два различных мира.

Дорога, ровная и серая, медленно текла под его ногами, по краям двигался и ворочался мрак, живой черный туман. Он проходил этой дорогой много раз, а страх перед существами, живущими за обочиной, что он когда-то испытывал, постепенно вытеснила пришедшая уверенность в своих силах. Воспоминания о первых встречах с этими существами вызывали в нем теперь смущение и смех, ведь раньше он относился к осознанным сновидениям, как юнец, не умеющий справиться с застежкой лифчика. Это были настолько неуклюжие попытки охватить руками туман, что неловко и вспоминать их, как и себя прежнего – неуверенного, замкнутого, не знающего, какой дорогой идти в этой жизни и какую стезю выбрать, чтобы пустить корни в этой реальности и чувствовать себя уверенно и надежно. Сеня, конечно, помогал младшему брату, без его плеча Семен вряд ли был бы столь успешен, но своими внутренними переживаниями он не делился, не рискуя казаться смешным и слабым перед старшим братом, избегая излишней опеки.

Первый опыт осознанного сновидения, хотя и недолгого, Семен запомнил очень хорошо. Это был момент ликования, когда, вдруг поняв, что ты находишь во сне, ты осознаешь это, берешь в руки штурвал и сам прокладываешь путь в этих неизведанных землях. «Ура!» – закричал во все горло Семен и тут же был выброшен из сна.

«Нужно контролировать свои эмоции!» – учил его Сеня.

В следующий раз Семен отнесся к этому основательно, проходив несколько дней с четкой мыслью осознать себя во сне, он применял методику, которой научил его брат. Наконец это получилось. Заснув днем после долгой прогулки, он ощутил себя в очень странном, неестественном состоянии, вокруг все было серым, как в черно-белом телевизоре.

– Неужели у меня получилось? – сказал вслух Семен, но не узнал свой голос, который стал каким-то шипящим и хриплым, говорить было неудобно, словно он забыл, как это делается. Решив проверить, сон ли это, он посмотрел на свои руки, пытаясь фокусироваться на них, и когда концентрация стала высокой, а мысли ясными, подошел к стене и с силой ударил ее, но привычной от удара боли не было, рука прошла сквозь стену необычным ощущением, так ломаются привычные для человека установки, что стена твердая, а сила притяжения не дает летать. Семен тут же поставил под сомнение последнее и, подпрыгнув, взлетел, повиснув на люстре. Невольно подумал, что люстра сейчас упадет и мать с отцом зададут ему трепку, но остановил себя. «Нужно контролировать эмоции», – вспомнил он слова брата и, медленно спустившись, «поплыл» по квартире. Вернувшись в их с братом комнату, он, не удержавшись, сделал ее больше и объемней. Потом он проснулся, чувствуя тошноту и восторг от пережитого опыта. Вечером он поделился впечатлением с братом, и тот искренне порадовался за него, растрепав его волосы на голове.

Сонный паралич. Семен проснулся от истошного вопля Сени. Встав с кровати, он включил свет и посмотрел на него, тот сидел на кровати, дрожа, как от сильного мороза или испуга.

– Что, что случилось? – тряся его за плечо, Семен невольно и сам испугался.

Арсений смотрел не мигая невидящим взглядом с выражением глубокого ужаса и, немного помолчав, ответил:

– Не знаю.

Было заметно, что он не хочет говорить о том, что произошло и почему он кричал. Лишь спустя два дня, когда братья сидели на крыше сарая и ели вишню, Сеня, посмотрев на сморщенную ягоду, протянул ее Семену:

– На что похожа? – спросил он.

– На испорченную ягоду, хотя выглядит она страшно. На страшную испорченную, – добавил он и уже собирался закинуть ее подальше, но Сеня его остановил.

– Посмотри на очертания. На лицо похожа?

– Ну! Семен снова посмотрел на ягоду. Да, похожа! Потом повернувшись к брату, спросил:

– Ты же что-то видел тогда ночью, когда кричал?

Сеня, кивнув, начал свой сбивчивый и страшный рассказ, периодически оборачиваясь в сторону темных кустов возле заброшенного сарая соседей.

– Я проснулся от странного шума в комнате, будто кто-то шуршит газетой. Помнишь, большие папины газеты, которые раскладываются до бесконечности и везде какая-то статья? Семен улыбнулся, вспомнив, как часто папа засыпает под этими газетами и они двигаются от его дыхания.

– Так вот, сначала я подумал, что это ты шуршишь, – Сеня испуганно посмотрел на младшего брата. – Но звук исходил из угла под тумбочкой, я посмотрел, там ничего не было. Звук усиливался, как будто шуршало уже несколько газет. Я даже подумал, что это мне кажется и шуршание исходит из моей головы. В общем, жутковато. Шум усиливался, и страх усиливался беспричинно. Захотел встать и понял, что не могу, не мое тело, не мог пошевелить даже пальцем, только всматривался во тьму комнаты. Я уже ждал, что кто-то вылезет из шкафа.

Семен серьезно слушал брата, не перебивая и не пытаясь подтрунивать над ним.

– Я верю, – сказал он, избавляясь от мятых ягод, что испачкали ему всю руку, когда он слишком сильно их сжал.

– Пытался закричать, но только хрипел, будто бы я хриплю, находясь в своем теле, но хриплю не телом. И тут я понял, что рядом со мной кто-то есть, стоит в углу, и я не могу его рассмотреть. А потом я начал задыхаться, как будто мне давят на грудь, только хриплю, пытаясь закричать, и задыхаюсь. Потом вроде отпустило, и я закричал.

Сеня, закончив свой рассказ, снова огляделся, было заметно его волнение и страх, будто он только что пережил все это.

– Ну, и как ты думаешь, что это было? – спросил Семен, которому тоже стало не по себе.

Сеня ничего не ответил. Задрав голову и прищурившись, он подставил лицо солнечным лучам, позволяя им скользить, ласково его согревая, словно изгоняя все его страхи и сомнения.

Семен несколько раз анализировал сон брата, представляя, как он сражается с этим неведомым монстром и побеждает его, спасая брата, но потом его мысли переключились на другие фантазии и игры и этот случай забылся.

Через пару недель все повторилось. Семен, подскочив на кровати, быстро включил свет и побежал осматривать постель брата, их спальню и коридор, но никого не нашел. Сеня, сидя на кровати, тяжело дышал. Проснувшиеся родители всполошились, в комнату зашла мама и, увидев испуганное лицо Сени, приласкала его и отправила в ванную умыться холодной водой.

На следующий день Сеня рассказал Семену, что он увидел.

– Меня снова начали душить, я точно помню, что шею сжимали чьи-то руки, холодные и костлявые, придавив меня к кровати. У меня даже мелькнула мысль, что сломается кровать или моя шея, открываю глаза, никого, а я вжат и не могу шевелиться, паника, желание кричать, позвать на помощь, но получалось только хрипеть, я чувствовал, как перетянута кожа на горле. А потом я увидел их – маленькое существо, похожее на свинью с рожками, и того, кто стоял в углу. Маленький пробирался по мне к моему лицу, я даже ощущал его копытца, и когда он подобрался совсем близко, у меня получилось закричать, – закончил Семен, на этот раз его лицо даже побелело от страха, а в глазах стоял ужас.

– Может, мы пока прекратим пытаться проснуться во сне, – предложил Семен.

Сеня, бросив на него испуганный взгляд, пожал плечами.

Вернувшись в город и пытаясь найти объяснение, братья стали искать информацию. «Сонный паралич», или «ступор», также известный в некоторых источниках как «синдром старой ведьмы» – состояние, когда паралич мышц наступает до засыпания или же пробуждение происходит до его спада. Это состояние, обратное сомнамбулизму⁶⁹, когда паралич мышц не наступает во сне. Примерно десятая часть населения хотя бы раз в жизни испытывает сонный паралич. Это переходное состояние между бодрствованием и сном, характеризующееся мышечной атонией – мышечной слабостью. Оно часто сопровождается жуткими и необычно сильными галлюцинациями, на которые человек не способен реагировать из-за паралича, и физическими беспокойствами. Сонный паралич также не стоит путать с ночным ужасом, который является формой парасомнии⁷⁰, сопровождающейся психологическими расстройствами.

Наиболее предрасположены к сонному параличу психиатрические больные. По статистике исследований этому подвержена третья часть больных. Исходя из частоты случаев сонного паралича у студентов и у психиатрических больных, можно предположить, что его возникновение связано с нерегулярным сном и постоянным стрессом. Женщины испытывают сонный паралич чаще, чем мужчины. Однако из-за небольшой разницы можно считать, что вероятность возникновения данного синдрома у всех примерно одинаковая. По мнению ряда исследователей, одновременное пробуждение, атония и образы, возникающие во время фазы быстрого сна при сонном параличе, делают этот феномен возможной естественной разгадкой различных паранормальных происшествий и верований в инопланетян, людей-теней и демонов.

Факторами, вызывающими данное состояние, являются: стресс, беспокойство, напряженная деятельность. Для предотвращения сонного паралича рекомендуют избегать волнений, соблюдать режима сна и приема пищи. В силу того, что феномен до сих пор недостаточно изучен, врачи советуют не спать на спине и даже заклеивать рот пластырем, чтобы приучить непослушный организм дышать только носом и исключить гипервентиляцию при дыхании. Во время приступа врачи рекомендуют не паниковать, что получится далеко не у всех, дышать, что достаточно разумно, моргать одним глазом, а также мычать и кричать, последнее люди будут делать и без рекомендаций врача.

Не найдя в такой литературе ничего полезного, Сеня и Семен решили поискать ответ в мистической и эзотерической сфере, что было достаточно сложно, учитывая их малый возраст, но Арсению повезло найти нужную литературу, которая описывала опыт и верования различных народов.

Так, в русской традиции это связывают с домовым, который, вскакивая человеку на грудь, пытается его предупредить то ли о беде, то ли о чуде. В исламе ифрит – злобный джинн, слуга сатаны, он способен причинить зло людям. В чувашской мифологии это злой дух вубар, который появляется ночью и, принимая облик домашних животных или человека, наваливается на спящих людей, удушая и вселяя ужас. Согласно мифам, нападая на спящих людей, вубары тем самым поправляют свое здоровье. Спящий человек при этом не может пошевелиться и что-либо сказать. В японской мифологии гигантский демон Канасибари ставит ногу на грудь спящего человека, наслаждаясь его мучениями. У башкир это Убыр, слово восходит к общетюркскому оbur, от корня оp – «засасывать», «затягивать» – упырь, вампир, мифический персонаж, оборотень, покойник. По верованиям, у упыря не бывает спины, а только перед; упырь человеку может показаться в виде собаки, кошки, свиньи, человека. Блуждающие огоньки называются убыр уты, буквально «огонь вампира». Когда видят блуждающий огонек, стараются быстро расстегнуть пуговицы и воротник.

Стояли последние теплые деньки бабьего лета. Начавшаяся школьная пора, ежедневная будничная рутина дел и обязанностей, навалившаяся на всех, смрад выхлопных газов автомобилей, вернувшихся в Москву из пригородных садов, – все это не очень поднимало настроение, и на семейном совете было решено провести ближайшие выходные на даче.

Была глубокая ночь, когда куранты на часах пробили четыре раза. Семен, проснувшись, ощутил в комнате присутствие постороннего, решив почему-то, что брату нужна помощь, он попытался повернуть голову, но не смог; ему стало жутко, и он крепко зажмурил глаза. Вспоминая рассказы брата, он, сделав пару вздохов, почувствовал тяжесть на груди. «Словно на меня положили большую тротуарную плитку», – подумал он и открыл глаза. В ногах, свернувшись клубком, спала кошка. Семен расслабился, но, вспомнив, что их любимица Кира осталась в Москве, он испытал настоящий макабрический ужас. Отчетливо это осознавая, он почувствовал, как его бросило в липкий пот, бешено колотилось сердце. Он снова посмотрел на животное, и оно, подняв голову, устремило свой взгляд на него, взгляд ярко-красных глаз. Он закричал, но издал только мычание. Животное, потянувшись, вытянулось и, не спуская с него своих глаз, стало подкрадываться повыше. Наступив на его мягкий живот, оно остановилось и, заглянув в ошалевшие от ужаса глаза мальчика, удовлетворительно моргнуло, продолжив свое медленное движение. Семен попытался закричать снова, но ничего не вышло, и тогда он крепко зажмурил глаза, не желая встречаться взглядом с этим чудовищем, сердце билось так сильно, что у Семена возникла мысль, что оно сейчас выпрыгнет из груди и животное его сожрет. И вдруг резко, как гром среди ясного неба, он услышал свой холодный внутренний голос, шедший откуда-то из глубин его груди.

– Если ты не будешь бояться, оно не сможет тебе угрожать, – сказал голос, и Семен моментально, с какой-то невообразимой скоростью и желанием жить осознал это. И повторив в уме: «Если я не буду бояться, оно не сможет мне навредить», – открыл глаза. Чудовища не стало, в тело вернулась привычная жизнь и тепло, последнее, впрочем, относилось не к телу, а к мокрым простыням и трусам, по которым растеклась теплая влага. На следующий день он все рассказал брату, стыдливо заметив, что мокрая простынь получилась не специально и что, возможно, это сделал демон, а не он. Так или иначе, ближайшие ночи братья решили присматривать друг за другом и спать по очереди, если придется. Сене же еще раз пришлось перед Новым годом пережить этот ужас, но воспользоваться техникой, про которую рассказал младший брат, он просто не смог. Рассказ Семена, он не понимал, как младший брат сумел остановить паралич и страх. Семен даже испытал небольшую гордость за то, что он сумел обойти своего старшего брата, в будущем эта прививка от страха не раз будет его выручать.

Ангелы тоже умирают

Где ты, где ты, мой ангел-защитник?

Выводи меня скорей из осады.

Мое небо рвут из рук, как полтинник.

Все до капли отдаю – им же надо!

Им же надо… ну берите, тяните,

Наливайте ваши чашки и плошки…

Где ты, где ты, мой ангел-хранитель,

Сохрани меня хотя бы немножко.

Просто за руку возьми ненадолго,

Просто несколько минут отдышаться.

И просить-то не научена толком,

А не просишь – так чего и стараться.

Елена Касьян «Где ты, где ты, мой ангел»

Оказавшись на уже известном ему перекрестке, и пошел по направлению указателя, сосредотачиваясь на увиденной во сне фотографии. Его сновидческий шнур⁷¹, растянутый и увеличенный им до огромных размеров, позволял ему перемещаться достаточно свободно. Ему пришлось идти по серой пустыне пространства сна, экономя силы, давно избавившись от детской привычки все менять, чтобы потешить свою непоседливость и любопытство. Наученный горьким опытом, когда посреди сна наступает состояние дикой, непереносимой усталости, а возвращаться домой очень долго, он старался теперь беречь силы и, не торопясь, шел вперед. Вскоре он ощутил первое натяжение шнура, такое бывает, когда входишь на чужую территорию. Стало светлее. И он увидел дверь, стоящую посреди серой унылой дороги.

– 

Вход, наконец-то, – ухмыльнувшись уголком рта, он, ухватившись за ручку, толкнул дверь вперед.

Сильно дул ветер, тянул по ногам, как в высотных офисных зданиях, где усиленно работающая вентиляция объединяется с открытыми окнами и кондиционерами. Он стоял в коридоре какого-то офиса, огромные витражные окна впускали солнце, но, увы, не его тепло, по углам, греясь в ультрафиолете, стояли тропические растения. Холодный кафельный пол убегал далеко вперед, ограничиваясь дверями кабинетов. Сделав шаг, Семен позволил себе поскользить по гладкому кафелю, долетев до кабинета директора. Внутри было так же солнечно и холодно, а за дорогим столом из сандалового дерева⁷² сидел немолодой, подтянутый мужчина в солидном костюме пепельного цвета, воротник нежно-сиреневой батистовой рубашки охватывал фиолетовый галстук, повязанный виндзорским узлом, аромат стойкого приятного парфюма ненавязчиво витал в комнате. Уставший и сосредоточенный взгляд мужчины изучал текст какого-то документа. Резко изображение замерло, потеряв естественную энергию жизни, изменились, утратив свой объем и яркость цвета, солнце, потускнев, стало по-вечернему предзакатным. Семен понял, что наконец-то оказался в фотографии, которую все это время держал в уме.

Каждый из сновидцев использует свой метод вхождения в мир другого человека, Семен же использовал свою версию классического приема, он просто входил внутрь другого человека. Предварительно он, разумеется, собирал информацию о вкусах и предпочтениях человека, создавая таким образом миниатюрный ключ-отмычку, чтобы сознание человека, чьи сновидения и воспоминания он хотел посетить, воспринимало его как своего, разделяющего общность интересов. Ключ обычно заключался в небольшом шаре произвольной формы и размера, но прежде необходимо было наладить контакт – ощутить все интересы, устремления и заботы человека, а потом наложить шар, как ноты на струны. Семен обычно проводил рукой по груди человека, открывая замочную скважину в его душу, откуда и исходили струны, световыми переливами ауры говорящие о состоянии человека и его готовности принять ключ. И вот уже шар превращался ключ, входя в замочную скважину, провернувшись там. С удовлетворением мага, демонстрирующего свой фокус, Семен улыбнулся открывшимся створкам и вошел внутрь, в его глазах блеснул озорной огонек.

Каждый человек существует, мыслит и руководствуется только ему ведомыми понятиями и ценностями, как пешеход, для которого свет светофора и знаки дорожной разметки имеют определенную установку и посыл к действию, и в этом, казалось бы, хаосе жизненного пути и внутреннего мироустройства человека проскальзывают свои законы. Забытые желания, воспоминания, чувства, мысли, настоящие ценности и убеждения – все они, живя внутри личности человека, находятся в постоянном противоборстве, не всегда заметном самому хозяину. Какие страсти порой кипят под будничными масками холодной учтивости, можно только догадываться. На самом деле не так много людей, которые знают, чего конкретно хотят, руководствуясь собственным планом, как дорожной картой своей жизни. Оставшиеся же существуют в кажущемся им порядком хаосе, без конкретной навигации, и бросаются из одной крайности в другую. Поэтому, впервые оказавшись внутри другого человека, можно сойти с ума от тех буйствующих чувств и взаимоисключающих убеждений, если не знать, что искать и к чему тянуться, конечно.

И Семен тянулся, тянулся изо всех сил к той серебряной полоске света, именуемой ключом личности. Боясь промахнуться и корректируя свое движение в хаосе вращающихся планетами убеждений и неудовлетворенных желаний, он направлялся в самую глубь. Вдруг стихло все, безмолвие души владело здесь всем. Он снова стоял на серой земле и даже смутился, подумав, что его каким-то образом выкинуло обратно; настолько все казалось ему вокруг знакомым, а возможно, и того хуже – это все созданная его разумом иллюзия. Но среди этой серой пустыни было то, чего не могло быть – необычное тусклое солнце, не способное дарить жизнь. Отряхнувшись от серой, похожей на пепел земли, Семен решил оглядеться, найти отличия этого пейзажа от своего помимо солнца. Пейзаж напоминал картину с какой-то планеты, безжизненной и грубой.

«Какая же пустота внутри него, – невольно подумал Семен, оглядываясь. – Ну и куда здесь идти?» После стольких усилий по этой пустыне можно бродить вечно, пока не начнется усталость и изнеможение, а его физическое тело где-то там далеко не впадет в кому. «Так, успокойся, здесь должно быть что-то привлекающее внимание. Солнце сейчас в зените, а значит?! Точно, солнце! Оно необычное! Мне нужно идти туда, где оно восходит – забытые воспоминания, что-то из прошлого должно быть там. Конечно, я могу ошибиться и ключ лежит в будущем, на западе, но это довольно странно для такого немолодого человека, как этот правозащитник».

У этой земли было грубое, обветренное лицо мужчины, привыкшего к небритой щетине. Эти серые камни, огромные валуны среди песка, настолько мелкого, что было бы правильно назвать его пылью, источали апатию и безразличие к своей судьбе и всему вокруг. Мертвая земля, не имеющая ничего общего с кладбищем и людской смертью, в данном случае несла свое редкое буквальное значение уходящей на все стороны света пустыни под холодным солнцем с тлеющей надеждой на тепло. Когда впереди замаячили маленькие фигурки людей, Семен даже испугался: «Кто может жить в такой пустыне?» Очертания становились все более различимы, и Семен сумел разглядеть детей и еще кое-кого, в существование которого он просто не мог поверить. Подкравшись поближе, он увидел надгробие – здесь лежала мать этих детей, – сухой и холодный камень, годы жизни, выгравированные с особой любовью слова памяти живых и напутствие для мертвой на пути в тот другой мир.

«Ты наша радость, ты наша память,

Прости, что не смогли помочь,

Прости, что не смогли спасти,

Пусть свет путеводной звезды укажет тебе путь,

Лети туда, где ангелы излечат твою душу,

Мы тебя любим, Мама.

Твои Дети»

Рядом с могилой стоял ангел: большие, мощные крылья серого цвета, широкая грудь под светлой рубашкой и свободного кроя штаны, босые ноги с идеально белой кожей. Лицо ангела было просто никаким, мимика лица, привычная для людей, отсутствовала, только глаза, глаза были живым зеркалом души, словно отражая всю боль и скорбь, они излучали внутренние чувства с такой силой, что, окажись поблизости сторонний человек, то он сломался бы под этим взглядом, сложился в конвульсиях жесточайшей боли, горечи и безвозвратности потери. Ангел, медленно повернувшись, пошел в сторону детей и лошадей. На гнедом жеребце сидели девочки: первая, что постарше, напоминала мальчика – коротко остриженные светлые волосы слегка закрывали ее стройную лебединую шею, переходившую в узкие плечи и тоненькую, как тростинка, фигуру; вторая, поменьше, сидела, обнимая сестру за талию, это была девочка с заплаканными глазами, беленькая, пухленькая, с завитками золотистых волос, похожая на ангелочка. На другой лошади сидел мальчик, по старшинству он следовал за светловолосой девушкой, его волосы были такими же светлыми, как у сестры, а глаза казались умными и холодными – в сердце мальчика на долгие годы пришла зима, и неподдельная жестокость и агрессия к миру, который забрал его маму, и видимо, до этого отца. За ним под его защитой сидел четвертый ребенок – мальчик с потерянным, безвольным взглядом, который выражал только безразличие к своей судьбе, за него все всегда решали родители, а теперь его старшие брат и сестра. Всмотревшись в его детское лицо, Семен мог бы поклясться, что это и есть тот мужчина с фотографии.

Ангел, подойдя ближе, сел на третьего коня, крылья, такие мощные и большие, висели позади него атрофированными конечностями, не способными поднять его в воздух, у его подзащитного – того мальчика – мужчины с фотографии, была слишком слабая вера, а если слаба она, то и ангел не может летать и становится ангелом-инвалидом.

Старшая девочка потянула своего коня за поводья, и все тронулись с места в сторону от могилы матери. Семен последовал за ними. Посещая сны других людей, он уже привык к самым фантастическим и сюрреалистичным вещам, но эта группа и пейзаж вокруг были абсолютно немыслимыми, как картины сумасшедшего художника, нарисованные в клинике. Семену в силу своей деятельности приходилось бывать в таких домах и видеть их обитателей, их мутные выцветшие глаза, несуразные выражения лиц, от садистского ожидания добраться до твоей спины и горла до детской непринужденности в предвкушении леденца. Солнце, всегда находящееся в зените, в данном мире – личности правозащитника, говорило лишь о возрасте, а не о времени суток. Пески тянулись бесконечной далью, уступая под копытами бессмертных коней, иногда группа делала привал, и тогда старшие дети заботились о младших и о друг друге. Семен почти сразу ощутил притяжение этой светловолосой девочки-подростка и забытое чувство влюбленности, настолько ее образ и забота о младших тронули его сердце. «Интересно, сколько ей сейчас? Она должна быть старше этого мужчины с фотографии»? – думал он, очарованный ее красотой и шармом. С каждой остановкой дети становились старше, это были медленные, едва заметные изменения, говорившие о скоротечности времени, но девочка-подросток заботилась о них, нисколько не уменьшая свою заботу, она ограждала их от зла и боли, присматривая даже за старшим мальчиком, что уже считал себя взрослым. Она поила их солнцем, набирая в ладони солнечный свет, словно воду, и подносила его к губам детей. Умытые и сытые солнцем из ее рук, они засыпали сладостными снами, растянувшись на теплом песке, как шелковой перине, а проснувшись, видели все тот же блеск и яркий свет солнца, что она дарила и излучала. Живя в заботе и рисуя словами мечты детей, она тоже стала меняться, за ее спиной медленно росли крылья восхитительного яркого-желтого цвета. Иногда, пытаясь поднять свою хозяйку, они распрямлялись в порывах набегающего ветра, и тогда распахнутые глаза детей на их умытых солнцем беспечных лицах завороженно смотрели, позабыв про горести и боль потерь. А она поила и поила их небесным солнечным молоком, согревая его своей улыбающейся душой, весело водя с ними хороводы под надзором улыбающегося ангела, и играла в догонялки-щекоталки. Первые видения из их воспоминаний долетели до Семена туманным многослойным пирогом, сотканным из запахов, улыбок и детской гармонии их жизни. Это был липовый цвет, они собирали его в огромные мешки и, перепачкав руки сладкими маленькими капельками, бежали сдавать его в пункты приема трав. После смерти отца в семье катастрофически не хватало денег, и как могли они хотели помочь своей маме. Этот казавшийся тяжелым труд выполнялся ими с беспечной непринужденностью детской игры, однако заработали они тогда весьма немного: легкий, как пух, липовый цвет почти ничего не весил. Этот щемящий душу туман воспоминаний проплыл сквозь Семена, который с умилением смотрел на чужую прошедшую жизнь и плакал. Следом пришел другой туман, полный стиранных белых простыней и пододеяльников, в детском доме, куда забрали малышей, старшая устроилась нянечкой и прачкой, лелея надежду забрать их оттуда и не оставляя их ни на день. И вот уже в другом тумане повзрослевший старший брат, отработав смену на заводе, спешит домой, где ждут его они – все вместе: и милая сестра, и подросшая малышня, чьи школьные годы протекали легко и задорно под опекой брата и мягкой заботой сестры-мамы. Дети не помнили голосов матери и отца. Стали тускнеть и размываться и их образы в памяти детей, но старшая сестра была для них, наверное, святой; теперь подросшие дети тоже умели дарить другим любовь и тепло. Воспоминание о море, куда их вывез старший брат, получив премию на заводе за досрочное выполнение плана, пронеслось мокрым и соленым туманом, молоком в треугольных пакетах и запахом сдобных булочек, которые они покупали в маленьком магазинчике по дороге на пляж. А еще в тумане жила их безразмерная любовь друг к другу и небесная лазурь среди пушистых облаков. Это было их последнее совместное лето.

Семен дышал этим туманом и не мог надышаться, да, это были не его воспоминания, но они были настоящим волшебством, а светловолосая девочка – ангелом, какие редко встречаются в реальной жизни. Когда он увидел троих повзрослевших возле очередного надгробия, он чуть не закричал от ужаса и, засунув в рот кулак, тихо мычал и плакал. Бросив залитый слезами взгляд, он увидел памятник с именем «Юлия» и выросших детей, вновь осиротевших, но тем не менее озаренных светом, их лица излучали свет памяти о своей сестре-маме. Все затихло в них, остались только воспоминания их детства и жизни, а впереди их ждали зной и сухость солнца будущих лет. Неожиданно ангел-инвалид, повернув свое серое лицо, направил взгляд прямо на Семена, и тот понял, что он видит его. У Семена не было опыта, как вести себя, и он замер, не зная, как ему поступить, молчал и ангел. Пронзая взглядом Семена, он нарисовал на сером пепле земли какой-то символ, и Семена моментально выкинуло.

Он проснулся в собственной кровати с чувствами оторванности от чего-то прекрасного и болью от потери одновременно. Младшая девочка, как и мечтала ее сестра, поступит и окончит медицинский институт, где и встретит свою большую любовь, вдвоем с мужем по распределению они уедут на Крайний Север, оставшись там навсегда, полюбив и суровый климат, и его местных жителей, завоевав их доверие и уважение. Нерешительный малыш по настоянию и при поддержке брата поступит на юридический и станет адвокатом и правозащитником с безупречной репутацией и бульдожьей хваткой непримиримого борца защиты детей, стариков, а также жен, мужей и их семей, что безвинно оказываются за железной проволокой коррумпированной системы российских судов. Позже Семен узнает, что старший брат возвращался домой с ночной смены, когда вывернувшие из-за угла синий «жигули», не обращая внимания на красный глаз светофора, лихо пронеслись мимо, поддев растерявшегося пешехода в бок; тот, отлетев к бордюру, ударился со всей силы виском, получив смертельное ранение. Он скончается на месте, так и не узнав, что у жены преждевременно отошли воды и ее увезли еще ночью в больницу; довольно поздно женившись, он ждал долгожданного первенца. Виновник аварии, загулявший подвыпивший сынок одного министерского чиновника, даже не отделается легким испугом, благо связи отца позволяли пускаться во все тяжкие и не напрягаться по «каждому» поводу.

– Признаюсь честно, я не знаю, как реагировать на ваши рекомендации относительно ключа к этому человеку, – растерянно произнес Генрих, когда Семен встретился с ним в условленное время на той же скамейке. С одной стороны, ваша репутация, с другой – этот рассказ про девочку, его сестру, веру в Бога, он ведь даже не ходит в церковь, а про детей-сирот так вообще очевидная банальщина.

– Ну, во-первых, в церковь он не ходит, но с вашей помощью будет ходить, а что касается девочки, тут нужна непростая девочка, не одна из тех дутых и согласных на все ради денег кукол, которых вы к нему уже подсылали. Семен заметил, как при последних словах губы Генриха тронула едва заметная сутенерская ухмылка, отчего он продолжил: – Необходимо найти блондинку с короткой стрижкой под мальчика, улыбчивую, веселую, обаятельную, с искренним смехом и искрометным юмором. Что касается детей-сирот, то какие попало не подойдут, нужна многодетная семья, где дети остались на попечении старших братьев, лучше сестер.

– Не знаю, не знаю, – продолжил сомневаться Генрих, погрузившись в молчаливое осмысление сказанного. Семен тихо наблюдал за ним, ожидая его решения, ему не нравился этот тип, ни как клиент, ни как человек. За этой хладнокровностью варана скрывалось плутовское, циничное нутро скользкого червя.

– Давайте сделаем так, – наконец «разродился» тот после долгого ожидания, – я оплачу вам оставшуюся сумму. Но если ваша информация не подтвердится, то этот заказ вы доработаете, а следующий будете делать бесплатно. Натянутые губы Семена расплылись довольной улыбкой. «И все-таки я оказался прав», – подумал он.

– Ну нет, господин Генрих, – усмехнулся Семен. – Хотя нельзя не отметить вашу дальновидность в деловых вопросах и знании человеческой жадности. Я скажу вам нет. Вы заплатите мне остаток после подтверждения информации, если же я действительно ошибся, то аванс за хлопоты я оставляю себе, а вы можете нанять любого другого специалиста.

– Договорились, – быстро прикинув в уме очевидную выгоду, ответил «варан». У меня есть ваш номер, если что, с вами свяжутся.

«Видимо, я ему тоже не понравился, – подумал Семен, глядя в спину уходящего, и улыбнулся. – Даже если они не заплатят, уж лучше голодная смерть, чем сытое рабство у подобных особей».

Костры тщеславия

Дьявол заботится о своих.

Д. Тригелл

Начиная со второго века нашей эры могущество Римской империи пошло на убыль – постепенно пришли в упадок морская торговля и развитие городов, сократился прирост населения. Вероятно, это было связано с изменением климата в Европе и снижением среднегодовых температур, что привело к потерям урожаев. По мнению других ученных, это было связано с морально-нравственным упадком – жители империи стали предпочитать комфорт городской жизни, институт семьи пребывал в кризисе, в результате чего прирост населения снизился. Раннее Средневековье – период европейской истории, начавшийся после падения Римской империи, длился около шести веков, приблизительно с четыреста семьдесят шестого года до тысяча сотого года. В эпоху раннего Средневековья произошло Великое переселение народов, появились викинги, возникли королевства остготов в Италии и вестготов на Пиренейском полуострове и образовалось Франкское государство, последнее в период своего расцвета занимало большую часть Западной Европы. Северная Африка и Испания вошли в состав Арабского халифата, на Британских островах существовало множество небольших государств англов, саксов и кельтов, появились государства в Скандинавии, а также Древнерусское государство.

Большинство ученых считают четыреста семьдесят шестой год началом Средневековья. Другие утверждают, что Средневековье началось в триста тринадцатом году, когда в Римской империи были запрещены гонения на христиан и христианство превратилось в господствующую религию. Раннее христианство и христианская церковь страдали или, правильнее сказать, сдерживались как внешнем врагом – римскими императорами, так и внутренними раздорами, опиравшимися на теологические разногласия: различные толкования священных текстов, на признание или непризнание отдельных текстов священными и так далее. Отражением одной из стадий внутренней борьбы был, видимо, Иерусалимский собор⁷³, упоминаемый в главе пятнадцать Деяний святых апостолов, а также множество случаев, когда апостол Павел защищал собственное апостольское служение, убеждал христиан опасаться ложных пастырей или чего-либо противоречащего тому, что проповедовал он. Аналогичные призывы содержатся в посланиях Иоанна и в Послании к Евреям, а также в Откровении Иоанна Богослова. Начиная со второго века христианские епископы и местные синоды, пользуясь вышеприведенными источниками, обличали некоторых богословов как еретиков и определяли доктрину христианства более ясно, стараясь избежать ошибок и разночтений. В связи с этой ортодоксальностью стала появляться ересь, то есть ошибочное суждение о христианской вере и писании. В первых веках существования христианства в обязанности диаконов входило разыскивать еретиков и исправлять их заблуждения. Епископский суд мог отлучить еретика от церкви. Первое имущественное наказание было введено Константином Великим в триста шестнадцатом году, когда начался церковный раскол в Карфагенской церкви – донатизм⁷⁴. Своим эдиктом Константин Великий обязал у всех донатистов конфисковать имущество. Первая угроза смертной казни появилась в триста восемьдесят втором году в отношении представителей Манихейства⁷⁵, а исполнена в триста восемьдесят пятом году в отношении последователей христианского писателя Присциллиана⁷⁶. Карл Великий так же обязывал епископов следить за «правильным исповеданием веры в их епархиях и искоренять языческие обычаи». И уже в одиннадцатом веке епископы прибегали к более жестким мерам наказания, таким как сожжение на костре.

В двенадцатом веке по настоянию Фридриха Барбароссы папа Луций III разработал и ввел систему розыска и выявления религиозных преступлений. Используя старинную практику, папа декретом обязал епископов, прибывавших на новое место, подбирать людей из местных, которые должны были открывать новому священному иерарху все преступления и злодеяния в этой местности, которые требовали церковного суда. Для этой процедуры папой был разработан опросный лист. Особый церковный суд католической церкви под названием «Инквизиция» был создан в тысяча двести пятнадцатом году папой Иннокентием III. Позднее на Веронском синоде, были изданы точные правила касательно преследования еретиков, обязывавшие епископов возможно чаще ревизовать свои епархии и выбирать зажиточных мирян, которые оказывали бы им содействие в розыске еретиков и предании их епископскому суду; светским властям предписывалось оказывать поддержку епископам, под страхом отлучения и других наказаний.

Уникальный случай из истории Европы и инквизиции, характеризующий реальность тех веков, произошел шестнадцатого февраля тысяча пятьсот шестьдесят восьмого года. Все население Нидерландов – на тот момент оно составляло около трех миллионов человек – было приговорено к смертной казни. В этот день Филипп II представил специальный меморандум, в котором говорилось, что «за исключением избранного списка имен, все жители Нидерландов, включая детей и стариков были еретиками, распространителями ереси, и поэтому были виновны в государственной измене». Суд инквизиции принял это предложение, и двадцать шестого февраля Филипп подтвердил решение документом, в котором приказал исполнить постановление незамедлительно и без поблажек. В стране начались массовые казни, большинство дворян бежали в Германию. Сотни людей подверглись ужасным пыткам, мужчин сжигали на кострах, а женщин хоронили заживо. Со временем дух национального сопротивления в Нидерландах был подавлен, и в тысяча пятьсот шестьдесят четвертому году инквизиция была фактически упразднена.

Иннокентий VIII вел далеко не праведный образ жизни, впрочем, как и другой поборник христианства Карл Великий, оставивший, по слухам, после своей смерти несколько десятков бастардов. Иннокентий VIII же не скрывал своих внебрачных детей, рассчитывая заслужить милость небес другим способом – борьбой с колдовством. Инквизиторы Якоб Шпренгер и Генрих Инститорис, будущие авторы «Молота ведьм» – этакого справочника, определяющего ведовские злодеяния и способы борьбы с ними, ведя охоту на приспешниц дьявола в немецких городах, столкнулись с противодействием местных властей. Тогда ревностные доминиканцы отправили жалобу в Рим папе. Он внял их просьбе и издал буллу, наделявшую инквизиторов неограниченными полномочиями привлекать к содействию светские власти любой местности, независимо от их воли, и призывавшую бросить все силы на искоренение колдовства. Булла, в переводе «Всеми силами души», обозначила новый этап в деятельности инквизиции. Террор, развернувшийся в результате по всей Европе, длился несколько столетий. В семнадцатом веке городской совет Регенсбурга всерьез опасался, что из-за рвения инквизиции в городе скоро не останется ни одной женщины. Удивительно, но указ тысяча четыреста восемьдесят четвертого года до сих пор не аннулирован католической церковью. Современным людям, вероятно, кажется, что те далекие годы Средневековья были темными, мистическими, а костры инквизиции в некоторой степени даже несущественными для наших дней, ну было и было, надо жить дальше, однако изощренность святых отцов можно сравнить несколькими веками позже с действиями нацистов. Способы причинения боли пытками и издевательствами, которым подверглись люди, были действительно по-садистски изобретательными. Инструкции инквизиции от тысяча пятьсот шестьдесят первого года говорили, что пытка должна применяться в согласии «с совестью и волей уполномоченных судей, в соответствии с законом, здравым смыслом (то же, как у нацистов, с чистой совестью). Инквизиторы должны заботиться о том, чтобы пытка в каждом случае была оправданной и сообразующейся с законом мерой». Так что руки инквизиторов фактически были развязаны, и они могли творить что хотели, что они и делали. Часто пытки комбинировались, чтобы выдавить из подозреваемого признание; любой здоровый, крепкий и мужественный человек после серии таких пыток скорее покончил бы с собой самым жестоким образом, чем выбрал бы их продолжение.

Одним из изощренных в своем сумасшествии испытаний было «испытание водой». Женщину раздевали, часто на глазах у публики, связывали «крестообразно», так что правая рука привязывалась к большому пальцу левой ноги, а левая рука – к большому пальцу правой ноги. Естественно, что в таком положении человек не способен себе ничем помочь, после чего палач опускал связанную жертву на веревке три раза в пруд или реку. Если предполагаемая ведьма тонула, ее вытаскивали и подозрение считалось недоказанным, то есть постфактум она была виновата, просто это не доказали. Если же жертве удавалось сохранить в себе жизнь и не утонуть, то ее виновность считалась несомненной и ее подвергали допросу и пытке, чтобы заставить признаться, в чем же именно заключалась ее вина. Испытание водой мотивировалось еще и тем, что дьявол придает телу ведьм особенную легкость, не дающую им тонуть, либо тем, что вода не принимает в свое лоно людей, которые заключили союз с дьяволом, стряхнув тем самым с себя святую воду крещения. Свидетельством виновности служило и прочтение молитвы «Отче наш», и если она запиналась и не могла продолжать, опять же признавалась ведьмой.

Самым простым повседневным испытанием перед пыткой, которому подвергались все подозреваемые, было «испытание иглой» для отыскивания на теле «чертовой печати». Существовало поверье, что дьявол при заключении договора налагает печать на какое-либо место на теле ведьмы, так, что оно становится нечувствительным и ведьма не чувствует укола в этом месте, а сам укол даже не вызывает крови. Палач колол иглой разные части тела, в особенности такие места, которые привлекали внимание или будоражили его больное воображение. При этом, если палач был заинтересован в уличении ведьмы, так как получал вознаграждение за каждую изобличенную колдунью, то колол нарочно не острым, а тупым концом иголки и объявлял, что нашел «чертову печать». Или он делал вид, что втыкает иголку в тело, а на самом деле только касался его и утверждал, что место нечувствительно и из него не течет кровь.

Затем шли более жестокие пытки, такие как дыба, распиливание или сплющивание конечностей, литье горячего масла на обнаженное тело. В Англии применялась пытка бодрствованием. Обвиняемым не давали спать, их без отдыха гоняли с одного места на другое, не разрешая останавливаться до тех пор, пока ноги не отекали и люди не приходили в состояние полного отчаяния. Иногда арестованным давали исключительно соленые кушанья и при этом не давали ничего пить. Несчастные, мучимые жаждой, готовы были на любые признания и с безумным взглядом просили напиться, обещая отвечать на все вопросы, которые судьи им задавали.

Дополнением к мучениям жертв инквизиции являлись тюрьмы, в которых содержались несчастные. Тюрьмы были одновременно испытанием и наказанием для обвиняемых в колдовстве. Такие места заключения, представляющие собой ужасающего вида вонючие дыры, где холод, сырость, мрак, грязь, голод, заразные болезни и крысы являли собой полное отсутствие знаменитого «христианского милосердия» и превращали заключенных здоровых мужчин и женщин в калек, психических больных и в гниющие трупы. Особенно это касалось женщин, с которыми стражники могли делать все что угодно. Осужденных на сожжение тащили к месту казни лицом к хвосту лошади, чтобы показать им их место, затем следовали стражники и духовенство, сопровождаемые толпой народа. Перед совершением казни зачитывался приговор.

Сожжение было более или менее мучительным в зависимости от того, гнал ли ветер удушающий дым привязанному к столбу в лицо или, наоборот, отгонял этот дым. В последнем случае осужденный медленно сгорал, претерпевая ужасные муки.

Нередко также осужденным перед казнью отрубали руки, или палач во время исполнения приговора рвал раскаленными щипцами куски мяса из их тел. Чтобы заглушать вопли несчастных, им затыкали рот. Окружающая толпа слышала только треск горящего костра и монотонное пение церковного хора – до тех пор, пока тело несчастной жертвы не превращалось в пепел. Века Средневековья, когда власть находилась в руках церкви, можно назвать веками ада, именно так, вероятно, выглядит жизнь в аду, когда все садисты и маньяки шли работать в церковь, дабы можно было насиловать и убивать безнаказанно. Времена, когда демоны делали демонов.

По различным данным, жертвами церкви во времена Средневековья стало несколько десятков тысяч, чего никак не может быть, и цифры эти, скорее, служат цели обелить деятельность церкви во времена Средневековья, на самом деле потери были гораздо больше и доходили до миллиона человек, а Дэн Браун в своей книге «Код да Винчи» называет еще большее число – около пяти миллионов. Приблизительно столько людей приняли мученическую смерть, став после смерти неприкаянными духами, призраками и демонами, а также пищей для них.

Если рассматривать культы сатаны с ритуалами и обрядами более детально, отодвинув в сторону другие религии, в том числе и язычество, то мы имеем некромантию – поклонение мертвым и работа на кладбище, и демонологию – демонолатрию, поклонение демонам и работа по их призыву. Последнюю можно разделить на три течения: западноевропейское, с обилием заимствований из доисламского шаманизма и магрибской магии, восточноевропейское, известное нам, и третье, мало кому известное, веретничество. Веретничество – религиозно-колдовская практика, построенная на хулении христианства и его святынь. Веретничество начало формироваться сразу после насильственного крещения Руси, и со стороны оно выглядит как христианство. Зайдя в гости к веретнику, можно увидеть большое количество икон и посчитать его «сильно верующим», но иконы служат для заплевывания и нашептывания ругательных слов, также существуют так называемые черные иконы, где поверх образа демонов рисуется образ святого. Именно веретники служат примером того, что сатанисты могут ходить в церковь и даже проводить там свои обряды параллельно обрядам церкви, работая с Аббарой – церковным демоном, живущим в церкви.

По стенам зала свободными художественными брызгами, как от мясницкого тесака, богато и сытно стекала красная человеческая жизнь, создавая причудливые видения мучительного конца. Каменный пол, будучи скупым на цвет и краски, был просто грязно-серым, с черными въевшимися пятнами, выдавая его почтенный возраст и дух старины. Посреди зала стоял трон, представляя собой женщину с широко расставленными ногами, ее безвольно раскинутые руки висели в воздухе, а на безнадежно откинутом к небу лице застыла горечь страдания и мольба. Местами по залу, особенно возле трона, стелился туман, воплотивший в себе отчаяние от раздирающего грудь крика и сырости слез, не нашедших в глазах погибшей души утешения и надежды.

Прогуливающееся по залу существо имело демоническое происхождение: в глубоких глазных впадинах зияла беспросветная мгла вечного проклятия, сплюснутый нос с узкими щелями ноздрей, из огромного плотоядного рта, источавшего зловоние, периодически то выползал, то сворачивался змеиным клубком болотного цвета раздвоенный язык, привыкший плотоядно вылизывать жертву перед трапезой. Темно-серая кожа существа не имела обыкновения скрывать себя под одеждой, длинные грязно-желтые ногти на руках и ногах скребли пол, когда существо опускалось на четвереньки. Истома вожделения и сладостного томления, свойственная ожиданию взятия женщины, пусть даже против ее воли, отражалась на его морде. Вот демон замер, словно обратился в камень, переносясь в место сладострастного действа, и зал наполнился криками и стонами, волны страдания прокатились по залу, наделяя его еще большей демонической силой, кровь на стенах заблестела, а туман отчаяния и слез стал гуще. Когда волны от эйфории оргазма и боли, символизирующие удовольствие и смерть творимой оргии, стихли, демон опустился на свой трон и, вытащив откуда-то из чресл женщины-кресла чашу со свежей кровью, стал жадно лакать, отдыхая после победных трудов. Он пришел из другого, более древнего мира и, не способный на самостоятельную жизнь, паразитировал за счет других; ненавидя христианский мир, он всегда следовал за ним, куда и в какой мир живой материи тот ни отправился бы. Посмотрев на кубок из человеческого черепа, демон погрузился в воспоминания о далеких веках Средневековья, когда он впервые задумался о собственной печати призыва и завожделел ее получить, став копить души для Астарота⁷⁷. Первой жертвенной душой стала монахиня, совсем девочка, которую он совратил, лишив веры и поддержки ее Бога. Его дитя появилось на свет в сточной канаве, где его мать испустила дух. Из ее черепа он сделал себе чашу, а дитя повесил на стену в комнате достижений. Вспомнив, как с завистью вытянулась морда Астарота, увидевшего эту первую душу оплаты печати, демон повеселел, на его лице заиграла блажь. Было еще много жертв, в Средневековье христианство его «хорошо кормило», можно было и не охотиться. Одним из сладостных воспоминаний было время, когда он вселился в Густава, немого парня, превращенного сначала в стражника, а затем и палача Его Святейшества Епископа Гамбургского. Всласть насилуя женщин, обвиненных в колдовстве, он даже не боялся перестараться, лишая их жизней познанием своего естества. Епископ сам тоже очень любил женщин, склоняя их к своему ложу под угрозой обвинения в колдовстве, потому, наблюдая за немым, толстым и неуклюжим Густавом, лишь ухмылялся, не прекращая повторять: «Я прощаю тебе твои грехи, сын мой!», после чего подставлял руку, которую Густав лобызал с преданностью цепного пса. «Какое же это было милое время, – с ностальгией подумал демон. – Впрочем, почему было? Время – это иллюзия. Может, бросить все и махнуть снова туда, конечно, это потребует определенных усилий, но зато я не только получу печать призыва, но и несколько десятков душ для развлечений и оргий». Оторвавшись от грез будущих свершений, демон допил оставшуюся в черепе кровь и полетел навестить подконтрольного ему человечишку – слабоумного Марка, который был жутко уставшим и страдал от натертого причинного места.

Несколькими часами ранее

Проснувшись от боли в затекшем теле и открыв глаза, она увидела, что лежит на жестком прохудившемся матрасе, посреди холодного бетонного пола комнаты, сквозь решетки в дверях в нее проникал искусственный свет люминесцентных моргающих ламп, освещая в углу яму для отхожих нужд, из которой нестерпимо воняло хлоркой. Руки и ноги, туго натирая кожу, сковали рабские кандалы. Чувствуя одновременно растерянность и ужас, она села, прижав ноги к груди, и сжалась, как котенок, которого выкинули на улицу. Весь ее огненный напор и самоуверенность, маска циничной стервы, которую она являла миру, просто исчезли, оставив ее один на один с ее подлинным лицом, лицом испуганной девчушки.

Противно скрипнула где-то вдалеке ржавая дверь, послышались шаги.

– Помогите, я здесь! – закричала Катя, с силой ударив цепями о бетонные стены своей тюрьмы. Помогите мне! Я здесь! Чувствуя бешеный ритм сердца и предвкушая радость конца этого глупого, типа прикольного розыгрыша, которому ее подвергли, как она полагала, не отличающиеся особым умом ее приятели. Шаги приближались, отвечая на ее крики безмолвием, но она ждала, представляя себе глуховатого старичка сторожа, который, как волшебству, освободит ее из этого кошмара. Ждала. Нервно моргал холодный свет ламп, шаги были уже близко.

– Я здесь! Выпустите меня!

Кто-то остановился возле ее двери, открыл решетку и посвятил фонарем ей в лицо.

– Выпустите меня, пожалуйста! – с последней надеждой в голосе закричала Катя, уже подозревая, что здесь что-то не то. Ей стало жутко, но не как в кинозале при просмотре очередной голливудской страшилки, когда, вздрагивая от резких шумов спецэффектов, хочется пониже опуститься в кресло или прижаться к парню. Холодный липкий ужас все больше и больше охватывал ее, пробуждал мысли о маньяках и насильниках, способных как неделями измываться над своими жертвами, так и на жестокие убийства в течение нескольких часов. Фонарь погас, решетка, звякнув, опустилась, шаги стали удаляться. Оцепенев от страха, ее тело пробивала мелкая дрожь. С пола тянуло холодом, и она очень замерзла.

– Нееет!!! – забилась она в истерике, срывая нежную кожу под стальными цепями, не чувствуя боли. – Выпустите меня!! Помогите!!..

Забываясь во снах, она словно грезила, просматривая обрывки своей жизни, казавшейся теперь такой далекой и замечательной, хотя раньше ей так не казалось; наоборот, постоянная неудовлетворенность окружающим заставляла ее стремиться к иным идеалам, словно зашторивая все то простое и хорошее, что окружало ее каждый день. Нестерпимо хотелось есть, мысли про бабушкины пирожки из далекого детства или про быстрые Биг-ланчи из Макдональдса, куда она часто забегала с подругами, стали мучить ее непрекращающимися приступами тошноты, какая бывает от голода. Похититель же оставлял ей только металлическую чашку с водой и ломоть ароматного белого хлеба. Что уже на второй день заключения было почти подарком, учитывая, что после кокаина, которым она иногда баловалась, у нее была нестерпимая сухость во рту. Позднее она догадалась, что в воде, такой вкусной и прохладной, разбавлены какие-то таблетки, их остатки всегда плавали на дне, но сначала Катя думала, что это осадок извести. Возникшая сонливость и ломота в мышцах, которые нельзя было объяснить лишь ее заточением, заставляли задуматься, что было трудновато для туманного сознания. Проснувшись в очередной раз после длительного действия таблеток, она вдруг осознала, что лежит на кровати. Вокруг нее ощущался тонкий аромат роз, а постель была такой мягкой, почти как дома.

«Неужели я в больнице? – радостно подумала она, боясь открыть глаза. – Или все это бред и я сплю?» – последняя мысль была панически страшной и невозможно допустимой. Наконец, чудом пересилив себя, она открыла глаза и ужаснулась увиденному, а ее сердце тут же рухнуло куда-то вниз, в цепкие и костлявые пальцы животного страха. Она лежала на кровати абсолютно голая и, видимо, вымытая, ее кожа была чистой и смазанной ароматным маслом, от десятка свечей, что окружали вазы с букетами роз, в комнате было тепло, а атмосфера удушающей насильственной любви давила, поддерживаемая рабскими цепями на руках и ногах.

В комнату вошел маленький мужичек в черной маске. Катя, посмотрев на него, что-то вспомнила, изумившись, потому что ее взгляд стремительно терял страх перед похитителем, заменяя его на брезгливое презрение и веру в ничтожность этого хоббита как мужчины. Несмотря на юный возраст, она вела довольно активную половую жизнь и уже имела достаточно сексуального опыта для своих лет. Чувство болезненного оргазма, когда ее «брал» крупный мужчина, было ей знакомо, наручники тоже не были дикостью в ее сексуальных играх.

– Ты мерзкий, ничтожный карлик, ремонтирующий сортиры, – зло рявкнула она, ощущая себя на коне, эта издевка определено вернула ей часть потерянного самообладания. – Немедленно отпусти меня, слышишь?!

Марк на мгновение даже потерялся от этого властного голоса, как нашкодивший кот, замер, виновато опустив голову, и при других обстоятельствах он бы, наверное, выполнил ее приказ, но не сейчас. Он же все-таки мужчина. Не ответив, он подошел к зубчатому колесу и начал крутить его, цепи поползли длинными стальными змеями, словно живые и, так же как Марк, жаждали утолить вожделение. Как только руки девушки были беззащитно подняты вверх, а ноги широко раздвинуты, остановились. Катя с ненавистью смотрела на этого полумужа, готовясь высмеять его как мужчину. Марк, отойдя в темный, лишенный освещения угол, где стоял стул, начал медленно раздеваться, маску он снял в последнюю очередь, будто стесняясь своего лица больше, чем тела. Выйдя на свет, он увидел в глазах девушки неподдельный ужас.

Наблюдая, как раздевается этот маньяк, Катя заерзала, стараясь сделать что-нибудь с цепями, так сильно вытянувшими ей руки, избавиться от них полностью казалось девушке невозможным. Бросив взгляд на приближающегося к ней человека, она нервно сглотнула, мысленно взяв все свои оскорбления обратно. Его половое отличие было не сказать что большим, оно было огромным и толстым, а на навершие неприятно блестел металл шарабурок⁷⁸. От осознания ужаса того, что с ней сейчас будет, она потеряла сознание, но ненадолго, открыв глаза, она увидела, как он вытаскивает из ее руки иглу шприца.

– Спать будешь потом, – коротко и по-деловому сказал Марк.

И она не узнала его голос, словно теперь с ней говорил совсем другой, живущий в том же теле человек. От ожидания боли ее начало трясти, она уже собиралась просить его, умолять не делать этого, но не успела. Разодрав промежность, он грубо вошел в нее, всадив до конца свой поганый молот, от жутко нестерпимой боли из ее глаз брызнули слезы, истошный крик порвал тишину, а она потеряла сознание. Он же с бесконтрольным садизмом и ненасытностью маньяка брал ее, железной хваткой ручищ сжимая ее грудь и кусая шею, разрывая ее внутренности и наслаждаясь тускнеющим взглядом ее глаз. Она почти не кричала, а хрипела, и это стало его раздражать. Проснувшись от еще одного укола, она обнаружила в своем рту кляп и, когда он продолжил, могла только мычать. Она еще несколько раз теряла сознание, но он всякий раз возвращал ее обратно.

– Мое, мое, мое, – урчал он, облизывая ее грудь и ускоряясь, подобно дикому зверю, дорвавшемуся до своего куска мяса.

Время остановилось, периодически он делал ей укол, уже не обращая внимания, в сознании она или нет, и продолжал, как машина, как отбойный молоток, с которым он иногда работал, пока капли крови не стали брызгать вокруг на его живот и грудь. И хотя тело девушки было уже мертво, оно продолжало дергаться в такт его движениям, распаляя его больное желание, пока последняя конвульсия, пройдя по телу, не обессилила его.

Встав, как когда-то вставал с его матери отец, потный, вонючий и довольный, он пошел принимать душ, целлофановый мешок для трупа был приготовлен, да и место возле гаражей в соседнем районе он присмотрел.

Тор

Когда мы достигаем определенного возраста, душа ребенка, которым мы прежде были, и души усопших, от которых мы происходили, принимаются щедро одаривать нас своими сокровищами и своею злою судьбой…

Марсель Пруст «Узница»

Культ Тора⁷⁹, довольно распространенный, существовал издревле во многих странах, куда донесли его викинги во времена своих многочисленных странствий. Один английский проповедник утверждал, что Тор – это бог, которого больше всего почитают даны, а ирландец назвал норвежцев Дублина «племенем Тора». В девятом, десятом веках он был особенно устойчив среди язычников, являя христианству основного соперника. Ярким свидетельством почитания Тора является огромное количество личных имен с элементом «Тор-», особенно в Норвегии и Исландии. Многие названия мест в этих странах также хранят имя Тора. Тор был небесным божеством и прежде всего – богом грозы. Он владел молотом, который символизировал молнию, и так же, как Зевс, был связан с дубом. Моряки молились ему, как богу грозы, который может послать хорошую и плохую погоду; крестьяне обращались к нему с просьбой о плодородном дожде (особенно в Швеции). Как и другие небесные боги, Тор был хранителем закона и справедливости в обществе. На священных кольцах, хранившихся в его храмах, приносились клятвы, и исландский альтинг всегда открывался в четверг – день Тора. Тор также играл важную роль в семейных обрядах и был защитником отдельных людей: его символ – молот, использовали при благословении невесты, новорожденного и погребального костра. Маленькие молоточки были очень популярны в качестве амулетов; на памятных камнях нередко писали формулы, прося благословения Тора; иногда на них изображался знак молота.

…Впервые прочитав о скандинавском боге Торе, Ирина не придала этому значения, ее пытливый ум хотел изучить, познакомиться со всеми культурами и религиями древности, от Месопотамии и ассирийских богов Ашшура⁸⁰ и Дагона⁸¹ до кельтских Аонгуса⁸² и Боанда⁸³. Асатра⁸⁴ не стала исключением. Изучая древние знания и вероисповедания, потонувшие под тонной лжи истории и людской молвы, она обогащала свою карту эзотерического мироздания, но это не принесло ей покоя.

В воздухе парил манящий аромат цветущей черемухи, погода соответствовала, решив дать паузу в череде дождей, приоткрыв окна в небесную лазурь среди пухового плена облаков, солнечные блики переливались в нежной зелени распустившихся листочков. Ира закончив свой рабочий день, не спеша брела по аллее, наслаждаясь природой.

Не дававшие покоя мысли о будущем, упорно возвращали ее к поиску веры. Словно медленно раскачивающийся в такт деревьям маятник времени посреди бурлящего города с его машинами, пешеходами, сиренами скорой помощи, разговорами, доносившимися из открытых окон, своим размеренным тактом напомнил ей о скандинавском аскетизме и простоте жизни древних скандинавов, как о краеугольном камне их религиозной истины. Среди богов Асатры ей больше нравился Тор, она думала о нем, как о Боге справедливости. «Справедливости», – неслышно повторила она и посмотрела на небо, ощутив то, что многие люди, обретая духовную целостность, называют контактом. В этот момент она представила, как в том мире, где властвует Тор, небесная и земная справедливость объединились в пазл, который она тщетно пыталась сложить многие годы. Она выдохнула, на душе вдруг стало просторно и свежо, словно она избавилась от тенет и пыли прошлого его боли и темных уголков, высасывающих из нее жизнь, от всей этой атмосферы, какая бывает в старых домах, где старики, доживая свой век уже не утруждают себя уборкой и заботой о себе. Она смотрела на небо, озаренное теплым весенним солнцем, и, щурилась, смеясь и смахивая слезы радости и облегчения. Потом она купила себе амулет «Молот Тора», признав его и почитая, отвоевывая себе раз разом, когда-то отнятую у нее надежду на лучшую жизнь.

Когда она впервые решила попросить Тора о решении своей проблемы по рабочему вопросу в решении сложного дела, которое вела, то предварительно ознакомилась с доступной информацией о том, как это делается. И решила отнести требы Тору под дуб. Это было ее первое подношение. Выглядело это довольно странно: одинокая женщина несет пиво под дуб в лес для забытого божка. Но ей, как и многим другим инакомыслящим, было все равно, что подумают о них окружающие. Подъехав к лесу, она вышла из машины и накинув капюшон куртки на голову, вошла под лесной покров. Ее задача была не только принести дар своему Богу, но и найти свое место в этом лесу, которое бы соответствовало зову и требованию ее души и сердца для проведения дальнейших обрядов. Шла легко, нисколько не боясь ни клещей, ни комаров, ни маньяков, ни всего того, чего обычно боятся люди в таких ситуациях, и вскоре обнаружила у себя провожатого, это был бродячий серый пес с внимательным и абсолютно беззлобным взглядом. Куда бы она не пошла, пес следовал за ней, сначала она испугалась, но потом как бы опомнилась, вспомнив о цели своего похода и страх прошел.

«Видимо, это знак», – подумала она, так как по объективным причинам псу незачем было за ней идти, от нее веяло французскими духами, аромат стойко держался еще со вчерашнего дня, а в рюкзаке кроме пива и бутылки минералки ничего не было. Да и пес особо не принюхивался, а просто сопровождал ее, не терзая при этом ее голодным и жалостливым взглядом. В конце концов, устав от поисков, она села на поваленное и полусгнившее дерево и, достав бутылку с водой, стала пить освежающую и приятную на вкус минеральную воду, найти подходящее место оказалось непросто. Пес устроился неподалеку.

– Пес, скажи, как мне найти это место? – прищурившись, спросила она, глядя на устроившееся в лопухах животное.

Пес поднялся, словно ждал, и, тявкнув, побежал в сторону, потом остановился, ожидая женщину и одновременно давая понять, что готов проводить ее. Ирина, улыбнувшись и закинув поудобней рюкзак за спину, пошла за собакой.

Через десять минут следования за псом искомое место нашлось. Тропа вывела на небольшую лесную поляну с растущим дубом посередине, причем было заметно, что дерево само отвоевало себе это пространство, как и право на жизнь, широко раскинув ветви, словно руки под потоки солнечного света. Исполненная чувством радостного трепета, она подошла к дереву, погладила его по шершавой коре.

– Спасибо, – прошептала она и села среди могучих корней, как бы найдя свое место и спрятавшись в этом укромном уголке.

Основной частью работы с богами являются обращения к ним. И чем чаще, тем лучше, самый оптимальный вариант – это ежедневные обращения, ведь обращаться к богам можно где угодно: дома, на работе, на улице или природе. Главное, быть честным, искренним и относится к богам с уважением. Все равно боги увидят, если вы не искренни или врете, и это будет выглядеть как непочтительное отношение, что чревато в дальнейшем появлением проблем, особенно там, где их прежде не было. Если быть искренними, они всегда нас слышат, наполняя душевным равновесием и покоем, независимо от повседневных трудностей. Именно это и обрела Ирина, а ситуации с личной жизнью и здоровьем не разрешились по мановению волшебной палочки, но зато появилась незримая уверенность и покой.

– Тор, Бог мой! Услышь меня, – прошептала Ирина и, посмотрев на небо, стала читать вису⁸⁵. Закончив и оставив дары, она своими словами попросила помощи в судебной защите одного из своих клиентов, чья судьба теперь решалась и зависела от ее профессионализма.

В ветвях деревьев шумела листва, по небу плыли легкие облака, губы все так же неслышно, тихо, едва уловимым шепотом доносили до неба просьбу. Она вдруг почувствовала, как будто вся ее душа была раскрыта, находясь в потоке небесного света. Все плохие мысли и переживания ушли, а она парила в воздухе, оказавшись в каком-то метафизическом светящемся пространстве. Она ощутила, что наступил момент, когда нужно отпускать свою просьбу вовне. Ирина закрыла глаза и выдохнула, откинувшись на поток белого света, словно отдавшись ему на милость, она не упала, поток подхватил ее, одарив безмятежностью и негой. Именно это и обрела Ирина, появилась незримая уверенность и покой.

Она открыла глаза, шумела листва деревьев, по небу плыли облака, рядом деловито жужжал шмель, занятый очередным цветком. Чувствуя, что теперь она часть этого мира, что нет больше слова «Я», а есть слово «Мир», и что этот мир позаботиться о ней, как он заботится обо всех, она, погладив на прощанье дерево, пошла к машине.

Пес, терпеливо ждавший ее все это время, пошел следом.

– Ой, а как же мне отблагодарить тебя, пес? – спросила Ирина, глядя на идущую рядом собаку. У меня же ничего нет.

Чувствуя неловкость, она вспомнила про бутерброды, которыми ее угостили и к которым она так и не прикоснулась. Она сунула руку в бардачок, достав тот самый пакетик. Активно виляя хвостом, пес внимательно наблюдал за манипуляциями Ирины, накинувшись на вкусную еду с щенячьим восторгом.

Ирина, как всякая сердобольная душа, уже хотела взять собаку к себе, но, обернувшись, уже никого не увидела.

«Видимо, он не любит долгих прощаний», – подумала Ирина и с досадой на сердце села в машину…

В мире живут миллиарды людей, каждый из которых во что-то верит, но, увы, лишь немногие подходят к своей вере с осознанностью, пониманием ее столпов и пути следования, и готовностью идти этой дорогой до конца. Эту группу можно разделить на несколько частей. Первая относится к своей вере, богам, силам с точки зрения их эффективности и часто меняет богов, руководствуясь тем, что чужие боги лучше реагируют на просьбы и мольбы. Эту группу нельзя назвать убежденной в силе той или иной религии, и уж тем более их нельзя считать готовым пройти путь, руководствуясь только какой-то одной верой, плоскость их мотивации лежит в достижении их целей, устремлений и желаний, пусть даже силами разных божеств. Вторая группа – это люди, признающие только одну веру, независимо от того, пришли они к ней осознанно или уже родились в такой семье. Они шли путем своей веры и развили ее понимание, но только до определенных пределов, развиваться дальше им не дано, впрочем, им хватает и того, что у них есть. Третья группа людей также верна своим богам и силам, с которыми она работает, но в отличие от первой группы, которые ходят от одних богов к другим, не желая тратить силы на развитие в одной традиции и преодоление ступеней «карьерного роста», третья группа проходит эти ступени, работая над собой и над пониманием своей веры, богов, духов, сил, нарабатывая тем самым не только опыт, но и допуск, «погоны», позволяющие им достигать новые уровни развития и получать больше информации и силы, пользоваться большей заботой своих богов. Ирина относилась к третьей группе. Работая над собой и своим пониманием веры, она уходила все выше и выше, пока судьба и готовность принять большую помощь и мудрость своей веры не свела ее с «генералом» Асатры Олафом Бергесеном.

Выйдя от него вместе со своей подругой Юлией, она уже не сомневалась в том, что скоро встретит своего мужчину и станет не только женой, но и матерью. Теперь она позволяла себе поверить, ведь раньше, даже решая одну проблему за другой, она в глубине души знала, что ее заветная мечта недостижима, но ее вера постепенно росла, укрепляя незримую связь со своим богом, делая ее увереннее и сильнее. Она заходила в камеры к людям, потерявшим всякую надежду, ее встречали поникшие головы осужденных, ожидающих своего тюремного срока и, вероятно, смерти там, среди ожесточенных от злобы людей. Но все менялось: уверенность, бьющая из нее, озаряла камеры светом и силой, головы этих людей поднимались, а в глазах зажигались искры надежды. Она входила туда, словно имея за спиной крылья и волшебную палочку в кармане, и подчиняла раз за разом эту суровую реальность своей воле, что не только вызывало уважение у конвоиров, которые уже узнавали ее, но и у следователей и оперативников, при условии, что их работа велась в интересах справедливости, в противном случае они смотрели на нее с опаской и даже страхом, подсознательно ощущая ее способность задвинуть их в сторону вместе с их меркантильными интересами и купленными погонами. Появлялось уважение и у ее подзащитных, которые смотрели на нее с благоговейным трепетом, как на спустившегося к ним с небес ангела-защитника.

После того как она отвезла находящуюся в прострации Юлю домой, Ирина поехала к себе. Припарковав машину возле дома, она поднялась в квартиру. Мысль о перекрестке, про который говорил Олаф Бергесен, всплыла в ее голове, когда она поднималась на лифте.

«Вот эта грань, когда меняется реальность, граница, разделяющая два разных мира, государства, реальности, жизни».

Подойдя к порогу квартиры, она еще больше ощутила это – перекресток жизни «до» и жизни «после», допускающий само существование права выбора и сам же его, как по волшебству, претворяющий в реальность.

Сняв верхнюю одежду в прихожей, она без промедления прошла к небольшому круглому столу, служащему ей импровизированным алтарем в домашних ритуалах. «Основная цель понимания рун – продолжение нашего индивидуального развития и взращивание Духа. При подготовке к работе с рунами сначала необходимо поработать над собой. Очень важно проделать эту работу прежде, чем давать советы другим. В поговорке о том, что нам нужно вынуть бревно из собственного глаза, прежде чем помогать вынуть соломинку из глаза ближнего своего, заключена великая шаманская истина. Руны традиционно изображались в линейной последовательности – тремя рядами по восемь, но это делалось в основном в целях манипуляции и контроля. Они также интерпретировались согласно иерархическим структурам мистических и теологических концепций Запада. Однако первоначально руны располагались по кругу, отражая циклические процессы природы и Вселенной⁸⁶». Ирина всегда относилась к своей вере и магии серьезно, потому и действовать предпочитала в полную силу, без промедлений, без сомнений. Первым на очереди из конверта, что дал ей рунолог, был став на чистку Рода, большой, сложный и мощный. Ирина, ощутив исходящий от него свет, лишь ускорилась, не желая терять время. Почистить Род – первый став, пробудить Род и свою связь с ним, Родовую защиту и помощь Рода – второй став, почистить себя так же мощно, как Род – третий став, поставить защиту – четвертый, и все это руническими формулами Олафа Бергесена, работающими четко и безотказно⁸⁷. Только когда она закончила ритуал, она почувствовала, как сильно бьется ее сердце, а пот струится по телу – все ее внимание, все мысли были посвящены этому ритуалу. Выйдя из душа, она ощутила жуткую, непередаваемую усталость и отток сил, голова болела, а суставы на руках и ногах буквально выкручивало штопором во все стороны – действие става на чистку Рода началось. С трудом запихнув в себя чай с бутербродами, а также необходимые лекарства от астмы и заодно от головной боли, она доплелась до постели и рухнула в нее, как в стог сена, отдавая себя в объятья мягкости, тепла и сна.

Чистка Рода. Для многих это шизофренический бред больных на голову людей, не желающих заниматься своей реальной жизнью. Что касается самого ритуала, то кто-то говорит, что это «новодел» или веяние моды, другие – что ритуалы, связанные с Родом и Культом предков, существовали давно. Так или иначе, они имеют место быть, то есть на них есть спрос, в том числе и в такой обертке, как языческая традиция.

Для либеральной Европы возрождение интереса к своей культуре и религии – это скорее попытка ухватиться за последний вагон поезда, ведущего к самоопределению и к обретению своей национальной идентичности, возрождению ее как в кругу семьи, так и на государственном уровне «национальных интересов». Для России все куда сложнее. Спрос на колдунов, ведьм и экстрасенсов, спрос на мистическую, эзотерическую и магическую литературу, включая и книги языческого толка, связан с попытками народа России как-то защитить себя, улучшить свою жизнь, обрести счастье и мир в душе.

Начинать объяснение этого следует с того, что ни у кого не вызывает сомнения, что люди в России абсолютно социально не защищены, начиная со здравоохранения и заканчивая физической защитой.

В мире существует множество болезней, а некоторые вирусы и синдромы даже удостаиваются привилегии быть названными в честь того или иного врача. В шаманизме, если человек болен, это значит, он одержим духом болезни, ему крайне редко дают. Проводится обряд очищения и зачастую обезличивания духа.

В современном мире множество болезней со своими именами, и лишь немногие доктора в состоянии правильно диагностировать болезнь. И если врачи ошибаются на Западе с его высоким уровнем образования и технологий, то что тогда говорить о России, где на лекциях студенты сидят в социальных сетях, а экзамены покупаются за деньги или «дружбу». Хорошо, если ошибка врача не смертельна, а если прописано лечение, которое добьет пациента? Мы часто слышим такое обсуждение, участвуем в нем сами: «Такая молодая, ей бы еще жить и жить», «Просто пришел домой, сел и умер – такой кошмар. – Да, кошмар, передайте сахар, пожалуйста», «Ну, у вашей матери уже возраст, что вы хотите, женщина?!» – наседающим голосом ответит вам врач.

Потом идут разговоры про экологию, ритм жизни и лишь в единичных случаях про ошибки врачей, когда близкие умершего ходят по инстанциям, пытаясь доказать, что такой болезни у умершего отродясь не было. Кто станет разбираться, допущена ли врачебная ошибка, когда количество хороших врачей в России тонет в море плохих, помимо этого у каждого даже хорошего врача есть свой процент «смертников» – людей, которых он не сможет спасти. Не отстает и финансовая незащищенность, особенно если ее нарушение входит в коррупционные схемы местной и не только власти. Также не стоит забывать и о физической безопасности. Россия – одна из немногих стран, где действует закон о чрезмерной самообороне или необходимой обороне, где она начинается и где заканчивается эта необходимая самооборона, не знает, увы, никто, другими словами, если к вам вломятся в дом группа неадекватных людей с целью познакомится поближе с вашим имуществом, вами лично или вашими близкими и вы их убьете или сильно покалечите, то вас будут судить, а если кто-то из них был сыном, племянником, внуком «уважаемого человека», то вас гарантированно осудят.

«Бедный мальчик оступился, с кем не бывает», «Ошибся квартирой – а этот морально опустившийся человек его убил. Где здесь справедливость?!» То же самое применимо и к улице, к дорожно-транспортным происшествиям, когда джипы въезжают в остановку с людьми.

«Ребенок не виноват, это какие-то идиоты неправильно построили остановку, вот ребенок ее и задел! Зачем же ломать девочке жизнь? А эти? Эти еще нарожают». На выходе получаем лишение прав на год – два и условный срок.

Люди, не сумевшие доказать свою правоту и не получившие должной помощи в тяжелой ситуации, перенесшие душевную травму, с отпечатком «социальной раздавленности», могут только молиться и просить Господа о милости и защите. Храм Божий – последняя инстанция измученных и отчаявшихся прихожан. Почему же церковь в последнее время теряет свой наработанный веками ореол святости и богобоязненности, а сами священники в большинстве случаев нарабатывают не духовную силу, мудрость и понимание своего Бога, который лечил людей сотнями и помогал страждущим, а счета в банке и обязательно иномарку возле подъезда. Да и что они могут без духовной силы, с другой стороны, зачем она им? Люди придут сами, сами себя убедят, сами денег дадут, обогатив как их лично, так и местный ларек, где свечи продаются, вероятно, с примесью золота, судя по цене.

Разве можно судить людей за то, что они хотят стать немного счастливее? Кто-то хочет притянуть свое счастье, пусть даже заговорами и поклонением другим или своим забытым богам. А кто-то устал от хронического безденежья, хотя старается изо всех сил, и все равно как будто топчется на месте, вот бы выиграть в лотерею в конце концов! В заманчивых акциях по лотерейным билетам выигрывают единицы, так почему бы не попробовать провести такой ритуал, то же касается и остальных сторон жизни, главное, никому не причинить вреда.

Но чтобы достичь результата, нужно постепенно развиваться магически и духовно, изучая все аспекты своего существования. Так, мать-одиночка в третьем поколении может задуматься. Почему? Чем она плоха? Или откуда в Роду нескольких поколений алкоголизм, сумасшествие, неистребимая бедность или уголовники. Совпадение ли все это? Испокон веков маялась Россия, немало бед выпало народу и за последний век: гражданская война, расстрелы, ссылки, репрессии, дети с клеймом «сын или дочь врага народа», когда ребенок публично отрекался от своих родителей, закрытая коррупция, депортации, насильственное переселение народа с родной земли, как это было на Кавказе и десятками лет спустя аукнулось войной и террором всей России, затем восьмидесятые – девяностые годы, разгул криминала, развал страны в условиях пустых полок и талонов, два дефолта и глубочайший экономический кризис. Можно только гадать, как это все отразилось на нас через мир тонких материй.

Самый лучший сон

Грязь мокрой после дождя дороги летела жирными кусками под копытами лошадей. Всадники приближались. Их могучие закованные в кольчуги и шлемы фигуры светились в свете луны, что огромным тусклым белым шаром висела над ними. Видение пропало, сменившись другим: одноглазый воин в полном боевом облачении поднимается, восстает из воды небольшого озера, позади которого, раскинув ветви, возвышается огромное Мировое Древо – Югдрасиль⁸⁸, озаренное мириадами звезд.

– Это же Один! – с ужасом осознала она. Понимая, что не выразила богу должного почтения, поспешно склонила голову. В тот же миг порыв ветра подхватил ее, устремляя вверх к ярким самоцветам звезд, рядом с которыми, плывя в необъятном мире космоса, жили руны.

– Так вот они откуда! Их Один получил⁸⁹ от звезд! – восхитилась Ирина. Обрадовавшись постижению великой тайны, она завороженно смотрела на рунно-звездный танец, ощущая их целительную силу, что лилась на нее.

Но из всего созвездия рун три были к Ирине более благосклонны. Первая, Феху, приблизилась к ней, словно полная чаша, переливающаяся через край насыщенным вишневым светом, похожим на сорт вина «Бордо». Ирина чувствовала, как руна концентрирует свое излучение на больных местах ее тела, особенно груди и сердца, неся в эти больные органы волны тепла и здоровья. Вскоре болезни стали выходить из ее тела, испаряться едким, пахучим темно-серым дымком хвори. Видя это испарение из своего тела, она поймала себя на мысли, что не хотела бы прикасаться к этому дыму. За все годы своей жизни она впервые ощутила невероятный прилив энергии, и как будто внутри нее теперь самая «полная чаша» здоровья. Следующей, второй руной, к ней приблизилась Одал, согревающего желтого цвета, каким может быть только свет семьи и родного дома. Перед ее глазами плыли картины больших семейных обедов и бегающих вокруг стола малышей, картины застольного веселья, танцев, смеха, теплых объятий любящих родственников. Свет проникал в нее, лечил ее, даруя ощущение сопричастности к большой семье, со всеми ее радостями и горестями. Третьей руной была Беркана, светло-голубая, нежная по ощущениям, как рука матери, она тянула Ирину на себя, заворачивая в кокон липкой, как мыльный пузырь, воды, стенки его бурлили, нахлестывая друг на друга подобно морским волнам. В ней она чувствовала себя, как в утробе матери – надежно, тепло, безопасно одновременно понимая с каким-то не свойственным ей озорством, что она выйдет из него, когда наступит момент ее рождения. И тут пелена, пленка, защищавшая ее, спала, и она вздохнула – сделала свой первый вздох и увидела солнце, которое было везде. Мир встретил ее с радостью, и она отдалась этому свету, впитывая его в себя как губка, пока не вобрала весь. В это мгновенье, ощутив возникшие в теле перемены, она посмотрела на свой живот, поразившись тому, что там всходит солнце. Этот «сюрреалистичный» пейзаж восхитил и испугал ее одновременно, но пришедшее на смену умиротворение растворило все страхи молочным прикосновением. Восходящее солнце в ее животе означало, что зарождению новой жизни открыты все пути и нет больше препятствий.

– Я буду матерью! – радостно закричал голос в ее голове на фоне все того же самодостаточного материнского спокойствия. Она захотела прикоснуться руками к этому солнцу в ее животе, но вдруг испугалась и, отдернув руки, стала с трепетом и восхищением наблюдать за «восхождением солнца».

– 

Я стану матерью, – тихо прошептал голос.

Сущность Родового канала

Демоны, призраки, духи – многие слышали о них, кто-то особенный даже видел, однако на этом разновидности существ тонкого плана и потустороннего мира не заканчиваются. Есть еще лярвы⁹⁰, различные ментальные паразиты, подселенцы и сущности, живущие в Родовом канале человека, именно существованием последних объясняются многие проблемы, преследующие тот или иной Род.

Сущность зашевелилась и, испражнившись очередными отходами своей жизнедеятельности в Родовой канал, с трудом открыла заплывшие жиром веки. Вокруг все было по-прежнему. Ее нечистоты создали для нее уникальный мир, собственную фауну для ее существования. Тогда откуда это беспокойство, что пробудило ее? Она пережила уже немало попыток извне прогнать себя, но это было тщетно, за ней было будущее – стать более развитым существом тонкого плана, чем она есть сейчас, главное дождаться смерти последнего носителя Рода. Откуда же беспокойство?

Нарастающий шум ветра холодной северной бури, сквозь который пробивался тонкий хрустальный перелив чистой мелодии рун, взбесил ее.

– 

Руны? Опять? – недовольно сморщилась сущь, не то чмокнув, не то шлепнув своими толстыми и жирными губами.

Ровным строем пропела Иса⁹¹, вонзаясь градом ледяных осколков в длинные щупальца сущности, что вольготно раскинулись по пространству Родового канала, тут же замораживая и парализуя их. Сущь взревела, и впервые в ее томных, черных глазницах появился страх. Иса пропела снова. Налетела снежная буря первого этапа чистки Рода. Сущность изрыгнула свои нечистоты снова и, оторвав отмерзшие щупальца, погрузилась в свои испражнения, как в защитную броню, одновременно с силой дернув спящих и подконтрольных ей духов Рода, которые не были заинтересованы в чистке, ибо им пришлось бы отрабатывать свои родовые долги, которые со временем могли быть просто списаны за давностью лет или после смерти последнего в Роду человека, что их особенно устраивало.

Ее личный ад

Она проснулась довольная и счастливая, несмотря на мокрую от пота ночную рубашку, как при простуде, словно с потом ее покинула болезнь, мучившая ее жизнь. Наскоро переодевшись в сухое и сменив мокрое постельное белье, она с удовольствием устроилась спать в мягкости и аромате свежего белья и в предвкушении своего теперь «всегда счастливого завтра».

Этот сон с тем или иным похожим смыслом снился ей давно, это был ее кошмар, и появлялись панические атаки, не дававшие ей спокойно жить.

Она шла по созданному, сотканному из ее кошмаров городу, где дома и улицы были не похожи друг на друга, словно были вырваны из своих городов, населенных пунктов и эпох неведомой и злой силой; деревенские дома сменялись городскими, заброшенные со сгнившей и провалившийся крышей – новыми.

С серого безразличного неба падали соленые слезы дождя, тоска и безысходность висели в воздухе запахом отчаяния. Колотун жуткого страха охватывал ее каждый раз, когда она оказывалась здесь.

– Но я же исцелилась?! Руны вылечили меня! Нет! Нет! Я не верю! Не верю, нет! – она кричала так горько и так истошно, как если бы ее сердце могло избавиться от горя, просто прокричав, отослав его далеким эхом, чтобы затем забыться в тихом сне вечности подкравшейся смерти.

– Как же я устала! Как я хочу, чтобы ничего этого не было. Хочу умереть! – кричала Ирина, мусоля руками черную и соленую от дождя грязь мостовой, улица, подобно жизни Ирины, уходила вниз, в безызвестный и печальный конец тухлого болота, где вместо земли лежат гнилые гробы уже ушедших туда родичей. Ирина всерьез задумалась, как же ей умереть, умереть сейчас, чтобы не проснуться.

Вокруг стали собираться люди, кто ползком, а кто, подтаскивая беспомощные культи руками.

– Не надо! – взмолилась Ирина, вспомнив, что обычно за таким собранием жителей города следует боль разрываемого тела и души. – Не надо, я же не сделала вам ничего плохого! – просила она.

Потом они набросились на нее, а она побежала, сорвавшись с места, побежала сквозь руки, царапающие ее кожу и рвущие ее одежду. Толпа побежала за ней. Все мысли о самоубийстве покинули ее разум. Она отчетливо поняла, что хочет жить.

«Как же хочется жить», – стучала в висках мысль, озвученная странным чужим голосом. Перепрыгнув через покосившийся деревянный забор, Ирина нырнула в палисад брошенного сада. «Здесь кто-то умер», – подумала она и тут же увидела старуху, что повесилась, узнав, что ее единственного сына расстреляли. Старуха не бежала на нее, просто смотрела, и в этом взгляде было столько боли и горя, что Ирина поперхнулась, ощутив, как все это проникает в нее. Она побежала дальше с чувством глубокого стыда и вины, что лежала теперь на ее плечах, придавливая к земле. Пробираясь через соседний с садом брошенный дом, она увидела мальчика.

– Ребенок?! Здесь?! – испугалась Ирина. Мальчик поднял ладони. С них стекала кровь. Ирина, не веря глазам, моргнула, и теперь руки мальчика были уже по локоть в крови.

– Где твои родители?

– Я их сдал, – ответил мальчик, за спиной которого стали собираться другие дети. Дети с лицами стариков, морщинистыми и уставшими, их пустые глаза смотрели на нее, а потом они дружно сделали шаг вперед, и Ирина, развернувшись, побежала прочь, боясь обернуться, растерянная и уставшая.

Выбравшись на какое-то поле, она упала. Кричали вороны. В недоумении она посмотрела себе под ноги и увидела тела, трупы расстрелянных людей из той толпы, что гналась за ней, тела лежали кучами, местами даже друг на друге. Происходящее казалось нереальным, сумасшествием, нагромождением кошмаров больного рассудка. Бросившись обратно, она вернулась на улицу, с которой сбежала.

И, о боже! Они все были здесь, в молчаливом ожидании дожидаясь ее возвращения. Она попятилась, бежать было некуда. Упав на колени, она закрыла голову руками, ожидая самого худшего. Молчание, тишина тянулась, растягивая резиновый жгут нервов, посреди холодного неба и вечных сумерек. Худшее не наступало. Ирина подняла голову. Все люди стояли на коленях и молили, умоляли не трогать, не убивать их или их близких, причем все происходило как в немом кино, беззвучно, их никто не слышал, лишь их лица выражали всю палитру ужаса и отчаяния. По улице шел человек, которого боялся весь город.

– Это же мой дед, – прошептала Ирина, узнав в человеке своего родственника, того самого, которого она называла «палачом».

Что он здесь делает? Решил помочь мне? Ставы Олафа Бергесена действуют? Вопросы возникали один за другим, быстрее, чем ответы на них. Ирина смотрела на приближающегося человека, и в ее глазах невообразимым образом смешались страх, восхищение и надежда. Но стоило ему подойти ближе, как ее сердце упало, остановившись от ужаса. Дед смотрел на нее чужим, отстраненным взглядом, с которым обычно читают самый тяжелый безапелляционный приговор. Ирина замотала головой. «М-мм», – мычала она, отползая подальше. Поняв, что это конец, она остановилась и испуганно съежилась, устремив взор в серое небо. Ждать пришлось недолго. Костлявые холодные пальцы сжались на ее белом горле, прямо под женственными скулами. Она сглотнула, последний раз ощущая давление. Приток воздуха остановился. Она не может вздохнуть раз, не может вздохнуть два, не может … Три.

«Ну, где же вы, мои духи-защитники?» – в предсмертной агонии и отчаянии подумала она, осознавая, что это конец. Мелькнуло какое-то движение. И тут резко кто-то с силой рубанул по душащим ее рукам. Она сделала вдох. И проснулась, обнаружив себя сидящей, с диким приступом астмы и головной боли, опять мокрой, на этот раз от липкого холодного пота. Кое-как нащупала упавший под кровать ингалятор, впрыснула в рот спасительное средство. Держась одной рукой за стену, другой за сердце, она медленно доплелась до кухни. Включила теплый свет лампы, осветив выстуженное холодом помещение, и достала таблетки. Ужасно хотелось пить. Подогрев чайник, она залпом осушила чашку горячего и сладкого чая.

– Если станет совсем плохо, запускай став на помощь Рода и проси Тора помочь, – вспомнила она слова рунолога.

– Наверное, это именно оно, – подумала Ирина. Куда уж хуже?

Подойдя к алтарю, она зажгла лампаду в знак памяти своего Рода, дав ему тепло и свет и одновременно запустив зов, чтобы было видно, на какой свет идти.

Часы на стене показывали пять утра. Не обращая внимания на размах и красоту сотканного из рун кружевного става, Ирина монотонно шептала слова, прочерчивая руны и глифы. «Наверное, это мой последний ход», – подумала она, закончив работу. Посмотрев на став и горящую на нем лампаду, как на живое воплощение связи с Родом, со всеми ушедшими поколениями, что передавали огонь жизни дальше, она опустилась на колени и стала просить, отправляя свою мольбу туда, в освещенный лампадой центр става.

– Прошу Вас! Родичи, мои Предки! Проснитесь! Отзовитесь! Помогите! Я последняя в Роду Синицких! Пожалуйста, помогите мне! Последней в Роду! С безразличием относясь к текущим по щекам слезам, она просила долго, вычерпывая из себя этот зов и отпуская раз за разом, пока за окном не забрезжил рассвет. Поставив свечи и благовония, как в «Большом руническом ритуале», обратилась уже к Тору.

– Тор! Взываю к тебе! Взываю к тебе от всего сердца. Помоги мне!

На часах было почти восемь, когда она подошла к телефону, набрав номер своей начальницы.

– Алло. Зинаида Захаровна. Доброе утро. Это Ирина.

– Да, Ирин, что-то случилось? – услышала она в трубке удивленный голос.

– Да, я всю ночь приступом мучилась. Ничего страшного, если я сегодня не приду, подзащитных у меня нет?

– Конечно, Ирин, – испугалась Зинаида Захаровна. Давай лечись. Если нужна будет помощь, станет совсем плохо, звони! Я обязательно приеду!

– Спасибо Вам, – улыбнулась в трубку Ирина, уж кто-кто, а Зинаида Захаровна всегда относилась к ней с большим пиететом.

Вернувшись в постель, Ирина с трудом заснула. Ею овладело удивительное безразличие к своей судьбе, отчужденность и оторванность по отношению к своей жизни, мечтам, целям. «Будь что будет. Я думаю, все, что могла, я сделала», – подумала она, закрывая глаза.

Помощь Рода

Снова тот же сон, снова костлявые пальцы на ее шее, но вся беспристрастность деда куда-то делась, он душил ее, тряс ее голову, одновременно пытаясь ее разбить, но разбивать было не о что, они находились в какой-то воронке, где внизу творилась какая-то невообразимая буря, ветер пронзал их тела, трепал волосы, а из уст деда стала выплескиваться желчь проклятий. Чувствуя, что опять задыхается, она дернулась, пытаясь взбрыкнуть, но кто-то держал ее ноги. Скосив взгляд, Ирина увидела отца, который с серьезным, полным сосредоточенности и презрения лицом сжимал ее лодыжки, так, словно хотел расплющить ей кости. Ирина не стала больше ничего делать и, расслабившись, поплыла, чувствуя невесомость смерти. Ее мысли полетели перелетными птицами подальше от всего этого кошмара, за границу бытия, в далекие миры, где есть руны и боги, где жива магия и где Хугин и Мунин⁹², облетая землю, несут известия Одину, и где для нее, возможно, найдется теплый уголок.

«Ну вот, я ухожу», – подумала она, чувствуя, что костлявых пальцев на ее горле больше нет и что она плывет легко, как перышко. Она посмотрела вниз, и охватившей ее радости не было предела. Десятки рук, вцепившись в деда, тянули его на дно раскручиваемой воронки, тянули за волосы, горло, руки, ноги, одежду, тянули жесткой, мертвой хваткой, рядом был и отец, которого душили набросившиеся на него духи мертвых. Они оба брыкались, но сила Рода была неумолима и слишком велика, их тащили вниз. Ирину же, напротив, держали бережно и ласково, поднимая ее вверх к появившемуся из ниоткуда солнцу, теплу, успеху, радостям жизни.

– Спасибо Вам, – прошептала она и заплакала от пережитого и от трогательности этой помощи и заботы проснувшегося, наконец, Рода. Повеяло легким морским бризом, где-то вдалеке показалось побережье с уходящим далеко за горизонт морем. И тут по рукам ей стали передавать ребенка, малыш спал, не проявляя признаков беспокойства, и, оказавшись на руках Ирины, лишь чмокнул, посасывая большой палец.

– Спасибо вам, мои родные, спасибо. Духи вокруг молчали, их серые призрачные лица размывали порывы ветра, но она чувствовала, что теперь они всегда будут с ней, теперь она не одна, она часть чего-то большего.

Огонь Муспельхейма пожирал все вокруг, раскручиваясь невиданным, неземным штормом, защитная броня сущи трещала по швам под ударами Хагалазов⁹³, сама она, исхудавшая и сжавшаяся в комок от страха, то и дело испускала свои испражнения, зная, что если останется хоть малейшая их капля, она возродится, и тогда все будет не напрасно, но прогремевший здесь, в несуществующим небе Родового канала гром заставил ее вздрогнуть. Огромный, чудовищных размеров молот Бога грома, выжигая все на своем пути молниями, налетел на нее, размозжив все ее существо, и продолжил путь вниз, потерявшись из виду лишь на глубине двенадцатого родового колена, попутно помогая разгоравшемуся с новой силой огненному смерчу выжечь все, все нечистоты и скверну, что лежали и гнили в Родовом канале, отравляя существование живущим.

Род тянул его вниз, он пытался бороться, изрыгая черную желчь, ненависть, но его скрутили слишком сильно. Оказавшись во тьме, в потаенных уголках Родового канала, он, связанный и растоптанный, ждал своего наказания и боялся его, потому что ничего отрабатывать он не хотел. Однако сила, что кинула его сюда, думала иначе: вскрыв его душу, она фаршировала ее раскаяньем и болью. Ему предсказали его будущую судьбу: он станет сыном той, которую хотел убить, и продолжит тот Род, который хотел пресечь. Его ждет тяжелая судьба, он будет страдать, теряя родных и близких, и уделом его станет спасать и спасать людей, даже оказавшись в полном одиночестве в изоляции, он обязан, должен будет идти дальше, такова воля Рода.

Вечный сквозняк

Не стало ни войны, ни мира. Июль. Асфальта серый лед.

Он вновь пришел к себе в квартиру. А в ней никто его не ждет.

Все вроде просто. Так и надо. Так было много лет подряд.

Ничто не боль и не отрада. Никто не зол, никто не рад.

Давясь тяжелой пылью будней, Лежащей у усталых ног,

Он понял: вечер будет трудным – Он вспомнил, как он одинок.

Из безразличия тупого выглядывали лица тех,

Кто так любил его – такого. И кто ушел потом навек…

Презревши самобичеванье, Он выпил виски и заснул.

Как раб, затеявший восстанье, как сбросивший поклажу мул.

Он спал, и снились ему лица, Тех женщин, что сегодня нет.

И он, забыв, что это снится, заплакал – раз за много лет.

Он спал всегда в своей квартире. Небритый. Пьяный. И один.

Нет ничего страшнее в мире, чем одиночество мужчин…

Марта Колбина «Мужское одиночество»

Слабое зимнее солнце, чуть показавшись из-за туч, не спешило спускаться пониже, стояла мерзкая погода февральских холодов и пронизывающих ветров. Возле гаражей столпился народ, бабульки перешептывались, глядя на работу полиции, таращила свои глаза местная ребятня. Юрий Михайлович Самородов, следователь прокуратуры города Москвы, стоял и молча смотрел на труп. В декабре прошлого года ему исполнилось сорок четыре, и у него не было семьи: жена ушла, не выдержав его «собачей работы», и он не держал на нее зла. Все эти годы она старалась «притерпеться», как говорила она самой себе, вытаскивая все «сладости быта» на своих хрупких плечах. Но время шло, и ничего не менялось, муж постоянно был занят или уставшим, или же опять выезжал по звонку. Пока росла дочь Света, это как-то терялось на фоне материнской заботы, садика, учебы и даже ее первой влюбленности, но неумолимое время все расставило по своим местам, предоставив выбор после отъезда дочери в Канаду; оставаться вместе уже не имело смысла, да и не было никаких «вместе». Он не держал зла на дочь, не интересовавшуюся делами и здоровьем отца, он был плохим отцом, и теперь, спустя много лет, когда жизнь уже повернула к своему завершению, считал себя «вечным сквозняком», так можно назвать сотрудников правоохранительных органов, которые к закату своей жизни остались без тепла домашнего очага.

Рядом, поблескивая стеклами очков, работал патологоанатом. Он тоже был один, жену, умершую от рака, схоронил лет пять назад, и теперь часто задерживался на работе, не торопясь возвращаться в пустой дом.

«Интересно, а этот винит себя в том, что уделял трупам больше внимания, чем своим близким, своей жене и дочери? – думал следователь. – Наверное, хотя чужая душа – потемки. Кажется, его дочь, работает в одном из дорогих московских офисов Москва-Сити, очень занята, выбилась в люди, что тут говорить». – Он снова взглянул на девушку.

«Красивая, – подумал он, изучая правильные черты лица молодой девушки. – Вот его место: возиться с трупом красивой женщины, а не торопиться к ней, зная, что она ждет! Как же ты жалок!» – резко обругал он себя за эти бичующие себя мысли, желая заклеймить их, предотвратив их повторное появление, хотя в глубине души знал, что эти минутные слабости еще не раз будут к нему возвращаться. Тяжело выдохнув, он вернулся на профессиональную стезю, готовясь идти по следу убийцы. Это был уже второй труп с аналогичной смертью в этом районе.

«Неужели маньяк? Так, стоп с этим надо быть осторожнее, еще взболтну чего». Он даже огляделся на всякий случай, не заметил ли кто чего. Начальству данную версию лучше не озвучивать, себе дороже будет – вредно для нервов и погон. Юрий Михайлович прекрасно знал, что вся система современной полиции построена на «крышевании» и регулярных «откатах», причем не только бизнеса, но и низших чинов перед старшими. Все платят всем, и начальство, имея свой кусок, не заинтересовано в лишней шумихе, что может спровоцировать лишние траты для прикрывания своего «тыла», вызовы в центральное управление, выговоры и все остальное «по цепочке». А слово «маньяк» – это звонки сверху от всех, кому не лень, не говоря уже о том, что может просочиться в прессу.

Он снова посмотрел на девушку: длинные красивые мертвые ноги, со слипшимися в крови нижними губами, живот и грудь забрызганы, и глаза, раскрытые от застывшего ужаса и боли, словно смерть забрала ее внезапно, не дав опомниться. Рядом щелкал фотоаппаратом судебный криминалист, он наводил уже другой фокус, посмертный. Кто-то из великих сказал: «Истина времени – это то, что произошло», и, глядя на нее, он понимал, что ее истина была кошмаром и ужасом как для нее, так и для ее семьи и близких, которые еще ничего не знали, хотя и подали заявление о пропаже человека. Как и многие другие, они вкладывали в этот листок бумаги всю свою надежду на возвращение близкого им человека и уж точно не желали и не были готовы услышать обратное. Мощная искра, как судорога, прошла по его сознанию от мысли, что ему придется сообщить об этом родным.

«Неужели маньяк?» – снова подумал он, но сказал совсем другое.

– Свидетели есть? – обратился он к одному из полицейских.

Но тот лишь отрицательно покачал головой. Думать, что ребята из убойного отдела схалтурили, Юрий Михайлович не стал, это был не тот случай.

– Кто нашел тело? – задал он следующий вопрос.

– Да, Михалыч, вот – с явным пренебрежением кивнул головой в сторону бомжа уже изрядно продрогший опер.

– Ты нашел? – спросил Михалыч, его уже давно называли так коллеги, и он не возражал. Изо рта бездомного воняло протухшим хлебом, гнилыми зубами и перегаром. Михалыч, инстинктивно отодвинувшись, хотел набрать побольше воздуха в грудь, чтобы перетерпеть, но не успел – горячее облако пара уже прошло сквозь него.

– Я, – с гордостью ответил бомж, считавший себя героем дня.

– Как зовут? – откашлялся Михалыч.

– Ее?

– Тебя как зовут?

– Петрович я, Александр Петрович.

– Так вот, Александр Петрович, ты ее нашел и пошел звать на помощь?

– Ну да, так оно было, – торопливо кивнул головой бомж.

– И сколько народу к ней подходило, кроме тебя?

– Никто начальник. Тут же участковый рядом. Я сразу к нему, это же серьезно, девка то видно, что не своей смертью умерла. Михаил Юрьевич переглянулся со стоящем рядом участковым, и получив от него тихий кивок, продолжил: – А сам-то ты ее трогал?

– Конечно, – ответственно ответил бомж. Нужно было убедиться, что она того, чтобы просто так серьезных людей не беспокоить, – добавил он, впрочем, последняя фраза, предназначалась явно участковому, которого Петрович, пользуясь случаем хотел умаслить.

– Где трогал?

Бомж поспешно показал на себе, прощупывая горло, но потом опомнившись, что на себе не показывают, сплюнул, три раза через плечо.

Юрий Михайлович по опыту службы уже привык к низости и гнусности человеческой природы. Бросив взгляд на девушку, личность которой уже была установлена, как и то, что она работала фотомоделью, посмотрел на бомжа, незнамо сколько лет не имевшего женщины, он повторно спросил:

– Только там трогал?

Бомж заерзал, виновато опустив взгляд куда-то в сугроб.

– Еще грудь. – наконец выдавил из себя он. Но затем быстро нашелся, чтобы реанимировать свое имя в глазах общественности и особенно участкового:

– Я хотел массаж сердца сделать! Как в кино!

Старый патологоанатом, чей возраст и опыт позволяли ему некоторую фривольность на рабочем месте, аж прыснул, услышав это:

– Кому, трупу, что ли, массаж сердца?

– А почему нет?! – оно всякое в жизни бывает, глядишь, и жизнь бы девочке спас, – хмыкнул красным носом бомж.

Патологоанатом рассмеялся, но поняв, что отвлекся, вернулся к работе. Юрий Михайлович не оценил юмор.

– Ниже не трогал? – серьезно спросил он.

Бомж возмущено засопел.

– Ты на что намекаешь, начальник? Я свои права знаю. Я же как нашел, сразу к участковому. Я свои права знаю. Я, вообще-то, БИЧ – бывший интеллигентный человек.

– Ну то, что ты бывший, это точно, – не удержался от колкости фотограф-криминалист.

– Если я где-нибудь еще на ней твои пальцы найду, пойдешь за соучастие! – рявкнул на бомжа патологоанатом.

Тот, испугавшись, перестал ерничать, замотал головой.

– Больше нигде!

– Так, уведите его! – распорядился Юрий Михайлович, чем еще больше испугал несчастного бомжа.

– Пальцы твои катать будем, – успокоил его сержант.

– А поесть дадите? – тут же оправился бывший интеллигентный человек.

Криминалист лишь покачал головой.

– Ну, что скажешь, Кеша? – панибратски обратился Юрий Михайлович к старому патологоанатому, подойдя ближе, так, чтобы их разговор не смогли слышать посторонние, Кеше же он доверял, они начинали вместе, в те времена, когда еще существовал Союз.

– Точнее я тебе скажу после вскрытия, но умерла она от сердечного приступа, как и девушка из парка, и предварительно ее где-то держали, видно, что она довольно истощена. Умерла, как ты понимаешь, не здесь и часов шесть – семь назад.

– Опять адреналин?

– Если это тот же убийца, – поднял на него свои холодные глаза Кеша, – то, вероятно, да, он колол ей адреналин, чтобы она не теряла сознание от боли, тут же еще и стресс – вот сердечко и не выдержало. И да, как и в предыдущем случае, следов пока никаких, и я не думаю, что мы их обнаружим. Мы с тобой уже давно работаем, Михалыч, но такого, я тебе скажу, я еще ни разу не видел, это прямо мистика какая-то. Нельзя часами измываться над девушкой, убить ее и не оставить никаких следов, меня это еще в прошлый раз удивило, как будто ее приведение изнасиловало. Единственный след – это от наручников, и то скорее это не наручники. Видишь, какой широкий? Больше похоже на рабские кандалы, возможно, это имеет особое значение в сознании убийцы.

Юрий Михайлович с пониманием тяжело кивнул головой, если это маньяк, то дело дрянь.

– Ну, у тебя же наверняка есть предположение? – с надеждой спросил он у старого коллеги.

Холодные бледно-голубые глаза старого Кеши, приобретя некоторую теплоту и цепкость оценочного суждения, снова обратились к трупу.

– Если убийца этой девушки и убийца девушки из парка – одно и то же лицо, в чем практически нет сомнений, то кое-что есть. Во-первых, на ней нет никаких потожировых следов, у себя в морге я еще более внимательно посмотрю, но пока нет. И это нам говорит о следующем: либо убийца был в костюме по типу водолазного, с вырезом на причинном месте, либо у него ангидроз. – Зная, что Михалыч не силен в медицинской терминологии, Кеша решил объяснить свое предположение более простым языком: – Ангидроз – это болезнь потовых желез, при которой потоотделение отсутствует. Хронические болезни потовых желез, такие как их гипоплазия и аплазия, ведут к хроническим формам ангидроза. В странах с жарким тропическим климатом ангидроз является широко распространенной болезнью потовых желез. Так что, возможно, наш убийца южанин. Поражения спинного мозга и нарушения в нейроэндокринной системе тоже приводят к дисплазиям и к болезням потовых желез, и это тоже возможная зацепка. Так же, как и истерические состояния, особенно те, причинами которых являются опухоли ствола мозга, они тоже могут спровоцировать болезни потовых желез, в том числе и ангидроз, что в нашем случае может объяснить некоторую истерическую сексуальную несдержанность убийцы. Но заметь, ангидроз может быть и врожденным заболеванием, тогда ты вряд ли его сможешь найти по этому признаку. Во-вторых, нет никаких следов спермы, то есть даже если он затянул себе семенной канал жгутом, смазочная жидкость обязательно должна была быть. Да и как ты себе представляешь: заниматься по нескольку часов интимными утехами с перевязанным членом, никакой жгут так долго держаться не будет. Если ты спросишь про презервативы, это может быть возможной зацепкой, возможной, потому что у нашего убийцы очень большой размер, таких презервативов просто нет, их надо на заказ делать, и то я не уверен, что это возможно и по карману большей части нашего населения, при этом они должны быть не только большими, но и очень прочными.

– А другое объяснение, – прервал своего коллегу Юрий Михайлович.

– Он кастрат, то есть внешне все может быть в порядке, но реализовать половое желание и получить удовольствие он не может, этим также объясняется и продолжительность и насильственность его действий. И да, ты, вероятно, не знаешь, но в России в девятнадцатом и двадцатом веках существовали религиозные секты «скопцы», участие в которых предполагало проведение операции «убеления», то есть оскопления. Эти секты были запрещены как в царской России, так и в СССР. Но это не значит, что на территории нашей необъятной родины их не могло остаться. По этим признакам ты можешь попытаться его найти, если это сделал мужчина.

Старый следователь от удивления поднял брови, не веря собственным ушам.

– Да, да, именно – это могла сделать и женщина, сейчас народ на сексуальной почве свихнулся, этих секс-шопов, а тем более в Москве, я уже не говорю про возможность заказать все необходимое по интернету. Еще вариант, что это мужчина с эректильной дисфункцией, тогда я тебе не завидую.

– Тебя послушать, так он какой-то мутант?

– Ну, если это мужчина, то, без сомнений, с явной патологией.

– Но как он их тогда завлекает? – непонимающе покачал головой Юрий Михайлович, после всех этих рассказов образ убийцы сложился у него в голове в картину с изображением монстра.

– У него может быть как внешность, вызывающая доверие, так и не вызывающая страха и опасений у жертв, этакий скромный, тихий, молодой человек или, наоборот, очень привлекательный, обаятельный, улыбчивый. Женщины таких любят. Как я уже сказал, народ свихнулся на сексуальной почве, сейчас даже имен не спрашивают, прежде чем этим заняться, и убийца может выбирать жертв, скажем так, с более свободной моралью.

Сочувствующе похлопав по плечу старого следователя, Кеша, сложив чемоданчик, поспешил к машине, греться. Юрий Михайлович, в последний раз взглянув в лицо убитой девушки, пошел узнавать ее адрес, общение с родными убитых – всегда тяжелая ноша для следователей и оперов.

Сильные ветра

До тех пор, пока мы не потеряемся, мы не пойдем искать самих себя.

Генри Дэвид Торо

Люди – как большие окна. Они сверкают под солнечными лучами,

но, когда спускается темнота, их красота видна, только если есть свет там, внутри.

Элизабет Кюблер-Росс

Путешествуя по миру ее переживаний и надежд теми тропами, которыми до него никто не ходил, он чувствовал, что она все больше и больше ему нравится. Все, кого он опекал до нее, оставив в его душе неизгладимый след, так или иначе были связаны. Тшилаба ассоциировалась у Адриана с матерью, а юная Аня – совсем ребенок в условиях войны и голодного до тепла человеческой радости времени и города. Она стала символом возрождения его души и в какой-то степени его дочерью, о которой он, как сердобольный отец, тщательно заботился. Юля же нравилась ему как женщина, и хотя у этого чувства не могло быть будущего, его эстетическая красота была в своем роде уникальна по сравнению с тем же «земным чувством». Прохаживаясь по тропинкам ее души, он явственно ощущал ее одиночество, боль и беспомощность перед злом, что есть в этом мире, они выпирали ото всюду, вываливаясь из ее души, как лишние вещи из забитого шкафа. Он уже знал, с чего следует начать, но его насторожило наличие у нее «подселенца», въевшегося, как клещ, слишком глубоко, потому Адриан не мог его достать, но он мог спровоцировать его изъятие другими средствами, например рунами, поскольку его подопечная уже познакомилась и подружилась с ними. Прошелся он и по квартире, осматривая ее место обитания, и, недовольно хмыкнув, вернулся к ней. Она спала, милая, беззащитная, и спала без всяких кошмаров. «Надо познакомиться», – подумал фламандец, готовясь войти в ее сон.

Бес почуял неладное еще по пути к этому рунологу, эта его жертва чересчур сильно уперлась в помощи своей подруге, и развернуть ее не получилось, а потом его квартира с многоуровневой защитой из панциря рун. Бес явственно ощутил, как его выдувают из души гуляющие по дому колдуна ветра силы. Затем последовало шоковое состояние стопора. Бес едва ли не прыгал в попытках растормошить жертву, взять ее под контроль, но вышло все наоборот: внушенное ей одиночество и страх дали ей силу для запуска этого рунного става. «И вот теперь здравствуйте! Появился защитничек, – с ненавистью и страхом глядя на появившегося духа, шипел Бес. – Силен, ох как силен. Но пока я здесь, внутри, он меня не достанет», – осклабился в довольном оскале Бес. Главное, спрятаться поглубже.

Мягкость. Нежность. Воздушный покой. Ощущение погружения в сладкую вату. Сладкая вата вместо постели. Безмятежный сладкий сон, лежа на облаках. До ее слуха доносится легкая умиротворяющая мелодия волшебных флейты и арфы. Облака плывут дальше, ее пуховая постель тоже. Небо светло бирюзовое. Тихое, не бьющее по глазам, предрассветное солнце мира, где не бывает иначе. Ветер нежным прикосновением розы гладит ей кожу. Теперь она лежит на божественном, девственно чистом от небесной росы поле, на котором щедрой рукой творца, разбросаны букеты еще не сорванных цветов, чей успокаивающей, опьяняющий аромат доносится до нее. Протягивая руку, она прикасается к ландышу, чуть позади него розы, гиацинты, подснежники, с другой стороны незабудки, ирисы, астры, фиалки, лилии; поворачивая голову, она смотрит в небо, с которого на нее льется искрящийся белый свет. На умиротворение и безмолвие от исчезнувших куда-то навязчивых мыслей.

«Остаться бы в этой сказке», – думает она, и, замечая приближающийся силуэт, поднимает голову. Это мужчина, стройный и подтянутый, светловолосый, с приятной улыбкой и внимательным прищуром серых глаз, обрамленных пушистыми ресницами.

«Обалдеть!» – мелькнула озорная женская мысль, заставив ее улыбнуться.

– Адриан, – представился мужчина и тоже улыбнулся. А ты Юлия?!

– Да! А откуда ты знаешь?

– Ты меня позвала, – ответил он. Юля не слышала его голоса, будто он уже был в ее голове, являясь частью ее самой.

– Так ты мой дух-защитник! – обрадовалась она и в порыве чувств кинулась ему на шею. Спасибо тебе! Спасибо, что пришел!

Он неловко, неумеючи обнял ее в ответ, погладив по спине. Она разомкнула объятия, отстранившись от него, словно не веря своим глазам, а он снял с себя пальто, укрыв ее им, и все ее страхи исчезли. Она явственно ощутила, каково это, быть под защитой своего мужчины, надежного и заботливого, способного укрыть свою женщину от проблем. Завернув полы пальто по краям, кутаясь в его тепло и защиту, она посмотрела на своего защитника, и он кивнул ей, предложив взять себя под руку.

– Пойдем, – предложил он.

«Куда угодно», – подумала она, молча кивнув в ответ.

Первый город, в котором они оказались, она узнала не сразу. Это была не Россия. Видя, с каким трепетным теплом он смотрит вокруг, она поняла, что этот город для него многое значит. Выйдя на улицу Анатоля Франса, они могли созерцать возвышающуюся над городом с ажурной легкостью в мерцании ночных огней «Эльфийку» – башню, ставшую символом восходящих дней Франции. Проходя по ночным бульварам, сквозь огни квартир, людей, ведущих свои разговоры о жизни и проблемах, она словно увидела изнанку города, его непревзойденный шарм. Посетили они и знаменитый воспетый в мюзикле и книге собор Парижской Богоматери, и Церковь Сен-Жермен, и Триумфальную арку – монумент, возведенный в честь побед Наполеона Бонапарта. Чувствуя, как этот город грез ласкает ее взгляд, она поняла, что навек влюбляется в него.

Бурое течение Сены пошло рябью, которая распространилась на мир вокруг, и они оказались в другом городе – великолепной и величественной Барселоне. Бульвар Рамбла, а затем Готический квартал с его завораживающей архитектурой пятнадцатого века, сохранившейся по сей день, далее площадь Святого Хауме и вот оно, строение, от которого нельзя отвести взгляд – Кафедральный Собор Барселоны. Появившийся в ее руках букет белых роз невольно заставил окунуться в него, пленив манящим ароматом нежности. Вот они уже в парке Гуэль, еще мгновение, и до ее кожи доносится прохлада Фонтана Желаний. Величественные замки и шикарные дворцы средневековой и современной архитектуры, достойные реверансов восхищения и восторга, словно волею небесных творцов были собраны воедино в одном месте. И, наконец, снова рябь. Она, вцепившись в его руку, стоит в окружении вечности Колизея, слава, почившая в конце времен, дыхание старого камня, Церковь Святой Марии, изобилие театров, святость стен Ватикана. В каждом городе, где они побывали, она ощущала свой запах и атмосферу, что пронизывает тело, проникая сквозь поры на коже. В Риме она ощутила неповторимый флер влюбленных сердец, особым шармом обдала ее готичная Прага – дома с лепниной, шпили и купола, святые в нишах, утопание узких и мокрых от дождя улочек в их истории, до которой можно дотянуться рукой. Они путешествовали, и ей хотелось заблудиться, остаться здесь, чтобы никогда не возвращаться туда, в тот мир. Но романтика старых улочек, расплываясь, стала затухать, напоминая, что время пришло. Они вернулись на цветущий луг.

– Ты теперь всегда будешь со мной? – с букетом противоречивых чувств, оставленных в душе путешествием, спросила она.

– Всегда, – ответил он.

Туман сна, зашевелившись, пополз по цветкам, облепив ее тонкую фигурку, и, расслабившись, она отпустила его руку. Все поглощающий туман вознес ее в мир тихих облаков и неги.

Проснувшись, она повернула голову к окну и впервые с радостью посмотрела на мир за окном, не ощущая его враждебность. Весь день ее не покидало чувство, будто она переродилась, провела генеральную уборку, занялась стиркой давно закинутых накопленных вещей, включив любимую музыку, порхала по квартире, не ощущая усталости. Мысленно то и дело она возвращалась к этому сну, с нетерпением ожидая ночи, когда ее голова коснется подушки.

Все последние дни она жила как в кошмаре, но теперь словно брала реванш, чувствуя грядущие изменения. Это было похоже на утро, в которое приходит зима: конец слякоти, грязи, везде лежит снег, белый, пушистый, а воздух морозный и приятный. Приход зимы нас радует, ведь скоро Новый год: праздники, подарки, салюты и долгие два месяца в предвкушении этого праздника.

Вечером она, довольная собой, наконец, ощутила приятную усталость. Убранная квартира радовала глаз наведенным порядком и чистотой, все вещи лежали строго на своих местах, запах приготовленного жаркого еще доносился с кухни, напоминая о маме, по рецепту которой она готовила. Юля, уютно устроившись на диване, позволила, наконец, себе отдохнуть. По телевизору шел КВН, находчивые ребята шутили, смешили зал и жюри, смеялась и она.

…Ей снился отец, постаревший, с седой щетиной. Он обнял ее, как только она вошла в комнату, обнял, как после долгого расставания, это было такое забытое чувство – объятие отца, что она даже немного растерялась. Взяв ее лицо в свои руки, внимательно посмотрел, что ее смутило.

– Ну, пап, что случилось?

– Ты выросла, – ответил отец. – Пойдем, сыграем, – предложил он, указывая на расставленные на столе шахматы. Юля любила эту игру. В шахматы они играли сначала с отцом, а потом с дедом. Они сели за стол, и отец, сделал первый ход, выдвинув вперед белую пешку. Юля ответила зеркально.

– Ты знаешь, дочка, мне очень жаль, что я покинул тебя так рано, не сумел научить тому, чему должен учить отец, наблюдая, как растет его дочь.

– Папа, что с тобой? – удивилась Юля, не понимая, что за бред несет ее отец, но ответила на его следующий ход, выведя на поле коня.

– Я о тех уроках, советах, которые я тебе не дал. Ты теперь уже взрослая, и многое из того, что я скажу, посчитаешь ненужным и глупым, но выслушай меня внимательно и постарайся запомнить то, что я тебе буду говорить.

Юля удивленно кивнула, не сказав ни слова, и сделала новый ход, занимая центральные клетки поля.

– Ты сейчас одинока, но если встретишь настоящего друга, поддерживай с ним общение, несмотря ни на какие расстояния, – это важно, так закаляется дружба, а дружба прочный фундамент для близких отношений. Если в гостях у парня ты не нашла книг, смело разворачивайся и уходи прочь. Когда ты глубоко полюбишь кого-то, хотя этот совет уже запоздалый, – сделав паузу, отец с грустью посмотрел на нее и, тяжело сглотнув подступивший к горлу ком, продолжил: – Когда полюбишь кого-то, держи дистанцию, если потонешь в любви, отдашься ей без остатка, потеряешь себя, потом придется собирать, а это больно. Никогда не бегай за мужчинами, ты у меня красавица, пусть они сами добиваются хорошего к ним отношения. Запомни: проблема – это не конец, засучи рукава и действуй или подожди, после всякой зимы приходит весна. А одиночество дает возможность для саморазвития, для работы над собой. И научись говорить «нет», особенно на работе, я знаю, ты у меня добрая, хочешь всем помочь. Но запомни короткое слово «нет», умей отказать.

Юля не понимала, что происходит, ей почему-то хотелось расплакаться и кинуться к отцу, но она, как каменная, приросла к стулу, ощущая, как его слова против ее воли проникают вглубь нее, сейчас она не придавала им значения, но пройдет время, и она вспомнит их, раз за разом воссоздавая этот диалог на протяжении всей своей жизни.

– Будь честной и не бойся говорить о своих чувствах, – радостно улыбнулся отец, хотя глаза его, увлажнившись, говорили о другом чувстве. И еще помни: ты личность, а не чья-то рабыня, будь сильной, учись защищать себя, а когда придет время – и своих детей. Чтобы стать сильной, помни, что твои слезы – это твоя сила, научись находить в них опору и поднимайся, учись на ошибках. Никого не бойся, танцуй и пой, если хочется, смейся и веселись, будь собой; всем не угодишь, а жизнь пройдет в серости, цени ее и наполняй красками. Ты у меня умница, научись обеспечивать себя, я уверен, у тебя все получится.

– Папа, прекрати,– не выдержала Юля и расплакалась.

– Если захочешь поговорить, я всегда буду рядом. Помни, я люблю тебя, дочка.

Юля, обняв отца, крепко прижалась к его колючей щеке, хотелось прижаться еще крепче и никуда его не отпускать. Он показал на доску:

– Ну вот, дочка, ты меня и обыграла, – с азартом произнес он, перевернув своего белого короля. Юля рассмеялась вместе с ним, прижимаясь еще сильнее, стало так легко, будто ушла болезнь, что мешала ей дышать полной грудью все последние годы.

Услышав из кухни шум воды, льющейся из крана, она обрадовалась.

– Это мама?

Отец, улыбнувшись, кивает. И она, обрадовавшись, спешит на кухню. Но, войдя туда, останавливается, вспомнив про свои кошмары.

На маме был ее любимый фартук с вишенками, а под ним какая-то длинная домашняя кофточка нежного цвета топленого молока. Увидев Юлю, она расплылась в широкой доброй улыбке, не сводя глаз с такой уже взрослой дочери. На сковородке, потрескивая, медленно запекался первый блинчик.

– Все эти сны – ошибка, – коротко, ласково говорит мать, и Юля тут же восприняла эти слова за правду; установки и воспоминания в голове сместились, и дочь кинулась в объятья матери, заплакав от радости, от осознания, что все живы. С балкона доносилось какое-то постукивание:

– Это дедушка, – с последней каплей облегчения подумала Юля, прежняя жизнь снова возвращалась в свое привычное русло.

Потом, когда блинчики были готовы, они все вместе сели за стол и много говорили, шутили и смеялись. В какой-то момент Юля стала понимать, что картина их застолья становится все более и более размытой, как лобовое стекло во время дождя, но их голоса и смех оставались, Юля тонула в них, растворяясь в шуме семейного застолья и разговора близких, их голоса рядом, и только это важно. Голоса важнее, чем картинки; они словно раскрашивают эту иллюзию жизни, привнося движение и выступая гарантией идущего своим ходом несуществующего повседневного быта.

И вот она снова в спальне. Темно. Сквозь настежь открытое окно в комнату проникает морозный воздух, танцующие снежинки искрятся в свете уличных фонарей. В углу, расположившись в кресле возле, окна сидит ее дух-защитник. Она подходит к нему и хочет сесть на колени, как к своему мужчине, но он поднимается.

– Пойдем, – кивает он в сторону открытого окна и, легко подпрыгнув, оказывается в воздухе.

Юля боязливо и с сомнением смотрит вниз, но он лишь улыбается ее страху. Решившись взять протянутую ей руку, она шагает из окна на морозный воздух улицы. И летит! Она летит!

– Я лечу! – с ликованием кричит она, объятая чувством оправданного доверия к мужчине, незнакомым ей прежде. Но протянутая рука, как предложение, и все сомнения отпали прочь, теперь весь мир принадлежит им!

Потянулись будни. Юля светилась от счастья и духовной гармонии, вследствие чего стала более внимательна к себе: макияж, завитые волосы, приятный парфюм. Нонка, увидев ее в новом облике, оторопев, поразилась:

– Во даешь, да тебя не узнать!

Юля, чьи психологические качества под влиянием Адриана сильно возросли, увидела в глазах Нонки не восхищение, а зависть женщины, проводящей с мужчинами время только в постели. Она даже смутилась от увиденного, это было похоже на подсматривание в замочную скважину, раньше она не умела этого. Взглянув сочувственно на Нонну, она невольно повергла ту в смятение, заставив ее отвернуться, покраснев от злости. Оказывается, за всей этой гламурной оберткой вызывающего жеманства и маникюра на ухоженных руках, не знакомых с домашней уборкой, за всей этой маской благополучия живет пустота в лице одинокой завистливой девушки.

Не обошлось и без комплиментов от Леонида Аркадьевича.

– Вы сегодня, особенно восхитительны, Юлия, – произнес он, придерживая дверь и пропуская ее вперед, жадно следя за движением ее ягодиц под брюками. Но Юля не обратила на это внимания, она познакомилась с еще одним новым чувством – принимать бытовые, повседневные комплименты чужих ей людей за должное и само собой разумеющееся.

Сны становились все ярче, общение с защитником интереснее. Адриан ей что-то рассказывал, объяснял, наутро она редко запоминала, однако, проснувшись в четверг, точно поняла, что ей необходимо почиститься. Дождавшись обеденного перерыва, она набрала Ирину:

– Привет, моя любовь, – ласково и шутливо сказала она. Как твои дела?

– Привет. У меня все отлично, – почему-то шепотом ответила Ирина.

– Я не вовремя?

– Не совсем, у меня обед, но он пока ушел, так что говори.

– Он? – удивилась Юля и переложила трубку к другому уху.

– Мне кажется, нам пора встретится и посплетничать.

Ирина рассмеялась:

– С чего ты решила, что у меня свидание?

– Ты говоришь шепотом, значит, свидание. Сидишь в засаде и ждешь дичь, – пошутила Юля, уже слыша хохот подруги в трубке.

– Обычно ты говоришь более деловым тоном и не шепчешь, держишься монолитно в своем окружении, начнешь при них шептать, они быстро навострят ушки, считая, что их пустили за ширму в твою личную жизнь, а для тебя это недопустимо.

На этот раз пришло время удивляться Ирине:

– Ладно, ты меня раскрыла, – осторожно ответила она, не ожидая от своей тихой подруги такой дедуктивной прыти. А ты зачем позвонила? У тебя все хорошо?

– Я хочу почиститься, как ты. Мне записываться к Бергесену или это можно самостоятельно сделать? С деньгами пока туго.

– Ага, рунами заинтересовалась? – удовлетворенно заметила Ирина. – Сегодня позвоню Олафу и спрошу, вечером тебя наберу.

– Хорошо, – попрощалась Юля, уже слыша в трубке приятный мужской голос Ирининого собеседника. Повесив трубку, она порадовалась за подругу.

И снова сильные ветра

Счастье благотворно для тела,

но только горе развивает способность духа.

Марсель Пруст

Нет страдания сильнее,

чем вспоминать счастливые дни в дни несчастья.

Данте Алигьери

– Здравствуйте! – проговаривая буквы, поздоровалась Юля, войдя в квартиру старого рунолога.

– Добрый день, Юлия, – приветливо улыбнувшись, ответил хозяин.

– Спасибо, что согласились меня принять.

– О, не за что, – снова улыбнулся норвежец, – я ждал вас.

– Да?! – удивилась девушка. Очень приятно, но почему?

– Вы должны были вернуться, – развел руками Олаф. Я просто знал это. Как это по-русски – это необъяснимо.

Юля прошла в гостиную, освещение было уже другим, ведь наступил уже вечер, в углах комнаты горели бра в форме свечей, наполняя ее мягким теплым светом, создавая располагающую к общению атмосферу.

– Вы уезжаете? – спросила она, заметив стоящий у стены чемодан.

– Да. Еду к сыну в Англию, – ответил он.

– Вы, наверное, соскучились по нему, я бы на вашем месте ужасно скучала, если бы жила в другой стране.

Олаф Бергесен тепло и немного мечтательно улыбнулся, посмотрев куда-то в окно:

– Да, Юлия, я соскучился, – многозначительно помолчав ответил он. – Мы нечасто видимся, – с грустью добавил он и жестом предложил ей присесть за стол.

Когда эта девушка впервые вошла в его дом, такая вымотанная, уставшая, она была подобна домовой трубе, вбирающей в себя копоть и сор. Теперь же, он это отчетливо видел, она превратилась в тугой, отбрасывающий от себя все непригодное пучок вихря, сильного ветра, подчиняющего себе окружающий мир.

«И это только при помощи духа-защитника?» – удивленно подумал Олаф Бергесен.

– Расскажите более подробно, – предложил он, краем глаза заметив силуэт присутствия, радуясь за девочку. Дух оказался очень сильным. Юля несколько сбивчиво, то забегая вперед, то, наоборот, ударяясь в историю, поведала, чего она хочет, также о том, что это защитник подтолкнул ее к мысли о чистке. Бергесен привычно достал мешочек и протянул его Юле. Ритуал толкования рун повторялся вновь и вновь, открывая потоком света неизведанный мир тонкого плана человеческой судьбы и причинно-следственных связей.

– Ну что ж, Юлия, у вас все не так страшно, поверьте мне, бывает гораздо хуже! – заверил ее по итогу всех манипуляций рунолог.

– А родовые проблемы? – спросила девушка, наслушавшись о мучениях Ирины.

– В вашем случае ничего особенного, чего бы не исправила простая чистка и ритуал на пробуждение, – ответил ей Олаф Бергесен. Твой Род спит, как и у многих людей. Конечно, в нем есть несколько душ, которые присматривают за тобой, но их помощь скорее носит характер опеки, они могут помочь тебе советом или слегка подтолкнуть твой локоть в сторону нужного поворота, хотя последнее потребует от них больших усилий, но не более.

– Мне снился отец, – сказала Юлия, вспомнив свой необычный сон. – Он может быть одним из этих не спящих духов нашего Рода? – спросила она с надеждой.

– Да, наиболее вероятно, – ответил ей старый рунолог, – так что, с чистками мы определились, вот тебе конверты, – потянувшись, он положил перед ней несколько конвертов.

– Я бы хотела наиболее сильные чистки, – неловко прошептала девушка.

– Так они у меня не слабые, – улыбнулся Олаф. Вы, Юлия, как ваша подруга, такая же, русское слово «торопыга».

– А одновременно их можно запустить?

Олаф Бергесен внимательно посмотрел на нее, наклонив чуть вперед голову.

– А вы представляете, что такое чистка? – спросил он и тут же сам стал отвечать на свой вопрос. – В своей повседневной жизни человек цепляет на себя очень много негатива: в транспорте, в магазине, на улице, на работе, дома; от этого наша аура истончается, становится похожей на тонкую и гнилую пленку от лука, особенно это характерно для жителей больших городов. Чистка позволяет убрать все это и укрепить свое энергетическое поле, но это только вершина ее возможностей в самой простой трактовке. Есть еще и целенаправленное воздействие других людей, что желают нам зла, а также существ невидимых. Некоторые кормятся за счет нас. Но и это еще не все!

Олаф Бергесен продолжил, желая не только просветить Юлю, но и отговорить ее от глупых поступков.

– А есть еще самосглаз, блоки в сознании, интеллектуальный мусор – лживые убеждения и ценности, которыми ты ежеминутно руководствуешься, то есть твои ориентиры в жизни. Последнего очень много в каждой, на первый взгляд, светлой голове, а про дурную и говорить не приходится. И ты все это хочешь содрать с себя в самые ближайшие сроки?

Олаф Бергесен сделал многозначительную паузу.

– Представь, что тебя облепили кусками бумаги, пленки, металлической и деревянной стружки и еще чего-то. Посадили все это на суперстойкий клей, а где-то даже на шурупы. И ты берешь и отдираешь с себя все это с силой, с мясом, с кровью. Не страшно?

– Я выдержу! – самоуверенно возразила Юля.

– У тебя даже при простой чистке могут раньше срока начаться «женские дни», а при сильной чистке ты вообще уйдешь на больничный – тебе напомнят о себе все болезни.

– Мой начальник в последний наш с ним разговор рекомендовал мне брать больничный, если я заболею, думаю, я воспользуюсь его советом.

Олаф Бергесен устало покачал головой.

– Помимо здоровья, у тебя начнется депрессия, возможны неприятности в жизни, причем крупные, в личных отношениях, в общении с людьми, в понимании самой себя.

– Я все выдержу, – самоуверенно и упрямо продолжила Юля. Она была убеждена в необходимости сделать все это и как можно быстрее, при этом плохо понимала логическую необходимость этого, мысли об одиночестве, мучившие ее раньше, теперь уже не доставляли столько боли, ведь рядом был Адриан, да и папа пообещал, что всегда будет с ней. Опьяненная оптимизмом, она шла вперед, как ледокол в сторону восходящего солнца.

– Тогда возьми и вот это тоже, – немного рассерженный такой настойчивостью молодой девушки, Бергесен положил перед ней еще один конверт.

– Он создавался мною для поддержания здоровья вовремя наиболее жестких чисток, – добавил он.

Старый рунолог понимал, что девушка хоть и почистится до чистоты кристалла души, но ценой боли и слез. Запускать такое количество ставов одновременно он бы не стал.

– Спасибо, – улыбнулась Юля, обрадованная тем, что добилась своего.

– Теперь поговорим о духах, – Олаф Бергесен, поднявшись, взял одну из своих книг. К ее удивлению, книга была рукописной, очевидно, написанной самим рунологом когда-то давно, и, судя по рисункам, посвящена духам.

Юля узнала многое и про понятие «онгон» – домик для духа или оберег в зависимости от размера предмета и способностей духа, и как делать подношения, и кто такие шаманы. О существовании анимизма и шаманизма, самых древних и уникальных религий, воспевающих естественные силы природы. Ей отчего-то стало радостно, что они до сих пор сохранились в эту современную эпоху синтетических религий. Прикосновение к ним, к этим религиям и практикам древности было ярким, свежим и интересным; словно ветер, вобравший в себя ароматы луговых цветов, прошел сквозь нее, одарив позитивным настроем и вкусом свободы в попытке широко раскинутых рук обнять этот мир, легкостью течения жизни в нем. Она ощутила себя иностранкой в стране под названием магия. Ведь духи повсюду – добрые, злые, нейтральные, духи мертвых, демоны, бесы, сущности из сумасшедших миров, в существование которых не поверит ни один нормальный человек.

– Как мне отблагодарить вас? – виновато и неловко спросила она.

– Ничего не нужно, – ответил Олаф Бергесен. Меня отблагодарят мои боги. Поверь, если Великий Один сочтет нужным меня чем-то наградить, то он сделает это.

Подойдя ближе, Юля обняла старого рунолога и, чмокнув его в бородатую щеку, вышла из квартиры, махнув ему на прощанье. Олаф, растроганный таким прощанием, тоже махнул ей вслед, ему вдруг очень захотелось увидеть своих внуков, понянчиться с ними, но их не было.

Юля возвращалась домой с чувством упоения своим оптимистичным и радостным будущим, радужные перспективы которого, как ей казалось, уже не за горами. Мимо шуршали в неспешной очередности застрявшие в пробке автомобили. Солнце, медленно клонясь к горизонту, щедро одаривало предзакатным теплым золотом пешеходов, спешащих в свои дома еще не занавешенных окон; город, уставший от дневной суеты, словно вздыхая вечерней прохладой и переливаясь рекламными огнями, не торопясь готовился ко сну.

Юля думала о магии, об очередности ритуалов, о том, как все выполнить в срок и не ошибиться, она была очень взволнована предстоящим, ведь у каждого обряда есть период набора силы, реализации и кульминации, момента свершения, когда результат действия обряда проявляется в реальности в ее физической и энергетической плоти. Конверты теплом покоя и вердиктом избавления от всех ее проблем грели ей сердце. В этой череде взлетов и падений что ждет ее дальше, после всех этих чисток? Чего желать? Она так привыкла жить в своем угрюмом, зашторенном мирке, основанном на руинах ее прошлой жизни, что не позволяла себе мечтать о чем-то ином. Юля не позволяла себе даже предположить ответвление от присущей ей и другим людям автоматики «дом – работа – дом».

«Так чего же я хочу? Чего я хотела, когда была маленькой? Странно, я их совсем не помню, свои детские мечты, рисунки, – подумала она с ностальгической грустью. Так вот откуда это выражение «на душе кошки скребут», очень точное выражение; сейчас при мыслях о потерянном, забытом детстве я чувствую именно это», – подытожила Юля, вспомнив, что во всех своих играх она всегда была принцессой.

«Чего я хочу?» – снова спросила она саму себя.

«Молодого человека, хорошего, воспитанного, заботливого? Но это общие слова, напоминающие характеристику щенка или котенка. «О, это такой заботливый щенок, он носит мне тапки в зубах. Правда милашка? Вот дура!» – обругала себя Юля, начиная смеяться в автобусе и рискуя быть не понятой в окружении уставших попутчиков; она сдержала улыбку, но глаза ее смеялись, озарившись искринкой юмора.

Однако постепенно ее игривое настроение начало куда-то сползать, предоставив место уже знакомому скулящему самобичеванию. Ведь в ней нет ничего особенного. Она ничем не притягательна, она не Софи Марсо, не Николь Кидман, не Натали Портман, ей подошла бы роль какой-нибудь простушки в фильме с глупым названием, типа «Анютины Глазки», «Уходя, обернись» или «Подснежник». Такие фильмы быстро забываются, а стереотипы ролей посредственные, укладывающиеся в заданный ритм жизни «дом – работа – дом». Приближалась ее остановка, и она прошла к выходу. «Странно, – вдруг подумала она, – имея возможность выбора, мы зачастую не знаем, чего хотим. Как заказ в ресторане, где в меню среди незнакомых названий мы всегда ищем что-то проверенное и именно это заказываем. «Что это, неуверенность в себе или страх, не позволяющий жить и дышать полной грудью, допустить до себя другую жизнь, с иным содержанием, судьбой? Мы выбираем что-то привычное, как тефтели – серое, знакомое, и проживаем жизнь, питаясь только содержанием этой тарелки. И все наши смешные попытки раскрасить свою жизнь ограничиваются лишь выбором соуса или майонеза, или листочками петрушки посвежее, а никак не заменой основного блюда. Может быть, подсознательно мы боимся счастья? Только заменить одно слово „боимся“ на „заслуживаем“. Заслуживаю ли я?» – думала Юля, вернувшись к началу своих размышлений.

В окнах многоэтажных домов один за другим загорались манящие огни жизни: люди возвращались домой, подогревался ужин, свистели чайники, вещали телевизоры, из кранов и душа текла вода, смывая остатки тягот рабочего дня и рабочей недели. Юля улыбнулась: «Сегодня пятница!»

Она пришла домой и, строго соблюдая все правила и рекомендации, данные ей Олафом Бергесеном, запустила ставы, проведя необходимые ритуалы. Устало приняв душ, пошла спать – ужинать и смотреть пятничное ТВ совсем не хотелось. Снов в этот раз она почти не видела, просто была какая-то «муть», которую выдало ее подсознание нагромождением переживаний. Проснувшись, она чувствовала себя ужасно разбитой, так всегда бывает при сильных чистках, однако беспокоило ее то, что прошедшей ночью Адриан не пришел в ее сон. Перемещаясь по дому, как «старая развалина», она с трудом собрала себя, чтобы сходить в магазин и аптеку. Тело ломило, как при простуде, болела голова и, как и предупреждал Олаф, начались женские боли.

– Ну конечно, это все из-за чисток, потому и Адриан не пришел. Надо потерпеть! – внушила она себе.

Но Адриан не пришел ни на следующую ночь, ни потом, а боли усиливались. Юля, вопреки обещаниям Олафу Бергесену, отправилась на работу, она же верный Добби из известного фильма про Гарри Поттера. Как же там без нее? Без нее не справятся!

Бес не знал пределов своего счастья: эта дуреха начала чистку и отсекла от себя своего духа-защитника. Сначала он даже засомневался. Неужели ему так везет? Но радость длилась не очень долго, чистка оказалась куда серьезней, чем обычно, а Бес повидал их на своем веку немало. Если он провернет это дело с присущей ему хитростью, то, убив эту девку, станет обладателем собственной человеческой души, огромным генератором энергии; тогда ему уже никто не будет страшен. Почти никто. «Нужно усиливать свое воздействие, просочиться вглубь нее, в ее мысли, чувства в ее „я“ и уничтожить все там ее собственными руками. Главное, пережить чистку, сейчас она уязвима как никогда», – уяснил для себя ближайший план действий Бес.

Ко всем прочим проблемам Юлю атаковали беспокойные мысли. А не сходит ли она с ума? – думала она, ощущая, как внутри нее разгорается схватка ее разделившегося сознания.

«Я жалкая и ничтожная! Один. Единственный мужик был мифический, и тот слился, – говорила «Жалкая» Юля. – Надо просто перестать существовать, растаять, истлеть, превратится в хрустящий трупик таракана. Спокойно и тихо. Этому миру будет хорошо без меня, кому я нужна, ни родителей, ни сестер, ни братьев, ни молодого человека».

– Но тебе ведь снился отец?! – возразила ей «Разумная и Правильная» Юля.

– А еще мне снятся тараканы, милые, рыженькие. Они тоже реальны? Одиночество – это хорошо, спокойно, оно дарует покой, ничего не надо делать, просто свернуться калачиком и ждать конца.

– Одиночество – это болезнь! Ты что, забыла? – послышался рык «Злой» Юли.

– Как ты не понимаешь, я устала, с меня хватит, – печально продолжила «Жалкая», скосив полные грусти и слез глаза, она высморкалась. – И хватит на меня кричать! Ты не видишь, что я больна? Мне плохо!

– Да, не кричи на девочку, – поддержала ее «Разумная и Правильная», которая в силу своей интеллигентности и любви к пути наименьшего сопротивления всегда старалась найти компромисс.

– Да она же идиотка! – уже орала «Злая». А ты лучше бы вообще молчала, отродясь от тебя никого толку не было, вот и сейчас лезешь! Правильная ты наша, это ты во всем виновата, что у нас ни мужика, ни нормальной работы, ни денег! То неправильно, это неправильно, может, подождем, утро вечера мудренее, – передразнивала ее «Злая».

– Дождались!

– Прекрати немедленно! Немедленно прекрати! – истошным воплем закричала «Жалкая», присев, зажала голову руками.

– Зачем ты доводишь бедную девочку? Ты что, не понимаешь, что она говорит разумные вещи? Надо сесть и отдохнуть, затихнуть. Бороться нет смысла. Либо ты уйдешь сама, либо мы тебе прогоним, – серьезно предупредила ее «Разумная и Правильная».

– Ты меня?! – рассмеялась деланным театральным смехом «Злая». А силенок-то хватит?

– Хватит, – сдержано, посмотрев на нее поверх очков взглядом истинной интеллигентной, привыкшей к библиотечному порядку серой мыши, ответила «Разумная и Правильная».

– И что, скажите на милость, творится там? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Домик, в котором происходила дискуссия, находившийся на зеленом лугу, обрамленном остроконечными скалами норвежских фьордов, вдруг накрыла тень от приближающегося смерча. Серый вихрь диаметром более ста метров, налетая, взрывал землю клыкастыми ветрами, и тут же, подбрасывая ее в воздух, проглатывал. Земля, на которой стоял домик, задрожала. Комнату огласил истеричный вопль «Жалкой», которая решила найти утешение в своем любимом занятии – плаче.

– Ну, доигралась! – строго отчитала «Злую» «Разумная и Правильная».

Но на ту это не произвело никакого эффекта, достав откуда-то боксерские перчатки, она бросила их к ногам «Жалкой»:

– Вставай и дерись, немедленно, жалкое отрепье!

– Да, я жалкая, и я не хочу ничего, ничего, ничего! – забилась в истерике та, покачиваясь взад-вперед; стоя на коленях, она теребила носовой платок-промокашку с таким маниакальным нервным зверством, словно от этого зависела ее жизнь.

– Ну сейчас я вышибу из тебя дух, – не выдержала «Злая», шагнув вперед, но путь преградила «Правильная и Разумная».

– Не смей трогать девочку! Ей и так в жизни досталось!

«Злая» уже собиралась вцепиться в зачесанные назад в «бабушкин пучок» волосы «Разумной и Правильной», как вдруг «Жалкая», повернувшись, стала шептать:

– Тебя нет. Тебя нет, нет, нет.

Послышался грохот падающего тела, «Злая» в недоумении смотрела на свои ноги, которые теперь выглядели как культи, отрезанные по колено.

– Тварь!! – закричала «Злая» и тут же лишилась половины рук и рта, вместо него была просто полоска чистой кожи. Неуклюже взмахнув культями рук, она упала на пол, который в ту же секунду стал рассыпаться под ее телом, погружая ее еще ниже того плинтусного уровня, на котором существовала «Жалкая».

Привычно войдя в холл фирмы, Юля столкнулась с Нонной, совершавшей «утренний хадж» по всем сотрудникам, собирая очередные новости и сплетни.

– Юль, а что с тобой? Ой, – ойкнула она и попятилась, посмотрев в полные ненависти глаза «Злой», что на тот момент еще не была погребена в недрах мрака личности самой Юлии.

«Вот бы выцарапать глаза этой стерве, а потом положить ее под каток, точно, именно под каток, у нас тут, кажется, дорожные работы рядом ведутся», – хладнокровно подумала, «Злая», и видимо, передала этот импульс своего желания глазами, потому как Нонка больше к ней в этот день не приближалась, а лишь перешептывалась за ее спиной.

Но потом «Злой» не стало, пришло время работать и плакать в туалете, но осторожно, чтобы никто не видел. Близился вечер.

«Еще один невыносимый день из моей невыносимой жизни прошел» – тоскливо жалела себя Юля, но не тут-то было.

– Юлечка, вы не могли бы сегодня остаться? У нас много работы набралось! – «обрадовал» ее, выйдя в холл, Леонид Аркадьевич.

У Юли было желание удариться об пол или еще лучше провалиться под него, забиться в истерике, кричать от отчаяния, рвать на себе волосы, но, видимо, у руля личности Юли находилась «Разумная и Правильная», заботящаяся, как всегда, о своей слабой сестре, поэтому та с достоинством ответила:

– Ну конечно, Леонид Аркадьевич.

Навьюченная документами, как спешащий в гарем с платьями мул, Юля прошествовала в кабинет Леонида Аркадьевича. Вечер имел все шансы превратиться в кошмар, что, собственно, и произошло, когда ближе к девяти вечера у Юли покраснели уже не от слез, а от напряжения глаза.

– Юля вы, наверное, устали? – лилейным голосом пропел Леонид Аркадьевич.

– Да, чуть-чуть, Леонид Аркадьевич, – коротко ответила Юля, не отвлекаясь от работы.

– Надеюсь, вы не считаете меня извергом, Юля? – как бы издалека начал он.

– О, что вы, Леонид Аркадьевич, – испугалась «Жалкая». – Вы очень хороший человек и руководитель! – второпях произнесла она.

– Значит ли это, что вы относитесь ко мне по-дружески? – как бы невзначай между делом спросил он. – Может, вы сделаете мне приятно, когда мы на сегодня закончим?

И подойдя ближе, он погладил ее по руке.

– Какая у вас нежная кожа, – продолжил он, упершись взглядом в ее ритмично вздымающуюся под белой кофточкой грудь.

– Но это неправильно, – неуверенно произнесла Юля устами «Разумной и Правильной».

– Да какие правила могут быть между друзьями, Юля, что за глупости вы говорите! – засопел, прижимаясь, продолжая натиск, Леонид Аркадьевич, который по опыту брал и не такие баррикады юных барышень. В подтверждение своего интереса он перешел на более интересующую его часть тела.

– Ты жалкая и ничтожная, был один мифический мужичок, и тот слился, а здесь Леонид Аркадьевич. Такой видный мужчина! – лепетала «Жалкая».

– Но это неправильно, – спорила «Разумная и Правильная»

– Тем более мы так одиноки! Ты же знаешь, как мы одиноки, как я одинока?! – и она снова разрыдалась. Забыться на груди Леонида Аркадьевича, его волосатом торсе, это же замечательно! – думала «Жалкая», но вслух этого не сказала.

– Да и с карьерой он может помочь! – вспомнила местные сплетни «Разумная и Правильная», всегда плывущая по пути наименьшего сопротивления, она уже начала процесс самоубеждения.

Тем временем Леонид Аркадьевич, пользуясь оцепенением девушки, засунул руку ей под блузку и, нащупав там чашечку бюстгальтера, довольно сжал его в своей ладони. Тяжело задышав, второй рукой начал наглаживать гладкий живот Юли, спускаясь ниже.

– Не надо, Леонид Аркадьевич, – попыталась вырваться Юля, однако это было непросто. Стоя на каблуках и придавленная к столу мужчиной вдвое тяжелее нее, она, скорее, напоминала расплющенного цыпленка, беспомощного и жалкого, что было противно самой себе.

– Ну, Юля, не будь ребенком, ты даже предположить не можешь, сколько таких, как ты, я уложил на этом столе для совещаний, – произнес он и одной рукой уложил ее на стол, после чего стал спешно снимать пиджак, галстук и расстегивать рубашку.

«Разумная и Правильная», не в силах сопротивляться, передала бразды правления «Жалкой», но та лишь закрыла глаза и заплакала, ее жест повторила и реальная Юля, лежа на столе.

– Я жалкая, я ничтожная, пусть мне станет хорошо, – шептала она. – Ведь все «дают» своему начальнику, что в этом плохого?

– Это даже в некотором смысле правильно и полезно для карьеры, – подтвердила «Разумная и Правильная».

Домик снова затрясло. Смерч, приблизившись, стал рвать внешнюю облицовку дома. Послышался треск ломающихся досок, но почему-то не снаружи, а внутри; пол провалился, и в открывшейся дыре был виден смерч. «Злая», очевидно, набравшись энергии от него, восстановилась и ударом ноги в голову отправила «Жалкую» в дальний угол комнаты. Опешившая от такого резкого появления сестры «Разумная и Правильная» получила мощную оплеуху-пощечину, так что, подлетев в воздухе, рухнула с не меньшим грохотом, чем ее слабая сестра ранее. «Злая», схватив «Жалкую» за волосы, притянула ее к столу, после чего с остервенением начала дубасить ее головой о его плоскую часть, перейдя к пинкам и прыжкам на теле сестры, пока та не превратилась в серого червя с лицом Юли. Слизь брызгала в стороны, запахло гноем и солью слез. Удовлетворив свою кровожадность, «Злая» еще немного попинала «Разумную и Правильную», ну так, чтобы наверняка, и взяла управление телом в свои руки.

Ощутив в себе небывалую злость и подъем энергии, Юля, наконец, опомнилась. На очередную попытку Леонида Аркадьевича остановить ее своими толстыми ручищами, когда она вновь попыталась подняться, она ответила, вцепившись ногтями в его лицо, с тем наслаждением, с каким еще утром мечтала вцепиться в Нонку, царапая и стараясь попасть в глаза. Тот, со сноровкой дворового кота, отскочил в сторону и с силой отвесил ей оплеуху, отчего Юля откинулась обратно, больно ударившись затылком о поверхность стола. В глазах поплыли разноцветные круги. Леонид Аркадьевич уже без церемоний сорвал с нее блузку, его короткие сосиски-пальцы действовали на удивление ловко и быстро, белые пуговицы россыпью невинного жемчуга покатились по грязному полу офиса, еще один треск, и на пол полетел и лифчик; обрадовавшись открывшемуся ему виду, он занялся пиршеством, начав мять, вцепившись волосатой лапищей, одну грудь и захватив чмокающими губами вторую. Юля, очнувшись, вновь попыталась вырваться, но Леонид Аркадьевич и тут опередил ее, очевидно, имея опыт в таких вопросах: играючи перевернул ее на живот, как младенца на пеленальном столе, и рванул юбку вместе с нижним бельем. Взбрыкнувшись, она попыталась отбиться, и на этот раз более удачно, ей удалось толкнуть своего насильника, но силы были не равны. Схватив ее за руки, он с силой кинул ее на стол, в кровь разбив ей висок. На несколько мгновений она даже потеряла сознание, все плыло то ли от слез, то ли от боли. Леонид Аркадьевич снова продолжил пиршествовать, у него был пунктик: он любил женские спины. Облизывая гладкую кожу, он гладил ее руками, терся о нее своей щетиной, наслаждаясь нежностью женского тела. После чего он отстранился, Юля услышала шум расстегиваемых брюк, поняла, что сейчас начнется самое страшное; ощущая на себе его тяжелую руку, не дающую ей встать, она с ужасом смотрела на разбросанные документы, папки, с которыми еще недавно работала; вспомнив о защитнике своем, она что есть силы закричала, то ли мысленно, то ли на самом деле:

– Помоги!! Помоги мне!! Ты обещал!!!

Адриан находился в абсолютном недоумении, он так привык иметь дело с понимающими его и магию людьми, что просто не ожидал такого. Ведь он сам надоумил ее заняться чистками, но она даже не оговорила его во время ритуалов. Там же есть пункт в оговоре, называется «Без Вреда». Без вреда для моего здоровья или без вреда для моего имущества, конечно, это «без вреда» действует не всегда, но это азы, основа, очевидная и банальная вещь. А она не оговорила его, своего духа-защитника, своего друга! В результате раскрутившиеся колючей проволокой егозы ставы, вихрем срывающие с нее весь негатив, срывая зачастую с болью и последствиями для нее самой, не давали ему приблизиться к ней. Видя, что происходит в ее душе, а позднее в офисе, он ходил из стороны в сторону, не имея возможности подойти ближе.

– Помоги!! Помоги мне!! Ты обещал!!! – услышал он, и тут в движениях вихря открылся небольшой, но все-таки зазор. Адриан прыгнул и, ввинчиваясь по часовой стрелке, вошел в вихрь. Раньше он не мог подойти не только к ней, но и к этому борову, который по непонятной логике небесных сил был вовлечен в процесс чистки, но теперь, находясь внутри, он мог подобраться ближе, разумеется, не к Юлии, там движения вихря были слишком сильны, к борову. Больно ободрав спину зубьями егозы, он поморщился, боясь посмотреть назад, будь он живым человеком, там бы висели куски мяса. «Ну да ладно, это временно, вылечусь», – подумал он. Мысли его стремительные не уступали движениям. Ему приходилось убивать людей, и не раз, но он редко испытывал от этого такое удовольствие, как в этом случае. Вцепившись тугим канатом бицепсов, он потянул человека назад на себя, делая удушающий прием с последующим переломом шейных позвонков. Человек, тяжело задышав, начал хрипеть, пытаясь снять с шеи не существующую в реальном мире хватку рук духа.

Поняв, что сзади что-то не так, а рука, приживавшая ее к столу, подобно кузнечному молоту, куда-то делась, она обернулась.

Леонид Аркадьевич стоял на носочках, лицо его стало бордовым, а на виске отчетливо билась синяя венка; находясь в каком-то приступе, он до крови царапал кожу на своем горле.

– Помоги мне, – прошипел он. Пожалуйста, помоги мне.

Но Юля, в венах которой вместо крови теперь тек кипяток, со всей силой, данной ей этим хрупким телом, лягнула его в грудь. Леонид Аркадьевич отлетел в сторону своего рабочего стола и, ударившись виском о его край, затих. Всю злобу Юлии как рукой сняло. Увидев алую жидкость на виске, она вскрикнула и, кое-как скрывая наготу под разорванной одеждой, выбежала вон из этого кабинета. Затем поспешно набрала номер своей лучшей подруги, ибо звонить кому-то другому, например в скорую или полицию, ей почему-то даже в голову не пришло.

Гудки были недолгими, и как только они прекратились, Юля второпях закричала в трубку:

– Кажется, я его убила!

Ирину Синицких не любили за ее дотошность и тягу к справедливости, зная, что если она взялась за защиту подозреваемого, то улики надо готовить железобетонные и желательно мешок, а это сулило много кропотливой работы, хождения и поисков, общения со свидетелями, а еще пойди найди этих свидетелей; про разговоры с потерпевшими и вовсе лучше не упоминать, когда можно потратить время с пользой на девочек, которых традиционно «крышуют» полицейские, а еще лучше на сауну. Одним словом, время, которое можно было бы потратить с пользой для себя, тратится на непонятно что. Но были у Ирины и доброжелатели, которым она нравилась, железный ангел Фемиды, так прозвали ее в узких коридорах следственных органов.

Юрий Михайлович был одним из тех, кто относился к Ирине с уважением. Да, она заставляла его побегать лишний раз, ломая показатели раскрываемости, но, работая с ней, он всегда был уверен в невиновности либо виновности подозреваемого. Уникальное чувство справедливости, правоты, отпечатанной в реальности свидетельскими показаниями и уликами. Когда она позвонила ему, объяснив ситуацию, он сразу же согласился приехать. Впрочем, и торопиться ему было некуда и не к кому, в его доме уже давно не было женщины, стены его холодной берлоги изрядно позабыли прикосновения женских рук и витания в воздухе ароматов женских духов.

Приехав на место, он увидел машину скорой помощи, обойдя ее, он пожал руку знакомому водителю, вышедшему покурить, после чего поднялся наверх. На диване в порванной одежде, с громадным кровоподтеком на виске сидела девушка. Ее красное, распухшее от слез лицо говорило о ее состоянии красноречивей порванной одежды. Такую истерику специально не изобразить, это Юрий Михайлович знал по опыту своей работы, рядом с ней сидела Ирина. Она кивнула ему, он ей. В кабинете, освещенном люминесцентными лампами, работала врач со скорой, Юрий Михайлович не любил этот свет, он напоминал ему свет морга, такой же яркий и безнадежный.

Елена Михайловна, врач скорой помощи, приехав на место, сочувственно посмотрела на девушку, она знала, каково это, в девяностые годы ее изнасиловали двое молодых людей младше нее, совсем подростки. Подавать заявление в милицию она не хотела, да и что она могла, эта милиция, когда людей убивали средь бела дня и никто ничего не видел, все отказывались говорить, даже зная преступников поименно, – это были девяностые годы в России, и особенно в Москве, и этим все сказано. Это было невозможно, встать во весь рост и заявить: «Меня изнасиловали!» Сама мысль вызывала нервные импульсы и подергивания во всем ее теле, она чувствовала себя прокаженной и грязной и что ни один мужчина теперь не захочет не только быть с ней, но даже смотреть в ее сторону. Сидя под льющейся на нее холодной водой, она смывала с себя все остатки их биологических следов, а после, собравшись с силами, поехала к своей подруге в больницу, как врач, она понимала, что ее могли заразить чем угодно, чего, к счастью, не произошло. Сейчас она уже была замужем и имела двух подрастающих детей. Осмотрев голову Юлии, она ласковым шепотом пообещала вернуться к ней позже, спросив холодным и презрительным тоном:

– Где он?

– Там, – коротко и тихо ответила ей Ирина, сопроводив свой ответ жестом в сторону освещенного кабинета.

Она прошла туда. На полу лежала свинья, назвать его человеком и уж, боже упаси, мужчиной, было бы оскорбительным по отношению к другим людям и мужчинам в частности; свинья была лет пятидесяти, с лысой головой и жирным, свисающим сквозь расстегнутую рубашку пузом, признак половой принадлежности уже успокоился, превратившись в сморщенную улитку, с которой сброшенной змеиной кожей свисал презерватив. Она проверила пульс, «свин» был жив, хотя имел серьезную травму шеи и здоровенную набухающую шишку на голове от удара о полукруглый косяк стола. Услышав шаги, она обернулась, в кабинет вошел мужчина, она узнала его и, приветливо кивнув, сказала:

– Он жив, вероятно, травма шеи, сотрясение мозга, но жить он будет. Надо успокоить девушку. Бедняжка думает, что убила его.

Юрий Михайлович, оценив состояние лежащего на полу, его спущенные штаны на волосатых ногах, шишку на голове, а также высказывание врача, которую он также знал в силу своего стажа работы, вышел из кабинета, чтобы поговорить с Ириной.

Елена Михайловна, несмотря на надетые резиновые перчатки, поморщилась, брезгливо убирая в сторону презерватив, затем она засунула улитку в плавки и с силой рванула их вверх, послышался треск материала, крайняя плоть улитки оголилась, а сами плавки врезались в мошонку. После пробуждения недомогания в паху Леониду Аркадьевичу были гарантированы. Застегивать брюки полностью Елена Михайловна не посчитала нужным и ограничилась только ремнем, для шеи потребовалась шина, и вместе с водителем они осторожно погрузили «пострадавшего» на носилки.

– Заявление писать будем? – спросил Юрий Михайлович, подойдя к Ирине.

– Обязательно, – четко, без сомнений ответила она.

Заплаканная девушка искоса посмотрела на свою подругу.

– Яа, яа не смогу, – заикаясь сказала она.

– Я помогу, – быстро и в то же время с любовью сказала Ирина, обнимая подругу.

– А потом мы вместе поедем на медицинское освидетельствование.

– Вероятно, у девочки сотрясение мозга, кровоподтеки, ссадины и синяки от порванной одежды, ну и шок, конечно, – услышали они голос Елены Михайловны. Накапав в стакан успокаивающего, она протянула его Юле, та трясущейся рукой взяла его и залпом выпила.

Юрий Михайлович снова понимающе кивнул. И щелкнув автоматической ручкой, стал заполнять протокол. К зданию уже подъехала еще одна полицейская машина. Немного позднее приехало и руководство компании, куда успел позвонить расторопный охранник стоянки. Но они опоздали, к их приезду заявление было написано и подписано, улики собраны, запись с видеокамер в холле перед кабинетом изъята.

Юрий Михайлович встал:

– Я жду вас завтра утром с медицинским освидетельствованием.

– Мы будем, – заверила его Ирина, с теплом пожав ему руку.

– Благодарю, Михалыч, за то, что не отказал.

Тот лишь скромно отмахнулся рукой.

– Пустяки. Завтра часов в десять я жду вас у себя.

– Хорошо, ответила Ирина, помогая Юле подняться. Та чувствовала себя очень плохо и неловко, блузка была порвана и теперь больше напоминала будущую половую тряпку, нижнее белье, сорванное с нее, отсутствовало, а юбка, лишившись пуговиц, так и стремилась упасть на пол. Ирина, забрав личные вещи и верхнюю одежду Юлии, помогла ей одеться, чтобы она почувствовала себя более уверенно, и они медленно пошли к машине.

Проведя измученную Юлю сквозь все муки медицинского освидетельствования и объяснений, что произошло, она в половине третьего ночи привезла ее домой. После горячего душа дала ей успокоительное и горячий чай с сахаром, заставив съесть булочку. Юля спала, а Ирина, присев в гостиной на диван, стала думать. Она не была бы таким хорошим адвокатом, если бы не умела просчитывать ходы, а также скорость действия других в попытках скрыть ту или иную информацию или улики. Спать не хотелось, она была возмущена произошедшим и сопереживала подруге. Полежав на диване в состоянии взвинченной напряженной полудремы, она, дождавшись шести часов утра, поехала в больницу, куда отвезли уже бывшего начальника Юлии. От врача она узнала, что его жизнь вне опасности, однако, когда Леонид Аркадьевич узнал, что против него возбуждено дело, у него случился инсульт, и теперь он не способен пока даже повернуть голову, не говоря уже об остальном. Когда Ирина спросила, можно ли его увидеть, врач замялся.

– У него сейчас жена, – сказал он.

Ирина, кивнув врачу, вышла в коридор. Навстречу ей шла женщина лет сорока пяти, красивая, ухоженная, с сохранившейся не по возрасту модельной фигурой. Подойдя ближе, Ирина увидела ее поникшее, бледное лицо. По-видимому, этой ночью она потеряла не только мужа, который ей изменил, да лучше бы он ей изменял, чем такое; она потеряла смысл всего налаженного, заведенного ею быта, смысл всех совместно прожитых лет, ведь все это оказалось ложью. Оказалось, она совсем не знала его, родив ему детей, заботясь о нем все эти годы. Ирине стало очень жаль эту женщину, она даже подумала попытаться как-то утешить ее, но в конце коридора появился молодой человек, очень похожий на мать. «Видимо, сын», – подумала Ирина. Гримаса отвращения и ненависти, застывшая на его лице, мгновенно сменилась теплым участием, глядя на мать, он ее успокаивал, прижимая к своей широкой груди.

Юля, доведенная до крайнего эмоционального истощения, заснула сразу же, как только ее голова коснулась подушки. Во сне она оказалась дома, в спальне, мрачный полумрак квартиры напомнил ей об одиночестве, и о том, что она снова одна. Услышав шум открывающегося окна, она бросила на него недоумевающий взгляд, прекрасно помня, что сейчас зима, а старые деревянные окна закрыты на шпингалеты.

Он стоял возле кровати и молча смотрел на нее. Позабыв обо всех несчастьях, она кинулась к нему на шею, и обняв, нащупала на спине кровоточащую рану. Испуганно посмотрев на него, она нашла ответ в его теплых и отчего-то печальных глазах. Собравшись со словами, он медленно, стараясь не обидеть, и в то же время донести до нее как до маленького котенка, смысл сказанного, разложил ей по полочкам ситуацию происшедшего.

– Так это сделала я, – она в ужасе снова посмотрела на его спину.

– Прости меня, пожалуйста, прости, – она снова обняла его. – Это ведь все заживет? – с детской наивностью спросила она.

Он, улыбнувшись, кивнул, он не злился на нее, она же женщина, а они порой довольно сумасбродны.

– Сейчас, пока я помню, что нужно это спросить, расскажи мне все о подношениях, чем тебя угощать, и про этот онгон, – продолжила она, в надежде за пять минут узнать все тайны мира.

– Расскажи мне все, чтобы больше я не была такой дурой, – улыбнулась она и, прикоснувшись к его лицу, добавила:

– И могла позаботиться о тебе. Спасибо тебе, что пришел, – она вдруг заплакала, уткнувшись в его плечо.

– Конечно, я тебе все расскажу, даже если ты забудешь, я напомню, но сейчас тебе необходимо отдохнуть и отвлечься. И тут же как по волшебству, открылся вид на зеленые луга и горы.

– Ты же еще не бывала в Швейцарии?

Взявшись за руки, они вместе сделали шаг.

Было уже половина девятого, когда обеспокоенная молчанием подруги, не отвечающей на звонки, Ирина подъехала к дому Юли. Открыв дверь запасным ключом, взятым у подруги накануне, Ирина зашла в квартиру, обнаружив Юлю на диване, в обнимку с подушкой крепко спящей. Однако проснулась она на удивление быстро и выглядела такой бодрой и довольной, со счастливой улыбкой на лице. Ирина смотрела, не понимая, с подозрением, не свихнулась ли ее подруга, еще не хватало делать психологическую экспертизу. Понимающе кивнув и набрав побольше воздуха, Юля выдохнула и начала свое повествование, начиная с самого первого момента ее знакомства с Адрианом, не называя его имени, зная, что это запрещено. Рассказ продолжился и в машине, по пути в отделение полиции.

Кабинет Юрия Михайловича находился на третьем этаже. Окунувшись в рабочую атмосферу, Ирина оказалась в своей стихии, встречаясь на лестнице с разными людьми, здороваясь, обмениваясь фразами, отпуская клыкастые шутки черного юмора оперов. Возле кабинета Юрия Михайловича сидел мужчина. Ухоженные руки, дорогой костюм – цепкий взгляд Ирины отметил все детали, мысленно сфотографировав его лицо, она постучала в дверь и, услышав ответ, пропустила вперед подругу. Юрий Михайлович устало махнул им рукой, предлагая присесть, все в кабинете говорило о том, что его хозяин сегодня не уходил с работы: грязная чашка, в которой можно заваривать чифир без заварки, пахла дешевым быстрорастворимым кофе, запах табачного дыма, гора окурков возле замусоленного окна, разбросанные по столу бумаги.

Подойдя ближе, Ирина протянула ему документы, тот кивнув, не глядя, положил их рядом на стол.

– Вы сегодня еще не ложились? – спросила она, чтобы как-то смягчить атмосферу, витающую в комнате. Тот, усмехнувшись, не ответил.

– У меня есть несколько вопросов к тебе Юля, – устало, казалось, без какого-либо интереса к этому делу, начал он.

– Твоя подруга любит доскональность во всем, так что я спрошу только один раз.

– Вы с Леонидом Аркадьевичем вчера вечером были одни? Больше никто не заходил, не помогал тебе? – двусмысленно и деликатно спросил он.

– Нет, – коротко ответила Юля, которой не хотелось вспоминать прошлый вечер.

– Хорошо, позже мы к этому вернемся. Итак, Леонид Аркадьевич в больнице, по прибытии туда врачи по результату осмотра констатировали тяжелую травму шеи и сотрясение мозга. Но когда он узнал, что против него завели дело, у него был сердечный приступ, и сейчас он парализован.

Ирина, уже знавшая обо всем, беспристрастно слушала его. Доверяй, но проверяй, так ее учили, и сегодня она отметила для себя, что доверие по отношению к следователю было оправданным. Юля молчала, больше рассчитывая на Ирину, однако ни капли жалости к начальнику не испытывала: она изменилась вчера, и ей еще предстояло познать весь масштаб изменений ее личности.

– Насколько мне стало известно, жена с сыновьями отвернулись от него, и с работой тоже большой вопрос, после поправки, его, скорее, ждет увольнение, – продолжил Юрий Михайлович.

– То есть, на мой взгляд, он уже получил наказание большее, чем по суду. Да и какой суд может быть над парализованным человеком? Вот, собственно, и все. Но, прежде чем я закончу, хотелось бы вернуться к его шее, ведь ни ты, Юля, ни он сам не могли причинить такую травму, это просто невозможно. Я посмотрел камеры, но на них ничего, прямо мистика какая-то.

Вероятно, девушки, пропустили мимо ушей слова старого следователя, если бы тот не применил одно слово.

– Ну так как, Юля, был у тебя защитник в том кабинете? – спросил Юрий Михайлович.

Девушки переглянулись, и это не ускользнуло от внимания Юрия Михайловича, но доказать что-либо было нереальным. Да и зачем? А от мистики его тошнило, от одного только дела с этим маньяком ею разило за версту.

– Нет, – коротко ответила Юля.

«Врет», – убежденно решил для себя старый следователь.

– Ну, так вернемся к вашему заявлению. Сейчас возле моего кабинета сидит представитель вашей фирмы, Юля, у него есть к вам предложение: вы забираете свое заявление, они выплачивают вам некоторую внушительную сумму денег. Но поскольку руководство фирмы хочет максимально дистанцироваться от всего случившегося, то выплачена эта сумма будет вам по факту вашего увольнения.

– Довольно нагло с их стороны, – подытожила Ирина, но затем посмотрела на подругу, одетую не лучшим образом, вспомнила про ее жалобы на нехватку денег. «Для нее это выход? Или нет?»

– Мы можем посплетничать? – немного кокетничая и в то же время сохраняя деловой тон, спросила Ирина.

Юрий Михайлович, пожав плечами, вышел из кабинета, ему было абсолютно все равно. Главное, чтобы его маньяк не натворил дел, ведь сегодня уже вторник, а он убивает девушек по выходным, хотя вчера известий о найденных телах не было, и это настораживало.

Покурив, он вернулся.

– Ну что решили? – осведомился он.

– Мы согласны, – сказала Ирина.

Девушки ушли, в комнате шлейфом, поверх прокуренной рабочей атмосферы, отчетливо витал аромат женских духов. Резко зазвенел телефон. Машинально взяв трубку, он не ждал ничего хорошего, потому не удивился и не огорчился известию.

– У нас труп, – сказали ему в трубке.

Представляй, что имеешь, пока не получишь

Человек – это смертный Бог.

Гермес Трисмегист

Весна в Москве началась с вереницы дождей, видимо, само понятие чистки не является выдумкой и заложено в самой природе. Мир умывался и преображался, готовясь к обилию красок и ароматов лета, не обошло преображение и Юлю, начавшую целую серию чисток сразу.

Проснувшись утром, после всех потрясений, что выдались ей, она впервые для себя поняла, что ей не нужно никуда идти. Почувствовав себя какой-то ущербной и неправильной, она отбросила эти мысли, как гнилой фрукт, предложенный ей невидимым кукловодом реальности. Отбросила и забыла, приподняв себе настроение. Предстояло многое переварить и осмыслить! Чего она хочет? Куда идти дальше? Эти вопросы, как и ответы на них, жили в ней разбросанными кусками пазла, готовясь собраться и занять свое место в новой, истинной, соответствующей ее «я» картине мира.

Повернув голову, она бросила взгляд на старый обшарпанный пол. А ведь у нее есть деньги! Немного, конечно, по меркам Москвы, сумма так себе, но кое-что она на них купить сможет. Сладко потянувшись, она уже мысленно претворяла составленный ею план дальнейших действий. Соскочив с постели, она устремилась на кухню, в холодильнике осталось тесто, и Юля, приготовив лепешки, самозабвенно их уплетала со свежезаваренным кофе. День только начинался, и солнечные лучи скопом ломились в щели жалюзи кухни. Раздвинув металлические пластины, она радовалась солнцу как никогда, раздражавший ее ранее ландшафт теперь приятно манил, на улице пахло весной. По-быстрому одевшись, она выпорхнула из мрачного подъезда, как синица из-под парапета крыши.

Адриан и Бес

Вихри рунической чистки серыми кинжалами скоблили тонкие тела Юлии, вычищая все до чистоты кристалла души. Бес, в отчаянии пытаясь зацепиться, все время соскальзывал с обжитого места во внутреннем мире Юли, не помогало ничто: ни его крюки, при помощи которых он вселился в девушку, ни испражнения, которые просто разматывались ветром, уносясь во внешний мир. Наконец, один из серых рунных кинжалов, поддев его, поднял Беса в воздух, тот, с ужасом созерцая, как все плоды его трудов, позволившие ему вселиться, разметаются ветрами, закричал в приступе слепой, бессильной злобы. Везде под вихрями открывалось полотно девственно чистой водной глади души, все плохое уносилось прочь. Чувствуя, что летит наружу, Бес с ненавистью смотрел туда, на этот огромный и жестокий мир, в котором ему снова придется выживать. Внезапно кто-то с силой схватил его за горло, и Бес увидел перед собой лицо Адриана.

– Ой, – пискнул Бес, пытаясь сглотнуть.

И тут же в его тело вошла короткая заточка – шило Адриана, затем еще и еще. К моменту, когда Бесу удалось выскользнуть из рук духа-защитника, тот нанес ему не меньше полусотни ударов, выкорчевав целые куски его, Беса, энергетической плоти. Бес рванулся в сторону, через форточку на улицу, Адриан, на удивление, не стал его преследовать, очевидно, забота о Юлии интересовала его теперь больше, чем его, Беса, жизнь. Увидев пробегающую мимо бездомную собаку, он вцепился в нее, в ее грязный блохастый хвост. «Какой кошмар, – подумал Бес. Быть ничем не лучше блох или глистов в заднице этой псины».

Юлия

Первым в ее списке дел значился ювелир, раньше она уже приценивалась к ювелирным работам, причем как столичным, так и подстоличным, и потому знала, куда ехать. Адриан просил амулет в виде кулона в стиле классицизма второй половины девятнадцатого века. Если углубиться в историю, то в середине девятнадцатого века ювелирное дело становится более популярным и доступным многим. При этом стали применяться менее ценные камни и материалы, такие как аквамарин, горный хрусталь, малахит, искусственные бриллианты. Ювелирное искусство сменило и общий стиль – на смену рококо приходит классицизм, соответственно, украшения становятся более строгими и тщательно проработанными. Изделия с драгоценными камнями постепенно перестают использоваться в мужских костюмах, зато в моду входят набалдашники для тростей и дорогие табакерки. Из известных мастеров можно выделить придворного ювелира Наполеона I Мартина Гийома Бьенне. В девятнадцатом столетии зарождаются такие всемирно известные дома, как «Картье» и «Тиффани». Это были времена, когда трогательная бархатная ленточка удерживала на шее драгоценный редчайший камень, а две-три нитки отборного жемчуга с простеньким, на первый взгляд, белым платьем из тафты оценивались в состояние.

Юля нашла такого мастера, который за небольшую сумму согласился изготовить ей серебряное украшение. Затем с неутихающей инициативой и энергией она поехала на строительный рынок, по пути заказав новые пластиковые окна взамен старых деревянных со шпингалетами, а на строительном рынке выбрала себе линолеум, новые обои, натяжные потолки в комнаты и кухню. То ли в силу чистки и наполнения денежного канала, то ли судьба решила дать ей фору, но Юля везде попадала на акции и скидки, а потому денег ушло не так много, как она изначально рассчитывала.

Домой она вернулась довольная, день прошел по плану и продуктивно, теперь оставалось ждать мастеров и замерщиков, но это будет завтра. Проголодавшись, она разогрела свой любимый борщ, а навернув его, стала печь блинчики, румяные, которые можно съесть со сметанной и медом. Адриану поставила угощение в дальний угол гостиной и зажгла там свечу. «Это будет здесь», – решила она для себя, определяя место для подношений ее духу-защитнику и место для ее рунных обрядов, особенно интересующих Юлю; это был уютный и в то же время, не бросающийся в глаза угол комнаты, да и большое дедушкино кресло стояло здесь же, придавая этому месту проникновенности доверительного тепла.

Прошел месяц, солнце переливалось в хрустальных сосульках, народ облачился в менее громоздкую одежду, в воздухе витала близость майских праздников с неизменным салютом, парадами и торжественностью. Юля и Ирина, не видевшись все это время, решили встретиться. Юля, уже решившая для себя, чего она хочет, стремилась поделиться с подругой, интересуясь изменениями ее жизни. Легкий ремонт, что она затеяла, был завершен: на полу под белый дуб линолеум, расширяющие пространство светлые обои, натяжные потолки, сверкающие светильники, красивые окна, обрамленные серебристыми жалюзи в гостиной и нежно абрикосового цвета в спальне, где Юля все-таки позволила себе тюль с шикарными бабочками, которых так обожала. Хорошо прижилась и новая мебель, Юля выкинула очень много старого хлама, оставив лишь буфет и большой обеденный стол, отправив их на реставрацию подмосковному мастеру, теперь они радовали ее более светлым цветом и серебристым узором. Общий дизайн ремонта имел аскетичную, скандинавскую направленность, которой она заразилась, бывав в гостях Олафа Бергесена.

Минимализм, сформировавшийся во второй половине двадцатого века, являлся продолжением идей конструктивизма и функционализма. В дизайне интерьера он характеризуется лаконичностью, простотой, точностью и ясностью композиции. Другими словами, интерьеры лишаются пышного декора. История Европы показывает, что после Первой мировой войны окончательно изжили себя идеи модерна с его декоративностью, так как этот стиль ассоциируется с тем образом жизни общества, идеи которого и привели мир к войне. В противовес этому новое направление с простыми формами и предельной функциональностью каждой детали интерьера стало преподноситься как стиль будущего. Наибольшую распространенность в проектировании интерьера получил скандинавский минимализм. Светлые тона и простота, комфортабельность и многофункциональность, простор и сближение с природой все больше притягивают владельцев квартир малых площадей и домов. Скандинавский стиль примечателен своей уютной, лаконичной простотой. Непритязательное, не перегруженное оформление с минимальным количеством декоративных деталей и максимумом света от отсутствия на окнах занавесок, на смену которым, что было особенно актуально в условиях города, пришли жалюзи.

«Счастье в простоте», а в дизайне, как и в жизни, нужно оставлять лишь самое главное и не захламлять его, чтобы было просторно, чисто и много воздуха.

Обычно, когда подруги собирались вместе, они ели не так уж мало, кое-кто счел бы их прожорливыми, и в этот раз они рассчитывали посидеть не только вечером, но и ночью, как когда-то в студенческие годы, и потому Юля приготовила различные закуски на шпажках. В духовке запекалось мясо, на столе стоял «греческий салат», любимый обеими подругами, с Ирины, как обычно, было спиртное – хорошее вино, в котором она разбиралась лучше Юли. Хвастаться перед подругой новым ремонтом Юля не собиралась, квартира Ирины была обставлена гораздо лучше. Но все же в доме Ирины, по ее же словам, было неуютно, холодно, что толку торопиться в такую квартиру, если в ней тебя никто не ждет, а по паркету не ползают, играя в солдатиков и кукол, дети.

– О, да я смотрю, ты сделала ремонт! – воскликнула она, проходя по квартире.

– Умничка! – без тени высокомерия и понтов похвалила она Юлю.

– Ну, рассказывай! – уютно устроившись возле окна, Юле не терпелось узнать новости.

Ирина, ловко управляясь со штопором, открывала вино. Облаченная в вязаный джемпер с высокой горловиной и джинсы, она выглядела как-то обаятельно просто, по-домашнему и притягательно. Поправив волосы, она игриво улыбнулась, как бы скромничая и отводя глаза.

– Уу, подруга, – коротко прокомментировала ее выражение лица Юля. – Ну точно, влюбилась!

Ирина, разлив вино, слегка покраснела.

– За тебя! – подняла бокал Юлия. Чтоб все у тебя с ним было на отлично.

– Лучше за нас! Чтобы у нас у обеих все было хорошо в этом плане! – поправила ее Ирина. Красное вино было вкусным, оно согревало и томило, разливаясь во рту виноградно-цветочным сладковатым фейерверком, будоража кровь и унося в мир прекрасных воспоминаний.

– Ну, и как зовут нашего принца?

Ирина, прожевывая кусочек телятины, снова улыбнулась, явно не торопясь рассказывать. Она то ли собиралась с мыслями, то ли хотела перед рассказом скрестить пальцы, не веря своему счастью, а может, она думала, что если произнесет его имя, то он растает или превратится во что-то не оправдывающее ее ожиданий и ей будет больно. Снова. Юля наблюдала за ней и понимала ее.

– Его зовут Микаэль Янссон, – наконец сказала она.

– Он швед, возглавляет российское представительство одной шведской компании, название тебе ни о чем не скажет. Он внучатый племянник основателя этой компании.

– Ого, прямо в точку! – обрадовалась Юлия.

– По интересам, я имею в виду, он, наверное, удивился, когда ты сказала, что увлекаешься рунами.

Ирина немного театрально закатила глаза:

– Не то слово, но еще больше он удивился, когда я вытащила его заместителя из следственного изолятора. И, поймав удивленно-недоумевающий взгляд Юли, она продолжила:

– Сейчас расскажу. В общем, у него есть заместитель, милый, интеллигентный ортодоксальный еврей, очень умный. Зовут Лев, хотя на льва он совсем не похож. Ну представляешь себе?

– Ну да, в общих чертах, – ответила Юлия.

– У этого несчастного была жена. Не знаю, чего ей там не хватало, потому как человек он замечательный, вежливый, тонко чувствующий, внимательный. Видимо, ей хотелось треша, грубости, приключений, ну и она их нашла. Хотя о покойниках плохо не говорят.

Чуть промолчав, добавила Ирина, и ее лицо приобрело задумчиво-печальный вид:

– Короче, и ее, и ее любовника убили у них дома.

– Какой ужас! – испугалась Юлия.

– И он их нашел, когда вернулся домой?

– Да!

– И что он?

– Вызвал полицию, конечно, как нормальный человек, – ответила Ирина.

– А они ему: «Ты нашел, значит, ты и убил».

И все! С допроса прямо в следственный изолятор. Типа дело раскрыто по горячим следам!

– И как ты его вытащила? – увлеченная рассказом подруги, Юля не сводила с нее глаз, она уже на собственном опыте убедилась, чего стоит профессионализм Ирины как адвоката.

– Сейчас, давай по порядку! Так вот. Для начала, Юль, ты же понимаешь, что в таких ситуациях начинается паника, как у того, кого забирают так и у его близких, родных. Лев успел позвонить, объяснить ситуацию, это, наверное, спасло ему жизнь! А близкие начали в панике искать адвоката еврея, время то уходит. Сообщили об этом и моему Микаэлю, тот тоже начал искать, и тем и другим предложили меня. Мне даже Яков Давыдович позвонил, говорит: «Давай, Ирин, дело серьезное, люди непростые!» Потом звонит Зинаида Захаровна, собралась ли я? Звонил ли мне Яков Давыдович? Я говорю, звонил… Она: «Никуда ехать не надо, отдыхай, Ириночка, там нашли другого адвоката». Время час ночи, чтоб ты понимала, Юль!

Юля утвердительно кивнула.

– Затем, уже под утро, мне снова звонит Зинаида Захаровна, чтобы я подключалась к делу. Так вот, выяснилось, что меня они не хотели, потому что я не еврейка и вдобавок женщина. По разумению Микаэля, российские тюрьмы – это явление ада на земле, что, и в такой среде женщина ничего сделать не сможет, нужен крутой брутальный адвокат. Ну я это так поняла!

Ирина, наконец, улыбнулась, демонстративно закатив глаза.

Тем временем пока они искали ему адвоката, ему предоставили дежурного, причем самого худшего из всех, наверное, Щербакова.

– Знаешь, Юль, если люди типа смесь «бульдога с носорогом», а этот смесь «крысы и змеи», – Ирина поморщилась от презрения, будто этот Щербаков только что пробежал по полу перед ее ногами.

– Изворотливый и жутко продажный, дела продает на раз два, удивительно как он до сих пор жив, стольким людям жизнь испортил.

Заметив, что Ирина уже успела опустошить свою тарелку, Юля положила ей салат и несколько закусок.

– Тот ему сразу сказал: «Пиши чистосердечное, на суде зачтется, отсидишь года три и выйдешь досрочно за примерное поведение».

– В общем, отправили его в камеру к отморозкам, чтобы быстрее писалось чистосердечное. Ну им же надо дело закрыть, а там, глядишь, его поломают, он и подпишет все подряд. Ты бы видела этого Льва, Юль, – интеллигентный, воспитанный человек, по выходным обязательно опера или филармония: Бах, Бетховен, Чайковский. Да он в своей жизни ничего тяжелее книги не держал, и его в камеру к отморозкам! Короче, пока родные и начальство решали, какой адвокат лучше, ему успели там сломать ребро, нос, в общем, нанесли телесные повреждения.

Юля невольно поежилась, ей вдруг стало холодно на уютной кухне, словно этот тюремный холод и несправедливость проникли сюда, протягивая щупальца к защитному теплу ее дома.

– Как я поняла, его семья рассчитывала на Якова Давыдовича, но он оказался занят, в деле, которое ему казалось уже решенным, открылся новый поворот, и он в нем увяз. Родственники, узнав, что Лев в лазарете, сразу же согласились на меня. Щербаков, конечно, пытался там покрутить хвостом, когда понял, что мимо его носа деньги уходят, но у него ничего не вышло, я его подвинула. Терпеть не могу этого урода! – снова брезгливо поморщилась Ирина. Она тяжело выдохнула:

– Как ты догадываешься, приехала я туда не с пустыми руками: купила и сигарет, и колбаски хорошей, хлеба, чая, шоколад, – мой подопечный, конечно, не курил, но это было не для него, а для его соседей, – хитро улыбнулась Иришка.

– Короче, Юль, в таких случаях его в ту же камеру отправлять было нельзя, да и в другую аналогичную тоже, отдельная камера стоит денег. А где их взять? В общем, я его определила в камеру к блатным, но к нормальным, там все по понятиям, по воровским законам, без беспредела, объяснила ему, как себя вести. Он, конечно, испугался, кричать начал, даже расплакался, но я его в чувство привела, объяснила, что это для его безопасности, и если он себя правильно поведет, то его никто не тронет. Он к ним с уважением, и к нему нормальное отношение. И, разумеется, выяснила все подробности его дела, у него не было алиби – это раз, был мотив – это два, три – оружие нашли на месте убийства без отпечатков, но это не факт – типа он сам вытер отпечатки и позвонил в полицию. Задача стояла вытащить его из СИЗО.

– Ты знаешь, как меня называют блатные?

– Как?

– «Правильная адвокатесса»! – улыбнулась Ирина так, как будто ей сделали комплимент.

– То есть, зная, что клиент мой, а там найдется не один, кто про меня слышал, соответственно, и отношение к человеку будет нормальным, ну не самым плохим по крайней мере. Понимаешь?

Юля снова кивнула.

– Я пошла по его маршруту: после работы он решил прогуляться, поэтому и нет алиби, нашла несколько камер, где было его видно, нашла чудом, последнюю так вообще с автомобильного видеорегистратора. Мне нереально повезло! – воскликнула Ирина, будто только что при Юле выиграла в лотерею.

– Помимо этого, отправила вещи Льва на экспертизу, на установление следов пороховых выстрелов, плюс еще смыв с волос и кожи, то есть если бы он стрелял, они должны были остаться. Тупой Щербаков и следователи, которым лишь бы дело быстрее закрыть и показатели выполнить, до этого не додумались. Короче, уже на следующий день к обеду, после прохождения всей бюрократии, я его оттуда вытащила! – победоносно закончила Ирина.

– А твой Микаэль?

– А вот потом я поехала на встречу с ним и все ему, как тебе, рассказала, заказчик-то он.

– Он, наверное, был шоке? – спросила Юлия, ожидая продолжения рассказа.

– О да, был под впечатлением! Видимо, я ему понравилась, – рассмеялась покрасневшая Ирина.

– А он тебе?

Ирина скромно скосила взгляд в сторону.

– Понятно, – подвела итог за нее Юлия. Так что со Львом-то?

Ирина снова оживилась, мысленно вернувшись в профессиональную среду.

– Я занялась любовником его жены, чьи пальцы никто не удосужился прокатать и прокрутить по базе. Мне показалось странным, откуда у человека деньги на жизнь и открытие бизнеса? И выяснилось, что за ним три трупа и ограбление инкассаторов в Тюмени. Вот так. Дело развернулось в совсем другую сторону, а от моего подзащитного отстали.

– Тогда за справедливость! – обрадовалась Юлия, поднимая бокал.

Бокалы, встретившись, наполнили кухню мелодичным перезвоном.

– Как мясо, Ирин? Я в этот раз в фольге запекала, – немного беспокоясь о своем кулинарном мастерстве, спросила Юлия.

– Безупречно, – ответила Ирина, умело пользуясь ножом и вилкой и разрезая кусочек на съедобные маленькие ломтики.

Они снова разлили вино по бокалам, и Ирина продолжила:

– А потом Микаэль пригласил меня в ресторан отметить окончание дела, там были все: и Лев и его родные и кое-кто из друзей, – меня благодарили, было так приятно. Он предложил меня подвезти, машина с водителем ждала нас, но после душного ресторана мне так хотелось подышать, что он тут же нашелся, и мы долго гуляли по ночному городу.

– Ночные огни, весна, и на душе было так симфонично, прямо трогательность на кончиках пальцев! – засмеялась Ира.

– Я будто почувствовала, как моя жизнь начинает меняться, – быстро, явно волнуясь, заговорила Ирина. – Это похоже на момент, когда надо загадать желание и задуть свечи на торте, вокруг тишина все ждут, когда ты это сделаешь, а потом взрыв веселья, праздника, аплодисменты.

– Так какой он? Твой Микаэль? Ты мне так про него толком, и не рассказала, – спросила Юля.

Жующее лицо Ирины приобрело задумчивый вид.

– Я думаю мы, женщины, представляем своего мужчину, как образчик определенных качеств, кому что нравится.

Юлия мысленно согласилась, она действительно думала об этом, каким он должен быть, ее в «доску мужчина».

– Мне приходится сталкиваться с разными типами мужчин, есть такие мачо, альфа-самцы, просто грубые, жесткие, настоящие мужики, чья оборотная сторона – цинизм, психологическая и моральная толстокожесть, они не способны на чуткость и понимание, может, на заботу, да и то в границах их мировоззрений. Все эти опера и следователи вынуждены платить, чтобы получить женскую любовь, потому что привыкли в силу профессии искать в людях скверну и, зацепившись за нее, раскрывать психологию людских душ, с ними очень тяжело общаться неформально, поэтому они и пользуются услугами «жриц любви». Я это к тому, что каждая из нас ищет свой баланс в мужчине между мужиком и чутким, внимательным, заботливым лекарем наших тел и душ, – закончила, наконец, свою мысль Ирина.

Юля и здесь нашла в ее словах тот смысл, к которому не раз возвращалась сама в своих мысленных поисках, но, ничего не сказав, кивнула, как бы соглашаясь и давая ей знак продолжить. Горячее уже остыло, и она, встав, поставила его в микроволновку подогреваться. Ирина тем временем продолжила:

– Ты можешь подумать, что я имею в виду расхожее мнение «мужчина-отец» или «мужчина-сын», но это слишком примитивное суждение, хотя и популярное.

– Нет, я так не подумала, – быстро ответила Юлия, которая как никто понимала и чувствовала свою подругу.

– Для меня важно домашнее тепло и уют, соответственно, для меня психологически важно, чтобы он был заботливым, внимательным, мягким, хочу завернуться в его объятья, как в шелк. Жестокости, грубости мне хватает на работе, я сыта этим по горло. Хочется нежности, ласки, ну, ты понимаешь, этакой прелюдии в постели. Многие мужчины глупо считают, что важна производительность, скорость, они относятся к интимной жизни как к выбору автомобиля – размер, объем багажника, скорость движка. Этакие кролики-энерджайзеры, набирая обороты, готовы заниматься этим до седьмого пота, чтобы потом с щенячьей преданностью искать удовлетворения или, что еще хуже, благодарности в твоих глазах. Ну, многим женщинам это нравится.

Юля, бросив внимательный взгляд на подругу, отметила для себя, что, видимо, она часто прокручивала все это в своей голове, отчего образы, смысл, стоящие за ними, утратили для нее всякую скромность и превратились просто в информацию.

– Я лично не разделяю этих вкусов, – добавила Ирина. И Микаэль, он как раз такой. С окружающими он может быть достаточно жестким, но со мной он ведет себя совсем иначе, мне с ним тепло, как в большом мягком пледе возле камина, да и в постели он очень нежный и чувственный, мы занимаемся с ним любовью, а не сексом. С ним во мне просыпается женщина, хочется иногда покапризничать, – рассмеялась Ирина.

– Тогда за него, за Микаэля Янссона, лучшего из мужчин! – подняла Юля бокал и тоже рассмеялась.

Послышался привычный «чин-чин». За темным окном городская иллюминация переливалась разноцветными огнями, и Юля, поднявшись из-за стола, закрыла жалюзи и включила бра.

– А ты?.. Что там надумала о своем мужчине, каков он? – спросила Ирина, вызывая обычно закрытую подругу на встречную откровенность.

– Я много чего думала, – ответила Юля после осмысленного молчания и взгляда, устремленного вдаль. Сейчас очень много женщин приживалок, содержанок, ничего из себя не представляющих, что прячутся за спинами сильных мужей. Они напоминают мне паразитов, хотя такие есть и среди мужчин: они не несут никакой полезной функции, не выполняют никакой полезной роли, даже не развиваются. Вся их заслуга – это найти свое место у нужного мужчины и пить кровь, жизненные блага, они, как блохи залезают в подмышку к собаке и пьют живительную влагу, считая, что все – их жизнь удалась, но сами по себе ничтожны. Я рассуждала об этом… – Юля, сделав паузу, вернулась за стол и села рядом с Ириной.

– В общем, я пришла к выводу, что должна быть сильной, не только ради себя, – тут она вспомнила влажный, слюнявый язык Леонида Аркадьевича на своей спине, и ее всю передернуло от омерзения и от того, что она допустила это, допустила его к своей спине, своему тылу, дала этому скоту повод считать себя доступной для его поганых ручонок, став его добычей.

– Быть сильной и достойной своего сильного мужчины, оберегать его тыл, возможно, бизнес, я ведь на самом деле очень много знаю о бухгалтерии и финансах. Нести часть того силового бремени, которое несет он! Мне не надо розовозадого принца с прилизанными воском волосенками и эпиляцией по всему телу, который считает, что раз у него есть деньги и смазливая мордашка, то теперь весь мир и все бабы непременно крутятся возле него, а не крутятся просто дуры, не достойные его. Этаких принцев особенно много в шоу-бизнесе. Я хочу рыцаря, закованного в сталь, сильного, крепкого, но при этом заботливого и внимательного, и я готова стать его личной ручной тигрицей, что будет оберегать его покой. Не надо каждые пять минут спрашивать, хорошо ли мне. Я хочу быть сильной, чтобы быть достойной своего самоуважения и своего мужчины, – закончила Юлия.

– Злая стала, – заметила Ирина. Это на тебя так твой дух-защитник повлиял или этот скот твой начальник?

Юля пожала плечами: – Наверное, все вместе!

Ирина поняла, что маленькая Юля выросла. Если раньше это была куколка с детским лицом и испуганными глазами, то сейчас это был ангел, от которого ветрами шел холод высокогорных равнин и скал.

– Один из законов магии гласит: «Представляй, что имеешь, пока не получишь это», я думаю, что в твоем случае он особенно актуален, ты имеешь силового духа-защитника, но на практике в реальности его не видно, его нельзя покормить, познакомить с друзьями, заняться с ним любовью или забеременеть…

– Ты думаешь, я скоро встречу своего рыцаря? – перебила ее Юлия.

– Думаю, да! – ответила Ирина.

– Чаю хочешь? – почти ласково спросила Юлия.

– Твоего фирменного?

– Угу…

– Конечно хочу, – улыбнулась Ирина. Вечер подходил к концу, близилась ночь, за время которой они еще много чего успеют обсудить и даже немного посплетничать.

Эндшпиль. Часть первая

Поддержание максимального числа боевых сил соответствует интересам стороны, обладающей в данный момент большим игровым пространством.

Александр Алехин

Воспоминания. Они похожи на сон, и, оказываясь внутри, мы не помним, как там оказались, там мы не удивляемся, что вход в магазин оказывается на крыше с ведущей туда лестницей, а мимо ходят давно ушедшие в мир иной, которых мы знали и, вероятно, любили, а если обернуться и посмотреть, что позади, то вряд ли что выйдет. С воспоминанием все так же: подсознание ищет, что нам показать взамен на наш запрос, а иногда и вовсе редактирует, блокируя болевые точки и ретушируя давно забытые образы. Тем не менее воспоминание захватывает нас, мы переживаем его события снова, не в силах подняться над ним и увидеть, то, что было до него.

Это воспоминание было для Марка самым болезненным и наиболее ключевым, повлиявшим на формирование его будущего «я», непроизвольно заложив основу его психической нестабильности и уродства. Он не хотел возвращаться к нему: оно нестерпимо остро пронизывало и мучило его всю оставшуюся жизнь.

Обычно в школах считалось за развлечение, выбрав объект для насмешек (того, кто послабее и поменьше), закинуть его вещи на высокий шкаф и смотреть, как он, подпрыгивая, неловко пытается их достать. Так было и в тот день. Марк стоял в раздевалке возле шкафа и, задрав голову, тщетно пытался линейкой дотянуться до своего мешка со сменной обувью. Урок физкультуры закончился, и ребята, посмеиваясь над ним, спешили домой. Еще стояли теплые дни бабьего лета, и задерживаться мальчишки после уроков не хотели, тем более что была суббота и многие уезжали из города. Домой хотел и Марк, он все прыгал и прыгал, пытаясь достать пакет с обувью, при этом, как назло, у него спадали и расстегивались брюки, и их приходилось поправлять, удивительно, как они вообще держались на этом худеньком тельце. Потешаясь над «местным гномиком», приблизилась группа девочек из его класса. Марк снова поправил брюки.

– Что ты там поправляешь?! – спросила одна из девочек, конечно, это была Лиля самая острая на язык и споры. – Там что, есть на что посмотреть? – продолжила она, и девчонки весело рассмеялись. А гном Марк, вспоминающий все это, сжал зубы.

– А может, посмотрим, что там у него? – шепотом спросила смуглая Элина. Девочки коварно переглянулись.

– Может, покажешь, что у тебя там? А мы за это достанем твои вещи? По-моему, справедливо, – добавила она. Марк напрягся и густо покраснел, схватившись за пуговицу брюк, и замотал головой.

– Ну покажи! Покажи! – обступили его девочки, хищно улыбаясь. Их забавляло, что этот маленький скромник так бурно реагирует.

– Не поможешь нам? – спросили они у выходящего из раздевалки Андрея, но он лишь усмехнулся над их предложением.

– А ты, Рубен? – спросили девочки у другого мальчика, не раз остававшегося на второй год. У того садистски заблестели глаза, он любил издеваться, высмеивать, унижать пользуясь тем, что за него всегда могут заступиться его старшие братья из его большой кавказской семьи, потому он позволял себе многое. Подойдя ближе, он начал бороться с Марком, стремясь схватить его за руки, пока девчонки тянули с того брюки, но Марк оказался на удивление сильным. Ему уже не было стыдно, его била нервная дрожь напряжения, а из глаз должны были вот-вот брызнуть слезы. Одной рукой он выкручивался из рук Рубена, а другой держал мертвой хваткой свои брюки.

– Ладно, давайте оставим его, – предложила Оля, и Марк с благодарностью посмотрел на нее, и его хватка немного ослабла, но Наташа, подбежав сзади, с силой рванула его брюки вниз, показав всем его сморщенный от страха член и лобок, на котором еще не начали расти волосы. Послышался смех, все показывали на него пальцем, а Рубен, обхватив его сзади, держал за руки, чтобы девушки успели получше все рассмотреть. Чем одна из них, самая любопытная, Элина, тут же воспользовалась. Подойдя ближе, она чуть нагнулась и, морщась, произнесла:

– Даже не обрезанный? Может, потому что такой маленький, если обрезать совсем ничего не останется, – справедливо предположила она, тем самым показывая, что, в отличие от других девочек, она в этом вопросе уж точно разбирается. И позже добавила:

– Мальчик с пальчик.

– Мальчик с пальчик! – закричали все, весело смеясь.

Неизвестно, чем закончилась бы эта игра с гениталиями Марка, если бы в комнату не вошла учительница.

– Что здесь происходит!! – в ужасе закричала она, и ее глаза под линзами очков даже округлились от увиденного. Было только начало учебного года.

Марк вырвался из воспоминаний, дернувшись всем телом в сторону, отчего чуть не въехал в едущую рядом машину, но он вовремя выровнял руль и, тяжело дыша, включил радио, чтобы потоком шума, рекламы, музыки, пустой болтовни ведущих отключиться от этих переживаний, так настойчиво преследующих его.

– Эта пробка на Садовом кольце никогда не закончится, – подумал он, стремясь быстрее попасть домой.

С интересом ребенка, которому подарили новую игрушку, Марк изучал мир порнографии. Первый раз он увидел раздевающуюся на камеру девушку у себя на работе, ему показали вебку, девушку проститутку, впрочем, она себя таковой не считала, показывая свое тело за деньги и даже мастурбируя на камеру. Марк вперил в маленький экран все глаза, одновременно стараясь не показывать своего возбуждения, а потому он сглатывал слюну, лишь когда отворачивался от экрана, бросая взгляд на дверь комнаты, в которой он сидел вместе с другими слесарями. По окончании рабочего дня он поспешил домой к компьютеру, маленькому нетбуку, приобрести который и где подсказал ему Денни. Нетбук был не новый, и Марк пользовался им нечасто, но в этот раз он прилип к окну компьютера основательно. Теперь он знал, как доставить удовольствие женщине и что секс бывает разным, еще Марк узнал много новых поз, кроме тех двух, что были ему известны.

– Теперь я смогу стать не только настоящим мужчиной, а настоящим и опытным мужчиной! – сказал он себе, и от этой мысли стал еще счастливее. Теперь они, женщины, будут сами просить меня продолжить, особенно с новыми игрушками, заказанными из секс – шопов по интернету!

Марк так бы и плавал в облаках своих фантазий, если бы его не позвал Денни. Сегодня они шли на охоту, их ждала четвертая жертва, которую Марк выбрал из веб-проституток.

– Тебя вызывает «Филин», – передал ему один из коллег, увидев Юрия Михайловича в коридоре, неспешно идущего в сторону своего кабинета. С этим делом маньяка он совсем замотался, отчего ноги просто гудели от усталости. «Филином» за глаза прозвали Игоря Петровича Збруева, начальника следственного отдела, за одутловатое лицо и тройной подбородок, в котором кадык и другие анатомические особенности горла просто растворялись, и когда тот поворачивал голову, у всех присутствующих возникало впечатление, что они видят чудеса анатомии, лицо уже смотрит в другую сторону, а шея осталась прежней. Дополнением к сложившемуся образу служили и большие глаза на пол-лица под толстыми линзами очков. Для Юрия Михайловича такой вызов не предвещал ничего хорошего, хвалить его пока что было не за что, особенно с тех пор, как у них завелся маньяк и это известие просочилось в прессу, причем стали достоянием подробности смерти и увечья, полученные женщинами, отчего маньяка довольно быстро окрестили прозвищем «Фаллос», а органы власти, им занимающиеся, как это обычно бывает, оказались под плотной струей словесных нечистот. От такого «потока грязи» можно было захлебнуться, все это только мешало работе, а его постоянно дергали, устраивая разнос. И вот еще одна, четвертая жертва из проституток! Хотя какая разница, откуда она.

Юрий Михайлович непрестанно думал об этом маньяке. Какая-то нечистая сила ему помогает, не иначе! Получив очередной нагоняй накануне, он вдруг задумался, что будет, если его турнут из органов? Говорят, дворники неплохо получают? Неплохо?? – дурацкие слова. Да плохо они получают! На мгновенье он даже представил себя в этой роли, и взгляд жены, когда она застанет его с метлой в руках. Ведь она ушла от него как раз из-за его «собачей работы». Что она скажет, увидев его дворником? Улыбнется? «Нет, нет, не хочу этого знать! Придется искать работу где-нибудь в регионе», – подумал Юрий Михайлович и, постучав, открыл дверь. В кабинете пахло новой мебелью и свежим лаком, Юрий Михайлович знал, что «Филин» не курит, следит в своем преклонном возрасте за здоровьем и любит комфорт, особенно санатории и курорты, куда часто ездит отдыхать с молоденькими девушками. Войдя в кабинет, он обнаружил в нем помимо самого «Филина» еще двух человек. Мужчина, лет пятидесяти, начинающий лысеть, худощавый, прищуриваясь, с интересом посмотрел на вошедшего, словно оценивая по десятибалльной шкале. Вторым человеком была женщина, она стояла возле окна, и Юрий Михайлович не смог рассмотреть ее с порога.

– Познакомься, Юрий Михайлович, – начал Игорь Петрович, когда он вошел в кабинет.

– Мацоев Казбек Айратович, доктор медицинских наук, психиатр, и старший следователь по особо важным делам Никитина Наталья Дмитриевна. Женщина, отвернувшись от окна, подошла и протянула ему руку. Рукопожатие оказалось сильным и не соответствовало первому впечатлению женской хрупкости, обручального кольца не было. Женщина была среднего роста. Немного вытянутое лицо и цепкий взгляд внимательных близко посаженных серых глаз не ускользнули от Юрия Михайловича, он поймал себя на мысли, что сравнивает женщину-следователя с гончей, которую пустили по следу. С присущей ему молчаливостью он лишь кивнул каждому, пожимая руку Мацоева, он отметил для себя, что у того почти женская ладонь и такое же рукопожатие. «Какое несоответствие», – мелькнуло у него в голове.

– Я так понимаю, дело у меня забирают? – наконец сказал он.

Игорь Петрович с серьезным видом отрицательно помотал головой, давая понять, чтобы он не торопился с выводами, предоставив слово Наталье Дмитриевне, как бы самоустранился, подойдя к дальнему окну кабинета.

– Вы же работаете по этому делу с самого начала, вот уже месяц? – спокойным, демократичным голосом спросила его Наталья Дмитриевна. Юрию Михайловичу отчего-то понравился голос женщины, открытый и светлый, он производил впечатление широко раздернутых штор в теплое солнечное утро.

– Работаю, но увы, не так успешно, как хотелось бы, – мрачно ответил Юрий Михайлович.

– Тогда нам будет полезен ваш опыт. Под «нами» я подразумеваю Казбека Айратовича и себя, под руководством Игоря Петровича, конечно. Думаю, если мы объединим усилия, у нас получится добиться большего эффекта, – деликатно, даже в какой-то степени по-партнерски сказала она. Юрий Михайлович кивнул, мысленно отметив, что женщина не так проста, как может показаться на первый взгляд. И, чуть кашлянув, прогоняя настырный ком, что образовался в его горле, когда он шел в кабинет начальника, он заговорил:

– Маньяка, если он не идиот, взять сложно. Расследуя подобные дела, полагаться на мотив бесполезно. Жертвы зачастую вообще выбираются абсолютно случайно, приходится брать след по тому, что оставит после себя маньяк: слюна, сперма, отпечатки пальцев. Но если и этого нет, приходится рассчитывать на случайных свидетелей, многие из которых даже не думают, что то, что они увидели, важно; на информаторов, за счет которых раскрываются такие дела, как кража или изнасилование, в данном случае рассчитывать не приходится. Маньяки молчаливы и не делятся впечатлениями в местном баре, вдобавок, как оно часто бывает, психопаты убийцы имеют как минимум два лица, одно из которых вполне дружелюбное и даже располагающее к общению.

– Я просмотрел дела прошлых лет в попытках обнаружить возможные схемы выслеживания, – продолжил Юрий Михайлович. Глаза Казбека Айратовича загорелись, видимо, тоже готовясь к этому делу, он занимался тем же.

Пятнадцатого августа тысяча девятьсот девяностого года в Павлодаре арестован сорокадевятилетний Владимир Светличный, маньяк-детоубийца. Ему было предъявлено обвинение в двадцати трех нападениях на малолетних девочек. За шесть лет охоты на детей на счету Светличного числилось одиннадцать убийств, семь изнасилований и пять покушений на изнасилование. Он выслеживал девочек, возвращающихся из школы, в подъездах и подворотнях. Потом нападал, сдавливал им шею руками или поясом, приводя ребенка в бессознательное состояние, после чего насиловал. Двадцать восьмого июля тысяча девятьсот восемьдесят девятого года Светличный таким образом убил свою родную дочь, девятилетнюю Олю. Этот монстр в человеческом обличье не дожил до суда. Восьмого сентября тысяча девятьсот девяносто первого года его нашли повешенным в Следственном изоляторе Управления внутренних дел Павлодарской области. Взяли его за счет того, что он вошел в раж и начал делать ошибки.

– В девяностые, когда заговорили о странном феномене Ростовской области, где маньяков оказалось особенно много, думаю, Казбек Айратович поправит меня, если что, – добавил Юрий Михайлович, сославшись на слушающего его с особым вниманием профессора, – среди них оказался садист, гомосексуалист, душитель, потрошитель, некрофил, педофил и геронтофил в одном лице, Андрей Чикатило.

Чикатило нашел свою славу под такими именами, как: «Бешеный зверь», «Ростовский Потрошитель», «Красный Потрошитель», «Убийца из лесополосы», «Гражданин X». Свою кровавую жатву он начал летом тысяча девятьсот восемьдесят второго года убийством двенадцатилетней девочки. Ее тело с ножевыми ранами нашли в Октябрьском сельском районе. Дальше дело пошло как на конвейере. Но в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году он мог оказаться за решеткой. Он был задержан по подозрению в совершении одного из своих убийств, но его спасла аномальная физиология. У сыщиков имелась информация, что у серийного убийцы сперма четвертой группы, а значит, согласно криминалистическим канонам, у него и кровь должна быть четвертой группы. Но Чикатило оказался исключением из правил. У него сперма была четвертой группы, а кровь – второй. Взяли кровь, убедились, что она не четвертой группы, и отпустили. Его арестовали только двадцатого ноября тысяча девятьсот девяностого года в Новочеркасске. В тот день, отпросившись с работы, он пошел в поликлинику, чтобы сделать рентген пальца, который во время борьбы ему прокусила одна из жертв. Палец оказался сломанным. Чикатило вернулся домой, потом пошел в киоск за пивом. По дороге он пытался знакомиться с мальчиками. Тогда его и арестовали. К этому времени за ним уже продолжительное время велось наблюдение. Десять дней Чикатило ни в чем не сознавался, но потом «поплыл» и признался в пятидесяти шести убийствах. Большинство жертв подверглось после изнасилования чудовищной вивисекции – маньяк у живых еще людей вырывал внутренние органы, откусывал груди и языки, отрезал ягодицы и другие части тела. Пятнадцатого октября ему был вынесен смертный приговор, который был встречен овацией присутствующих в зале суда. Четырнадцатого февраля Чикатило был казнен в Новочеркасской тюрьме одним выстрелом в затылок.

– И опять же, его взяли за счет того, что он обнаглел: не оставляя явных следов, он сумел долго скрываться от возмездия; если бы он сохранил прежнюю осторожность, жертв было бы больше, также мне хочется заметить, что наш маньяк тоже имеет ряд аномалий, но об этом позже.

О феномене Ростовской области весьма любопытно рассказывал в интервью АиФ Амирхан Яндиев, начальник отдела Ростовской областной прокуратуры, который и занимался расследованием злодеяний большинства этих маньяков: «Все маньяки, убивая, как бы мстили своим родителям – прежде всего матерям. Чикатило в голодные годы съели брата, он это потом всю жизнь вспоминал. Черемухин, который оставил за собой пять трупов, в восемнадцать лет узнал, что мать его нагуляла на стороне, он ее после этого возненавидел. У Цюмана мать трижды выходила замуж, сыном не занималась – отсюда его ненависть к женщинам. Муханкина мать выгоняла из дома, била. Он жил на деревьях, на кладбище. О нем вообще разговор особый. Это единственный из всех маньяков, кого мне искренне жаль. Мать его волчонком воспитала. Потом его отправили в спецшколу для малолетних правонарушителей в поселок Маньково на перевоспитание. Я сперва думал – врет, а потом разыскал его одноклассников. Оказалось, из двадцати пяти человек двадцать отсидели за тяжкие преступления – вот такое перевоспитание.

– Какой-то особый пик активности российских маньяков пришелся именно на девяностые годы, кстати, дело Олега Кузнецова, которого называют самым результативным маньяком, меня заинтересовало особо. За неполных три месяца двадцатитрехлетний житель подмосковной Балашихи совершил одиннадцать убийств, два покушения на убийства и несколько десятков изнасилований, – некоторое сходство с нашим маньяком имеется.

Кузнецов свое первое убийство совершил в мае тысяча девятьсот девяносто первого года. В то время он работал водителем грузовика. Увидел голосующую девушку. Подвез. Ночью выпили, переспали. А девица посмела требовать деньги. Кузнецов обиделся, привязал девушку к дереву и забил монтировкой. А после этого вошел во вкус, оставив свой кровавый след в Подмосковье, Киеве и Москве. В Киеве он за короткое время убил пятерых. Маньяк резал девушкам веки, ножом выкалывал глаза, втыкал палки в половые органы, чтобы «уничтожить следы спермы». Одной из жертв садист вогнал во влагалище палку на глубину шестьдесят два сантиметра. Киевская милиция даже объявила награду тому, кто поймает маньяка, – новенькие «жигули». Но тот уже был в Москве. Взяли его двадцать второго марта тысяча девятьсот девяносто второго года. Когда Кузнецова привезли для проведения следственных действий в Киев, его встречала толпа человек в триста, которая наверняка бы разорвала его живьем, если бы бойцы отряда «Беркут» не спасли маньяка от самосуда. Приговорили его к высшей мере наказания.

– В российской столице любимым местом «работы» маньяка стал Измайловский парк, наш тоже первое тело оставил в парке, – сделал пометку для присутствующих Юрий Михайлович, после чего продолжил.

– Там он знакомился с девушками, гулял с ними, потом насиловал и убивал. Взяли его, кстати, оттого, что тоже обнаглел и стал совершать слишком много ошибок, – почти закончил Юрий Михайлович.

– Я хочу сказать, что поиски нашего психопата могут затянуться, пока мы мало что имеем: белая трехдверная «нива» и наличие аномалий, таких как отсутствие потовыделения и, возможно, семявыделения. Я проверил по этим признакам всех по Москве, Московской области и даже в других соседних областях, но ничего пока не нашел, сейчас жду информацию из всех остальных областей и регионов нашей страны, но это при условии, что он обращался за помощью в больницы, в ряде случаев данные так долго просто не хранят, не исключено, что он приезжий из гастарбайтеров, – закончил Юрий Михайлович.

Игорю Петровичу не понравилась эта долгая речь следователя, особенно фраза «затянуться», но он промолчал. Теперь ему есть на кого спихнуть ответственность, если все пойдет не так, а если так, то, вероятно, ему дадут новое звание или премию накануне пенсии, это было бы неплохо. У «Филина» все уже было готово к почтенному отдыху: сын хорошо устроился в Чехии, не без помощи денег отца, заработанных на несчастье и обкрадывании людей, развернул там свой бизнес и купил несколько квартир, в том числе и квартиру для отца, недалеко от курорта Карловы Вары. Что может быть лучше для регулярного отдыха на старости лет? Игорь Петрович сглотнул и, успокоившись, отвернулся от окна. Теперь слово взял сидящий за столом профессор Казбек Айратович:

– Благодарю вас, Юрий Михайлович за столь подробный отчет, особенно по поводу психологических черт маньяков, заметно, что вы занимались этим делом с полной самоотдачей. Хотелось бы сказать несколько слов о типологии маньяков, я имею в виду, их психологических типах. Вы позволите, Наталья Дмитриевна?

– Да, конечно, – ответила следователь, изучая дело «Фаллоса», она бросала испытывающие взгляды на Юрия Михайловича, который действительно вел это дело с крайним фанатизмом, что нашло отражение в материалах дела.

Солнечный свет, пригревая, растапливал снег, радуя людей, впрочем, не всех: кто-то ругался, что стало грязно, а кому-то, как Марку, было все равно, в ушах играла музыка его любимой группы «ДДТ», и он мысленно напевал ее:

Небеса на коне на осеннем параде

Месят тесто из тех, кто представлен к награде,

А по ящику врут о войне.

Я живу на весах, в это качество года,

Моя песня, конечно, дождливого рода,

Моя песня не спета…

Проходя мимо газетного киоска, он зацепился взглядом за заголовки, про него писали сразу две газеты. Остановившись, он купил обе и с безразличным видом пошел дальше, ему очень хотелось прочесть, что в них, но привлекать к себе внимания он не хотел. Выгуляв пса, он прошел на кухню и, поставив чайник, развернул первую газету. Его взгляд так и скользил по строчкам, а лицо осклабилось в самодовольном оскале. Первая статья была уважительной, а ее автор, этот Павел Капустин, показался Марку славным писакой. С приподнятым настроением он выключил свистящий чайник, закинув в микроволновку пирожки, купленные в шаверме на углу. Марк посмотрел вниз: из дырявого носка торчал большой палец, он пошевелил им, убедившись, что края дырки не натирают, сел читать следующую статью. Вторая статья оказалась довольно неприятной. Какой-то психиатр утверждал, что все начинается с семьи и что маньяки начинают свои преступления с издевательств над животными. Чувствуя, что начинает злиться, он отбросил скомканную газету с такой силой, что лежавший пес поднял морду, посмотрев на него. Марк встал, погладил пса, положил ему корма, налил свежей воды.

«Вот еще что придумали?» – говорил про себя Марк, несправедливо, по-бунтарски глядя на газету, лежащую в углу, стремясь своим взглядом пристыдить ее, как нашкодившую кошку.

– Чего-чего, а мне никогда не хотелось, и уж тем более не нравилось, мучить животных, – сказал он уже вслух.

Чувствуя, как его засасывают неприятные, как зубная боль, воспоминания из его детства, он сел и поморщился.

…Одна за другой по дороге мчатся машины, с шумом поднимая брызги текущих у бордюра грязных ручьев. На дороге, непонятно откуда, появляется кошка, серой тенью она пытается проскочить под машинами, но одна из них сшибает животное. Марк, тогда еще первоклассник, увидев это, останавливается, с минуту сомневается, а потом, глядя, как кувыркается и кричит серый в полоску комок, не в силах выпрямить голову в нормальное положение, он спешит к ней на помощь, но не успевает: животное, дернувшись последний раз, запрокидывает голову, и глаза его стекленеют, глядя в холодное серое небо. Марк, прижимая животное, теребит его, пытаясь разбудить, и плачет. «В следующий раз я успею, я помогу», – обещает он сам себе. Проходит год, и он, возвращаясь из школы, видит собаку с кровоточащими ранами. «Может, ее покусали другие собаки», – думает он. Вокруг торопятся по своим делам люди. Животное скулит и поднимает на него полные слез глаза, Марк гладит его. Понимая, что он сейчас сильно испачкается и ему попадет дома, попадет сильно, он все равно берет животное на руки и несет в ветеринарную клинику. Идти далеко, собака тяжелая, и она не переставая скулит, но Марк не сдается и несет дальше. В клинике врач внимательно смотрит на него, потом на животное, затем спрашивает:

– Твой? – Марк отрицательно машет головой.

– Понятно, – продолжает врач.

– Аня, иди сюда, здесь по твоей части! – кричит он куда-то в угловатый коридор, из которого выбегает девушка, бросая оценивающий взгляд на собаку.

– Пес бездомный, – добавляет врач.

– Кто ж тебя так? – жалостливо говорит девушка, поглаживая животное и доставая намордник. Одев это нехитрое приспособление на собачью морду, она уже более придирчиво оценивает его раны.

– Ты принес? – спрашивает она у Марка, стоящего посреди холла со следами грязи и собачей крови на одежде.

– Я, – неуверенно отвечает тот, боясь, что его вместе с собакой сейчас выгонят отсюда, да еще тумаков надают.

– Бери его и неси туда, – говорит Аня, показывая Марку на одну из комнат. Марк послушно, с особой бережностью поднимает животное и несет куда сказано.

– Ты молодец! – ободряюще говорит ему Аня и улыбается.

– Побольше бы таких, как ты, и мир был бы лучше!

Марк, которого никогда раньше не хвалили, краснеет. Его похвалили, на душе тепло, так и тянет на подвиги, спасать и спасать животных, и он, как на крыльях, возвращается домой, вновь и вновь вспоминая эту девушку Аню, ее похвалу и улыбку, и врача, который не отказал и все сразу понял.

Так Марк встретил добро, узнал, что оно есть в этом мире, хотя за грязную одежду тогда он получил от матери основательно. Спустя пару лет он снова оказывается на развилке выбора, увидев возле школы щенка. Щенок, виляя хвостом, лезет кусаться, слюнявя руку Марка, мальчик улыбается и, найдя маленькую палочку, начинает играть со щенком, бегать наперегонки сквозь дворы. Наигравшись, щенок спешит за ним домой, а Марк втайне надеется, что ему разрешат оставить собаку, ведь у них частный дом. Мальчик пробирается на кухню дома. Никого. Мать на работе, а отец еще не пришел со смены. Достав немного хлеба и молока, он возвращается к щенку. Тот принюхивается к хлебу, затем пробует, разжевывая непослушную корочку сначала на одной стороне пасти, потом на другой, пьет молоко из импровизированной миски из-под сардин и, напившись, тыкается мальчику в руку черным носом. В чулане много картона, который они собирали, чтобы сдать и получить деньги, и Марк придумал своему другу будку из картонной коробки. Он привязывает щенка и идет в дом.

Первым возвращается отец, большой и грузный человек в грязных сапогах. Марк молчит, говорить о щенке страшно, вот если бы отец сам увидел его, но тот устал и из дома выходить не хочет. По телевизору идет капитал-шоу «Поле Чудес» с Леонидом Якубовичем, и отец с азартом смотрит, комментируя и почесывая грязные пятки. Затем… «Вот этот момент», – думает Марк, тихо наблюдающий за отцом, видя, как тот выходит покурить. Ожидая ругани, он крепко зажмуривает глаза.

– Пусть его оставят, оставят, оставят, – шепчет мальчик.

– Иди сюда! – слышит он приказной рык отца. Сердце бешено колотится, страшно, но деваться некуда, на ходу надевая грязные галоши, Марк выходит из дома.

– Это что? – спрашивает отец, тыкая пальцем в щенка.

– Это, это мой друг, – мямлит Марк.

– Кто?? – закричал отец и выдохнул, почти выплюнув на Марка только что выкуренный «Беломор».

– Друг, – еще тише произносит Марк, виновато клоня голову к земле.

– Мало мне вас, нахлебников! – рычит отец. – Ты мне еще псину приволок! Друга ему захотелось! Вот вы у меня где, – добавляет он, хлопая своей широкой, как лопата, ладонью по своей шее. И, развернувшись, пинает щенка к забору.

– Папа, не надо! – кричит Марк, но отец одним рывком отбрасывает его в сени. И, подойдя к щенку, начинает забивать его своими грязными сапогами. Слышится гавканье, визг, снова визг.

– Папа, нет! – кричит Марк, плача, уже ревя от своего бессилия, он кидается к отцу, повиснув на его руке.

Щенок уже в крови, он уже не скулит, а из его пасти вяло вываливается розовый язычок. Марк, не слыша себя, орет и ревет, пока не получает оплеуху от отца.

– Друга! – не унимается тот, стягивая из штанин ремень.

– Не надо, папа!

Утро приходит резко, как всегда, глаза болят от слез, сердце бьется с болью, протяжно, как отпевание. Марк нехотя выходит на кухню, отец уже ушел на смену. Дома мать, она сурово, даже с ненавистью смотрит на него, под глазом матери синяк.

– Иди, проблемное дите! Ешь! – выхаркивает она эти слова, швыряя на стол металлическую миску с манной кашей. Марку не хочется есть.

– Мама, – произносит он с надеждой.

– Не мамкай, жри давай!

Марк смотрит в тарелку с манной кашей, сбоку варенье, красное, малиновое, мешает нехотя, медленно, белая манка превращается в розовую.

Белая манка превращается в розовую. Розовый язычок щенка вываливается из пасти. Розовый язычок из пасти, грязный сапог отца. Большой и грязный. Аппетит пропадает.

– Я что, со сранья встала просто так, что ли! – шипит мать, тараща на него свои маленькие черные глаза.

– А где Бенни? – спрашивает Марк, на ходу придумывая кличку щенку. Ведь у него должно быть имя. Вдруг он еще жив?!

– На помойке твой Бенни! – шипит мать, гремя грязной посудой в раковине…

Марк ехал в метро. Он уже несколько дней пользовался этим видом транспорта. Получив предупреждения от Денни, Марк тщательно вымыл машину, особенно багажник, почистил сиденья, протер панели и потолок, пропылесосил салон и оставил машину в таком же чистом гараже, где вопреки обыкновению многих российских гаражей, не было никакого хлама. Марк умел работать с механизмами и не брезговал овладеть новым рабочим «мужским ремеслом», когда представлялась такая возможность, потому был мастером на все руки и на хорошем счету. Вот только перекрашивать авто он не умел, а так решил бы проблему. Продавать авто сейчас было рискованно. Да и на что купить новую? Конечно, у него были некоторые сбережения, но не те, какие надо. Впрочем, Денни не требовал от него этого, а Марк и не спрашивал. За последнее время он здорово поумнел и стал понимать куда больше, чем раньше, хотя предпочитал не показывать этого. Видимо это было следствием контакта с Денни, который стал, в некотором роде, духом наставником этого молодого парня с громадным комплексом собственной неполноценности. Ведь Денни был куда более высокоразвитым существом, передавая часть знаний и умений своему подопечному. Стоило Марку только подумать о чем-то, как он уже знал об этом предмете или человеке очень и очень многое. Познавая мир через окно сверхчувственного восприятия, он научился много думать, вот и теперь решал для себя очень важную дилемму, проблему всей его жизни.

Уже став, в некотором смысле, настоящим мужчиной, куда более настоящим чем окружавшие его на работе пьянчуги слесаря, он не имел до сих пор своей настоящей женщины, отчего ему было холодно всегда и везде. И если бы не демонический огонь Денни, то Марк совсем замерз бы, став призраком во плоти, работающим до седьмого пота, лишь бы не думать ни о чем ином. Сидя в вагоне метро, он думал о том, что ценит в мужчинах современная женщина? В голове вертелась не то пословица, не то поговорка, с которой Марк был вынужден согласиться, которая гласила:

«Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда».

И где-то между абсолютной шлюхой, отдающей свои прелести за деньги, правда только в одни руки, и абсолютной дурой, отдающей свое сердце за просто так, и есть тот баланс, который выбирает для себя современная женщина, причем нужно заметить, что у каждой он свой. От осознания этого факта в мозгу Марка закипел вулкан: огненная лава злобы и ненависти и накопленное напряжение всей его жизни жирной пленкой перелились через край и стали сползать, оставляя за собой борозду остервенелой звериной ярости. Марк ощутил, что теперь он переходит в лигу совсем других игроков, других хищников современного мира. Ведь он не мог похвастаться ни внешностью, ни финансами, а с ростом в неполные полтора метра ему не светило ничего с барского стола жизни.

Было поздно, но Марк, а точнее, уже «Фаллос», не спешил домой. Мик был выгулян с трудом в этот раз, псу нездоровилось, видимо сказывались последствия его «собачей инвалидности». Да и что делать дома? А метро тянет, покачивается, удобно думать, особенно в полупустом вагоне. Неожиданно внимание Фаллоса привлекла вошедшая в вагон метро пара: молодая женщина и уже средних лет мужчина; и вопреки обыкновению, внимание его привлек мужчина. Ростом он был чуть выше Марка, с короткой седой бородкой на лысеющей голове, поблескивающей на уровне великолепной груди девушки, которая годилась мужчине скорее в дочери, чем в любовницы, в дорогой дубленке, и с золотом перстней на обеих руках. Пройдя в салон, они уселись, издевкой судьбы, прямо напротив «Фаллоса». «Интересно», – думал тот, изучая пару. Девушка была что надо, с такой аппетитной грудью, не иначе пятого, размера. Женственные полные губы, без намека на пластику, большие голубые глаза и темная челка, задорно выглядывающая из-под шерстяной вязаной шапочки притягательно манили Марка. Кожаная дубленка кремового цвета на ней тоже была не из дешевых. Чтобы владеть такой женщиной, ему надо было стать этим седовласым старичком, сидящим рядом с ней. «Фаллос» погрустнел, холод в его душе стал разрастаться, хрустя снегом и наледью на окнах. В вагоне вдруг стало жутко холодно, и только тепло дыхания пары напротив продолжало быть. И в этот момент демонический огонь, дремавший внутри него, всколыхнул, заполняя все. «А может, я просто заберу ее, на правах более сильного»? – подумал «Фаллос». И в его сознании поплыли сцены досуга с этой большегрудой брюнеткой, с каким же удовольствием он поиграет с ее прелестями, водя по ним своим непомерным естеством. На лице «Фаллоса» ничего не читалось, но девушка, сидевшая напротив, вдруг заерзала, забеспокоилась, затрепыхалась птицей, которую тащат в клетку, чтобы затем обрезать крылья. Она посмотрела ему в глаза, и ее зрачки расширились от ужаса, отчего ее отбросило в кресло, вжало в него. Ее взгляд, со страху отпрянувший в пол вагона, узрел две тени от сидящего напротив: одна обыкновенно лежащая, и другая, что лежала против света и медленно тянулась к ней, к ее тени. «Фаллос» сидел прямо, гипнотизируя девушку, словно удав, в предвкушении лакомства. Объявили следующую станцию, и богатенький мужичок встал, даже не обернувшись в сторону своей содержанки. Согласно установленному регламенту их отношений, она должна была следовать за ним, подобно породистой собачонке. Девушка вскочила следом, и, не сводя глаз с «Фаллоса» и его второй тени, осторожно задним ходом попятилась к выходу. Тот медленно повернул голову и плотоядно ухмыльнулся ей, ловя себя на мысли, что ему нравится ее животный страх.

Позже, когда старания полицейских по поимке маньяка немного стихли, он вышел на охоту. Ему очень хотелось проявить себя, доказать всем свою состоятельность, как мужчины, невзирая на рост, внешность и материальное положение, доказать всем, что он смелый и мужественный, добытчик. Хотя нет, скорее он зверь, способный попрать право другого зверя на соитие с самкой и обладание ею. Место было выбрано идеально, мрачное, темное, словно ожившее описание из книги Эдгара Алана По, даже ночь была беззвездной и какой-то вымученной, готовой вот-вот сорваться на крик отчаяния. И в этой комфортной для себя атмосфере «Фаллос» сидел, греясь в тепле своей белой «нивы». Серебристая «Субару Импреза», осветив размытую грязь дороги и груду мусора, подъехала к дому. «Фаллос», изменив голос, ответил, что сейчас выйдет из подъезда. Вылезая из «нивы», тихо притворил дверь, чтобы не хлопать, и незаметной тенью сквозь сумрак ночи подкрался к подъехавшей машине. Он постучал в стекло водителя, и оно плавно бесстрашно отъехало вниз, очевидно, водитель был крайне уверен в себе. Это был крупный, носастый, похожий на верблюда, сутенер, с большими мясистыми ушами.

– Там девушку убили, – с волнением и серьезным видом заявил Марк, тыкая пальцем куда-то во тьму подворотни.

Расчет был верным, и верзила, не удостоив его вниманием, повернул голову противоположную сторону, где копошился мрак смерти. Он отвечал за сохранность проститутки, которую привез, и должен был заботиться о ее безопасности. В руке у «Фаллоса» что-то мелькнуло, с невозмутимым видом он протянул руку внутрь салона, словно намереваясь потрогать кожаный руль «Субару», и тут же отдернул ее. Торговец женским мясом захрипел, забулькал, на горле показался тонкий разрез, из которого, как из переполнившейся чаши с водой, текла кровь. Маньяк же хладнокровно вытер и убрал нож для резки линолеума обратно. Открыв заднюю дверь, он посмотрел на свою добычу. Она была весьма аппетитной, с большой грудью и пухлыми накачанными губами, способными возбудить самого скромного мужа, одарив того фантазиями на тему орального секса, в остальном, девушка была розовощекой и широко костной, с огромными, то ли от страха, то ли в силу наследственности, карими глазами. Она еще не успела до конца осмыслить, что произошло, находясь в шоковом состоянии.

– Ку-ку, – произнес «Фаллос» и брызнул из баллончика хлороформ. Довольный собой, что догадался заменить тряпки на баллончик, он, убедившись, что девушка потеряла сознание, вернулся к сутенеру. Сунув руку в его карман, достал бумажник. «Это мне на новую машину», – довольно ухмыльнулся он, прикидывая на вес увесистый кошель, раньше ему не доводилось видеть такое количество денег, была и валюта. «Их я рассмотрю попозже», – решил он для себя. Забрав видеорегистратор и навигатор, и, вставив убитому в руку здоровенный розовый дилдо, он захлопнул дверцу, предварительно включив печку на максимум. Это его подарок полицейским и тем, кто это тело найдет. Подогнав свою «ниву» поближе, он погрузил в нее тело девушки, сковав, как обычно, руки и ноги цепями, в рот же он засунул резиновый черный кляп, одеваемый «жертве» на голову вовремя садомазохистских удовольствий. «Фаллос» впервые воспользовался им, и с удовлетворением заметил, что кляп весьма органично смотрится, окаймленный растянутыми от натяжения пухлыми силиконовыми губами. Следующий день не принес Фаллосу облегчения – он вышел из привычного графика, хотя нагнать его и довести девушку до готовности он успеет. Перед уходом на работу он вколол ей приличную дозу героина; через два, три дня постоянных уколов она будет уже никакая. Но как быть со следующей неделей?

Денни, молчавший весь день, к вечеру предложил ему повторить столь удачно прошедшую охоту. На этот раз они выбрали другое место, но тоже мрачное и заброшенное. Марк, обойдя окрестности на предмет наличия бомжей, наркоманов и гопников, с удивлением заметил, что никого из них нет. «Что тут скажешь, Денни знает свое дело»! – подумал он, и вернувшись к машине, набрал уже другой номер, под заголовком «Клубнички – Индивидуалки». Волнительные минуты ожидания потекли, и вскоре к дому подъехала невзрачная на вид «Шкода Октавия», телефон зазвонил. Фаллос повторив уже заготовленную фразу, вышел из машины. На этот раз за рулем сидел молоденький паренек с мелкими чертами лица, что делало его облик похожим на мышонка, серым и не запоминающимся, телосложение было худощавое, почти как у Марка, только руки и ноги длиннее. Но это не имело значения, потому что было уже учтено. «Фаллос» оскалился улыбкой олигофренов, это была его маска – обличье на время этой охоты.

– Чего тебе? – спросил парень.

«Фаллос», взвизгнув, как это делают умалишенные, и даже приспустив слюну, тыкал пальцем во тьму, а как только парень повернул голову, влил ему на одежду бутылку с водой, в которой была разбавлена собачья моча.

– Ах ты сука! – взревел сутенер, вылезая из машины. Поставив одну ногу, затем другую, он уже собирался сделать усилие и, распрямившись, встать, как «Фаллос» резко кинул руку вперед. Лезвие вошло в горло чуть ниже перстневого хряща, вскрыло трахею, дойдя почти до пищевода и с алыми брызгами, упавшими на стекло двери, вышло из плоти. Одним коротким ударом ноги «Фаллос» закинул торговца женским мясом обратно в салон, где тот бухнулся на два сиденья, тут же, открыв заднюю дверь, он, не глядя, быстро брызнул туда добрую порцию хлороформа. Вернувшись к сутенеру и понаблюдав за конвульсиями, он оценил содержание бумажника, как удовлетворительное, и все остальное по накатанной уже схеме. Подогнал свою машину и пошел любоваться уловом.

Вопреки предыдущей, эта проститутка была миниатюрной брюнеткой, с маленькой, словно созданной для рук «Фаллоса» грудью, смазливое личико было по-детски невинным, такие лица бывают у фей в детских книжках для девочек. Повторив процедуру со сковыванием и кляпом, который в этот раз был просто тряпочным, «Фаллос» отъехал, не забыв при этом о крышке и бутылке с собачьей мочой: ее, силиконовые перчатки и нож он выкинет в реку по пути в убежище, в котором он хранит девушек, последнее уже стало ему вторым домом. Теперь он снова в привычном графике, а долгожданный день, когда он побалует себя добычей, уже скоро, вот-вот.

На следующий день Марк по дороге с работы, он увидел сбитую собаку, не задумываясь, он свернул в сторону бедного животного, рядом с которым уже стояла миловидная девушка.

– Как она жить будет? – спросил он, глядя то на нее, то на поскуливающую собаку. Девушка была худющей и плоскогрудой, но ее трогательно живые глаза были полны слез и боли, она сочувствующие смотрела на животное так, будто ей есть дело до всей несправедливости этого мира.

– Надеюсь, что будет, – робко ответила она, поглаживая покрасневшую от крови шерсть.

– Давай, может, в ветеринарную клинику отвезем? – нашелся Марк, которому хотелось и помочь покалеченному животному, и пообщаться с понравившейся девушкой.

– Да, конечно, я помогу, – ответила она, и они вместе осторожно подняли собаку, особенно бережно придерживая задние кровоточащие лапы животного.

«Паренек какой-то странный, маленький. Недоразвитый, что ли? Хотя о чем это я. Бедный пес! А у меня и денег на лечение нет!»

– Ты что-то сказала? – спросил Марк, не понимающий, что это нашло на эту девушку? Говорить такое!

– Я нет, – удивленно ответила она.

«Точно странный, вонючий какой-то, что он, не моется совсем? Руки какие коротенькие, ужас! Может, у него деньги есть за собаку заплатить?»

На этот раз Марк чуть не вылетел на встречную полосу и в немом вопросе уставился на свою попутчицу.

– Нравится мой подарок? – услышал он вдруг голос Денни.

– Что это было? – не понял Марк.

– Теперь ты можешь слышать мысли других людей, – ответил Демон. А ты уже решил распустить слюни, поверил, что этой малышке будет до тебя какое-то дело?

Марк сглотнул, ему стало тошно. «Поскорее бы довести собаку, и все!» – подумал он.

Но это было лишь начало, а полученный дар чуть не лишил того рассудка.

«Какой мальчонка-то страшный, маленький. Карлик, что ли?»

– Что вы говорите, бабушка? – не понял Марк.

– Я говорю, кран-то что, менять придется?

«Ух ты, хоббит! Нет, ну реально хоббит. Обалдеть. Бильбо Бэггинс из Шира».

«Мам, смотри, какой маленький?»

«Показывать пальцем не хорошо. Перестань».

«Его, наверное, мама не любила, уронила, когда он был маленький».

«Глупости, от этого дети не уменьшаются. Врешь ты все!»

«А вот и нет! Если ребенка уронить, то он потом карликом станет! Давай у мамы спросим? Мам…»

«А ручки, ручки-то?..»

«Бедный, наверное, инвалид?»

– Нееет! Денни, пожалуйста хватит. Нееет, я больше не могу!!! – не выдержал Марк, схватившись за голову.

– Что значит хватит? – не понял Демон. Неплохо знать, что думают о тебе окружающие.

– Ну пожалуйста, Денни, я с ума сойду. Неплохо, конечно!

– Ты усвоил урок?

Марк, вспомнив лица людей, их лицемерные маски доброжелательности и воспитанности, истерично замотал головой.

– Понял и усвоил. Я ненавижу их всех!

– Правильно! Люди никогда не примут тебя! Ты всегда будешь карликом – инвалидом! О матери узнать правду хочешь?

Марк испуганно посмотрел в окно своего авто, под дождем шли, бежали люди, со своими мыслями, со своими семьями. Со своими матерями.

– Хочу, – тихо прошептал он.

Отделавшись от тела пятой жертвы, «Фаллос» решил прогуляться, гнев, владевший им всю последнюю неделю, не утихал. Денни сообщил ему, что скоро покинет его, предоставив самому себе. Спорить было бессмысленно, остановились на числе жертв равной десяти. Марк еще не решил, что будет делать без Денни; эти мысли навевали тоску и холод, собственный демонический огонь в душе, увы, не мог пока похвастаться высокой температурой, вдобавок еще заболел Мик, пес почти не ел, регулярно поскуливая в своем углу.

– Ну что, Мик, пойдем гулять? – спрашивал его Марк, указывая на входную дверь, но пес лишь отводил грустные глаза. В ветеринарной клинике сказали, что у собаки проблемы с почками и посоветовали, другой, более профессиональный корм, но улучшений пока не наступило. Мик попал к Марку уже взрослой собакой, и сколько тому на самом деле лет он не знал. «А вдруг короткая и сложная собачья жизнь Мика подходит к концу?» – думал Марк. Мысли о том, что он останется, один без Денни и Мика, наводили на Марка страх и гнев.

Он шел по темным улочкам, остро ощущая свое одиночество, что тоскливо выскребывало его нутро где-то под ложечкой. Из освещенных окон веяло теплом и домашним уютом, манящими запахами жареной картошки и печеных пирогов, и даже уплывшего молока, кто-то смеялся, шутил, играла музыка, и было много этих огней, которые он так жаждал и ненавидел. Ему хотелось вторгнуться в их мир, вооруженным черной завистью и котлом гнева, залить их уют агонией, болью, чтобы навсегда погасить в них радушное семейное тепло, поселив в домах скорбь и печаль. На глаза Марку попалась будка телефонного автомата. И в голове молниеносно созрел план. Стоило ему только подумать, как номер телефона сразу всплыл в сознании, и он набрал его.

– Алло. Вы позвонили на передачу Максима Галкина «Кто хочет стать миллионером», – услышал он в трубке веселый и жизнерадостный голос молодого человека лет тридцати. На заднем плане играла гитара, кто-то пел. Марк улыбнулся, он попал куда надо.

– Это квартира Павла Капустина? – спросил он.

– Да!! – все так же весело ответил голос. А вы кто?

– Я «Фаллос».

– Да ладно. Слышь, Леха, харе разыгрывать, это неприкольно, – не поверили ему на той стороне трубки.

– Нет, это не Леха, – продолжил «Фаллос».

– Вы написали обо мне очень подробную статью, не совсем правильную, конечно, но уважительную, я это одобряю, особенно понравилось ваше отношение к полиции и вот это выражение «по-видимому, его разыскивают растения, потому как даже собаки, не имеющие мозгов, способны взять след». На другой стороне трубки повисла тишина, хотя музыка и смех фоном продолжали звучать.

– Вы еще тут? – спросил Марк.

– А…а. Да!

– Это хорошо!

– Что вы хотите? – в голосе, наконец, возникли первые очертания испуга.

– Взаимовыгодного соглашения, Павел, – ответил Марк и, откинув голову, зажмурился: необходимая информация тотчас возникла в его голове.

– Или вы привыкли, когда вас называют Игорь Кузнецов? Кстати, как вас называли в детстве? Кузя?

– Откуда вы знаете? – откровенно испуганно спросили на другой стороне, на этот раз музыка и смех стихли. Марк задумался, что там сейчас происходит, было бы весело посмотреть.

– Я много чего знаю, например, о вашей подруге! – Марк снова зажмурился, ожидая, когда имя всплывет внезапным озарением.

– Кира, нет, кажется, Карина, ее ведь так зовут? А почему у вас нет детей? Из-за раннего аборта? Вашей подруге надо было вести себя более сдержанно в молодые годы и держаться от плохих мальчиков подальше.

– Что вы хотите? – в голосе зазвучала сталь и сдерживаемый страх.

– Взаимного соглашения. А мои познания пусть вас несильно пугают, если вы будете играть по правилам, то я никогда не приду ни к вам, ни к вашей подруге. В то время как ваша карьера, я думаю, взлетит немного повыше, – уже более дружелюбно добавил «Фаллос».

– Хорошо, что мне делать? – спросил Павел, он же Игорь.

– На прошлой неделе я убил двух сутенеров, в руках у каждого я оставил по розовому дилдо в качестве намека. Убил лезвием по горлу, оставил в тепле их автомобилей, печку не выключал. Девушек, которых каждый из них привез, я оставил себе. Так вот, идиоты полицейские даже не поняли, что это я. Я хочу, чтобы вы рассказали об этом в следующем номере.

– Как я докажу своему начальству, что это вы? Меня ведь могут уволить за это? Вы меня точно не разыгрываете?

– Нет, – холодно ответил Фаллос.

– Пятую жертву найдете…– Марк назвал адрес.

– Там будут гаражи и заброшенный гараж с ржавой дверью, на ней висячий замок, позади замка приклеен ключ. В гараже тело, я включил там тепловентилятор, чтобы оно не остыло. Вы будете первым.

– Как я… – не успел закончить Павел, но в трубке уже послышались гудки.

Марк удовлетворенно выдохнул. «В этом доме сегодня точно веселиться не будут», – подумал он и отправился в обратный путь домой. Заметив гурьбу детей, играющих в столь поздний час во дворе, он захотел обойти их, но ноги сами повели его в эту сторону. «Почему бы не взять одного себе? – подумал Фаллос. – Мне же нужен друг, когда не станет Денни и Мика».

Эндшпиль. Часть вторая

В этой проклятой жизни все узнаешь. Кажется, я уже начинаю узнавать. Просто внутри все умирает, и тогда все очень легко. Живешь, не живя, как очень многие люди почти всю жизнь. Наверно, так оно и бывает. Наверно, так оно и должно быть.

Э. Хемингуэй «Иметь и не иметь»

После того как следственная группа была усилена Натальей Дмитриевной и Казбеком Айратовичем, работать стало проще, прежде всего его уже меньше вызывали на ковер, да и прессу немного приструнили, видимо, не обошлось без воздействия Генеральной прокуратуры. Сконцентрировавшись на деле, Юрий Михайлович вновь задал себе вопрос: где можно содержать и насиловать женщин, не привлекая при этом внимания? Ведь все сообщения о криках и драках проверялись им с особой тщательностью. Да и место должно быть в том районе, где девушек находят, ездить из пригорода Москвы с трупами в багажнике очень рискованно, если, конечно, в кармане нет ксивы. О том, что маньяк, возможно, сотрудник правоохранительных органов, Юрий Михайлович уже думал, такой человек в форме мог производить впечатление надежного, с которым можно безопасно сблизиться, стать «понятой», свидетелем или просто сесть в машину. Но об этой своей догадке Юрий Михайлович пока помалкивал, такое обвинение могло наделать шуму. Так, значит, если он не полицейский, то где содержит девушек? Вновь вернувшись к этому вопросу, он устало потер глаза. Наталья Дмитриевна, бросив на него оценивающий взгляд, спросила:

– Кофе будешь?

Юрий Михайлович, иронично и немного грустно улыбнувшись кивнул, решив поделиться с коллегой своими предположениями. В результате у них родилась идея объявить план перехват по Москве, усиленно проверять белые «нивы», кроссоверы и внедорожники светлого цвета, на тот случай, если последний свидетель ошибся. Целью было, конечно, взять монстра, но помимо этого, и это была идея Натальи Дмитриевны, проверить состоятельность гипотезы Юрия Михайловича по поводу «оборотня в погонах», которым мог оказаться «Фаллос».

Учитывая, какое количество полицейских было поставлено на уши помимо патрульной службы и дорожно-поисковой службы, поимку маньяка можно было считать уже делом решенным, если только он не из числа служителей правопорядка или же из числа к ним приближенных. Отметив на карте места обнаружения тел, Юрий Михайлович и Наталья Дмитриевна отправились в эти районы искать свидетелей или возможные «логова монстра». Промусоля растаявший снег вперемешку с грязью во всех дворах и подворотнях, они выбились из сил уже на третий день, машина проезжала далеко не везде, да и постоянные пробки существенно мешали передвижению, оказалось, что, ведя такие поиски, легче передвигаться на метро, так они и поступили.

Во мраке заброшенного дома танцевали тени холодного ужаса. Стекла, камни использованные шприцы и презервативы выделялись на фоне лежащего здесь мусора. В этом месте было совершенно немало убийств, изнасилований, нередко сюда просто привозили уже мертвые тела, и лишь бомжи, иногда гревшиеся здесь, могли напомнить этому развалившемуся дому о его былом счастье Юрий Михайлович смотрел в большую черную лужу возле дома, в котором тот отражался, надеясь найти ответы на свои вопросы.

«Грязно, как же все это грязно! Заброшенный дом – порванная семья. Грязь и тоска быта человеческих судеб, что оказались лишены своего дома, своего счастья».

– О чем задумался? – тронула его за плечо Наталья Дмитриевна.

– Об этом кошмаре, – ответил он, кивнув в сторону валяющихся шприцев и современной наскальной живописи, украшавшей правую стену дома.

– Ах, об этом? Дети, – пожала плечами она, словно такой ответ мог объяснить все.

– Детская жестокость, откуда она, по-твоему? Уж не оттого ли она существует, что есть в каждом из нас? Мы все в какой-то степени несем зло, а дети лишь зеркала нас и нашего общества, они отражают то, что еще не скрылось под пылью прожитых лет и общественных правил, и норм.

Наталья Дмитриевна, снова обернувшись, посмотрела на разрушенные стены дома, словно на них, как на некоей библейской стене, были начертаны скрижали общечеловеческой мудрости.

– Да, вероятно, ты прав, – ответила она, помолчав.

– Но ты должен включить во внимание, что в наше время надзор за жестокостью в семье начал вестись!

– Ты имеешь в виду ювенальное право?

– Разумеется…

– Я думаю, это лишь попытка, и я бы не сказал, что удачная. Конечно, ты сейчас начнешь говорить обо всех ее плюсах…

– Конечно начну, – перебила его Наталья Дмитриевна. – Ты даже не представляешь, какое количество детей в России подвергается насилию в семье, да и про насилие по отношению к женщинам не стоит забывать.

– Согласен. Но помогает ли это? Вот на Западе все эти механизмы уже работают не один год, я бы даже сказал, несколько десятков лет. Так? А что толку, они до сих пор лидируют по количеству маньяков и убийц, семьдесят процентов существуют именно там.

– Что-то я перестаю тебя понимать. Ты же сам говоришь о детской жестокости как о зеркале семейных отношений?

– Говорю, – утвердительно сказал Юрий Михайлович. Нет, ну конечно, в России на фоне антизападных настроений подобные вещи, как ювенальное право, воспринимаются в штыки, да и наши социальные работники далеки в плане своего образования и чуткости от работников тех же служб на Западе, и работают слишком топорно и грубо. Да и вообще, в этой сфере много проблем! Но я не об этом, а о том, что каждому ребенку нужен индивидуальный подход, некоторых не мешало один раз как следует наказать – поставить в угол, лишить видеоигр на неделю или месяц, дать ремня, чтобы у них в голове сложился паззл, что такое хорошо, а что такое плохо. А других бить и наказывать категорически нельзя, с ними достаточно просто поговорить, что называется, «по душам», ведь вследствие необдуманных действий ребенок может сломаться, а «сломанную игрушку», с которой не умеючи обошлись, уже не склеишь, и сделать полноценной личностью сложно.

– Ты думаешь, что такого монстра, как «Фаллос», много били в семье? – подхватила нить его размышлений Наталья Дмитриевна.

– Много или, наоборот, мало, – развел руками Юрий Михайлович.

– Но если бы к его воспитанию, как к воспитанию любого ребенка, подошли бы индивидуально, то мы бы с тобой тут не стояли и, вероятно бы, даже не познакомились. Человеческое общество еще не овладело той чуткостью и мудростью, чтобы смотреть на процесс воспитания ребенка в комплексе, и не включило в этот комплекс семью, расставив при этом все приоритеты «правильно». Каждый ребенок, и особенно мальчик, учится строить отношения с противоположным полом через призму его отношения с матерью, беря за пример отношения в семье, и уже после идет влияние социальной среды. Когда я смотрю на этот разрушенный дом, я вижу разрушенную семью, а то, что семью, в которой рос наш маньяк, назвать нормальной нельзя, мне уже давно стало понятно.

– Да уж, – подытожила все сказанное тяжелым вздохом Наталья Дмитриевна. Вот когда поймаем его, тогда и спросим! Пойдем, нам нужно двигаться дальше, стоя здесь и размышляя об особенностях детской жестокости, мы ничего не добьемся.

Вытянув уставшие ноги под конец третьего дня поисков, Наталья Дмитриевна, расстегнув сапог, потерла начинавшую ныть лодыжку. Все их труды ни к чему не привели.

Тягостно затянувшееся молчание она прервала вымученным полушепотом:

– Неужели он действительно полицейский? Так же не бывает, чтобы никто ничего не видел?!

С неба, будто укутанного белым саваном отчаяния, непрестанно лил дождь, на кабинет опустился сумрак. Юрий Михайлович сидел какое-то время в темноте, собираясь с силами, после чего включил свет настольной лампы. Наталья Дмитриевна уже ушла, оставив в кабинете легкий флер духов, как отголосок другой, нормальной жизни.

Маньяк! Что же им движет? Или, может быть, ей? Возможно ли, что это женщина? Михалыч задумался, восстанавливая в памяти обрывки различной информации. Вопреки общественному заблуждению, что маньяки, как правило, мужчины, женщины-маньячки тоже существовали.

Бэлла Соренсон Ганнесс, на счету которой сорок две жертвы, убивала ради денег и удовольствия. Некоторые исследователи полагают, что эта женщина убила также двух своих дочерей, отравила, для того, чтобы получить страховку. Официально смерть детей Бэллы считается результатом болезни, однако, судя по ряду признаков, ее могло вызвать и отравление. Ее муж позднее умер при весьма странных обстоятельствах. Впоследствии ее прозвали «черной вдовой». После убийства супруга она решает приобрести ферму, однако, полученных денег не хватает. И тогда женщина начала соблазнять мужчин пожилого и среднего возраста. Бэлла заводила любовную переписку с ними, выходила замуж, а затем мужья умирали, а «черная вдова» получала доход. Согласно слухам, в земле, на участках, принадлежащих Ганнесс, захоронены сорок два тела. А женщина заработала около четверти миллиона долларов.

Джейн Топпан – медсестра, убивавшая слабых и больных людей. Известно, что отец ее был сумасшедшим, и девочка провела детские годы в приюте, находящемся в Бостоне, впоследствии выучилась на медсестру. Женщина была обвинена в совершении одиннадцати убийств, но, находясь под стражей, призналась, что убила тридцать одного человека. Топпан хотела стать рекордсменкой по убийствам. Ее признали сумасшедшей, и она провела остаток своей жизни в психбольнице для преступников.

Розмари и Фред Уэст. Тот случай, когда женщина охотилась на людей вместе со своим супругом. Они подбирали жертв на улице, предлагая им еду и жилье. У пары было восемь собственных детей. Она зарабатывала на жизнь проституцией и отличалась садистскими наклонностями, он был таким же извращенцем. На счету этой семейной пары десять убийств, в числе жертв – собственная дочь Хизер. Кроме того, Роза была признана виновной в гибели Чэрмейн, своей падчерицы, а Фред намекал, что на их счету смерть более двадцати человек!

Беверли Эллитт, прозванная «ангелом смерти». Женщина являлась дипломированной медсестрой. Она убивала детей, впрыскивая им в кровь инсулин или хлорид калия, чтобы вызвать остановку сердца. Всего на счету этой женщины четыре совершенных убийства и еще девять покушений. Самой старшей жертве было пять лет, а младшей два месяца. Психиатры, изучавшие этот феномен, пришли к выводу, что она страдала весьма необычным расстройством – синдромом Мюнхгаузена. Эллитт еще в детстве любила притворяться тяжелобольной Мотив ее убийства и причинения боли другим – привлечение к себе внимания. Беверли отправили в больницу для душевнобольных преступников, ей было назначено тринадцать пожизненных заключений. Родственники убитых ею детей грозятся расправиться с ней, если женщину когда-либо выпустят на свободу.

Ирина Гайдамчук не отличалась особенными чертами или асоциальным поведением, выходящим за рамки общественного порядка. Но была у этой безработной тайна – ее страстное желание убивать, которая достаточно быстро переросла в практику зверства. За всю свою «деятельность» женщина отобрала жизни не менее, чем у семнадцати пенсионерок со своего родного города. Своих жертв, чей возраст колебался в пределах от шестидесяти до восьмидесяти семи лет, она убивала с помощью молотка, хаотично нанося удары и добивая. Девушка вела замкнутый образ жизни и вообще мало с кем общалась, а потому поймать преступницу было достаточно проблематично. Более того, Гайдамчук практически после каждого убийства меняла свою внешность и старалась сменить место жительства. Поймали маньячку в две тысячи десятом году и приговорили к двадцати годам лишения свободы, так как в соответствии с принятым законодательством осудить женщину к пожизненному сроку невозможно.

Мадина Шакирова – уроженка Татарстана. Родом из села, где ей не раз приходилось убивать скот и домашних животных, она убивала женщин ради того, чтобы удовлетворить потребность убийства внутри себя, к чему подталкивали ее болезненные фантазии. Потом она встретила «родственную душу» своего сожителя и факты убийства участились, но теперь каннибалы употребляли тело своих жертв непосредственно в пищу. Более того, сама Мадина продавала мясо человека и фарш соседям, которые покупали с удовольствием, так как знали ее в качестве добропорядочной и опрятной хозяйки.

Юрий Михайлович устало откинулся на спинку стула. «Но как быть с сексуальным подтекстом?» – думал он, отталкиваясь от одной версии к другой и стараясь не упустить ничего в надежде, что перегруженный информацией мозг рано или поздно выдаст что-нибудь полезное. Сексуальный мотив можно объяснить лишь мужской рукой убийцы. Как же он выбирает своих жертв? Все девушки привлекательные молодые в возрасте от восемнадцати до двадцати восьми лет. Но этого мало! Юрий Михайлович понимал, что при выборе жертвы любой маньяк оценивает ее по нескольким критериям. Возможно, «доступность»? Жертвы «Фаллоса» пуританскими нравами не отличались. Но и этого мало! В наше время по такому признаку нечего и думать, чтобы поймать маньяка! Понимая, что нужно уделить больше внимания личностям девушек, Михалыч поежился, как от холодного сквозняка. «Как вообще должна вести себя девушка, чтобы не стать жертвой маньяка», – подумал он, решив действовать «от обратного». Как правило, жертвами становятся люди слабые, при чем речь идет не о физическом состоянии, росте или весе, а психологическом. Если человек психологически не устойчив, он впадет в панику и его парализует страх, а с такой личностью справиться очень легко. Серийный убийца прекрасно чувствует эту слабость на подсознательном уровне. Как хищники при оценке стада безошибочно выбирают в нем старых или больных, так и маньяк своим звериным чутьем находит и определяет добычу. Наоборот, если человек внутренне собран и спокоен, хладнокровно и расчетливо разграничивает рамки общения с ним, показывая готовность к сопротивлению или даже убийству нападающего, с таким справиться гораздо сложнее. Любой маньяк это чувствует. Не стоит забывать и о предусмотрительности, подразумевающей не садиться в машины незнакомых людей и не заходить с ними в лифт, особенно это касается девушек. Пусть незнакомый мужчина едет в лифте один, такое отношение покажет, что вы личность, и уж никак не доступная жертва для маньяка или насильника, способного совершить преступление прямо в лифте за несколько минут, нажав кнопку «стоп».

Михалыч сосредоточенно изучал фотографии, взятые из социальных сетей. Девушки улыбались, мечтая и планируя что-то на вечер, на жизнь. Все они когда-то родились, плакали в мокрых подгузниках, слушали сказки, ходили в детский сад, в школу. Кто-то, возможно, даже сидел на плече старшеклассника, давая первый звонок первого сентября. Как же так, все это вдруг оказалось перечеркнутым и бессмысленным из-за какого-то недочеловека, чудовища, монстра! Фотографии с места обнаружения тел пугали своим душераздирающим уродством, являя лишь отдаленное сходство с предыдущими. Михалыч оторопел: все эти яркие, кричащие эмоциями фотографии стремительно теряли цвет, становясь безликими, черно-белыми фото, как из прошлого века, по которым уже прошла смерть! Юрий Михайлович отложил фото. И откуда только взялся этот «Фаллос»!

Вот, к примеру, феномен маньяков Ростовской области, в которой одно время их было особенно много. Почему? Не является ли причинной этого имевший место в Советском Союзе каннибализм, в том числе и в Ростовской области, в послевоенные годы? Раньше, в незапамятные времена, чтобы прокормить семью, мужчины шли на охоту на мамонта или оленя, а в ряде случаев даже пили их кровь, чтобы заполучить силу зверя. Но что будет, если кормить человека кровью и мясом человека? Не вырастет ли из него охотник на людей? Ответа на этот вопрос старый следователь, конечно, не знал. Как и ответа на другой: остановится ли «Фаллос» когда-нибудь? Сможет ли? Наступит ли внутри него безмолвие и тишина еще при жизни. Ведь похожий прецедент был в Америке, когда маньяк-убийца по прозвищу Зодиак вдруг остановился, и его так и не нашли.

На следующей неделе нашли труп пятой жертвы, и их вызвали на ковер. Журналист Павел Капустин, обнаруживший труп, напечатал интервью с «Фаллосом», рассказав об убийстве двух сутенеров.

– «Фаллос» впервые убил мужчину? – с ужасом произнес Юрий Михайлович, когда они вернулись из Генеральной прокуратуры. Казбек Айратович, позже подъехавший в Следственный отдел, тут же пустился в долгий монолог на тему структурного изменения личности серийного убийцы. Но «приятные вести» от маньяка на этом не закончились, «Фаллос» сообщил журналисту, что решил похитить ребенка!

Последнее не лезло уже ни в какие ворота, информацию моментально сняли с печати, Капустину поставили охрану, а заодно и несколько «жучков для прослушки». Озлобленность, желание свернуть шею этому недочеловеку витала в воздухе, подобно дыму выкуренных на нервах сигарет, даже «Филин» ходил какой-то нервный и дерганный, сверкая пламенем глаз под окулярами своих очков, не в духе были и опера из убойного отдела работающие вместе Юрием Михайловичем и Натальей Дмитриевной. Григорий, которого все называли Жорой, то и дело приходил слегка подвыпивши, правда на его печальном, как у Пьеро, лице это никак не отражалось, хотя запашок витал. Александр, которого звали Санчо или «Целкодер» за его любовь к малолеткам, и особенно к малолетним проституткам, которых он «крышевал», тоже имел неважный вид и впадал то в одну крайность беспечного пофигизма, то в другую – маниакальной озлобленности, что мешало делу, как на это ни посмотри. Все сотрудники полиции были поставлены на уши, особенно это касалось участковых, в чью компетенцию входило контролировать ситуацию с малообеспеченными семьями, где дети традиционно заканчивали свою жизнь либо на панели, либо на зоне, в том числе в качестве «рабочих петухов». Последнее было неудивительным: после растления каким-нибудь педофилом мальчик, еще совсем ребенок, понимал, что подобное не одобряется обществом, но спрос на мальчиков и девочек в узких кругах существует и за это хорошо платят. Взрослея с такой искореженной психикой, подросток вскоре пополнял число так называемых универсалов, людей, способных вступать в сексуальные отношения как с женщиной, так и с мужчиной, за деньги.

Это случилось спустя двое суток после предупреждения «Фаллоса», пропала пятилетняя Кася. При виде фотографии, с которой на него смотрела ясными, не знавшими зла глазами светловолосая девочка, у Юрия Михайловича сжалось сердце и перехватило дыхание от осознания, что где-то сейчас творится зло и он не в силах этому помешать, он чуть не получил сердечный приступ. Дотянувшись до ручки, он открыл окно. Ворвавшиеся в комнату запахи выхлопных газов несильно улучшили душную атмосферу кабинета, но посторонние уличные шумы отвлекли его напряженно работающий мозг от накручивания садистских картинок с участием пропавшего ребенка. Счет пошел уже на минуты, время растянулось, как эфемерная субстанция, в то время как жизнь ясноглазой Каси «висела на волоске». В таких делах многое зависит от информаторов, стукачей и свидетелей, но и тут была тишина. Обнаружив, что кончились сигареты, Юрий Михайлович вышел в магазин, жизнь в столице шла своим чередом, о пропавшем ребенке никто особо не думал. Да и сколько их пропадает постоянно в России, а тут только благодаря «Фаллосу» у всех вдруг появилась совесть, не скажи он о своем желании заполучить ребенка, никто бы даже не подумал искать эту ясноглазую Касю. Ну пропала?! Ну ищем! Или не ищем, кому какое дело? Вернувшись к зданию Следственного отдела, Юрий Михайлович увидел возникшее там оживление:

– Ты где ходишь?! Быстро садись в машину!! – заорал на него «Филин», спешно бегущий к своей служебной «волге». Там же виднелось лицо Натальи Дмитриевны и оперов из убойного, снаряжались людьми еще несколько автомобилей, готовился к выезду ОМОН. Как выяснилось, похожую на Касю девочку видели в сопровождении некоего Николайчука, слесаря местного ЖЭУ, когда она садилась к нему в машину, белую «ниву». Удалось запеленговать и сигнал мобильника этого Николайчука, находившегося в районе какого-то гаражного кооператива.

– Мы же там были, – произнес Юрий Михайлович, ни к кому конкретно не обращаясь. Мы были там, когда искали логово маньяка.

Приехав на место, они моментально окружили гараж, действовали тихо.

– Если он заподозрит что-то, то может убить девочку, – прошептала Наталья Дмитриевна, и «Филин» понимающе кивнул: труп ребенка не нужен никому.

– Черт бы его побрал, – ругнулся Филин. И, подойдя к двери предполагаемого гаража, забарабанил по ней кулаком:

– Эй там! Машину убери свою!! Слышь, нет?! – и, подойдя поближе, что есть силы ударил ладонью по капоту белой «нивы», машина залилась истеричным воем сигнализации. Дверь гаража щелкнула, и из нее показался маленький человек, которого тут же, опрокинув лицом в придорожный снег, повалил ОМОН, а в гараж ворвались опера во главе с Натальей Дмитриевной. Закрыв ребенку глаза и ушки, Наталья Дмитриевна вынесла девочку наружу, укутав в свою куртку и посадив ее на заднее сиденье служебной «волги». Маньяк не успел «прикоснуться» к девочке, и когда у той позднее спросили: «Что дядя с тобой делал?» – ребенок непонимающе отвернулся. Кася так и не поняла, куда делся дядя, который поил ее чаем и играл с ней в куклы, и кто все эти незнакомые люди.

– Мы играли в игру, – нехотя ответила она шепотом, и ее детское личико начало кукситься, готовясь заплакать от того, что игру так и не доиграли.

– В какую игру? – спросила Наталья Дмитриевна, ласково поглаживая ребенка по голове.

– Во врачей и больных, – ответила ясноглазая Кася. Я была больной, и дядя меня лечил!

В то время как Наталья Дмитриевна вместе с психологом общались с девочкой, в мужской части коллектива царило оживленное волнение:

– Мы взяли эту тварь! Мы взяли «Фаллоса»! – чуть ли не кричал каждый из них, сверкая от сдерживаемого в силу уставных отношений счастья и ушедшего напряжения последних недель.

Юля

– Представляй, что имеешь, пока не получишь, – вновь повторила она эту простую формулу достижения успеха. Эта мудрость не выходила у нее из головы. Она примеряла ее, как одежду, к каждой сфере своей жизни, стараясь проникнуться ею, насколько это возможно. «Можно ли объяснить успех человека лишь этой формулой? Или есть еще какие-то иные механизмы? Такие, скажем, как «намерение», о котором очень красочно и во всех деталях рассказал Вадим Зеланд в своей нашумевшей книге „Трансерфинг реальности!“ От философских размышлений ее оторвал шум из ванной, в которой возился маленького роста слесарь, то и дело бросающий на нее взгляды. Юля была в мужской рубашке, приоткрывавшей ее шею с висящим амулетом, волосы были по-домашнему растрепаны и ниспадали на плечи легкими спутанными водопадными прядями. По плану у нее была запланирована встреча с Ириной, Микаэлем и его другом, возможно, ее будущим начальником, но из-за поломки смесителя в ванной она никак не могла собраться и «навести марафет».

– Ты вроде хотела рыцаря, закованного в сталь?! – напомнила ей Ирина. Представляй, что имеешь, пока не получишь! Помнишь! Ну так получай! Он сейчас исполняющий обязанности директора охранного агентства, да не простого, а по части личной безопасности.

– Телохранителей, что ли?

– Вот видишь, какая ты умница, так что давай, хвостик распуши и вперед. Ему требуется личный секретарь со знанием бухгалтерии и английского.

– А прошлый куда делся? – едва успела вставить недоверчивая Юля.

– В декрет ушла! – улыбнулась в трубку Ирина.

– О нет, это не его заслуга, там другой постарался, скоро свадьба. Мотай на ус и готовься.

– Я закончил, – произнес маленький слесарь, снова оторвав Юлю от ее размышлений.

– О, отлично, спасибо тебе большое, – ответила Юля, оценивая работу смесителя в ванной. Протянув деньги за работу, она проводила мастера. Нужно поторопиться.

Стратегический план

С присущей ему осторожностью он мягко нажал на кнопку дверного звонка, чтобы тот прозвучал наименее резко.

– Здравствуйте! Мастера вызывали?

Дверь открыла приятная девушка в спортивном костюме, обтягивающем ее миниатюрную фигуру.

– Да, проходите, то есть проходи, – ответила хозяйка квартиры и добродушно улыбнулась.

– Мой молодой человек, к сожалению, в отъезде, а без воды в квартире, сам понимаешь, никак.

Указав на ванную комнату, она удалилась. Фразу про молодого человека Марк понял прекрасно, прочтя мысли девушки. Разложив на полу чемоданчик с инструментами, он принялся за работу, поглядывая в сторону хозяйки квартиры. Она была хороша, видно, только что закончила тренировку, и несколько капелек пота стекали вниз по ее шее, «Фаллос» даже сглотнул, чувствуя, как бьется кровь в венах этой красавицы и растет напряжение в его штанах. Ее темные волосы были собраны в пучок японскими палочками, открывая стройную лебединую шею и подчеркивая плавный овал лица, а изумительно карие глаза поражали строгостью и теплотой одновременно, довольно редкое сочетание. Однако этот амулет, висящий на ее шее, непонятно его раздражал. Созерцая крестик или полумесяц, которые владельцы носили, чтобы показать свою причастность к вере, а не вследствие своей веры, он не ощущал угрозы. Но этот амулет из другой стихии явно его нервировал и мешал. Не в силах долго смотреть на него, он поморщился.

– Что-то не так? – спросила вдруг встрепенувшиеся молодая хозяйка, очевидно, ощутив всплеск негативной энергии в своей квартире.

– Нет! – быстро ответил «Фаллос». Я уже почти все!

Отложенный успех

После победы потуже затяни ремни на шлеме.

Бусидо. Кодекс чести самурая.

Мысль о том, что они ошиблись, не давала Юрию Михайловичу покоя. Глядя на Николайчука, этого опустившегося человека, уже изрядно помятого, с кровоподтеками на лице и виске, он никак не мог поверить, что это «Фаллос». Не добавляли мужественности и запахи пота и человеческой мочи. Что за вонь? Следователю даже стало немного жаль это жалкого мужичка, и именно эта жалость сдерживала его от желания вцепиться в это тщедушное податливое горло и душить, душить.

– Нет, тут что-то не так! Это не он! – сказал он стоящему рядом Санчо.

– Да ладно! – недоверчиво бросил тот.

Не сказав больше ни слова, Юрий Михайлович вышел из комнаты допроса, направляясь в кабинет босса, который уже мысленно примерял на себя лавры успеха, репетируя свою речь перед телекамерой. Встретив по пути Наталью Дмитриевну, деловито помешивающую кофейную жижу из кофейного автомата, Юрий Михайлович шепнул:

– Это не «Фаллос». Старший следователь по особо важным делам посмотрела на него так, будто он только что сказал, что у него температура под сорок, стаканчик с кофе, дрогнув, застыл в ее руке, осторожно перехватив, Михалыч поставил его на подоконник.

– С чего ты взял, Юрий Михайлович?

– У нас нет против него улик. Ребята, конечно, могут выбить признания. Но что будет, когда объявится настоящий маньяк? Куда потом покаяния девать будем? Вдобавок от него разит потом, а «Фаллос» имеет нарушенное потовыделение тела и вообще не потеет. Мы взяли похитителя детей, вероятно, педофила, экспертиза постельного белья из гаража еще не готова, но на этом все!

Наталья Дмитриевна, отхлебнув кофе, задумалась, ее умные глаза оценивали сказанное.

– Збруеву говорил?

– Нет, иду к нему! – ответил Юрий Михайлович.

– Пойдем вместе!

«Филин» находился в прекрасном расположении духа, мечтая о Чехии, решив для себя, что уйдет на пенсию не позднее этой недели, как только дело «Фаллоса» отправится в суд. Он уже ускорил этот процесс, подергав за нужные ниточки и правильные связи. Когда вошли Юрий Михайлович и Наталья Дмитриевна, он чуть не расцеловал их, но вовремя сдержался, сухо предложив сесть. Но как только Михалыч заговорил, пожалел об этом. Видя, какие палитры красок сменяют друг друга на лице шефа, старый следователь умолк. Збруев закашлялся, видимо, собираясь заорать, но тут вспомнил, что в кабинете находится Наталья Дмитриевна.

– А вы что скажете?

В его рычащей интонации сквозило недовольство льва, который вдруг узнал, что он более не царь зверей.

– Я думаю, нам не надо торопиться, подготовим все улики и подождем следующей недели. Если мы взяли не того и будет еще один труп, пресса нас без всякого соуса сожрет, да и наше с вами начальство, думаю, попросит нас к себе.

– Разумно, – умерив басистость голоса, ответил Збруев, которому не улыбалось в шаге от пенсии тратить свою немалую заначку на взятку начальству.

– Ну что ж, подождем! Сегодня у нас пятница, ждать недолго! – цинично подытожил он, давая понять, что разговор закончен.

Садомазохизм – парафилия, заключающаяся в достижении полового удовлетворения посредством душевного или физического страдания, причиняемого партнеру или самому себе в процессе партнерских взаимоотношений. Девиация связана с желанием совершать действия, причиняющие боль, которые являются унижающими, показывают подчиненное положение человека, на которого направлены, либо быть объектом таких воздействий. В первом случае имеет место садизм, в другом мазохизм, нередко эти виды удовольствий сочетаются. Садомазохизм признается заболеванием только в случаях, когда подобные действия становятся основным элементом сексуальной жизни. Исследования показывают, что достаточно часто склонность к садомазохизму закладывается в детском возрасте под влиянием жестоких действий со стороны родителей. Дети, которые подвергались в детстве воздействию со стороны родителей – садистов, могут воспринять подобный стереотип поведения и использовать его в отношении собственных детей. Естественным следствием подобных отношений в семье может стать и формирование мазохистского склада характера: ребенок привыкает исполнять пожелания родителей, даже причиняющие ему страдания, чтобы доставить им удовольствие.

Четверг. Поздний вечер. Преодолев мешанину грязи на дорогах, Юрий Михайлович и Наталья Дмитриевна подъехали к невзрачному дому, напоминающему слесарную мастерскую, внутри уже работала следственная группа. Их встретил Жора, по его озадаченному взгляду, и заминке, с которой он открыл женщине дверь машины, Юрий Михайлович понял, что дело серьезное. Они прошли внутрь помещения и оказались в самом настоящем садомазохистском логове. Всюду висели какие-то цепи, ошейники, плетки, разные наручники, в том числе для больших пальцев рук, манжеты для лодыжек, карабины – для подвешивания, трости, стальные кандалы и прочие атрибуты БДСМ. Жертвы находились дальше. Первая женщина была подвешена на альпинистских карабинах где-то под потолком, чрево женщины висело лохмотьями. Наталья Дмитриевна, закашлявшись при виде ужасного зрелища, развернувшись, поспешила выйти, боясь, что ее вытошнит прямо на месте преступления. Вторая растянута на утопающем в луже крови «козле», руки и ноги также были связаны, голова, в черной кожаной шапке, висела ненужной частью тела вместе со светлой косой волос, заляпанных кровью, спина женщины была распорота до костей, а из анального отверстия торчало донышко бутылки из-под вина.

– Кто нашел тела? – спросил Юрий Михайлович.

– Наш журналист! – ответил Санчо. Опер казался напряженным до предела и держался так, словно ему тоже вставили что-то и не вытащили.

– Где он?

– Отправили в больницу! У него шок! Такая истерика была, не знали, как успокоить, – ответил за своего товарища Жора.

– Твою мать! – выругался Юрий Михайлович, когда при попытке снять тело первой жертвы кто-то, не рассчитав то ли сил, то ли веревки, едва не обрушил его на стоящих внизу людей. Поосторожнее нельзя? – рявкнул он.

– Кто-нибудь что-нибудь слышал?

– Нет! – ответил Санчо.

– Да и кто бы обратил на них внимание, – кивнув в сторону жертв, добавил Жора.

– Все ж знают, чем здесь занимаются, хоть оборись, а полицию никто не вызовет!

Юрий Михайлович кивнул, в этом была большая доля правды. Но теперь они знали, что Николайчук это не «Фаллос».

Эндшпиль. Часть третья

Финишная прямая. Часть первая

День догорел на сфере той земли,

Где я искал путей и дней короче.

Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи

Схожу, скользя, уступом скользких скал.

Знакомый Ад глядит в пустые очи.

Блок А.А. «Песнь Ада»

Марк и Демон шли сквозь лабиринт каменных стен миниатюрного ада, опускаясь все ниже и ниже, отчего дыхание Марка становилось все спокойнее, а паузы между вздохами все длиннее, и он не спрашивал Демона, зачем они здесь.

Демон – Денни, был его другом, наверное, единственным, кто заботился о нем в его жизни. Глядя, как тот возвышается рядом с ним грудой ярко-коричневой плоти и тугих мышц, Марк чувствовал себя в безопасности. Страха не было. Если Денни позвал его, значит, так надо, они редко ходили вот так, вместе, хотя Марк был бы не против идти рядом и что-то обсуждать или монолитно молчать, но по делу. Будто так надо. В основном Марк лишь говорил с Демоном, слыша того внутри себя, встречи же происходили только по очень важным поводам. И, очевидно, такая веская причина свела их сегодня!

Каменный лабиринт закончился домом Демона, его этажом, если можно так выразиться. Собранные души уже покинули это место, отправившись в ад, к его главному казначею Астароту, взамен же Демон получил свою печать, личную печать призыва, что сильно увеличило его демоническую силу и повысило его статус в глазах других демонов, и особенно среди их низко развитых собратьев бесов. Печать горела сладковатым огнем, настолько горячим, что каменные своды тихо дрожали от всполохов этого пламени. Теперь по плану Демона надо копить души снова, на этот раз уже более разборчиво. Ему требовались «чистые души», именно из них в Адской кузне Демон собирался выковать себе меч, способный наносить незаживающие раны ангелам и тому подобным существам и даже убивать их. Платой через проход в Адскую кузницу были также души, что было для такого демона, как Денни, делом техническим, здесь «чистота» не требовалась. Вся эта информация открылась Марку в мгновенье ока, когда он завороженно наблюдал за плясками демонического огня.

– Запоминай печать! – прогремел Демон. – Может пригодиться!

– Спасибо, – тихо ответил Марк, и символы печати тут же, вспыхнув, отпечатались в его сознании фейерверком сакральной, недоступной для многих, мистической тайной.

Остались последние две души, что требовались Демону на этот раз, чтобы скоротать время на долгом пути накопления. Одиночество и вечность порождают чудовищную скуку в своем масштабе и глубине, не заниматься же самоудовлетворением с утра до ночи, а так будет досуг, да и поиздеваться в лучших традициях садистских оргий Ада всегда можно, они же, души, бессмертны. Ну почти!

– Остались последние две души! – произнес голос в голове Марка столь отчетливо и громко, что тот, моментально проснувшись, сел на кровати. Сердце усилено билось, по спине полз непонятно откуда взявшийся холодок. Скоро он навсегда распрощается с Денни! Большинство мужчин осознают свое одиночество лишь после прохождения тридцатилетнего возраста, так называемого «кризиса среднего возраста», который включает в себя многое. Однако Марку до тридцати лет надо было еще дожить, да одиночество он осознал гораздо раньше, хотя и не мирился с ним полностью, оставляя немного места для матери. Но и это было напрасно. Как-то он посмотрел фильм «Мария, мать Иисуса», выбранный случайно, и получил свою порцию впечатлений, даже позавидовав Христу. Особенно его тронула сцена, в которой Иисус говорит матери:

– Матушка! Когда я родился, мы начали наше путешествие вместе! Но последние три года я путешествовал один, это было тяжело, но тебе это было еще тяжелее. Теперь для меня почти все кончено.

– Ты знаешь, чем все кончится? – спрашивает его мать, которая внимательно слушала.

– Мы были сегодня на улицах. Ты видела толпу?

– Да, – отвечает Мария.

– Все будет не так, а совсем наоборот! – говорит ей Иисус.

– Хочу спросить почему? – говорит мать, теряясь и расстраиваясь от слов сына.

– Матушка! Никогда не теряйте веру, – добавляет Иисус и сцена на этом заканчивается…

Позднее, когда Иисус оказывается на кресте и спрашивает у Бога:

– Почему ты покинул меня?

Именно мать начинает молиться за него, и Иисус, глядя на нее, находит веру внутри себя.

Марк готов был вечность висеть вот так на кресте ради одного только теплого взгляда матери, только одного ее объятия, ее поддержки. Он несколько раз пересматривал этот фильм, завидуя этому босоногому лекарю все с большей и большей силой. Раньше, когда он спрашивал себя: «Что будет, если завтра я умру?» Он отвечал себе, что мама расстроиться. Теперь он знал правду, и если бы его на улице переехала машина, матери было бы все равно. Марк не был знаком с окрыляющей силой материнской любви, у него не было этих крыльев, зато была ненависть, и он хотел мести, утолив голод которой он постарался бы начать новую жизнь. Денни же заполнял пустоту внутри Марка, являясь ему и другом, и собеседником, и советчиком, даже защитником, которого у него никогда не было. И теперь он лишится всего этого! Грустно! Да и с любовными похождениями придется завязывать. Марк уже решил для себя, что сменит работу, устроившись в «Муж на час», там у него появится шанс завязать знакомство с какой-нибудь пышнотелой лет за сорок женщиной. Конечно, это было далеко от его мечтаний, но куда деваться, жить прежней жизнью было невозможно и по сумасшедшему немыслимо. Собравшись, он отправился приобретать автомобиль, его «нива» стояла в гараже, ездить на ней было опасно, как только утихнет шумиха, он ее продаст. Впрочем, шумиху создал он сам. Зачем, спрашивается, он заявил, что собирается похитить ребенка? Он же мужчина, а не какой-то там педофил! Марк знал ответ. Ему хотелось позлить людей, лишить их покоя в их тепленьких домах. Теперь же он планировал во всеуслышание заявить, что заканчивает свою деятельность.

– Остались последние две души! Две души и сладкая месть! – сказал он сам себе. Разумеется, они уже были примечены им заранее.

В автосалон «Тойота-Центр» он вошел, когда стрелки часов уже подбирались к полудню.

– О, новый клиент! – сказал Андрей, поворачиваясь в сторону открывшейся двери.

– Ты дурак, что ли? Какой клиент, мальчишка, наверняка поглазеть зашел! – оборвал его Алексей, выковыривая из носа последнюю козявку, это занятие увлекло его настолько, что он не присматривался к вошедшему, уже решив для себя, что это дохлый номер.

– Не похоже, – не согласился с ним Андрей. Парень какой-то!

– Да ну, нищеброд. Пусть им вон Вася занимается!

Шустрый парень Вася, услышав свое имя, поднял голову. Недавно устроившись в автосалон, он был еще на посылках, не успев ничего продать. Коллеги, куда быстрее него оценивая состоятельность клиентов, уводили их из-под носа Васи, оформляя на себя, давая ему ненужные поручения.

– Иди! Вон твоя ниша пришла! – крикнул ему Алексей.

Вася нехотя поднялся. Подойдя к Марку, он, поздоровавшись, поинтересовался, какую машину тот хочет посмотреть. От Марка не скрылась нить разговор продавцов – консультантов в автосалоне, он прочел и их мыли и их слова, в отличие от любого другого человека. Его это не задело, в душе уже образовалась окаменелая мозоль на подобное отношение, и, улыбнувшись подошедшему к нему парню, он стал задавать вопросы по существу, не особо надеясь на профессиональную осведомленность Васи, но тот оказался довольно эрудированным и рассказывая даже то, чего Марк не знал. Стоявшая в салоне «Тойота Рав 4» очень понравилась Марку, в сравнении с его «Нивой», это была не машина, а сказка. «В новую жизнь на новом авто», – подумал он.

– А у вас есть эта комплектация, но другого цвета? – спросил он у Васи.

– Конечно! А какой цвет вас интересует?

– Темно-красный или вишневый, – глотая слюну и не в силах оторвать взгляда от автомобиля, ответил Марк.

– Да, конечно! – добавил парень, оценивающе разглядывая маленького паренька в потертых не первой свежести джинсах и грязных ботинках, дополняла образ нищеброда, не способного приобрести такой автомобиль, и висящая, словно с чужого плеча мешковатая куртка.

– Я возьму! – не поворачивая головы, немного громче произнес Марк.

Лицо Васи вытянулось:

– Кредитный отдел вон там, я вас пров…

– Зачем кредитный отдел? – перебил его Марк.

– Ну, вы же в кредит будете брать? – спросил Вася, чье лицо теперь имело лошадиную длину и выражало недоумение. Словно ему только что сказали, что овес кончился!

– Нет, наличными, – повернувшись к Васе лицом, сказал Марк.

Послышался звон и хруст, словно челюсть парня упала на пол.

– Это будет первая машина, которую ты продашь, Вася! – добавил Марк.

– Но как вы, ты… – начал заикаться парень, и, осознав, пулей помчался оформлять автомобиль.

Поняв, что дело приняло неожиданный оборот, к Марку подошел Алексей, протягивая руку, которой недавно ковырял в носу.

– Определились с выбором? – почти невинно, как младенец, спросил он, после того как поздоровался.

– Да!

– Оформлять будем?

– Конечно. Ваш специалист по «нищебродам» Вася уже оформляет, – ответил ему Марк, с интересом следя, как потерялся этот наглый молодой человек вместе со своей недалекой хитростью.

Покончив с формальностями, Марк вышел из автосалона. Скоро машина будет его!

– 

Остались последние две души и сладкая месть, – сказал он это отчего-то вслух и посмотрел на небо, ведь он уже знал, что это за души и где они живут.

С любимыми не расставайтесь

– Но если я безвестно кану –

Короткий свет луча дневного,

Но если я безвестно кану,

За звездный пояс, в млечный дым?

Я за тебя молиться стану,

Чтоб не забыл пути земного,

Я за тебя молиться стану,

Чтоб ты вернулся невредим.

Трясясь в прокуренном вагоне,

Он стал бездомным и смиренным,

Трясясь в прокуренном вагоне,

Он полу плакал, полуспал,

Когда состав на скользком склоне.

Вдруг изогнулся страшным креном,

Когда состав на скользком склоне.

От рельс колеса оторвал.

Нечеловеческая сила,

В одной давильне всех калеча,

Нечеловеческая сила

Земное сбросила с земли.

И никого не защитила

Вдали обещанная встреча,

И никого не защитила

Рука, зовущая вдали.

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

– Всей кровью прорастайте в них,

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!

А. Кочетков «Баллада о прокуренном вагоне»

В квартире было темно и холодно, почти как в склепе, и совсем не было света. Словно очаг был уже погашен и осталось лишь настежь открыть дверь, чтобы витающий в воздухе мрак траура мог восторжествовать. Ему это не понравилось, и он щелкнул выключателем, на стене загорелась лампа с изображением красных птичек, устроившихся на тонкой веточке. Светильник был в японском стиле, и его покупала Олеся. Такая хрупкая, изящная, почти невесомая, когда он подхватывал ее на руки, она сама не много напоминала птичку, способную на незримое, почти воздушное, порхание, но никак не на легкомысленное отношение к жизни, как можно было подумать, впрочем, он так никогда не думал. Из комнаты, пристыженно поджав хвостик, крадучись, вышла маленькая собачонка породы чихуахуа, недавно сделав свои собачьи дела на диван, она теперь опасалась гнева хозяев. Поведение собаки ему тоже не понравилось, и он взял дрожащую от страха собачонку на руки. В углу стояла спортивная сумка Леси, та работала тренером по фитнесу, аэробике и йоге. Сумка была закрытой, значит, она не ходила на работу.

– Так! – произнес он вслух, уже начиная волноваться. Пройдя в гостиную, он сел на диван и, открыв контакты в телефоне, набрал «любимая». «Абонент временно не доступен или находится вне зоны действия сети», – ответили ему на другой стороне трубки и затем то же самое на английском. Ощутив, что сидит на чем-то вязком и вонючем, он принюхался, собачонка от страха отвела свои большие испуганные глаза в сторону.

– Чипса! – недовольно рявкнул он, вставая с дивана. Воспользовавшись моментом, собачонка быстро ретировалась, а он пошел переодеваться и застирывать испачканное на диване место, свою одежду он также определил в стирку. Закончив, он прошел на кухню, и в глаза бросились пустые миски для еды и воды. Налив собаке воды, он стал искать в шкафу собачий корм, одновременно набирая номер Марины.

– Привет.

– Привет! Ты не знаешь, где Леся, – быстро на одном дыхании выпалила она, опередив его с вопросом.

– Я как раз тебе звоню, чтобы спросить то же самое, – ответил он.

– Ее не было на работе два дня! Я думала ты в курсе!

– То есть как два дня? – не поверил он своим ушам.

– А вот, так. Мы с ней созванивались и договаривались встретиться перед работой и немного пошопиться. Короче, она не пришла!

– Даже не знаю, что сказать, я был на похоронах бабушки в Иркутске, и только сейчас вернулся.

– Соболезную.

– Спасибо. А может, она куда-то собиралась перед вашей встречей? – с надеждой в голосе спросил он, стараясь получить еще хоть какую-то информацию.

– В магазин, – быстро нашлась Марина. Она сказала, что у Чипсы закончились ее вкусняшки, и пока она ее не покормит, никуда не пойдет.

Теперь ему стало совсем плохо, собачей еды нигде не было. Значит, она не вернулась из магазина, – понял он. И попрощавшись с Мариной, положил трубку. В голове роились, подобно осам в улье, злые мысли, каждая из которых жалила его по-своему. «Может, она в больнице? Сейчас столько бешеных водителей?» – пытаясь мыслить трезво, предположил он. Родителей у Олеси не было, отец бросил их с матерью, когда ей было пять лет, потом без вести, в разгар девяностых, пропала мать, и воспитанием девочки, своей единственной внучки, занялась бабушка Клавдия Петровна, которой, увы, уже не было. Открыв все записные книжки и контакты в сим-картах, он начал обзванивать знакомых и друзей, а когда список был исчерпан, он понял, что пора звонить в больницы и морги. Последнее было хуже смерти, он даже поймал себя на мысли, что возможно, не сможет набрать номер морга. Это было немыслимо!

Его сердце замирало всякий раз, когда он после долгих гудков, слышал голос больничного диспетчера. Он так боялся, что услышит тот самый ответ, что начал заикаться и запинаться. Сердце, пытаясь вырваться из груди, билось как ненормальное, словно он бежал марафон, который никак не кончался, при наборе очередного номера у него затряслась рука, и он положил трубку, мысленно приказав себе успокоиться. Вдох, спокойствие, выдох. Вдох, спокойствие, выдох. Теперь можно продолжить обзвон.

Вспомнив, какие передачи сейчас идут, особенно по НТВ про торговлю органами и девушками, он зарычал и до боли стиснул зубы. Злость придала ему сил, и, посмотрев на телефонный номер морга, он набрал его.

Сидя во мраке пустой квартиры, как в трансе, он начал вспоминать моменты их совместной жизни. Это был транс, сладостный туман, из которого не хотелось выходить, мир грез и воспоминаний. Новый год, он тогда заехал за ней сюда. Посмотрев на ее туалетный столик с тюбиками крема, всякими женскими коробочками, он как во сне увидел ее в черном праздничном длинном платье, завитые волосы убраны наверх, оголив тонкую мраморную кожу шеи. Ему ужасно тогда захотелось припасть к ней, как к лишенной шипов розе, к этим маленьким, горящим от волнения, розовым ушкам, за которые спрятались особо непослушные пряди, покрыть все это поцелуями, пока ее лучистое и улыбающееся лицо не повернется к нему, и затем, задрав подол платья, взять ее всю, и никуда не ездить, ни в какие гости. Открыв глаза, он посмотрел на тикающие во мраке часы, стрелки с фосфорным напылением светились во сне мистическим лунным светом и показывали половину второго ночи, справа от часов стояли книги, в том числе те немногие, которые он привез в квартиру Олеси, когда они решили жить вместе. Первой была книга о рунах Олафа Бергесена, собравшая в себе немало, не раз спасавших его ставов. Выдохнув, он встал и взял в руки книгу. Прислушавшись к своей интуиции, обострившейся до предела, он мог бы поклясться, что слышит дыхание Олеси в соседней комнате.

– Она еще жива, – уверенно произнес он и принялся за ритуал.

– Здравствуй, Павел! Узнал?

– Да-а, – немного заикаясь, ответил журналист, который был уже не рад обрушившейся на него славе и такому знакомству.

– Передай там, что я заканчиваю, еще две девушки, и все. Понял меня? ВСЕ! Девушки уже у меня, я заранее подготовился, зная прыть тупых мусоров! А что касается детей, я пошутил! Я же не педофил какой-то, чтобы над детьми издеваться, у меня традиционные сексуальные предпочтения!

И тут «Фаллос» залился смехом, вполне искренним и здоровым… Юрий Михайлович, слушавший эту запись с прослушиваемого телефона журналиста, кинул ни в чем неповинную трубку и зашелся тяжелым многоэтажным матом. Если раньше маньяк являлся чем-то абстрактным, именем на бумаге, в газетах, то теперь, услышав этот смех, его дыхание в трубке, было понятно, что это реальный человек, не пришелец с Марса, Луны или другого измерения.

– Нет! Реальный человек из плоти и крови, который ходит на работу, по магазинам, ест, справляет нужду в туалете, старательно пользуется после этого туалетной бумагой, чистит зубы, дышит, смеется, улыбается. СКОТ! Настоящий СКОТ! Как таких только земля носит?! – не унимался старый следователь, не находя себе места, пока вдруг не схватился за сердце, и тихо, как рыба, глотая воздух, повалился на пол, цепляясь за стол, но тут его подхватили Наталья Дмитриевна и опер Санчо.

Замотанность – слово, выражающее крайнюю степень истощения, было одним определений, каким можно было охарактеризовать состояния Юрия Михайловича, и, хотя он после долгих и настойчивых уговоров Натальи Дмитриевны, все же отправился домой и немного поспал, облегчения это не принесло. В дверь постучали.

– Войдите, – бросил хозяин кабинета.

Вошедшим оказался молодой парень лет двадцати семи, ростом чуть выше среднего, статный с прямой спиной и спутанными, как после бессонной ночи, волосами. Лицо парня сразу же бросилось Юрию Михайловичу в память своей благородной чистотой. Правильный прямой нос выступал скалистым утесом на узком женственном лице, плотно сжатые чувственные губы, упрямый подбородок, высокий лоб и глубокие, словно северные озера серо зеленые глаза, выдававшие эмоции волнения с мощью высоковольтных станций. Атмосфера в кабинете моментально наэлектризовалась.

– Что у вас?

– У меня пропала невеста! – ответил молодой человек.

Юрий Михайлович даже не повел бровью, он привык ко многим заявлениям.

– А почему вы пришли ко мне?

– Вы же занимаетесь делом маньяка? – спросил парень.

«Маньяка вошедший не назвал по прозвищу, избегая ненужных волнений, которые могли бы нарушить его собранность и боевой напор», – подумал про себя Юрий Михайлович, и, бросив взгляд на парня, кивнул ему на стул.

– А вы считаете, что вашу невесту похитил именно он?

– Да, я уверен в этом, – ответил парень и начал свой короткий рассказ.

Юрий Михайлович, внимательно слушая парня, задавал ему короткие уточняющие вопросы: и про собаку со столь необычной кличкой, и про подругу. Но все равно не понимал, почему этот парень так уверен, что его невесту похитил именно «Фаллос», хотя день исчезновения пятница совпадал с днями похищений, пока молодой гость не достал фотографии белой «нивы», на которых был отчетливо виден маленький, почти детский силуэт маньяка, рядом с высокой девушкой в ярко-зеленой куртке.

Старый следователь чуть не потерял дар речи, у них появилась первая возможная фотография маньяка.

– Откуда она у тебя? – с нескрываемым волнениям спросил он, не заметив, как перешел на «ты».

– С видеорегистратора моей машины, – ответил парень. – А девушка в зеленой куртке – моя невеста.

– Жалко, номера не видно, – произнес Юрий Михайлович, не сводя взгляда с фотографии.

– Так что вы собираетесь делать? – спросил парень.

– Прости, как зовут меня, ты знаешь, а тебя?

– Константин!

Юрий Михайлович протянул руку, рукопожатие оказалось крепким, мужским.

– Для начала я приму у тебя заявление. А потом продолжу поиски. Ты, Константин, должен понимать, что мы не можем пойти с обысками всех гаражей и квартир владельцев белых «нив», нам это просто не позволят.

– Я понимаю, – ответил парень, но и вы поймите, сегодня третий день. У нас есть два – максимум три дня! Что вы можете сделать за это время помимо подачи Олеси в розыск пропавших людей?

Юрий Михайлович сглотнул, неприятный вопрос. Ответить «ничего» он не мог.

– Искать, – коротко ответил он, что я еще могу. Но на твоем месте я бы готовился к худшему, – добавил он и посмотрел в глаза парню, поймав себя на мысли, что впервые за несколько лет ему стыдно говорить такое.

На парня эта рекомендация, казалось, не произвела никакого эффекта.

– Вы к экстрасенсам обращаться не пробовали? – нисколько не издеваясь, вполне серьезно спросил молодой человек.

Юрий Михайлович не раз думал о том, что маньяку помогает какая-то нечистая сила, но обращаться за помощью к экстрасенсам не решался. Хотя Степан Александрович, наставник Михалыча, в далекие советские годы обращался за помощью, не официально, к экстрасенсу Эмме Марковне Гольдман, раскрывая особо тяжелые дела. Вот только его давно уже нет в живых, а Эмма Марковна иммигрировала в Америку, как только появилась такая возможность, подальше от репрессий против евреев, периодически устраиваемых советской властью. Да и где сегодня взять толкового экстрасенса, колдуна, а не мошенника, Юрий Михайлович не знал.

– Не пробовал, – честно ответил старый следователь. А ты собираешься обратиться?

– Обязательно. Прямо сейчас и поеду, – также серьезно ответил парень.

«А не издевается ли он?» – подумал хозяин кабинета, изучая парня.

– Послушай. Я не сторонник веры в подобные вещи, но в данном случае я готов воспользоваться помощью Бога, либо дьявола, лишь бы взять этого монстра. Ты меня понимаешь.

– Понимаю, вы хотите, чтобы я вам сообщил, если что-то узнаю, – проницательно ответил молодой гость.

– Не только, я хочу, чтобы ты мне пообещал, что никуда без меня не поедешь. Да я готов сам с тобой поехать, если ты узнаешь полезную информацию. Я хочу, чтобы ты понимал, что этот маньяк не просто маньяк, это убийца, на счету которого не только восемь девушек, но и двое парней, прошедших армию, а второй, так и вовсе был кандидатом в мастера спорта по карате.

– Хорошо, я обещаю, – ответственно заверил его Константин, хотя от Юрия Михайловича не скрылось нежелание гостя делать это. Скорее всего парень попытался бы разобраться сам, как это принято у молодежи, в таком случае был бы еще один труп либо этого парня, либо маньяка. Да, вариант с самосудом нельзя было исключать, ведь последствием может быть смерть невиновного человека, которого просто оговорили.

Противовес

С самого начала Константин рассчитывал на помощь Олафа Бергесена, но того не оказалось в стране, он уехал к сыну в Англию, и Константин снова засел за телефон. Вскоре он спешно набрал номер человека, которого ему очень хорошо рекомендовали сведущие люди. Этим человеком оказался осознанный сновидец по имени Семен. Договорившись о встрече, Костя ждал его на скамейке в «Измайловском парке».

– Добрый день, вы Константин? – поинтересовался человек так резко появившийся, что, Костя, чьи нервы были и без того напряжены до предела, вздрогнул. Перед ним стоял человек среднего роста, «марсианского телосложения»: широкоплечий, коренастый с круглой головой, и начинающим расти животом, выдававшим в пришедшем любителя гастрономических пристрастий. Ничего особенного в его облике, в общем-то, и не было.

– Да я! А вы, Семен?

Незнакомец кивнул и протянул руку.

– Как я понял, у вас пропала ваша девушка, – начал он. И вы полагаете, что она в руках этого маньяка, – слова про маньяка были сказаны таким пренебрежительным тоном, что это сразу же растопило лед между ними.

– Да, – утвердительно сказал Константин, протягивая фотографии. На одной улыбающаяся девушка в красно – белой шапочке Санты была у новогодней елки. На второй фотографии та же девушка стояла возле белой «нивы» с мужчиной маленького роста. Семен по-лисьи сощурил глаза, изучая вторую фотографию.

– У нас есть не больше трех дней, хотя это крайний срок, на третий день он может ее…

Константин прервался от подступившего к горлу кома. Семен положил ему руку на плечо:

– Я все понял!

– Сколько я тебе буду должен? – перешел на «ты» Константин.

– Нисколько…

– То есть как…? Ты же должен на работу ходить, а не спать сутками? Да я же знаю, сколько ты обычно берешь.

Семен отрицательно покачал головой.

– В этот раз бесплатно. Видишь ли, Константин, именно я обнаружил первую жертву «Фаллоса». А что касается моей работы, мне уже давно мое начальство должно парочку отгулов. Вот я их и заберу. – Он снова сощурил глаза, на этот раз чтобы ими улыбнуться.

– Я постараюсь успеть! И как только узнаю что-нибудь ценное, сразу тебя наберу, независимо от времени суток!

Костя, немного успокоившись, достал из внутреннего кармана небольшой сверток в хлопчатобумажной ткани.

– Что это? – поинтересовался Семен.

– Рунный амулет поиска, я его создал специально для того, чтобы найти Олесю. Ты про талисманостроение, что-нибудь слышал?

– Конечно, – хмыкнул Семен, он был довольно начитанным человеком по части мистического толка знаний.

Константин кивнул и вложил сверток в руку Семена:

– Пусть это будет попутным ветром магии!

Эндшпиль. Часть третья

Финишная прямая. Часть вторая

История Фаллоса

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене,

И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине,

Мне хочется плакать от боли или забыться во сне,

Где твои крылья, которые так нравились мне?

Где твои крылья, которые нравились мне?

Где твои крылья, которые нравились мне?

Отрывок из песни «Крылья» российской рок-группы «Наутилус Помпилиус»

Беременная женщина с большой сумкой Nike неуверенно подошла к зданию роддома. Немного стесняясь, она все же назвала имя отца ребенка, хотя и не собиралась к нему возвращаться. На вопрос одной из любопытных престарелых медсестер: «А где же ваши провожатые, девушка?» Мария ответила холодным взглядом черных глаз, видимо, в ее взгляде что-то было, потому что старушка осеклась и дальше диалог не развивала. Мария не хотела этого ребенка, даже во время беременности, когда многие женщины, чувствуя, как внутри них растет жизнь, проникаются любовью к чаду. Марии большой живот напоминал надетый спереди походный рюкзак, тяжелеющий с каждым днем. Возможно, потому, что отец ребенка часто распускал руки, роды оказались долгими и мучительными. Ребенок, словно предвидя или услышав от ангела, что его ждет, никак не хотел появляться на свет, упираясь маленькими ножками во чреве матери. Когда врачи заговорили о неправильном положении плода, Мария уже была без сил, особой выносливостью она не отличалась. После открывшегося кровотечения, думая, что может умереть из-за этой «опухоли» внутри нее под названием «ребенок», она была согласна на все, лишь бы они вытащили «это» из нее.

– Я умираю! Умираю! – твердила она едва различимым шепотом.

Вскоре ребенка достали, и по коридорам больницы разлетелся плач новорожденного. После родов, как это обычно бывает, к роженице торопятся близкие, друзья. К Марии не приходил никто. На вопросы: «Ну где же твои?» Мария уклончиво отвечала, отводя глаза в сторону, что муж в командировке. Вопрошающие стихали, понимающе кивая головами. Поэтому неизвестно, когда это началось, то ли в детстве, когда Мария уже отличалась злопамятностью и мстительностью, то ли в роддоме, но в душе Марии поселилось зло и стало постепенно расти. Ребенка она назвала Марком, это имя казалось Марии каким-то печальным, беспросветным, как ее будущее, словно удаляющийся от нее паром, идущий в лучшую жизнь и на который она никак не могла попасть. Выписавшись, она решила вернуться в родительский дом, откуда сбежала, едва закончив восьмилетку, с каким-то панком-рокером.

– Уйдешь – я тебя прокляну и лишу наследства, – прошипела мать, пытаясь преградить ей путь, но Мария лишь ухмыльнулась ей: в рокерской кожаной косухе, с ирокезом на голове ее ждала свобода и весь мир; показав матери «fuck you», она смело перешагнула через порог.

С рокером у нее, конечно не сложилось, да и свобода оказалась не сладкой, как она ее себе представляла, и вскоре «лобать» в переходах деньги, чтобы пропить или прокурить, ей надоело. Поразмыслив и сменив имидж, она встретила другого мужчину. У того, правда, была «хата», но в комплекте с матерью, что Марию крайне не устраивало, поэтому оттуда она тоже вскоре ушла. Имея за плечами более десятка мужчин, а мимолетных ночей и вовсе не в счет, она встретила Виктора, будущего отца Марка, крупного ширококостного толстяка, которому такая миниатюрная соблазнительница сразу понравилась.

И вот, казалось бы, счастье найдено, Мария хотела уже выдохнуть, но увы. Виктор оказался вовсе не таким заботливым, как казался, и далеко не милым, когда они начали жить вместе. Он, наоборот, предпочитал грубые постельные ласки, да такие интенсивные, что у Марии после этого все болело, особенно голова. Также любил Виктор распускать руки, а потом, не стесняясь, стал водить в дом любовниц под видом коллег по работе, отсылая Марию в самый далекий магазин. Жили они в частном доме в Подмосковье. Ситуация не улучшилась и с наступлением беременности, так что однажды Мария просто не выдержала и ушла.

Подойдя к дверям своей родной квартиры, она постучала. Дверь открыли не сразу, послышалось шарканье ног, затем какой-то грохот и мат. На пороге стоял мужчина средних лет в домашней майке-боксерке и семейных трусах, на полу позади него валялся перевернутый детский велосипед.

– Передайте Дарье, что пришла Мария, – не здороваясь, произнесла Мария, покачивая на руках младенца.

Мужик, ничего не поняв, кивнул и пошел звать жену. Из квартиры пахнуло табачным дымом и свежими щами, а из-за угла на Марию смотрели две пары детских глаз. Появившаяся в дверях высокая женщина лишь отдаленно напоминала сестру: проступающие скулы делали ее лицо более узким, а пронзительный взгляд голубых глаз свысока оценивал собеседника. Дарья с детства была более любима, чем ее младшая сестра, маленькая и дикая по нраву Мария.

– Что, ребеночка нагуляла, – зло набросилась она на сестру, – мало крови со своими недоумками друзьями выпила?

– Мать где? На даче? – также зло ответила ей Мария, пытаясь войти в квартиру, но Дарья ее не пустила.

– Умерла мать в прошлом году, девятого июля поминки были!

– Ты дашь мне войти или нет? – чувствуя, что пеленка младенца начинает намокать и он скоро начнет плакать, спросила она.

– Нет, не дам, от кого нагуляла, к тому и иди!

– Это мой дом, тварь, уйди с дороги, – зарычала Мария, снизу вверх исподлобья глядя на свою старшую сестру.

– А вот и нет! Это мой дом и моих детей по всем документам! Понятно! – отрезала Дарья и ткнула ей в лоб несколько раз пальцем, стараясь забить эту мысль в голову Марии, словно гвоздь.

– А тварь – это ты, и всегда ею будешь, из-за тебя мать раньше времени на тот свет ушла! И потому я тебе ничего не должна! Ты мне должна, я мать из-за тебя потеряла! Понятно! А теперь пошла вон! Скажи спасибо, что у тебя ребенок на руках, а так я бы тебя с лестницы спустила, сука!

Дверь захлопнулась с такой силой, что по ее краям треснула и посыпалась штукатурка, а эхо разнеслось по всему подъезду «хрущевки».

Ошалевшая Мария застыла, будто в нее молния ударила, в то время как жирная капля зла упала в большой котел злопамятства ее жизни.

Друзья и подруги, с которыми прошла бурная молодость Марии, также не помогли ей и ребенку. Против Марии они ничего не имели и взяли бы ее на «вписку», но новорожденный, с извечными хлопотами на тему пеленок и детского плача по ночам, в рамки их терпения не укладывался. Бросить ребенка, отдать в приют, снять с себя этот груз ответственности? Мария думала об этом, думала часто, еще когда была беременна, думала о том, что не хочет этого ребенка. Но быть кукушкой?! Нет! Мария всегда презирала таких женщин, и поступать так же – означало бы наступить своей бунтарской гордости на горло. Нет, она будет матерью и будет воспитывать этого нежеланного ребенка, чего бы ей это ни стоило. Был поздний вечер, когда она постучала в калитку подмосковного дома. Открылась дверь, и на нее, дыхнув пивом и рыбкой, сурово посмотрел Виктор.

– А, спиногрыза принесла? – осведомился он. Ну, проходи!

Марк рос болезненным ребенком, ему поздно поставили почечную недостаточность, требовалась особенная диета и кое-какие лекарства, что не лучшим образом отразилось на семейном бюджете. Самому Марку это тоже не нравилось, он обожал смотреть фильмы с участием своего кумира Арнольда Шварценеггера, и стать хоть немного похожим на него. Увы, из-за больных почек Марку не светило, ему вообще было запрещено поднимать тяжелое. Маленький, худенький, он выглядел младше своего возраста, по-видимому, проявился генофон миниатюрной матери, по молодости даже пробовавшей участвовать в конкурсе «Мисс Дюймовочка». Тревогу забила женщина, хоть немного любившая Марка, его бабушка по отцу, что жила в деревне и приезжала нечасто, но всякий раз привозила Марку что-нибудь вкусненькое и даже покупала ему игрушки. Обратив внимание на состояние внука, она повела его к врачу. В итоге поставили диагноз – недоразвитость, которая выражалась не только в росте, но и в умственном развитии, и, что особенно беспокоило Марка, в размере его гениталий, он очень хотел, чтобы они выросли, ведь это поднимет его авторитет среди подрастающих сверстников. Снова покупка лекарств, стероиды, опять же нагрузка на семейный бюджет, что превратило Марка в «козла отпущения» в семье, именно он стал причиной всех семейных невзгод. Ребенок, не отличавшийся большим умом, впрочем, как и средним, отчетливо усвоил, но что мать любит отца больше, чем его. Он не раз подглядывал за родителями, как те целуются, обнимаются, а потом, когда начинались скрипы кровати, тяжелое дыхание отца и мычание матери, он всегда отворачивался. Он запоминал, сколько раз мама его обняла или поцеловала, для этого хватило пальцев на руках. Сама Мария возненавидела этого черноглазого, похожего на цыганенка мальчика. Это из-за него ей приходилось терпеть грубые болезненные ласки его отца, к которым пришлось привыкнуть, бесконечные стирки вечно грязных вещей, готовку еды, особенно раздражавших ее кашек для Марка; но большую часть эмоций ей приходилось скрывать, и зло внутри нее копилось.

– Ты не мужчина! – любила говорить она. Непонятно, что растет?! «Родила царица в ночь, не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку» – приговаривала она отрывок из сказки, протягивая Марку его кашу.

Отец, которому не нравилось, что сын пошел комплекцией в тщедушную мать, тоже любил раздавать тумаков, по делу и без.

Когда в школе открылся тир, Марк стал задерживаться там, и, дожидаясь, пока все уйдут, начинал стрелять, ему нравилось оружие. Холодный металл пистолета в руке делал его похожим на мужчину, внушал уверенность. Стрелял Марк отлично, учитывая то, что его никто не учил, и, если бы не его комплекс неполноценности и жизненная ситуация, стал бы мастером спорта по стрельбе, что в корне изменило бы его судьбу, но увы, жизнь распорядилась иначе.

Последней каплей зла в котле души Марии стало то, что Виктор впервые за последние годы, привел в дом любовницу; наличие в доме жены ( они с Марией все-таки расписались) и сына его не смущало. Скандал был такой силы, что гремели стекла и посуда в серванте, любовницу, разумеется, сдуло задолго до этого, и в какой-то момент Мария набросилась на Виктора, вцепившись в его широкую физиономию ногтями, словно кошка в дерево, она царапала его, стараясь выцарапать глаза. Ошалевший от такого напора и наглости, обычно тихой и все терпящий жены, тот не сразу пришел в себя. Но когда осознал происходящее, с размаху ударил кулаком, послышался хруст, и из сломанного носа Марии, моментально оказавшейся на полу, фонтаном хлынула кровь. Виктор, теперь внешне напоминавший носорога, продолжил наступление, ударив в жену ногой в живот, затем, схватив за волосы, потащил на экскурсию по дому, напоминая, в чьем доме она живет. Но на Марию это не подействовало, и она снова бросилась на Виктора, тот, казалось, только этого и ждал и, оттолкнув жену, стал забивать ее ногами.

Марк закричал:

– Папа, нет! Мама! Папа, не надо!

Но тот отшвырнул его с такой силой, что Марк, ударившись о бревенчатую стену дома, чуть не испустил дух: в глазах плясали звездочки и разноцветные огни, а голова заболела так, что к ней было страшно прикоснуться. И тут перед взором Марка всплыли воспоминания о щенке, его единственном друге за все эти годы, которого отец бил своими сапогами до тех пор, пока у того из пасти не выпал розовый язычок. Марк не хотел, чтобы изо рта матери тоже выпал розовый язык, и он, находясь в каком-то трансе, полусне, полуяви, пошел на отца. Тот привычно отмахнулся, но Марк, предугадав это движение, нырнул под него и ударил непонятно откуда взявшимся ножом прямо в широкую грудь, причем с такой силой, что нож вошел почти по самую рукоять. Виктор уставился на него в недоумении, не осознав, что произошло, будто эта мысль потерялась где-то по дороге, и упал.

Когда приехала милиция, Марк сам вышел к ним и все рассказал. Мать молчала. Обоих отправили в больницу. Дело закрыли по самообороне. В девяностые годы работы милиции хватало, и Марку впервые в жизни повезло. Когда они вернулись домой из больницы, мать долго молчала, заговорила она с Марком только спустя неделю.

– Мы переезжаем! Ты можешь делать все что хочешь и идти куда хочешь! Я буду жить для себя и в свое удовольствие! – сказала она, и на этом их общение закончилось. Марк лишь ответил:

– Да, мама.

Продав дом в Подмосковье и бабушкин дом в деревне, которая к тому времени уже умерла, они переехали в квартиру в Москве.

Мать, не имевшая доходной профессии, устроилась работать уборщицей, в свободное же время пила, устраивая в купленной квартире собрание алкашей со всего района, присутствие Марка в такие вечера и ночи не предусматривалось, да он и сам не хотел. Утром он шел учиться в профессиональное техническое училище на слесаря, днем, возвращаясь с учебы, спал, а ночью уходил гулять по Москве. Тогда-то это впервые и произошло, он увидел обнаженный труп молодой девушки, умершей насильственной смертью. Марк так разволновался и перепугался, что, не успев ничего рассмотреть, убежал, за что потом себя корил, всякий раз возбуждаясь при этих воспоминаниях. Теперь его желанием было найти тело молодой женщины и все рассмотреть, спустя полгода, уже зимой, его желание сбылось, а еще через полгода, летом, он стал свидетелем изнасилования. Видя, как рвется одежда и кричит девушка, он присел в кустах и стал наблюдать, чувствуя нарастающее, подобно лавине, сексуальное возбуждение, в этот момент он завидовал этой группе парней, один из которых, получив свою порцию эндорфинов, стал выводить на стене граффити, слово LOVE огромными, со свой рост буквами. Тут из подъезда на шум вышел старик. Девушка едва успела с неумолимым отчаянием прокричать:

– Помогите!!

Ей тут же зажали рот, а насильники переключились на старика. Жертва, получив свой шанс, побежала прочь. Марк и не думал помогать старику, его интересовала девушка: развевающиеся светлые волосы в свете фонарей казались ему божественно прекрасными; он помчался за ней, чувствуя, как растет внутри него азарт охотника. Когда девушка скрылась в одном из подъездов, Марк резко остановился, ему вдруг стало очень страшно, он словно приблизился осознанием к той грани, которую нельзя переступать, стресс оказался настолько сильным, что на несколько лет отбил у него всякий сексуальный интерес. Было бы странным, если бы Марк, устраивая частые ночные прогулки, ни разу не попал в милицию. Увидев как-то издалека массовую драку, Марк заинтересовался: в ход шли биты, ножи, кастеты, цепи, лилась кровь, ломались зубы, носы, кости.

Когда приехал ОМОН, он, заметавшись, попытался убежать, но его отправили в следственный изолятор города Москвы «паровозиком» вместе со всеми. Находиться в такой компании было жутковато, но страха почему-то не было, он быстро сообразил, что нужно держаться как все и как можно меньше говорить, в общем, вести себя как мужчина, и никаких слез, соплей, криков типа «выпустите меня отсюда».

В блатной хате, куда попал Марк, он познакомился с Кубой. Кубу судили за изнасилование с особой жестокостью. Внешне он напоминал французского актера Бельмондо, только глаза были побольше, холодные и серые, безжалостность и безразличие печатью сидели в них, выдавая бывалого заключенного, которому светил сейчас уже второй срок. Марк это сразу приметил, выделив Кубу из остальных заключенных, завязалось общение, тот любил поговорить, похвастаться, в том числе своим «достоинством» и его шарабурками, специально, стоя у параши, стряхивал подольше, чтобы все видели его размер.

– Ты когда-нибудь драл бабу так, чтобы у нее кровь носом пошла? – спросил он у Марка.

– Не доводилось, – с серьезным видом, стараясь быть на равных, ответил Марк.

– О, ты много потерял, малыш, – сладостно пропел Куба, видимо, погружаясь в воспоминания.

Марк вдруг подумал, что Куба и его отец, вероятно, нашли бы общий язык. От этой мысли ему стало теплее, словно через Кубу он достучался до отца, снискав его уважение и поддержку.

Невзирая на всю мрачность того места, где он находился, ему не было страшно, наоборот, даже было приятно осознавать себя среди них равным и даже своим. То ли от того, что Марк общался с Кубой, то ли до него просто никому не было дела, но его никто не трогал, Марку снова, второй раз в жизни, невероятно повезло. Драки случались не часто, одна-две, не больше. На вторые сутки в хату вошли новые блатные, это были воры в законе, и Марк впервые увидел в глазах Кубы страх. Начались обычные в таких случаях расспросы, общение среди блатных, в них участвовал и Куба. Марк даже не понял, с чего все началось, как несколько человек схлестнулись в драке с ворами. Мелькнула заточка, Марк никогда бы не подумал, что в шею можно ударить такое количество раз. Кровь пенилась на горле Кубы, как открытое шампанское, захрипев, он упал. Послышалась сирена тревоги, заключенные разбежались по углам, их примеру последовал и Марк, глядя, как вокруг тела Кубы расплывается громадное озерцо красной влаги. Потом Марка отпустили, и, вернувшись домой, он хотел поделиться с матерью, рассказать, что же с ним произошло.

– Иди ешь, мужичок, еда в холодильнике, – холодно бросила она, словно собаке, вернувшейся с прогулки, продолжив смотреть ток – шоу про российских звезд.

Марк даже съежился от такого холодного приема, он уже отчасти привык к этому холоду, привык к одиночеству, но их температура крепчала, и он впервые после смерти щенка, своего единственного друга, закрыл глаза и позволил одной слезе прокатиться по щеке.

Через два года матери поставили диагноз – цирроз печени, но, даже узнав его, она не переставала пить. Придя как-то с работы, он заметил неестественность ее позы: та смотрела телевизор, наполовину съехав с дивана на пол; подойдя ближе, он понял, что она умерла. Выключив телевизор, он сделал несколько шагов и сполз по стене. Слез не было.

А еще через год Марк впервые услышал голос в своей голове, голос был заботливым, почти ласковым.

– Здравствуй, Марк! – сказал голос.

– Здравствуй, – растерянно ответил Марк. Кто ты и откуда знаешь мое имя?

– О, я много чего знаю! Я Денни, твой друг!

Вся эта жизнь пролетела перед взором Семена, и, невзирая на свое отношение к «Фаллосу», отчего-то стало его жаль. Но картинка продолжила меняться, какая-то сила преображала ее. Сила, помогавшая Семену во время всего его путешествия и поиска. «Попутный ветер магии!»– как сказал Константин.

Без сна, или Взаперти

Как больно, милая, как странно,

Сроднясь в земле, сплетясь ветвями,

Как больно, милая, как странно

Раздваиваться под пилой.

Не зарастет на сердце рана,

Прольется чистыми слезами,

Не зарастет на сердце рана,

Прольется пламенной смолой.

– Пока жива, с тобой я буду —

Душа и кровь нераздвоимы,

Пока жива, с тобой я буду —

Любовь и смерть всегда вдвоем.

Ты понесешь с собой, любимый,

Ты понесешь с собой повсюду,

Ты понесешь с собой повсюду

Родную землю, милый дом.

– Но если мне укрыться нечем

От жалости неисцелимой,

Но если мне укрыться нечем

От холода и темноты?

– За расставаньем будет встреча,

Не забывай меня, любимый,

За расставаньем будет встреча,

Вернемся оба – я и ты.

А. Кочетков «Баллада о прокуренном вагоне»

Вернувшись домой и выгуляв собаку, Костя ходил из угла в угол, не находя себе места, как зверь, оказавшийся в тесной клетке. Все напоминало ему о любимой, щемило и ныло сердце. Барахтаясь в собственном бессилии, он готов был царапать стены, сдирая ногти в кровь, лишь бы утолить боль и беспокойство. Надеясь на Семена, отпустить ситуацию он не мог. Ему нужно что-то делать, иначе он свихнется! Бросив полный беспокойства взгляд на телефон, он снова начал обзванивать больницы и морги, пока не услышал:

– Найден труп неопознанной девушки, нужно подъехать в морг для опознания!

Поднявшись на негнущихся ногах, он сделал пару шагов. Везде лежали ее вещи: расческа, заколка, кофточка, носочки, всякие разные безделушки в виде дешевой бижутерии. Взяв в руки ее свитер, он прижал его к себе, вдыхая сохранившийся запах Леси. И тут он, неожиданно для себя, отвесил себе мощную оплеуху.

– Не смей! Я запрещаю тебе думать о том, что ее больше нет! Я запрещаю! С ней все хорошо! С ней мой амулет, он ее защитит! Я сам создал его для защиты. Семен уже начал искать! Полиция ведет поиски! А я еду в морг, чтобы узнать, что там лежит чужой человек! Чужой! – повторил он и, собравшись, вышел из дома.

Подъехав к моргу, он уверенным шагом пошел по пустым, выстуженным могильным холодом коридорам.

– Я на опознание, – сказал он, четко держа в своей голове, что сейчас увидит тело чужого человека.

Его провели в комнату, откинули простыню. Он даже не выдохнул, бросив один лишь взгляд на умершую:

– Это не она! – и вышел.

– Я подчиню себе эту реальность, если потребуется, но она еще жива! Она жива! Жива! – твердил он всю дорогу, как заклинание.

Вклиниваясь в поток машин, он просто ехал, не имея конечной цели. Лишь телефон поставил на зарядку, опасаясь, что тот отдаст концы в самый неподходящий момент. С рекламного стенда смотрела пара – мужчина и женщина, отдыхавшие где-то на море, и Костя сразу вспомнил, как они с Олесей ездили в прошлом году в Шри-Ланку. Не заметив, как проваливается в это воспоминание, как в защитный спасательный круг посреди бушующего стрессом океана реальности, он отдался ему.

Июль в Москве казался самым худшим месяцем: жара и смог ужасно действовали на нервы, выбивая «из колеи» и лишая способности сконцентрироваться на главном. Вернувшись из командировки, он шел по перрону, ощущая себя как в плавильне. Олеся, у которой был пунктик по части проводов и встреч, ждала его, и он улыбаясь махнул ей рукой.

Выглядела она впечатляюще: не желая быть белокожей на пляжах Шри-Ланки, она подготовилась к поездке, регулярно посещая солярий, отчего ее кожа теперь имела пленительно смуглый оттенок, продемонстрировать который позволяли топик и бриджи на ее стройных ногах, обутых в легкие, на греческий манер сандалии.

Подбежав, она тут же бросилась ему на шею, и он подхватил ее, закружив. В жарком поцелуе они не могли разомкнуть объятия, кто-то из прохожих улыбался, а кто-то с осуждением мотал головой, мол: «нашли место!» Косте хотелось зацеловать ее всю, и подбородок, и родинку под шейкой и носик, оторвавшись от ее лица, он придирчиво изучал его, ища то место, которое еще не целовал. Видимо, прочтя его намерение, она указала на место за правым ушком, которое в ту же секунду было обласкано.

Забрав маленькую сумку с ноутбуком и документами, Олеся подхватила его под руку, но народу на вокзале было хоть отбавляй, и Костя пропустил ее вперед, любуясь стройными ножками, особенно лодыжками с маленькими косточка по бокам, и миниатюрной упругой попкой.

Вижу тень наискосок,

Рыжий берег с полоской ила.

Я готов целовать песок,

По которому ты ходила…

Вспомнил он слова известной песни и улыбнулся, она перехватила его взгляд.

– На что это ты там смотришь? – лукаво сощурившись, спросила она.

– На свою прекрасную кошечку, – ответил Костя.

– Наверное, котик-то не простой, породистый? – шутливо подкалывала она.

– Нет, простой, замечаательный котик, – растягивая гласные, игриво произнес Костя.

– Замечаательный, – передразнила его она. И добавила, – мрр, – отчего они оба рассмеялись. Все было так неправдоподобно хорошо, а еще их ждал незабываемый отдых в Шри-Ланке.

Прибыв в Москву, Костя быстро управился со всеми своими делами по итогам командировки, и оформив отпуск, через пару дней они торопились уже в аэропорт. Шри-Ланка, а точнее курорт Тринкомале, встретил их жарой в тридцать пять градусов и ласковым морем с грядой песчаных пляжей. Отдохнув от перелета в спасительной прохладе номера с кондиционером, они устремились на берег, окунувшись в изумительную водную лазурь, наплававшись вдосталь. Потом в номере, ошалелые от счастья, набросились друг на друга, срывая одежду, постанывая и покусывая, оставляя на телах смачные следы страсти, пока не оказались в постели, где их тела принялись танцевать, лаская и отдаваясь друг другу неистово жарко и самозабвенно, до тех пор, пока не выбились из сил.

На следующий день была прогулка по острову, который просто не мог не привлечь внимания и цеплял с первой до последней минуты своей очаровательной и захватывающей атмосферой Востока.

История Тринкомале, более коротко, Тринко, помнит оккупацию и голландцев, и французов, и англичан, и будучи разделенным на районы, тамильцев, мусульман и приверженцев других конфессий. Они посмотрели и форт Фредерик, и индуистский храм на вершине горы Свами, откуда им открылся потрясающий вид на все побережье, и удивительные руины комплекса Велгам – Вихары, построенные в первом веке, где они увидели остатки большой дагобы – мавзолея с двумя маленькими статуями Будды. Узнав, что на острове можно поплавать с аквалангом, Олеся стала упрашивать Костю:

– Ну давай! Пошли поплаваем! – но он стойко, хотя и для вида, отказывался, не желая нарушать легкость, игривость и простор той атмосферы в их отношениях, которые расцвели цветками олеандра, нимфеи или плумерии. Они жадно любили, доводя друг друга до высшего наслаждения. Наблюдая за Олесей, которая каждое утро начинала с йоговских практик, Костя не мог поверить в это свалившееся ему на голову, такое желанное счастье, он хотел любить ее, дышать ею, и обладать вновь и вновь. Заметив, что его «заветная мечта», закончив свои занятия, вышла на балкон, он вышел следом. Олеся стояла в одних трусиках, прикрывая остальную часть тела мягким и ворсистым полотенцем. Решив немного пошалить, он, подойдя сзади, зажал ее в своих объятиях, целуя шею и лаская грудь, его набухшее естество мгновенно напомнило о себе, упершись в ее полотенце.

– О боже, Костя! Какой ты ненасытный!

– Врачи говорят, что утренний секс очень полезен, – прошептал он, сжимая ее грудь и поглаживая большим пальцем сосок под полотенцем.

– Наверное, количеством эндорфинов, – прошептала она.

– Мы можем это проверить, насколько хорошо нам станет после него, – вдыхая ее аромат, предложил он.

– Какой хитрый, – продолжила шептать Олеся, вздрогнув от того, что его широкая ладонь опустилась на низ живота.

– Обещай, что сегодня займемся дайвингом!

– Договорились, – согласился он, увлекая ее обратно в номер.

Вынырнув из воспоминаний, Костя рассеянно что-то ответил на вопрос соседки, выйдя из подъезда. Проверив телефон, не стоит ли тот на беззвучном режиме, он пошел дальше. Он чувствовал себя уверенней при мысли о ней, их совместном отдыхе, эти положительные эмоции словно притягивали в его реальность веру в то, что все закончится хорошо. Он обязательно должен был представлять их вместе в настоящем времени, что бы все это материализовалось. Вот их лица рядом друг с другом, слышно дыхание, и до него доносится ее цветочный аромат, а карие глаза смотрят, одаривая теплом и бархатной нежностью. Он слышит размеренный стук ее сердца и успокаивается. Она рядом. На шее его амулет, она под защитой. Вот сейчас в эту самую минуту, он верит в это. Она защищена! Все силы вселенной и даже других миров, встанут на ее защиту, если потребуется, укроют, спрячут, оберегут, а Древние Боги нашепчут на ухо что-нибудь спокойное, ласковое, чтобы она заснула, внушат ей веру, подарят надежду, наделив ее своею незримой и безраздельной силой.

Олеся проснулась от того, что замерзла: ноги, руки все тело ее одеревенело от холода. Вокруг тьма, где-то капает вода, даже слышно метро.

– Помогите! – закричала она. Здесь есть кто-нибудь?! Помогите!

Тихо, в ответ ничего.

«Как я сюда попала? Так, я пошла в магазин, вышла из подъезда. Меня остановил мужчина маленького роста. Точно, я еще подумала, что он, наверное, в цирке работает, хотя его лицо было мне знакомо. Что он мне сказал? А-а. Он же сантехник, он мне кран чинил, попросил помочь дверь придержать. Потом?! Потом не помню… Чертов коротышка».

– Выпусти меня отсюда, урод! – закричала она во весь голос, чуть не сорвав связки. «Если я сейчас охрипну, то когда понадобится помощь, я уже не позову. Нужно беречь себя. Раз я видела его лицо, значит, он меня убьет. Ну конечно, зачем ему лишний свидетель? Но зачем я ему? Сексуальное рабство? Продаст меня на органы? В бордель, продаст меня в бордель, где меня посадят на героин, а через меня вереницей пойдут мужики, пока я не начну гнить?» Осознав это, Олеся, трясясь от пронизывающего холода, горько заплакала…

«Так, спокойно надо обследовать место, где я нахожусь… Мысли спокойно, не накручивай себя, как же здесь холодно. Хоть бы мою куртку мне оставил, тварь, и сапоги, шапку, шарф. Или я ему здоровой не нужна? Так, вот одна стена, идем вдоль нее, стена холодная, каменная, я где-то под землей, раз метро слышно! Вот вторая стена, это уже ровная новая, кирпичная значит. Ну точно! Обследовав свою камеру и подергав запертую дверь за ручку, Олеся начала делать упражнения, чтобы хоть немного согреться, но это не сильно помогло, а к холоду, добавился еще и голод. Прижав ноги, она съежилась, пытаясь сохранить тепло тела. Что в таких случаях делать?»

– Помогите!! – закричала она и заплакала. Зубы стучали, все тело бил озноб. В попытках согреться, она стала растирать замерзшие ноги, руки, плечи.

«А может, и этот тоже из религиозных маньяков, из какой-нибудь секты? Точно, в городе же орудует маньяк! Про него еще в газетах писали, „Фаллос“, кажется?! Ну брутальное, пафосное имя, ничего не скажешь! – Опустив руки, она нащупала амулет, он был теплый. – Это как понимать, я здесь продрогла, а дерево теплое? Костенька, милый мой, забери меня отсюда, пожалуйста! Найди и забери! Он, наверное, уже вернулся с похорон. Ох, какая же я дура! У него такое горе, а я с ним не поехала. Взяла бы отгул, объяснила бы людям, ничего страшного. Была бы сейчас возле него, любимого. Дура! Я же ведь чувствую, что он мне предложение сделать хочет. Что же мне надо? Самостоятельность испугалась потерять, свободу?! Ну и получай свою свободу!

Наверное, он сейчас всех обзванивает или еще не знает? Сколько времени я провела без сознания? Час, два часа, сутки.

Какой ужас?!! УЖАС!! Так, Олеся, не паникуй, ты обязательно отсюда выберешься, если не сойдешь с ума, или не получишь сердечный приступ, или если этот урод тебя не убьет. Костя найди меня! Я очень хочу, чтобы ты меня нашел!» – и с этими словами она прижала амулет к груди.

– Теплая и единственная вещь, связывающая меня с миром живых, – прошептала она, чувствуя, что опять плачет.

«Нужно попытаться взять себя в руки, – в очередной раз решила она, – йоговский вдох – выдох, вдох – выдох. Сядь, спокойно, тебе нужно протянуть время. Больше шести часов я еще ни разу не медитировала, это мой рекорд, нужно попробовать замедлить метаболизм. Если я буду сидеть в холоде и голоде, накручивая себя, я свихнусь, это точно, сломаюсь, достанусь этому уроду в готовом к смерти виде. Спокойно, я же инструктор по йоге, и неплохой, если верить отзывам. Я справлюсь, я смогу. Йоговский вдох – выдох, вдох – выдох. Безмолвие разума, покой, тишина, остановка внутреннего диалога. Тишина».

Сама того не замечая, Олеся постепенно стала успокаиваться и входить в медитативное состояние, которое потом изнуренный стрессом организм перевел в сон.

…Ей впервые за многие годы снилась мама.

Детский сад. Она играет в песочнице с другими детьми, что лепит, стараясь, чтобы куличики получились одинаковые. Идет мама и она бежит к ней, отряхивая на ходу маленькие ладошки, как заправская хозяюшка после замеса теста, этому она научилась у мамы.

– Мама! Мама! – кричит она, радуясь, что еще один день подошел к концу, и они сейчас пойдут домой. Заходящее солнце на фоне крыш домов, терпкий аромат маминого парфюма.

– Ты моя красавица, – говорит ей мама, усаживая перед зеркалом своего туалетного столика. Здесь они начинают делать друг другу прически, мама ей, а она маме, осторожно расчесывая длинные мамины волосы.

– Вот вырастешь, будешь у меня красоткой, – говорит ей мама. – Будешь парням головы дурить!

– Как прынцессы? – спрашивает маленькая Олеся.

Мать смеется, смех у нее приятный, немного кокетливый, как у актрисы.

– Как у прынцессы, – соглашается мама, выговорив слово принцесса так же, как дочь, по-детски.

– И прынц у меня будет? – спрашивает дотошная маленькая Олеся.

– У тебя будет много прынцев, – отвечает ей мама. – И ты будешь выбирать!

– Не хочу выбирать, – отказывается маленькая малышка с лиловыми цветочками в волосах. – Хочу одного!

– Ну, значит, будет один, но самый лучший!

Образ матери теряется, тускнеет. Появляется образ бабушки: доброе, широкое лицо, добрые ладошки. Совместные вечера, изучение поваренных книг, и как готовить, чтобы было вкусно. Образ бабушки тускнеет. Похороны. Друзья семьи за столом. Слова поддержки, что она всегда может обратиться за помощью, советом. Слезы. Грусть. Одиночество…

…Образ Кости, первый поцелуй, когда он, зажав ее в своих объятиях, целует ее. Влажный, страстный, порывистый, почти украденный поцелуй, но такой приятный. Их свидания, и первые серьезные отношения для нее. Все что до этого, не в счет. Он пригласил ее на вечер джаза, ей всегда нравилась такая музыка – веселая, искрометная, праздничная и безудержная. И она еще никогда не встречала молодого человека, способного оценить ее так же, как она. И вот теперь пожалуйста, получите и распишитесь. Она даже немного испугалась, ведь у нее не было достойной практики, для таких танцев. Но когда они начали танцевать, весь ее страх куда-то испарился, исчез, будто его и не было вовсе. Весь мир перестал существовать, она видела только его, а он ее, не выразимая словами легкость овладела их телами, они словно унеслись к звездам, подобно героям мультфильма «Щелкунчик», который она когда-то смотрела с упоением. Они парили в пространстве зала, в той гармонии взаимного доверия, которое бывает далеко не у всех даже опытных пар. Вот тогда она поняла, что это он, ее принц из сказок. Позже, познакомившись с мамой Кости и имея представление, что он за человек, она, наконец, впустила его в дом. Олеся, отличаясь от других девушек чувством собственного достоинства, никогда не прикидывала на себя амплуа доступной девушки, сбивая все торпеды, отправленные к ней опытными и бывалыми самцами, любившими коллекционировать красивых куколок. Но теперь она хотела, чтобы он спросил:

– Может, чашку чая или кофе?

Ну или что-то в этом роде. Часы с замиранием остановились в тот вечер. Не в силах нормально дышать от волнения, они начали целоваться, сначала робко, неуверенно, но расстояние между ними таяло. Ощущая его губы, скользящие по шее, она прижалась к нему, отбросив ненужную сдержанность и немного дрожа от волнения, он понял это и бережно обнял ее, и не стал спешить, позволив ей самой выбрать подходящий для нее ритм. Покрывая поцелуями ее шею, он стал медленно расстегивать пуговицы на ее платье, она на его рубашке. Все как будто шло само собой, пока ее рука случайно не коснулась бугорка на его джинсах, где уже налилась кровью мужская плоть. Она отступила назад, и ее платье легко упало на пол, следом упали его рубашка и джинсы, они продолжили раздеваться, стоя друг против друга, пока не остались совсем обнажены. Ее игривый взгляд бесстыдно путешествовал по его телу, и она снова отступила назад, где спустя мгновенье зажегся ночник. Он прошел следом. Ритм ласк ускорился, поцелуи стали более влажными, более страстными, и она потянула его на себя. Костя в этот момент впервые в жизни пожалел, что у него только две руки, он хотел ласкать ее всю и быть везде. Покрывая ее жадными поцелуями, он спускался ниже, переключив внимание на грудь, обласкав каждый сосок, легонько щекоча языком, спускаясь все ниже. В сладостном предвкушении она раздвинула бедра пошире, разрешая ему спуститься, и когда его губы оказались там, еле слышно застонала. Притянув его ладони к грудям, она позволила им нежно сжимать их, и он продолжал ласкать ее лоно до тех пор, пока ее спина не изогнулась в экстазе и она не застонала громче.

Теперь он целовал уже ее бедра, колени, лодыжки, пальчики на ногах.

– Возьми меня сейчас, – прошептала она.

Он, легонько крутанув ее ногу, перевернул ее на живот. И вновь стал ласкать ее бедра переходя к ягодицам, вдыхая аромат ее нежной шелковой кожи, поднявшись выше, он слегка укусил ее за мочку уха. Она же, приподняв таз, ждала, и он вошел в нее в первый раз, вжимаясь, насколько мог, потом еще и еще, она стонала все больше и больше, пока наконец уже по его телу не прошла волна экстаза. После чего она устроилась на нем, как заправская наездница, совершая резкие, грубые движения, не сводя при этом взгляда с его глаз и лица, пока он не обхватил ее, наклоняя назад, где их ласки продолжились, но уже совсем по-другому…

Она проснулась. Ей снился Константин, снилось, как они любили друг друга. Но теперь, когда иллюзии сна были развеяны и она снова оказалась в злосчастной камере в ожидании своего часа, ей стало страшно, она, прижав к себе ноги, села, открыв для себя какую-то новую стадию охлаждения тела, которое теперь продрогло уже до костей. В углу послышался шорох.

«Крысы», – подумала она. Ей не было страшно. Когда она была маленькой, у нее была морская свинка, при помощи этого животного бабушка приучала ее к ответственности, не только за себя, но и за кого-то другого. Однако, поняв, что животные могут оказаться голодными, страх все же появился, отбиться от крыс в полной темноте у нее вряд ли получится. Притихнув, она стала следить за шуршанием, стараясь не дышать и вообще не выдавать своего присутствия, а когда возня в углу стихла, она еще долго сидела, слушая темноту и буханье своего сердца.

– Мама! – вдруг позвала она.

– Мама, если я сегодня умру, встреть меня, пожалуйста, там. Хорошо? Ты же ведь слышишь меня?! Слезы полились потоком, она даже не утруждала себя смахивать их, спрятав лицо между коленями, вспоминая последний день с мамой. Они сидели в гостиной и смотрели мультфильмы. Позвонили в дверь, и мама открыла. Какие-то люди кавказской национальности вошли, лузгая семечки на чистый, только что вымытый пол, и о чем то стали тихо говорить с матерью, та кивнула, бабушка закрыла лицо рукой. Мать подошла к Олесе, погладила девочку по голове.

– Ты же ведь знаешь, что мама тебя любит, правда? – спросила она.

Олеся непонимающе задрала голову вверх.

– Я тоже тебя люблю, мамулечка!

Мать улыбнулась.

– Обещай, что будешь слушаться бабушку, – сказала она.

– Обещаю, – ответила маленькая Олеся. – А ты скоро вернешься?

Мать отвернулась, чтобы девочка не видела ее слез. Раскрасневшаяся от волнения бабушка зажала кулак зубами, чтобы не разреветься и не испугать ребенка, спорить с пришедшими людьми было бессмысленно. Бабушка все же надеялась, что там разберутся и ее дочь вернется домой. Олеся, уловив какую-то нездоровую атмосферу, поднялась с коврика перед телевизором.

– Мама, – пискнула она и протянула ручки. Они обнялись, потом бабушка забрала Олесю.

Мама ушла, больше ее не видели. Ее мать официально пропала без вести, как и многие другие люди в девяностые годы. Походы в милицию результата не принесли, и тогда бабушка пошла к Ашоту, чьи люди приходили за мамой, требуя с него ответа, но там ей очень быстро объяснили, что беспокоить «уважаемых людей» не нужно, а иначе маленькая Олеся может оказаться в детском доме. Бабушка все поняла и стала заботиться о своей единственной внучке и кровиночке пуще прежнего, воспитывая и занимаясь ребенком, чтобы девочка сумела найти себя в этом опасном мире, при этом оставаясь достойным человеком. Бабушка ничего ей не рассказывала о том дне, но Олеся каким-то чутьем и интуицией докопалась до правды. Отомстить она, конечно, никому не могла, но вот, не иметь ничего общего с людьми кавказского происхождения было в ее власти, это был ее принцип на всю жизнь. Она бы даже снега зимой им не дала, если бы те попросили, и никак не могла взять в толк: отчего эти народы так обильно селятся по всей России, что им не живется на родной земле? Олеся все плакала, и плакала, сидя во мраке своей тюрьмы, пока, нарыдавшись, снова не заснула, крепко сжав в руке до сих пор теплый защитный амулет.

– Мама, помоги мне! Встреть меня там! – прошептала она, но уже без слез.

Ей снился кошмар, в котором она горела в каком-то адском пламени, горела ее душа. Снилась улыбающаяся морда демона, черная тень какой-то старухи, что тянула к ней руки, снилась другая девушка, которая также горела и кричала. Не в силах разобраться во всем этом, где реальность, а где сон, кричала и сама Олеся, ощущая, как ее душа покрывается копотью.

Столкновение

Ты слабости не должен поддаваться:

Для подвига нетрудных нет дорог.

Тебе же, коль ведешь себя как цаца,

Пристало б тело греть в подушках,

На шелковых простынках просыпаться.

Без трудностей и славы нет в веках;

Проспишь свой час – и вот пропал бесследно,

Как пена волн, как ветер в облаках.

Бездействие бессмысленно и вредно.

Данте Алигьери «Божественная комедия»

– Да у нас гости! Мошка сама решила стать едой! – услышал Семен дребезжащий металлический голос, принадлежащий явно не человеку.

«Реальность сна» стремительно менялась, как вода в раковине, из которой вынули затычку. Успев увидеть место, где держат девушек, перед самым появлением Демона, Семен теперь сам оказался в западне. Амулет, данный ему Константином, сделал свое дело, но он не был запрограммирован на борьбу, и Семен оказался разбит сонным параличом, как в детстве, только куда более сильным. Как себя вести? Что делать? Это напоминало встречу со змеей, а у Семена не было опыта общения с подобными тварями. Тело ломило и не слушалось, будто все кости утратили крепость и прогибались под собственным весом, подобно ветвям яблони в сентябре, в ушах стоял гул, Семен с опаской смотрел на сияющий светом жизни сновидческий шнур, соединяющий его с телом. Если Демон порвет его, то Семена ждет участь либо смерти, либо комы. И ведь неизвестно, что хуже?

Демон, однако, не торопился рвать связь человека с его физическим телом. Решил поиграть? От парализовавшего его страха мысли Семена перешли уже на сверхзвуковую скорость. Может, сам хочет пожить в человеческом теле? В его, Семена, теле? От этой мысли его передернуло и замутило, сновидческий шнур впервые натянулся, болезненно тряхнув хозяина. Воронка, поглощая все больше и больше, всасывала в себя все.

Очнувшись, он понял, что лежит на каменном полу, вымощенном, очевидно, во времена Средневековья. Приподняв руку, он увидел, что пальцы покрыты чем-то липким и красным, Семен понял, что это кровь, и замычал от ужаса и омерзения. Пахло железом и солью – кровью и слезами. В футуристической атмосфере каменного зала, состоящего из обилия двигающейся лепнины с изображением умирающих в сексуальном экстазе женщин и акведуков, по которому текла свежая кровь, слышались крики и мольбы о помощи; как пленка в магнитофоне, они не прекращались и, казалось, были закольцованы длиться вечность. Что-то загрохотало, прогремело эхом, режущий слух звук напоминал звучание низких октав органа и фортепиано, вместе взятых. Сновидческий шнур уцелел, хотя Семен не видел его, он чувствовал существующую связь с физическим телом, в то же время было ощущение, будто он лежит на дне и на него давит тонна воды. «Так вот что испытывают люди в аду, помимо адского пламени», – подумал он. Демон, подойдя ближе, принюхивался и молчал, он не испытывал желания говорить с человеком, а потому просто наступил на него. Не в силах дышать, Семен закашлялся, это не особо получилось, и когда весь воздух вышел из легких, они стали заполняться кровью. Семен чувствовал во рту свежий привкус металла. Откуда-то издалека, из поднимающегося кроваво-красного тумана, послышались крики женщин, теперь они были истошнее, словно принадлежали еще живым, доведенным до глубокого отчаяния. Они просили о помощи, пронизывая все грохотом дрожащей, как при землетрясении, земли, выражая ужас, что был хуже самой смерти. Демон потрогал сновидческий шнур, пару раз лизнул его и дернул, несильно так, на пробу. Семен затаил дыхание, понимая, что это конец. Демон снова задергал его, как ребенок, собирающийся скакать через скакалку, и, наигравшись, одним рывком оборвал связь Семена с миром живых. «Конец!» – понял Семен.

Демон подбросил тело, затем поймал его за горло, чуть не сломав при этом хрупкую человеческую шею. Он приблизил его лицо почти вплотную к своему рыжему и морщинистому, в складках, как у шарпеев, бездонные черные глаза его горели красными точками зрачков и выражали лишь задумчивость садизма, злого гения, еще не решившего, чего он желает: кровавый бифштекс или произведение искусства, созданное из агонии, боли и отчаяния. «Видимо, он еще не определился, что со мной делать», – подумал Семен, продолжавший испытывать страх, парализующий все его способности осознанного сновидца.

Внезапно послышался шум моря, и Семен подумал, что у него едет крыша и он проживет остаток жизни не только в аду, но еще и в сумасшедшем бреду. Однако Демон тоже услышал плеск волн, крики чаек, что так резко контрастировали с окружающей обстановкой каменного зала и воплями измученных. Вдалеке возникло сияние, сравнимое с солнечным светом, проходящим сквозь занавески в разгар летнего дня. Семен ни с чем не перепутал бы этот свет. Демон, потеряв интерес к Семену, отбросил его, как тряпичную куклу, повернувшись к угрозе. Навстречу ему шел человек, а вокруг него витал золотистый, мелкий солнечный песок, каждой своей крупинкой восстающий против зловонного, токсичного отчаяния этого места.

– Брат, – прошептал Семен.

Демон попытался схватить человека, но, тут же отдернув руку, зарычал, получив сильный солнечный ожог. В глазах монстра, наряду с интересом, зародилась ненависть. Золотистый песок защитил человека, облачив его в солнце, в нестерпимо режущий Демону глаза огонь небесный. Краем глаза Семен заметил, как из другого конца зала, не торопясь, идет женщина, и за ней, как и вокруг нее, витает мрак. Когда она приблизилась, Семен смог различить в ее глазах стойкую, холодную, непримиримую ненависть и мученичество, наряду с вечной агонией закольцованного ада.

– Сеня, берегись! – захотел крикнуть Семен, но изо рта вырвался лишь гортанный хрип. Демон обернулся, на его безобразном лице появилось недоумение. В тот момент, когда Демон отвлекся, Сеня пошел в атаку, подчиняя себе местную реальность: просто провел рукой, как бы играя на невидимой арфе, и пространство каменного зала качнулось, будто резиновое. Демон придирчиво оценивал то одного, то другого противника, в его красных зрачках играло пламя игривой ненависти. Женщина нанесла удар первой, выбив из демона облако кровавой кирпичной пыли, удар оказался сильным, потому как Демон попятился, зашипел, оскалившись диким котом.

Семен вспомнил, что многие колдуны и маги ставят защиту, как на себя, так и на свои работы, так называемый замок на работу, к которому зачастую привязывают как демонов, так и мертвых с погоста. Но он и представить себе не мог увидеть схватку подобных существ тонкоматериального мира и что мертвые могут быть такими грозными противниками. Женщина нанесла следующий удар, на этот раз Демон увернулся, оказавшись быстрее мертвой, и ответил, но женщина не шелохнулась, как будто удар пришелся не по ней, а по каменной колонне, что позади. Сеня снова атаковал, и пол под ногами Демона расползся зыбучими песками пустыни, а женщина, почуяв неспособность врага дать достойный отпор, перешла в открытое наступление, выламывая Демону руки, шею, плоть, словно корку свежеиспеченного хлеба, и хотя двигалась она тяжело и медленно, удары ее были чудовищно сильны, словно молот, она била наотмашь, вышибая из Демона весь его кирпично-кровавый дух. Присмотревшись к женщине, Семен вдруг понял, что она чем-то похожа на Олесю. Глубокие, живущие под кожей черты матери и дочери были почти идентичны. «Да это же ее мать», – понял, наконец, он.

Когда на защите кого-то из живых стоит мертвый кровный родственник, особенно первый по крови, это очень мощная защита, что может и демона погонять, и других мертвых. Но, увы, Демон Денни не был тем, кого можно так легко погонять. Вспыхнув ярким демоническим огнем, он схватил Мертвую за руки, сдирая с них черные лоскуты мертвой плоти, и в это же мгновенье реальность зыбучих песков, созданная Сеней для Демона, треснув, взорвалась, и во все стороны, вольготно заполняя просторы каменного зала, понеслось демоническое пламя. На Мертвую оно мало влияло, казалось, что огонь преисподней и черный кладбищенский мрак не способны существовать на одной земле, отчего рыжие языки пламени при соприкосновении с мраком тут же гасли, исчезали, поднимаясь снова лишь после того, как она пройдет дальше. На Сеню же оно влияло более чем, его солнечный щит-сфера пошел белыми пятнами.

– Семен, уходи! Я не смогу его долго…

Договорить ему не дал хлопок Демона в ладоши, и тут же легкими светлыми фигурками среди адского пламени воспарили души двух живых еще девушек. Сначала они ничего не поняли. Они закричали ранеными, не способными улететь птицами, от охватившего их огня. Мертвая, издав рык, устремилась сквозь огонь к горящей душе своей дочери, по ее одежде и защитному кладбищенскому мраку – туману поплыли руны. И в этот момент Семен осознал две вещи: первая, что он больше не разбит сонным параличом, а значит, может действовать. Вторая – он отчетливо вспомнил символ, или даже печать, которой воспользовался Ангел-инвалид, чтобы принудительно вернуть его домой. Окружив себя защитной сферой, он стал чертить эту печать на черном от сгоревшей крови каменном полу и, закончив, легонько толкнул ее, как бумажный кораблик в плавание. Печать поплыла в сторону девушек и Демона. Первыми, лопнув, словно мыльные пузыри, исчезли девушки, затем печать наклонилась и задела пол, словно воронка, засасывая сумасшедшую обстановку демонического дома.

– Откуда ты его знаешь?! – в ужасе кричали глаза Демона, когда печать захватила в себя и его.

– Ангельские руны, – прошептал Семен диковинное для себя словосочетание. О них очень мало известно, и потому редкие мастера берутся их использовать, известно лишь, что это очень древние символы.

– Брат! – обернулся он к Сене. – Спасибо, я так рад тебя видеть!

– Я тоже, – ответил Сеня, который не разделял трогательности этого момента. И потому спросил:

– Но дальше-то что?

– В смысле? – не понял его Семен.

– Ты собираешься спасать этих барышень от рук маньяка, так иди, не задерживайся.

– Мы с тобой еще увидимся? – задал Семен важный для себя вопрос.

– Конечно, и не один раз! Еще много нужно тебе поведать!

У Олеси кружилась голова, этот полет сквозь пространство вывернул ее наизнанку, и, наверное, вырвало бы, если бы было чем… Она снова в своей камере.

«Здесь стало немного светлее или я научилась видеть в темноте?» – не поняла она, озираясь по сторонам, и вдруг увидела саму себя, сидящую и обнимающую собственные колени, с каким-то белым и измученным лицом.

– Я умерла? – вслух сказала она, но не услышала своего голоса, скорее это была громкая мысль, промелькнувшая в ее сознании. Оцепенев, она впала в ступор, не зная, что делать дальше, пока все в том же углу не послышалось шуршание.

– О нет, – полуплача прошептала она мыслью в своем сознании. – Не надо!

Но она все же обернулась и увидела перед собой женщину, объятую черным туманом. Первой реакцией был испуг, но, заглянув в глаза женщине, Олеся неслышно произнесла:

– Мама?!

Женщина едва заметно кивнула, и Олеся тут же бросилась к ней, прижимаясь к холодной, почти ледяной тени материнской души, та не обняла ее в ответ, не поцеловала. Будучи тенью мрака мира мертвых, она не была способна на проявления эмоций жизни, и только где-то в глубине ее темных карих глаз Олеся смогла разглядеть тепло родственной связи.

– Я так по тебе скучала, мама, – заплакала Олеся. – Хотела услышать твоего совета, твой голос! А ты слышала меня, когда звала тебя?

Женщина едва заметно кивнула, и по ее щеке скатилась слеза.

– Ты не можешь говорить? – спросила Олеся, вытирая мамину слезу с холодного мертвого лица и в то же время осматривая фигуру матери. Цела ли она?

Женщина потянула за кончик мрака, обнажая горло, по которому широкой полосой багровел алый разрез. Олеся охнула и хотела снова обнять мать, но та остановила ее, указав на тело Олеси.

– Мне надо возвращаться?

Мать кивнула.

– А ты будешь со мной всегда, всегда? – снова кинулась к матери душа девушки, плача.

Но та вновь остановила ее. Взяв лицо Олеси в свои холодные руки и посмотрев в него, она опустила руку на амулет и погладила, как бы одобряя его ношение.

– 

Ты будешь слышать меня и защищать через него, – поняла Олеся и впервые улыбнулась. Мать кивнула и снова указала душе дочери на оставленное ею тело. Олеся, кивнув матери, шагнула в него, как бы проваливаясь, а выплыв, уже дышала холодным воздухом каменной тюрьмы.

Логово Зверя

Я смотрю в темноту, я вижу огни.

Это где-то в степи полыхает пожар.

Я вижу огни, вижу пламя костров.

Это значит, что здесь скрывается зверь.

Я гнался за ним столько лет, столько зим.

Я нашел его здесь, в этой степи.

Слышу вой под собой, вижу слезы в глазах.

Это значит, что зверь почувствовал страх.

Я смотрю в темноту, я вижу огни.

Это где-то в степи скрывается зверь.

Он, я знаю, не спит – слишком сильная боль.

Все горит, все кипит, пылает огонь.

Я даже знаю, как болит у зверя в груди.

Он ревет, он хрипит, мне знаком это крик…

«Наутилус Помпилиус», отрывок из песни «Зверь»

Юрий Михайлович не удивился раннему звонку, для него это было почти нормой, но когда звонивший представился, сон у старого следователя как рукой сняло. Константин узнал о месте нахождения девушек. Юрий Михайлович, взяв с того клятвенное обещание дождаться его, начал спешно одеваться. Ранним пятничным утром выехали две машины: Константин и Семен в первой, Юрий Михайлович, опера из убойного, Санчо и Жора, и Наталья Дмитриевна, решившая поехать с ними в последнюю очередь, – во второй. Юрий Михайлович, «не открывая карты», придумал, что, мол, диггеры Константин и Семен в одной из старых веток подземки слышали женские крики. Они были представлены группе. Константин, жених одной из похищенных девушек, отсиживаться где-то не собирался, поставив ультиматум: либо я буду с вами, либо поеду один. Наталья Дмитриевна, свято верящая в силу российской Фемиды, сурово взглянула на молодых людей, заворчав что-то на тему самоуправства, но палки в колеса вставлять не стала, в ее понимании это была простая поездка по проверке информации, всерьез взять «Фаллоса» она не рассчитывала. Ей Юрий Михайлович тоже не сказал о подлинности информации, несмотря на приятельские взаимоотношения, проверять их границы он не рисковал.

Мало кто знает, что под Москвой существуют катакомбы, переплетающиеся как с канализацией, так и со старыми ветками метро, именно туда они и направлялись. В половине десятого утра они уже были на месте.

Марку нездоровилось, проснувшись с температурой, он снова и снова переживал те кошмарные сны, в которых какие-то непонятные существа причиняли зло его другу Денни, а он не в силах ему помочь.

– По мне как будто локомотив прошел, – произнес он, глядя на себя в зеркало, что висело на створке его шкафа. Положив руку на грудь, он ощутил внутреннюю пустоту и понял, что Денни больше нет. Холод и тоска, проклятый дождь за окном.

– Вот и остались мы с тобой одни, – пожаловался он Мику, прижимая последнего друга к себе. – Поедешь сегодня со мной?!

Пес радостно завилял хвостом.

Раньше он никогда туда, в его второй дом, не брал собаку, но в этот раз ему было слишком одиноко. Он потерял часть себя, лучшую свою часть, сильную часть, и ему было страшно. Глянув на часы, он вышел из квартиры. Было семь утра. Сегодня Марк сел за руль нового автомобиля. Ехать было приятно. Он то и дело поглаживал панель приборов.

– Какой материал, – говорил он Мику, которому тоже было удобно. Он устроил псу райский комфорт, разложив задние сиденья и постелив там мягкий новый матрасик. Из динамиков бодро звучала музыка.

– Ну что и говорить, это тебе не динамики «нивухи», – Марк продолжал делиться впечатлениями с псом и, прибавив звук, стал подпевать:

Волки уходят в небеса – горят холодные глаза,

Приказа верить в чудеса не поступало…

И каждый день другая цель, то стены гор, то горы стен,

И ждет отчаянных гостей чужая стая…

Спиной к ветру и все же вырваться может,

Чья-то душа спасет, но не поможет, чувствую кожей, пропащая…

Тут он сбился, не поспевая за вокалистом, и продолжил с опережением уже в следующей строчке:

Не видят снов, не помнят слов, переросли своих отцов,

И, кажется, рука бойцов колоть устала.

Позор и слава в их крови, хватает смерти и любви,

Но сколько волка ни корми, ему все мало…

Что и говорить, он своего отца точно перерос…

Прибыв на место, он не спешно прошелся по знакомым коридорам.

– Сегодня я здесь в последний раз! – сказал он себе с какой-то одному ему понятной грустью, вновь прикоснувшись к груди, в которой ширились пустота и холод.

Сегодня у него будет особенный день. Грустно. Девушки дожидались его грязными и измученными телами в своих камерах. Трахнуть обеих и потом все сжечь или просто все сжечь? Никак не мог определиться с выбором Марк – «Фаллос».

– Да, первый вариант заманчивее, – определился, наконец, он, начиная готовить комнату «любви» к приходу девушек, решив сегодня их не мыть, как он это делал обычно. «К черту все это, воды дам, и все!»

«Комната любви» не была рассчитана на появление сразу двух «возлюбленных». «Фаллос» вышел из ситуации с присущей ему фантазией и накануне приволок туда самодельного «козла», решив, что в прошлый раз с любительницами грубых ласк этот предмет оказался недооцененным в плане возможных перспектив его использования, не реализовал весь свой потенциал, так сказать; также были добавлены дополнительные кандалы и цепи. Снова проведав каждую из будущих жертв, он оставил им по ведру воды, мылу и губке, а также чистую одежду в виде штанов и футболок, взятых в местах помощи малоимущим, утруждать себя выбором новой обуви и нижнего белья он не стал. Да и зачем? Подождав, пока они приведут себя в порядок, он вошел к первой девушке.

– Здравствуй, Мия! – поздоровался Марк. Ты знаешь, кто я?

Подняв прекрасные темные глаза с длинными ресницами, она уставилась на него, клокоча ненавистью и страхом.

– Урод! – ответила девушка.

– Ответ неверный, я твой брат, Мия, не родной, конечно. Наши мамы были сестрами. Представляешь? Как же ты похожа на свою тетю, мою мать! Точь-в-точь, только ростом повыше!

– Моя мама была очень красивой, так же, как и ты, и очень любила мужиков, любила под них ложиться. Ну, ты понимаешь. Даже в возрасте ложилась под всех алкашей в районе, любила их, интересовалась их здоровьем. Считала, что они мужчины, – Марк – Фаллос ухмыльнулся, стоя поодаль где-то во мраке камеры.

– Здоровьем и самочувствием сына она не интересовалась, я был, в ее понимании, не мужчина, хуже всех ее алкашей! Что-то я разговорился, – прервался он, заметив, что его откровение не произвело никакого эффекта, прочесть ее мысли он уже не мог.

– Нас с тобой ждет очень долгий день. Ты слышала ее? Ту, вторую? Я с ней быстро расправлюсь, вскрою на двое, – при этих словах «Фаллос» ухмыльнулся, наслаждаясь нервной дрожью жертвы.

– Кстати, я определил ее на «козла», она вроде как спортсменка, так что это будет символично. К тебе же я отнесся с исключительным вниманием. Металлическая кровать на пружинках и чистый матрасик с подушечкой ждут тебя с нетерпением.

Мелко дрожа, Мия с остервенением буравила его взглядом огромных темно-карих глаз.

– Я решил, что раз уж все началось с моей матери, то ею все и закончится, то есть тобой. Все зло, что она вложила в меня, я выплесну на тебя и забуду и про тебя, и про нее. Начну жизнь с «чистого листа», так сказать. Все свои любовные похождения тоже закончу! Хватит, устал я!

– Ты что же, собственную мать убил? – не поняла девушка.

– О, нет конечно. Что я, монстр, что ли? Она сама умерла от цирроза.

С этими словами он, схватив сестру за волосы, поволок ее, не особо обращая внимание на ее слабые попытки сопротивления.

Олеся с жадностью накинулась на поставленное ей ведро воды, оттуда слышался запах улицы и свежести, раньше она и думать не могла, что можно так любить воду. Услышав где-то во тьме голос, что она должна вымыться, она не стала противиться и пререкаться. Нужно использовать любую возможность, чтобы выжить. Вода – это жизнь. Чистота тоже. Переодевшись, она стала ждать. Ее похитителя не было долго, где-то слышались голоса. Подойдя поближе к двери, она попробовала ее открыть, но увы, та оказалась, как и прежде, заперта.

– Когда он вернется, мы посмотрим, кто кого, – уверенно решила она в объявшей ее тьме. Однако голоса смолкли, и в какой-то момент она почувствовала удар по голове, так и не поняв, когда ее похититель успел войти в камеру. Ноги предательски подкосились, и снова пришло безмолвие разума, но ненадолго. Твердо сжимая амулет, связь с мамой и Костей, она открыла глаза: боевой напор и желание жить рвалось наружу с каждым ударом сердца, даже сквозь изможденное голодом и холодом тело. Ее куда-то тащили. Мимо проплывали серо-зеленые, местами бурые камни, освещенные светом настенных фонариков на батарейках. Рядом что-то назойливо скрипело, повернув голову, она увидела собаку, чьи задние лапы культями свисали с импровизированной тачки на колесиках.

– О боже, – пробормотала девушка. Я в аду?

Пес семенил следом, всякий раз норовя ее укусить, когда она пыталась вцепиться во что-нибудь. Когда коридоры закончились и вредная псина успокоилась, Олеся увидела, что ее привезли в какой-то каменный зал с колоннами, на которые были намотаны цепи, а на кровати слева от входа в окружении горящих свечей лежала раздетая донага девушка. Наверное, это ее голос был слышен, но сейчас рот ее был заткнут каким-то черным резиновым садомазохистским кляпом-затычкой. В ее темных глазах плескались отчаяние и смирение. Олеся почувствовала ее мольбу: «Пусть все закончится как можно быстрее!»

– Знаешь, кто я? – задал свой «вопрос дня» изувер.

– Импотент-коротышка, которому не дают бабы, – по-бойцовски огрызнулась Олеся, решив для себя, что пойдет до конца, как бы плохо ей ни было.

– Развяжи меня, и посмотрим, кто кого, – продолжила она, боясь, что не успеет сказать все, что думает, в лицо этому уроду. – Ты не мужик, раз способен овладеть женщиной, только когда у нее связаны руки и ноги!

– Я «Фаллос»! А ты, сука, сейчас узнаешь, какой я импотент! – С этими словами он закинул ее на сделанного из бревна «козла», стянув руки и ноги лебедкой. Жаждая уже войти в нее, сорвав одежду, войти грубо, с остервенением, как он умел, он вдруг понял, что что-то не так. Его здоровенное, как кувалда, мужское достоинство продолжало висеть без малейшего поползновения в сторону восстания. «Фаллос» оцепенел, не веря собственным глазам. Быть такого не может! Поняв, что обе девушки видели его мужскую несостоятельность, он выбежал из «комнаты любви».

Пришло время для другого плана, он просто сожжет здесь все, чем он и принялся заниматься, щедро поливая бензином коридоры своего логова. Однако от этого занятия его отвлек непонятный шум. Марк быстро хлопнул в ладоши, и настенные светильники померкли, а где-то вдали замаячил свет. Свет этих фонарей, вторгшихся в его тьму, пробудил в нем ярость, и он зарычал, как волк из недавно спетой песни. Вспомнив о спрятанном в одном из коридоров пистолете, которым он никогда еще не пользовался, он поспешил туда.

Все немного удивились, когда Константин и Семен подъехали к видавшей виды старой двери с изображением молнии и надписью: «Не влезай – убьет!». Но старый следователь действовал смело, подойдя ближе, он рванул ее на себя, и дверь оказалась открытой.

– Неслыханное везенье, – сказал он. – Видно, сдает наш маньяк! Устал!

С этими словами он вошел внутрь, оперативники двинулись следом, Наталья Дмитриевна осталась снаружи вместе с молодыми людьми, коротко сказав им:

– Даже не думайте!

Рядом стояла новенькая «тойота».

– Вот вам и белая «нива», – добавила следователь, изучая автомобиль и устанавливая его владельца.

Спускаться по крутой видавшей виды лестнице в полной темноте было неудобно и рискованно. Пошарив в кармане, Михалыч вытащил фонарь. «Лишь бы заряда батареек хватило», – подумал он. Где-то громыхало, осыпая на них пыль, метро. Все прислушались. Тихо, капает вода, где-то в стороне что-то льется.

– Туда! – скомандовал он, указывая направление за одним из каменных поворотов. Сделав пару шагов, они услышали выстрел. Никто не понял, что произошло, только Жора вдруг, охнув, схватился за левое плечо. Второй выстрел настиг Михалыча, но тот устоял, даже не обратив внимания на то, что в него попали.

– Да он снайпер, мать его! – зарычал он. – Стрелять в такой темноте так точно!

– Жора, ты как? – спросил Санчо.

– Хреново, – ответил опер, сползая по стене.

– Наверх подняться сможешь?

– Смогу, – вяло кивнул тот.

– Тогда иди, и пусть Наталья Дмитриевна запросит помощь! – скомандовал Юрий Михайлович. А мы с Санчо пойдем!

– Может, лучше подождем подкрепление? – засомневался последний.

– Ага, сейчас он обеих девок того. И все, ищи потом его по всей России-матушке при условии, что он будет в «завязке»! – зло ответил старый следователь. – Нет, я хочу его взять! Сейчас! Это наш последний шанс! Потом мы его не найдем!

Наталья Дмитриевна с ужасом уставилась на вывалившегося из открытой двери Жору, по груди у него расплывалось красное пятно.

– Вызывай помощь, Наташ, – прошептал он, оседая. И его глаза омертвели, потеряв яркость жизни.

– Вот черт! – заорала следователь по особым делам.

Константин, подойдя ближе, пощупал пульс и закрыл рукой оперу глаза. Затем, тихо взяв у того ствол, нырнул в черный проем, за ним тут же последовал, руководствуясь наитием, Семен.

– Куда!! – заорала во все горло Наталья Дмитриевна. Стойте!! Я вам не разрешала!! Вот черт, меня подождите, – спохватилась она, неожиданно для себя разразившись матерщиной бравадой.

Юрий Михайлович, превозмогая нарастающую боль, торопился успеть. Он вдруг явственно ощутил знакомый запах, пахло бензином, причем везде.

– Он собирается все здесь сжечь, – шепнул он следовавшему за ним по пятам Санчо.

– Я понял, Михалыч, – прошипел тот.

Тут откуда-то из тьмы коридоров послышались крики:

– Помогите!! Мы здесь, помогите!

И тут же прогремел еще один выстрел. Юрий Михайлович не сразу обратил внимание, что его со спины никто не прикрывает. Обернувшись, он осветил фонарем тьму.

– Санчо! – позвал он, но в ответ тишина.

Осторожно ступая, он вернулся к последнему месту, где видел опера, тот лежал, получив пулю между глаз. Юрию Михайловичу впервые стало страшно, по спине пополз липкий пот.

– Ну уж нет, – зарычал он.

– Я тебя сегодня возьму, урод!

Костя, спешно передвигаясь во мраке, интуитивно шел куда-то вправо, он не знал, где именно его Олеся, но внутренний компас направлял его, а собственный защитный амулет прилип к груди, не желая отделяться от тела хозяина, даже будучи висящим на цепочке. Где-то громыхнул выстрел.

– Стойте, – услышал он голос Натальи Дмитриевны.

– Семен, Константин, не бегите так! Двигайтесь тише и осторожнее, – примирительно добавила она, видимо, решившись в такой ситуации не перечить молодым людям, а возглавить их. На развилке они остановились.

– Ты знаешь, куда идти? – спросила она у Кости, освещая фонарем то один коридор, то другой. Костя молчал, прислушиваясь к себе, и тут они услышали крики девушек.

– Леся, я иду! – закричал он в ответ, ринувшись в тот коридор, что был правее. Семен, тяжело дыша, бежал рядом, для него такой забег был в новинку, и осознанный сновидец справлялся с ним с трудом.

– Я иду, Леся, ты где? – кричал во тьме Костя. Фонарик, обрывками освещавший каменное подземелье, помогал не сильно.

– Костя? – услышал он удивленный голос любимой. – Мы здесь! Иди на мой голос! Мы здесь!

Во мраке показалось какое-то подобие стола, пол стал ровнее, видимо, эта область подземелий была логовом «Фаллоса». Наталья Дмитриевна, увидев на стене маленькие фонарики, интуитивно, не задумываясь, хлопнула в ладоши, и коридор залил свет, не яркий, но достаточный, чтобы по нему можно было передвигаться без опасений.

– Я здесь, Костя, – услышал он голос Олеси в одной из комнат.

Но Наталья Дмитриевна опередила его, ворвавшись в помещение.

– С вами все в порядке? Вы целы? Не ранены? – спросила она, увидев двух девушек в ужасающей, достойной духа инквизиции обстановке.

– Нет! – ответила та, что была привязана к бревну.

Вторая, с резиновым кляпом во рту, мотала головой и плакала, будучи растянутой на железной кровати, как мясо на жаровне. Несколько свечей, упав, подожгли небольшой матрас, на котором лежала девушка. При виде Константина Олеся расплакалась.

– Отвернись, – произнес тот и, сделав два выстрела, прострелил цепи. Спешно заворачивая Олесю в свою куртку, он взял ее на руки. Она, беспрерывно плача, вжалась в его грудь, как в спасительный островок суши посреди бурного океана, дрожа всем телом.

Со второй девушкой возились Наталья Дмитриевна и Семен, но откуда ни возьмись появился пес, какой-то диковинный, на колесах вместо задних лап. Он с остервенением вцепился в лодыжку Натальи Дмитриевны, та упала, чуть не выронив пистоле и крича от боли, но, успев внутренне собраться, направила в сторону животного оружие и выстрелила два раза.

Марк, съедаемый глухой ненавистью, отступал, отстреливаясь. Он хорошо ориентировался в этом подземелье, зная здесь все проходы, но мысль о том, что Мик остался там, не давала ему морального права зажечь спичку. Мик, его единственный и последний друг, остался там, его нельзя бросить.

– Нельзя, – шептал он самому себе, бесшумной тенью проскальзывая сквозь полуразрушенные, частично заваленные проходы, но руки ему развязал собачий визг и два выстрела.

Сердце куда-то рухнуло, и он заплакал.

– Ненавижу. Всех вас ненавижу, – зашипел он сквозь слезы боли и отчаянья и, отойдя подальше, чиркнул спичкой.

– Горите, твари! Всеми силами адова пекла я приговариваю вас! Горите!

Кинув спичку, он увидел, как огонь волной побежал по темным коридорам, воплощая его приговор в реальность. Он знал, что уйдет. Там, дальше, где канализация, он уйдет, и они его никогда не найдут, никогда!

Юрий Михайлович был вынужден отступить в какой-то зловонно текущий ручей, чтобы спастись от волн огня, шедших на него со всех сторон. До боли сжав зубы, он, хлюпая канализационной жижей, продолжил погоню. Увидев мелькнувшую за языками пламени тень, он выстрелил, не особо рассчитывая, что попадет. Пули лишь выбили каменную крошку возле маленькой тени, и та, нагнувшись, выстрелила по тому завалу, за которым спрятался старый следователь. Марк спешно уходил.

– Какой настырный мусор, – огрызнулся он, хлюпая в ручье. – А ведь может и догнать, ноги-то у него длиннее, чем у меня, – и от бессильной злобы ускорился, побежал сквозь каменные коридоры одному ему ведомым маршрутом. За спиной снова раздались выстрелы, он ответил, не глядя, и в какой-то момент пистолет щелкнул вхолостую.

– Черт, – выругался Марк, посмотрев на черный ствол как на ненужный ему теперь кусок метала. Завернув за угол, он впервые испугался. Он свернул не туда. От осознания этого у него даже волосы поднялись на голове, сердце забилось в груди жутким галопом. Дальше тупик!

Он остановился и, схватившись за голову, присел. Лавина обрушившихся воспоминаний, словно короткометражная лента, распирая мозг, прокручивала его жизнь: детство, бабушку, навещавшую его, единственную, кто любил его, мать и отца – палачей его души и света в ней, смерть отца от его руки, училище, диких сверстников, прогулки по ночам, Кубу, смерть матери и появление Денни.

– Денни, – прошептал Марк, и это имя придало ему сил. Перед глазами почему-то всплыло его детское воспоминание о школе:

– Что ты там поправляешь? – спросила одна из девочек, конечно, это была Лиля, самая острая на язык и споры. Там что, есть на что посмотреть? – продолжила она, и группа девчонок весело рассмеялась…

– Мальчик с пальчик! – закричали все, весело смеясь…

Вспомнив этот кошмар, которому его когда-то подвергли дети, он замотал головой:

– Нет, ни за что!

Представив, как его будут изучать, измерять, унижать, Марк сглотнул подступивший к горлу ком.

– Ну уж нет, я вам такой радости не доставлю! Денни, – снова позвал он ту, лучшую часть себя.

– По-мужски, – вдруг неосознанно для самого себя прошептал он, словно здесь во мраке на него снизошло озарение.

– Я должен поступить по-мужски!

Вытащив из кармана новенький нож, он щелкнул им, нажав на кнопку. Холодное лезвие, выскочив из рукоятки, выражало преданность и готовность стать продолжением руки. Немного помолчав, Марк воткнул его себе в горло и с остервенением стал резать, будто это было не его горло, а свежеиспеченный хлеб с корочкой из магазина.

«По-мужски!» – подумал Марк – «Фаллос», хрипя и захлебываясь льющейся в пищевод кровью.

Осветив фонарем тело, Михалыч грязно выругался, глядя на горло маньяка, напоминавшее разрезанную до самого хребта курицу. Плечо резанула боль, не давая сделать вздох. Осветив себя, он с удивлением увидел, что весь в собственной крови, хлещущей из его плеча.

– Все-таки я его взял. Я его остановил, – шептал он, сползая по грязной и скользкой стене и устало опуская перепачканный кровью пистолет.

Я кружу в темноте, там, где слышится смех,

Это значит, что теперь зверю конец.

Я не буду ждать утра, чтоб не видеть, как он,

Пробудившись ото сна, станет другим.

Я не буду ждать утра, чтоб не тратить больше сил,

Смотри на звезду – она теперь твоя.

Искры тают в ночи, звезды светят в пути,

Я лечу и мне грустно в этой степи!

Он уже крепко спит – слишком сладкая боль,

Не горит, не горит, утихает огонь.

Когда утро взойдет, он с последней звездой

Поднимется в путь, полетит вслед за мной!

Эпилог

Пронзительный взгляд серых глаз рыцаря изучал ее. В этом взгляде не было злости, была строгость и холод, он привык видеть худшие качества людей, как на войне, так и на гражданке, и потому, изучая сидевшую перед ним девушку, он мыслил трезво, но и она отвечала ему взглядом, не менее оценивающим. В конечном итоге они улыбнулись друг другу, и в уголках его глаз появились морщинки-смешинки, а взгляд стал даже немного теплым, радушным, совсем как у ее дедушки. Он был старше ее, но это ее не пугало. Эта встреча не была обременительна для них, она изучала его, он ее.

Диалог постепенно налаживался. Юля всерьез не рассчитывала, что после этого знакомства ее сразу пригласят на работу. Она, конечно, хотела устроиться на хорошую работу, но относилась к этому спокойно. И когда ей через несколько дней позвонили и пригласили на первый рабочий день, она, удивившись, согласилась, поблагодарив звонившего. Затем отправила сообщение Ирине, которая улетела отдыхать на Маврикий вместе со своим Микаэлем, с благодарностью и значками воздушных поцелуев.

И вот теперь она стояла в прихожей, готовясь выйти на первый рабочий день.

– Разве я не умница, разве не красавица? – крутясь возле зеркала, хвалила себя Юля, мысленно обратившись к своему духу-защитнику Адриану, и тут же уловила некоторую теплоту в ответ.

– Хочу сегодня быть на высоте, хочу блистать, чтобы все у меня получалось! Что скажешь? У нас получится?! Да, у нас с тобой все получится!

Поцеловав амулет, она убрала его под одежду, чтобы он соприкасался с телом. И вышла из квартиры.

– Признаюсь честно, мы очень скептически относились к вашим рекомендациям, – немного извиняясь, пропел Генрих. Семен выжидающе кивнул, не проявляя никаких признаков эмоций. И Генрих продолжил:

– Вот оплата ваших услуг.

С этими словами он протянул Семену конверт.

– Должен заметить, что это довольно большая сумма, – облизнув узкие губы, добавил он, словно жалея, что конверт покинул его ладонь.

– Я как раз собираюсь в отпуск, – беззаботно ответил Семен.

– Да, – оживился Генрих. – В вашем случае вам доступны лучшие курорты! Куда полетите, если не секрет? Мальдивы, Сейшелы? А, наверное, Карибские острова? Понимаю, – заулыбался Генрих, существуя в какой-то своей версии реальности.

– Нет, я в Сочи. Мне сказали, что на юге России самое «чистое солнце», – ответил Семен, мечтательно улыбаясь.

Генрих поморщился, будто при возможности выбрать фуа-гра этот малый заказал гречку:

– Ну, тогда до встречи, – подвел к итогу их разговор Генрих.

– Посмотрим, – подумав, ответил Семен. Как никогда за последние годы он ощущал близость с братом, как когда-то в детстве. Майское солнце припекало, и осознанный сновидец не торопился идти домой, у него уже начался отпуск. Куда торопиться?

Константин очень нервничал:

– Где же она?!

Дергаясь, он то и дело смотрел на часы. «Опаздывает? Или, может, у меня часы спешат?»

И тут она вошла в ресторан, приковав к себе взгляды сидевших за столами мужчин и даже официантов. Его Леся была как с картинки: бирюзовое платье, такого же цвета туфли на высоком каблуке, волосы завиты в легкие водопадные пряди, на ушках сережки, что он ей подарил, из белого золота с бирюзой. Встав, чтобы поухаживать и пододвинуть ей стул, он сделал знак официанту, чтобы тот принес им меню, хотя последнее было скорее игрой, что бы она ни выбрала, принесут ей совсем другое.

– Я люблю тебя, – прошептал Костя.

– А я тебя, – ответила Олеся.

Им подали меню, и они, быстро разобравшись в его незнакомых названиях, остановились на легком белом вине в качестве аперитива и фруктах. Официант, стоявший рядом, прилагал все усилия, чтобы не улыбнуться и не сорвать сюрприз. Их заказ был исполнен быстро, слишком быстро. Олеся даже не сразу поняла, что за блюдо ей могли принести, если она еще ничего не заказала, но заметив, как улыбаются Костины глаза, так как нижнюю часть лица он спрятал в ладони, сложив их замком, она сообразила, что это сюрприз. Когда официант поднял крышку блюда, она снова волнительно и смущено посмотрела на Костю. На тарелочке была коробочка, о содержании которой можно было догадаться, даже ее не открывая. Костя встал, преклонил колено, взял коробочку и открыл ее, обнажая тонкий белый металл, обрамляющий яркий, чистый, как горный лед, камень.

– Ты выйдешь за меня?

Олеся, которая хотела сказать: «Да», вдруг потеряла дар речи от волнения и великолепия этого момента.

В салоне ресторана наступила тишина.

– Ну соглашайся, что ли? Что парню нервы-то треплешь? – раздался басистый голос старичка за соседним столом.

– Соглашайся! – хором закричали две молодые девушки, весело смеясь.

– Я согласна! – тихо прошептала Олеся.

– Мы ничего не слышали, – сказал кто-то.

Олеся, густо покраснев, произнесла еще громче:

– Я согласна!

Раздался оживленный, радостный гул голосов.

– Горько! Горько! Горько! – закричали все вокруг.

Костя и Олеся немного неловко посмотрели друг на друга, стрельнув глазами на окружающие их столики, за которыми сидели чужие, но в эти минуты такие близкие люди, и сошлись в нежном, чувственном вальсе поцелуя.