Читать книгу: «Руны и алгоритмы»
Глава 1. Уведомление.
Уведомление о смерти отца пришло в четверг, ровно в 14:37, когда Якуб пытался объяснить стажеру Тому разницу между рекурсивной функцией и циклом. Телефон завибрировал на столе, высветив официальное письмо от нотариальной конторы «Štěpánek & Partners, Praha». Якуб машинально провел пальцем по экрану, ожидая очередного спама, и замер.
«Уважаемый пане Новак, вынуждены сообщить о кончине вашего отца, Штефана Новака, наступившей 22 октября 2025 года в 03:15. Причина — острая сердечная недостаточность. Тело находится в морге городской больницы На Карловой площади. В связи с имеющимся завещанием просим связаться с нашей конторой в течение 48 часов для обсуждения деталей».
Том что-то говорил про переменные, но голос его доносился словно из-под воды. Якуб читал сообщение снова и снова, будто надеялся, что буквы вдруг переставятся и образуют другой смысл. Штефан Новак. Отец. Мертв.
— Джейк? Ты в порядке? — Том смолк, заметив его лицо.
— Нет, — Якуб встал, стул с грохотом откатился назад. — Мне нужно Прости, заканчиваем на сегодня.
Он прошел мимо распахнутых дверей переговорной, где маркетологи обсуждали квартальные показатели, мимо кофе-поинта с вечно ломающимся подогревательным заклинанием, мимо панорамных окон, за которыми серый октябрьский Лондон медленно уходил в сумерки. В уборной Якуб плеснул себе в лицо холодной воды и посмотрел в зеркало. Обычное лицо. Тридцать два года, легкая небритость, темные круги под глазами — наследие вчерашнего дедлайна. Ничего особенного. Человек, который только что узнал, что его отец умер.
Он не плакал. Странно. Может, потому что не верил до конца? Или потому что они не разговаривали десять лет, и Штефан Новак давно превратился в абстракцию, в персонажа из прошлой жизни?
«Если уезжаешь — больше не возвращайся».
Последние слова отца, сказанные на вокзале Главни Надражи, когда двадцатидвухлетний Якуб садился в поезд до Нюрнберга, а оттуда — в новую жизнь. Отец стоял на перроне, массивный, с вечно нахмуренными бровями, в рабочей куртке с заплаткой на локте. Не обнял на прощание. Просто развернулся и ушел, а Якуб смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то рвется внутри, но не мог заставить себя выйти из вагона.
Десять лет назад. Другая жизнь.
Якуб вытер лицо и вернулся к рабочему месту. Закрыл все вкладки с кодом, написал короткое письмо руководителю отдела — «семейные обстоятельства, форс-мажор, возвращаюсь через неделю» — и начал искать билеты. Прямой рейс Хитроу—Вацлав Гавел, вечерний. Осталось три места. Якуб забронировал не раздумывая.
До вылета было шесть часов.
Квартиру в Шордиче он снимал уже четыре года. Компактная студия на восьмом этаже, с огромным окном и минималистичным интерьером. Все вещи Якуба умещались в два чемодана — он так и не обжился по-настоящему, всегда чувствовал себя здесь временным постояльцем. Собрался за двадцать минут: рубашки, джинсы, ноутбук, зарядки. В последний момент сунул в сумку толстовку с логотипом Карлова университета — единственную вещь, которую привез из Праги.
По дороге в аэропорт такси застряло в пробке у Тауэрского моста. Водитель — пожилой сикх с роскошной бородой — бормотал что-то недовольное и постукивал пальцами по рулю. На приборной панели мигал индикатор навигационного заклинания, явно сбоящего.
— Опять эти обновления, — проворчал водитель, заметив взгляд Якуба. — Третий раз за месяц чары глючат. Вот раньше, лет двадцать назад, руны ставили — и забывал. А теперь каждый месяц патчи качай, калибровку делай. Прогресс, называется.
Якуб усмехнулся. Смешно — волшебство подчиняется тем же законам, что и софт. Обновления, баги, несовместимость версий. В этом была определенная ирония: весь мир пытался объединить технологии и магию, и в результате магия переняла все проблемы технологий.
Отец всегда говорил, что старые заклинания лучше. Надежнее. Что магия — это не набор инструментов, а искусство, требующее понимания, чутья, терпения. Якуб в двадцать лет закатывал глаза, слушая эти речи. Ему казалось, что отец просто не хочет меняться, застрял в прошлом веке. Мастерская «Новак и сын», существовавшая с 1950-х, ремонтировавшая бытовые заклинания для бабушек в Жижкове, — это казалось ему таким мелким. Провинциальным.
А он хотел большего. Университет в Манчестере, программирование, стартапы, карьеру в крупной компании. Современный мир, где магия и технологии сливались в единое целое, где создавались невероятные вещи. Отец не понимал. Считал предательством, когда Якуб отказался после университета вернуться и продолжить семейное дело.
«Три поколения Новаков держали эту мастерскую. А ты сбегаешь при первой возможности».
«Я не сбегаю. Я выбираю свою жизнь».
«Твоя жизнь здесь. Твоя семья здесь».
«Моя жизнь там, где я решу».
Последний разговор, на перроне. Лица отца Якуб тогда толком не разглядел — отвернулся, не выдержав его взгляда. А потом было уже поздно.
Аэропорт Хитроу встретил привычным хаосом. Якуб прошел через детекторные рамки — магические сканеры, считывающие наличие запрещенных артефактов, — и направился к своему гейту. Самолет задерживался на сорок минут. Он купил кофе в автомате (подогрев работал через раз, кофе был чуть теплым) и уселся у окна, глядя на взлетную полосу.
Два года назад мать писала, что отец плохо себя чувствует. Проблемы с сердцем. Якуб отправил денег на лечение, но не позвонил. Ещё через полгода она писала снова — отец в больнице, просит о тебе. Якуб собирался купить билет, правда собирался, но был аврал на работе, потом еще один проект, потом Всегда находились причины отложить.
А теперь поздно.
В самолете он сидел у иллюминатора, глядя, как под крылом растворяется Англия, уступая место облакам и темноте. Рейс был неполный, рядом никого. Якуб достал телефон, открыл фотогалерею и пролистал назад, к старым снимкам. Вот он, 2013-й год, выпускной в университете. Вот Прага, 2015-й, последнее фото с отцом. Они стоят у входа в мастерскую, оба хмурые, между ними — пространство напряжения. Якуб помнил тот день: приехал на зимние праздники, пытался объяснить отцу про новый проект, про искусственный интеллект и магические алгоритмы. Отец слушал молча, а потом сказал: «Это всё игрушки. Настоящая магия — в руках, в чутье, в опыте. Не в твоих компьютерах».
Тогда Якуб разозлился и уехал раньше срока. Больше они не встречались.
Самолет начал снижение около полуночи. В иллюминатор проступали огни Праги — золотистое сияние старого города, более холодное голубоватое мерцание новых районов, где защитные контуры работали на современных кристаллах. Якуб прижался лбом к стеклу, чувствуя, как сердце сжимается от чего-то похожего на тоску. Он не был здесь десять лет, но город узнавал инстинктивно, каждой клеткой.
Аэропорт Вацлава Гавела встретил запахом кофе, выпечки и легким озоном от детекторных рамок. Объявления дублировались на чешском, английском и немецком, магические табло мерцали, показывая рейсы. Якуб прошел паспортный контроль — офицер скучающе глянул на него, провел сканером (проверка на нелегальные артефакты), кивнул. Багаж он не сдавал, поэтому через двадцать минут уже стоял у выхода, вызывая такси.
Ночная Прага была почти пуста. Водитель — молодой парень с тоннелями в ушах — вел машину уверенно, по памяти, не особо полагаясь на навигационные чары. Якуб смотрел в окно, узнавая и не узнавая город. Вот Европска, вот поворот на Вацлавскую площадь, вот уже Главни Надражи, вокзал, с которого он уезжал. А вот и мост через Влтаву, и силуэты костелов на другом берегу, подсвеченные мягким золотистым светом старинных фонарей на магических кристаллах, которые не менялись уже два столетия.
— Жижков, да? — уточнил водитель.
— Да, на Крижикову.
— Знаю. Там мастерская была какая-то, помню.
— Есть, — машинально поправил Якуб и осекся. Есть ли? Отец мертв. А что с мастерской?
Они свернули на узкую улочку, и вот оно — трехэтажное здание с облупившейся штукатуркой, рядом круглосуточный вьетнамский магазинчик, напротив — старый костел. Первый этаж с витриной, над входом — вывеска, потускневшая, но всё еще читаемая: «Новак и сын. Ремонт и настройка бытовых заклинаний».
Якуб расплатился, вышел из машины и остановился посреди пустынной улицы, глядя на темные окна мастерской. Он вернулся. Впервые за десять лет.
И отца больше не было.
Глава 2. Прага.
Квартира матери находилась в пяти минутах ходьбы от мастерской, на четвертом этаже панельного дома постройки семидесятых. Якуб помнил этот дом — мать переехала сюда после развода, почти пятнадцать лет назад, когда он еще учился в гимназии. Тогда ему казалось, что это временно, что родители помирятся, что всё вернется как было. Не вернулось.
Подъезд встретил его знакомым запахом — смесь старой краски, чьей-то стряпни и слабого озона от защитных контуров. На стене первого этажа висело объявление о собрании жильцов, написанное выцветшими чернилами на пожелтевшей бумаге. Лифт не работал — табличка гласила «На ремонте», причем выглядела она так, будто висела здесь месяцами. Якуб поднялся по лестнице, рюкзак тянул плечо, усталость навалилась разом.
Четвертый этаж. Дверь с номером 47. Он постоял перед ней, собираясь с духом, потом нажал на звонок. Внутри что-то мелодично звякнуло — мать всегда любила эти старомодные колокольчики вместо обычных дверных заклинаний.
Шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочке, и в щели показалось лицо матери.
Ганна Новакова в свои пятьдесят восемь выглядела старше. Волосы, когда-то темные, теперь тронутые сединой, собраны в небрежный пучок. Глаза — те же серые, внимательные — смотрели на него без особого тепла. Несколько секунд молчания, потом цепочка со скрежетом отъехала.
— Якуб, — голос ровный, без интонаций. — Заходи.
Она отступила, пропуская его внутрь. Квартира была маленькой — прихожая, ведущая в единственную комнату, крошечная кухня справа, ванная слева. Пахло ромашковым чаем и старыми книгами. На стенах — фотографии, но Якуб избегал смотреть на них, зная, что увидит там себя — маленького, десятилетнего, двадцатилетнего. Семейные снимки, которые теперь казались издевкой.
— Чай будешь? — мать прошла на кухню, не оглядываясь.
— Не откажусь.
Якуб опустил рюкзак у двери и прошел в комнату. Всё было так, как он помнил: узкий диван-книжка, книжный шкаф от пола до потолка, старинный письменный стол у окна, заваленный бумагами. Мать преподавала в техникуме теорию магических систем — судя по количеству тетрадей, работы не убавилось.
— Садись, — она вернулась с двумя чашками, протянула одну ему.
Они сели напротив друг друга — мать в потертое кресло, Якуб на край дивана. Пили чай молча. Якуб не знал, с чего начать. Мать, похоже, тоже.
— Когда это случилось? — наконец спросил он.
— Позавчера. Ночью. Соседка нашла его утром в мастерской. Он не пришел открывать, она забеспокоилась, вызвала полицию.
— В мастерской?
— Он последние месяцы почти там жил. Работал по ночам над чем-то. Я не знаю над чем — он не говорил. — Ганна отпила чай, глядя в окно. — Врачи сказали, сердце не выдержало. Острая недостаточность. Быстро. Не мучился, если это утешение.
Якуб кивнул, не зная, что ответить. Утешение ли это? Отец умер один, ночью, в своей мастерской. Умер за работой, которую так любил. Может, для него это и был лучший способ уйти.
— Ты мог приехать раньше, — голос матери стал жестче. — Я писала тебе. Дважды. Он болел. Просил о тебе.
— Я знаю.
— И что же?
— Я был занят. — Глупое оправдание, и Якуб сам это слышал.
— Занят, — мать усмехнулась, но без юмора. — Конечно. Твоя важная работа в Лондоне. Твоя новая жизнь. Отец умирал, а ты был занят.
— Мам.
— Не надо. — Она резко поставила чашку на стол. — Я не хочу твоих объяснений, Якуб. Не сейчас. Просто ты опоздал. Он ждал. А ты опоздал.
Слова ударили, как пощечина. Якуб сжал чашку в руках, чувствуя, как внутри закипает что-то — вина, злость, боль. Всё вместе.
— Я не знал, что всё так плохо.
— Ты не хотел знать. Это разные вещи.
Молчание повисло тяжелое, давящее. За окном редкие машины шуршали по мокрому асфальту — начинался дождь. Якуб смотрел на свои руки и думал, что мать права. Он мог приехать. Мог найти время. Но не нашел, потому что Потому что бояться было проще. Боялся встречи, боялся взгляда отца, боялся того разговора, который неизбежно должен был состояться. И теперь этот разговор невозможен навсегда.
— Похороны послезавтра, — сказала мать, голос снова стал ровным, деловым. — В субботу, в одиннадцать. На Ольшанах, семейный участок. Приходи к десяти, нужно будет встретить людей.
— Хорошо.
— Ночевать будешь здесь?
— Если не против.
— Диван разложишь сам. Постель в шкафу. — Она встала, забрала чашки. — Я спать. Рано вставать.
Якуб кивнул. Мать прошла в крошечную спальню — по сути, отгороженный угол той же комнаты — и закрыла за собой штору. Он остался один.
Разложил диван, застелил постель, но спать не мог. Лежал в темноте, слушая шум дождя и далекий гул ночного города. Прага. Он забыл, какая она тихая по ночам. Не то что Лондон с его вечным движением.
В четыре утра сдался, достал ноутбук. Рабочая почта — сорок три непрочитанных письма с вечера. Якуб пробежался взглядом — ничего срочного. Написал коллегам, что будет на связи, но удаленно. Потом открыл браузер и начал искать информацию об отце.
Некролог в местной газете: «Штефан Новак, мастер по ремонту бытовых заклинаний, скончался на 63-м году жизни. Оставил сына Якуба и бывшую супругу Ганну. Прощание состоится» Сухие строчки, ничего не говорящие о человеке.
Страница мастерской в магическом реестре. Лицензия продлена до конца года. Специализация: настройка и ремонт бытовых защитных контуров, обогревательных заклинаний, холодильных чар, осветительных систем. Рейтинг — 4.7 из 5. Восемьдесят три отзыва, последний от двух недель назад: «Штефан Новак — лучший мастер в районе. Починил контур, который три другие мастерские признали безнадежным. Профессионал старой школы».
Якуб листал дальше. Несколько упоминаний в специализированных форумах — отец консультировал коллег по сложным случаям, делился опытом. Последнее сообщение датировалось месяцем раньше: «Кто-нибудь сталкивался с деградацией старых защитных контуров? У меня тут случай — дому сто пятьдесят лет, руны стабильные, но поле ослабевает без видимых причин. Классические методы диагностики не работают».
Ему ответили несколько человек, но решения никто не предложил. Отец больше не писал.
Деградация старых контуров. Якуб нахмурился. О чем это? Защитные заклинания на домах должны были служить веками, если руны нанесены правильно и регулярно обслуживаются. Деградация без причины — это странно.
Он продолжил поиск, но ничего интересного не нашел. В шесть утра закрыл ноутбук и попытался заснуть. Получилось только к семи, и то ненадолго.
Проснулся от запаха кофе. Мать уже встала, одетая, собранная, стояла на кухне и что-то делала с туркой на крошечной плите. Защитное заклинание плиты мерцало — явно нуждалось в настройке.
— Доброе утро, — сказал Якуб хрипло.
— Утро. Кофе готов, налей себе. Мне нужно на работу.
— В пятницу?
— Замена за коллегу. Вернусь к обеду. — Она накинула пальто, взяла сумку. — Ключи на столе, если пойдешь куда. Нотариус назначил встречу на три часа дня, кабинет на Вацлавской площади. Адрес я тебе скину.
— Хорошо.
— И Якуб, — она остановилась у двери, не оборачиваясь. — Мастерскую не продавай сразу. Там там есть вещи, которые нужно разобрать. Обещай.
— Я не собираюсь ничего продавать.
— Обещай.
— Обещаю.
Она кивнула и вышла. Якуб остался один с чашкой горячего кофе и странным чувством, что что-то важное осталось недосказанным.
Он допил кофе, принял душ в тесной ванной, переоделся. Девять утра. До встречи с нотариусом шесть часов. Можно было погулять по городу, но Якуб чувствовал, что его тянет в другое место.
К мастерской.
Он взял ключи — мать оставила связку с пометкой «от мастерской» — и вышел. Утренний Жижков просыпался медленно. Вьетнамский магазин уже работал, напротив пекарня открывала ставни. Из подворотни выбежала кошка, промелькнула рыжим пятном. Всё как раньше. Будто время здесь шло иначе, медленнее, не так, как в Лондоне.
Мастерская находилась на углу. Двухэтажное здание, первый этаж — витрина и приемная, второй — собственно мастерская и жилые комнаты, где отец иногда ночевал. Якуб остановился перед входом, разглядывая вывеску. «Новак и сын». Горькая ирония — сына не было уже десять лет.
Ключ повернулся в замке с мягким щелчком. Дверь открылась, и Якуб шагнул внутрь.
Его встретила темнота и запах — металл, озон, старое дерево, что-то еще неуловимое. Запах магии, если у магии вообще есть запах. Он нащупал выключатель, но свет не зажегся. Осветительное заклинание, видимо, требовало перезарядки.
Якуб вытащил телефон, включил фонарик. Луч выхватил из темноты знакомые детали — стойку ресепшн, старый деревянный прилавок, за ним стеллажи с коробками запчастей. На стене — схемы, чертежи, календарь, зависший на сентябре.
Он прошел дальше, к лестнице на второй этаж. Ступени скрипели под ногами. Наверху была мастерская — большая комната с окнами во двор, заставленная верстаками, инструментами, приборами для диагностики магических полей. И здесь был тот же полумрак, то же ощущение замершего времени.
Якуб медленно обошел комнату, светя фонариком. На главном верстаке — россыпь инструментов, какие-то кристаллы, открытый блокнот. Он подошел ближе, заглянул в блокнот.
Отцовский почерк — угловатый, размашистый. Записи, схемы, формулы. Последняя запись: «Проверить участок Малая Страна, дом 17. Аномалия подтверждается. Связаться с Т.».
Якуб нахмурился. Аномалия? Какая аномалия? И кто такой Т.?
Он перелистал несколько страниц назад. Больше записей о «деградации полей», «нестабильности старых контуров», «необъяснимых потерях энергии». Даты, адреса, замеры. Это было похоже на исследование? Отец что-то изучал. Систематически, методично.
Якуб сфотографировал несколько страниц на телефон, потом огляделся. Нужно было включить нормальный свет и как следует всё осмотреть. Но для этого придется перезарядить осветительную систему, а он даже не знал, где здесь главный рунический узел.
Телефон завибрировал — сообщение от матери: «Адрес нотариуса: Вацлавская площадь, 28, третий этаж. Не опаздывай».
Якуб посмотрел на время. Уже половина одиннадцатого. Придется вернуться сюда позже.
Он спустился вниз, вышел, запер дверь. Обернулся напоследок, глядя на потускневшую вывеску.
Мастерская «Новак и сын».
Интересно, подумал он, что будет написано в завещании?
Глава 3. Прощание.
Ольшанское кладбище раскинулось на холмах восточной Праги, словно отдельный город мертвых среди города живых. Якуб помнил это место с детства — бабушку хоронили здесь, когда ему было восемь. Тогда кладбище казалось ему огромным лабиринтом из камня и зелени, пугающим и притягательным одновременно.
Сейчас, в пасмурное октябрьское утро, оно выглядело просто серым.
Мать приехала на такси раньше — встречать гостей, договариваться с распорядителями. Якуб добрался своим ходом, на трамвае, и теперь стоял у ворот, глядя на аллею, уходящую вглубь. Деревья почти сбросили листву, ветви чернели на фоне низкого неба. Пахло сыростью и прелой землей.
Он прошел по главной аллее, свернул направо, потом еще раз — участок семьи Новаков находился в старой части кладбища, там, где захоронения датировались еще концом девятнадцатого века. Мраморные надгробия, покрытые мхом, кресты с полустертыми именами, каменные ангелы, смотрящие в никуда.
У семейной ограды уже собрались люди.
Якуб замедлил шаг, разглядывая их. Человек двадцать, может, больше. Он ожидал увидеть десяток стариков — соседей отца, пару дальних родственников, которых помнил смутно. Но здесь были люди разного возраста. Пожилые мужчины в темных костюмах, женщины с платками, молодежь — девушка лет двадцати пяти с короткой стрижкой и пирсингом, парень в рабочей куртке.
Мать стояла у входа в ограду, разговаривая с священником. Заметила Якуба, кивнула ему сухо.
— Вовремя. Становись рядом, сейчас начнем.
Он встал слева от нее. Гроб уже опустили в могилу — рядом с бабушкой, как и полагалось. Крышка закрыта, на ней венок из белых хризантем. Простые похороны, без пышности. Отец не любил помпезности.
Священник начал отпевание. Якуб слушал вполуха, глядя на лица собравшихся. Многих он не знал. Кто все эти люди? Клиенты? Коллеги?
Пожилая женщина в черном — он узнал ее, это пани Божена, председатель домового комитета на Крижиковой. Она всегда приходила к отцу чинить защитные контуры, вечно что-то ломалось в ее старом доме. Рядом с ней мужчина лет пятидесяти с седой бородой — знакомое лицо, но имя не вспомнить.
А вот девушка с короткой стрижкой. Она стояла чуть в стороне, руки в карманах кожаной куртки, лицо непроницаемое. Красивая, если присмотреться — резкие черты, прямой нос, темные глаза. На шее у нее болталась подвеска — кристалл в серебряной оправе, явно диагностический артефакт. Значит, тоже мастер?
Она почувствовала его взгляд, подняла глаза. Секунду они смотрели друг на друга, потом она отвернулась.
Отпевание закончилось. Священник отступил, давая людям возможность попрощаться. Один за другим они подходили к могиле, бросали горсть земли, крестились, уходили. пани Божена плакала навзрыд, ее поддерживали под руки. Бородатый мужчина постоял молча, потом тяжело вздохнул и ушел, не оглядываясь.
Девушка с кристаллом подошла последней. Бросила землю, постояла с закрытыми глазами, прошептала что-то неслышное. Потом развернулась и пошла прочь быстрым шагом.
— Постой, — окликнул ее Якуб, сам не зная зачем.
Она остановилась, обернулась. Вблизи была еще моложе, чем казалось — максимум двадцать восемь.
— Да?
— Ты ты знала моего отца?
— Работала с ним. — Голос низкий, чуть хрипловатый. — Тереза Кралова. Мастер-диагност.
Имя показалось знакомым. Якуб вспомнил — мать упоминала: «Соседка нашла его, она забеспокоилась». А пани Божена говорила: «работал над чем-то странным».
— Я Якуб. Сын.
— Знаю. — В ее взгляде мелькнуло что-то вроде оценки, неодобрения? — Штефан о тебе рассказывал.
— Что именно?
— Что ты уехал. Что занимаешься компьютерами. — Она пожала плечами. — Что ты не вернешься.
Слова резанули. Якуб сжал кулаки.
— Он так и сказал?
— Не дословно. Но смысл был такой. — Тереза достала из кармана пачку сигарет, закурила, сделала затяжку. — Слушай, не хочу показаться грубой, но мне нужно идти. Заказы не ждут.
— Подожди. Ты работала с ним в мастерской?
— Пять лет. Почему?
— Мне нужно разобраться с с его делами. С мастерской. Ты могла бы помочь?
Тереза смерила его долгим взглядом.
— Ты хочешь продолжить? Серьезно?
— Я не знаю, чего я хочу. Но мне нужно понять, чем он занимался последние месяцы. Мать говорила, он работал над чем-то.
— Работал. — Она затушила сигарету о подошву ботинка, убрала окурок в карман. — Слушай, приходи в мастерскую в понедельник, утром. Я там буду. Поговорим. Но предупреждаю сразу — если собираешься всё свернуть и продать, лучше скажи честно. Я найду другую работу.
— Не собираюсь. Пока не собираюсь.
— Ладно. В понедельник. — Она развернулась и пошла прочь, не прощаясь.
Якуб смотрел ей вслед, чувствуя смесь раздражения и любопытства. Резкая девушка. Но если она работала с отцом пять лет, значит, знает больше всех о его последних проектах.
— Это Терка, — голос матери заставил его обернуться. — Хорошая мастер. Штефан ценил ее.
— Она злится на меня.
— Она злится на всех. Такой характер. — Ганна поправила платок. — Но работает отлично. Если решишь продолжить дело, без нее не справишься.
— Я не решил ничего.
— Вот и зря. — Мать посмотрела на могилу, где рабочие уже начали засыпать землю. — Штефан хотел, чтобы мастерская осталась в семье. Поэтому и завещание такое специфическое.
— О чем ты?
— Узнаешь. Нотариус всё объяснит. — Она взяла его под руку, жест неожиданный и непривычный. — Пойдем. Нужно поблагодарить людей, пришедших проститься.
Следующий час прошел в размытом потоке лиц и рукопожатий. пани Божена причитала, как Штефан был замечательным мастером, как он починил ее дом, когда все другие отказались. Бородатый мужчина представился — Владимир Гавел, владелец антикварной лавки, старый друг отца. Молодой парень в рабочей куртке оказался курьером, развозившим запчасти для мастерских по всему району — Лукаш, звали его. Он жал Якубу руку, бормоча соболезнования, и смотрел с каким-то робким восхищением.
— Ваш отец был он был легендой, пане Новак. Настоящим мастером. Он обещал научить меня, но — парень осекся, глаза покраснели. — Не успел.
— Он учил тебя?
— Только начал. Я хотел стать мастером-ремонтником, но в училище места нет, а платное обучение дорого. Штефан Пан сказал, что возьмет в ученики, если я покажу способности. Я показал, и он — Лукаш шмыгнул носом. — Извините. Я пойду.
Якуб смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Отец учил кого-то. Собирался передать знания. Но не ему, Якубу, а постороннему парню.
Потому что Якуб сам отказался.
К двум часам дня все разошлись. Мать уехала домой — нужно было готовить поминальный обед для близких родственников (которых, впрочем, было всего трое — дальняя тетя и два двоюродных брата, с которыми Якуб едва был знаком). Якуб остался один, глядя на свежий холмик земли с венком.
— Прости, — сказал он тихо. — Прости, что не успел.
Ветер шелестел в голых ветвях. Ворон каркнул где-то неподалеку. Больше никаких ответов.
Контора нотариуса Штепанека располагалась в старинном здании на Вацлавской площади, на третьем этаже, в лабиринте узких коридоров с высокими потолками. Табличка на двери гласила: «JUDr. Milan Štěpánek, notář». Якуб постучал, вошел.
Приемная была маленькой и заставленной шкафами с папками. За столом сидела секретарша средних лет, печатавшая что-то на старомодной пишущей машинке — магической, буквы появлялись на бумаге под диктовку заклинания.
— Якуб Новак, на три часа, — представился он.
— Да, проходите. Пан нотариус вас ждет.
Кабинет за дверью оказался просторнее — большой дубовый стол, книжные полки, окно с видом на площадь. За столом сидел мужчина лет шестидесяти, в очках и с аккуратной седой бородкой. Он поднялся, протянул руку.
— Милан Штепанек. Соболезную вашей утрате, пане Новак.
— Спасибо.
— Садитесь, пожалуйста. Ваша матушка опаздывает?
— Она не придет. Попросила меня представлять ее интересы.
Нотариус кивнул, достал из ящика стола толстую папку.
— Хорошо. Перейдем сразу к делу. Завещание вашего отца, Штефана Новака, составлено три месяца назад и имеет назовем это так, специфические условия. — Он открыл папку, надел очки. — Цитирую: «Всё мое имущество, включая мастерскую «Новак и сын», оборудование, запасы, базу клиентов и наработки, передается моему сыну Якубу Новаку при условии выполнения следующих требований».
Якуб выпрямился. Условия?
— «Первое: Якуб Новак обязуется лично управлять мастерской и работать в ней в течение минимум одного года с момента вступления в наследство. Второе: Якуб Новак обязуется выполнить три особых заказа, описанных в запечатанных конвертах, прилагаемых к завещанию. Третье: в случае невыполнения условий один и два, либо отказа от наследства, вся собственность переходит Мартину Швецу, владельцу компании MagiServis, согласно договору от 2019 года».
Якуб молчал, переваривая услышанное. Год работы? Особые заказы? Швец?
— Кто такой Мартин Швец? — наконец спросил он.
— Владелец крупнейшей сети мастерских по ремонту бытовых заклинаний в Праге. Ваш отец заключил с ним договор шесть лет назад — своего рода страховку. Если с ним что-то случится, а наследников не найдется, мастерская перейдет Швецу. — Нотариус снял очки, протер их. — Откровенно говоря, я не одобрял тот договор. Швец человек скажем так, не самый щепетильный в делах. Но ваш отец настоял.
— Почему?
— Не знаю. Возможно, нуждался в деньгах — Швец заплатил аванс. Возможно, хотел гарантировать, что мастерская не закроется. Но теперь, с завещанием, условия изменились. Если вы примете наследство и выполните требования, Швец ничего не получит.
— А если откажусь?
— Всё перейдет ему. Мастерская, оборудование, наработки, клиентская база. — Нотариус помолчал. — Должен предупредить, пане Новак, что к наследству прилагаются и долги. Кредит в банке, задолженность поставщикам, недоимка по взносам в Гильдию ремесленников. В сумме около восьмисот тысяч крон.
Якуб присвистнул. Восемьсот тысяч — это почти тридцать тысяч фунтов. Немалая сумма.
— Почему такие долги?
— Ваш отец последний год активно закупал редкие материалы, дорогое диагностическое оборудование. Я не знаю деталей, но, судя по счетам, он вел какие-то исследования.
Исследования. Деградация контуров. Аномалии. Кусочки складывались в картину, но картина была неполной.
— Эти особые заказы, — сказал Якуб, — что в них?
— Не знаю. Конверты запечатаны магически, открыть их можете только вы. — Нотариус достал из папки три конверта — белые, с красными восковыми печатями. На каждом — номер: 1, 2, 3. — Ваш отец оставил инструкцию: вскрывать строго по порядку, только после выполнения предыдущего.
Якуб взял первый конверт, повертел в руках. Бумага плотная, старомодная. Печать — семейный герб Новаков, три волнистые линии и звезда. Он провел пальцем по воску, почувствовал легкое покалывание — магическая защита.
— У меня есть время подумать?
— Неделя. Потом вступает в силу альтернативный вариант, и всё уходит Швецу. — Нотариус сложил руки на столе. — Пане Новак, я не имею права давать советы, но ваш отец очень хотел, чтобы именно вы продолжили дело. Он верил в вас. Даже несмотря ни на что.
Слова эхом отозвались в голове. Верил. Даже несмотря ни на что.
Якуб встал, сунул конверты во внутренний карман куртки.
— Спасибо. Я подумаю.
— Если решитесь принять наследство, приходите с документами. Я подготовлю всё необходимое.
Якуб кивнул и вышел.
