Читать книгу: «Пасынок Вселенной. История гаденыша»

Пасынок вселенной

История гаденыша

«Сейчас мы все идем одной дорогой.

Хорошие люди бьются за злое дело, а злодеи рядятся в одежды добродетели.

Каждый из них уверен, что ангелы на его стороне».

«Call of Duty: Advanced Warfare». Компьютерная игра.

Пролог

Формула: Бог не смотрит на нас сверху – он наблюдает со стороны.

Когда я родился, я долго не мог закричать. Наверное, просто не видел в этом нужды, а материться тогда я еще не умел. «Мир, я пришел! Я родился!» Экая пошлятина. В той же комнате в этот момент умирала моя мать. Странно, что я это помню. Странно, откуда я все это вообще узнал, но уверенность в этом воспоминании настолько отчетлива, что она могла бы испугать кого-то у кого нервы послабее. Но мои нервы настроены на совершенно другие частоты и возбудители. Поэтому я могу вспоминать то, что другие люди склонны запихивать подальше, на чердак, в пыль, в подсознание, в задавленные воспоминания… А потом ходить к психологу, чтобы выковырять все это обратно на свет божий, рассмотреть, ужаснуться… И остаться такими же, какими были до. Это не хорошо и не плохо – я не склонен кого-либо осуждать, или оправдывать. Если честно, мне вообще плевать, просто у меня так не получается. Забавно. Наверное, я сам придумал себе это воспоминание. Легенда, чтоб ее. Ну, хоть в чем-то я не сильно отличаюсь от прочих людей. Я, как и прочие, выдумываю для себя легенды в которых ищу оправдание. Какая гадость.

Нам нравятся маньяки. Диковатая фраза, но в чем-то она отражает некую психически разнузданную суть вещей. Как мне кажется. Образы киношных маньяков – таких умных, таких утонченных и загадочных, лишенных ограничений, свободных, способных на поступок… Нет, ну понятно – страшный, нечеловеческий поступок, но, мать его, ПОСТУПОК. Переступить через законы общества, наплевать на них, стать выше и сильнее, благодаря своей монструазной сущности и безжалостности. Обладать властью.

Почему так? Может, потому что обычный законопослушный обыватель кажется нам скучным и пустым – настолько, что таким становится и целый мир, приспособленный к его существованию с его законами и правилами, – что мы стремимся узреть некую личность. Личность, способную сотворить полную хрень за рамками наших огородных пристрастий? Личность хищника, царя зверей?

Чушь собачья. Мы в плену образов созданных кинематографом, компьютерными играми и прочей противоестественной с психиатрической точки зрения бредятиной. Детишки верят в Супермена, который носит полугомосексуальный наряд дурацкого клоуна, трусселя поверх трико (но при этом в плаще и сапогах), и ведет себя как клинический идиот – со сверхспособностями или без. В Бэтмэна, Капитана Америку и прочих мутантов из патологических фантазий авторов комиксов. Потом детишки взрослеют, но детские образы – это, черт возьми, коренные установки человеческой психики. И где-то на глубинных уровнях сознания взрослый мужик продолжает мыслить в соответствии с установками, созданными благодаря образам сказочных идиотов в трико и дурацкой маскировкой – чтоб быть заметнее, но никто не узнал. Вон, Кларку Кенту достаточно было нацепить очки и все – никто не заподозрит в ботане-переростке выкидыш планеты Криптон.

Образ великолепного маньяка подарила нам та же индустрия. Просто сценаристы там были поумнее, благодаря тому, что прочитали пару умных книжек. Доктор Лектер¹. Безжалостный. Образованный. Талантливый. Утонченный как падла. Светский и аристократичный настолько, что так и хочется дать по морде. Умный, хитрый. Чудовищный. В природе не встречается. Великие актеры отдавали дань образам интеллектуальных выродков. Энтони Хопкинс, Кэвин Спейси, Джефф Голдблюм, Рассел Кроу… Даже Робин Уильямс отличился. (Джейсон Вурхиз и Фрэдди Крюгер, само собой, не в счет – это просто сказочные, практически цирковые мясники для подростков, которые перестали верить в Бабу-Ягу, но все никак не угомонятся.)

Мамочка моя, неужто кто-нибудь всерьез думает, что именно так выглядит настоящий маньяк, так он мыслит и действует?

Но нам такое нравится. Потому что красиво. Основная задача всей этой системы, призванной подменить нам реальность забавными образами – сделать красиво. Плевать, что Капитан Америка рассуждает и ведет себя как полудурок – зато как красиво смотрится и как славно раздает люлей всяким мультяшным злодеям! Плевать, что гениальность доктора Лектера и его коварство изрядно поддерживается пробелами в сценарии – зато какой эпический чувак! И невнятно смазанные образы крови и мяса. Завтрак в офисе известного психиатра Ганнибала Лектера! Блинчики сами знаете с чем. Кто попытается полить кетчупом (что ранит тонкую кулинарную организацию доктора) сам назавтра ляжет в блинчик.

На самом-то деле все гораздо грубее, ребята.

Доктор Лектер, мистер Фрост², и, разумеется, горячо любимый новой публикой очаровашка Декстер Морган³. Впрочем, они же всегда очаровашки. Чем они очаровательнее – тем страшнее и чужероднее их разум и поступки. Так, во всяком случае, считается. Одна беда – их интеллект сильно ограничен интеллектом сценаристов. А потому они ведут себя то гениально, то как конченые идиоты. Зависит от вдохновения совершенно постороннего человека. И вряд ли кто-нибудь из сценаристов вполне понимает как мыслит маньяк. Потому что вряд ли среди сценаристов есть маньяки. В любом варианте, как мне представляется, в реальном мире маньяк, ведущий себя по сценарию, попался бы на первой же жертве.

Все это чушь. Кто из обычных обывателей способен назвать хоть пару имен настоящих маньяков? Ну, кроме надоевшего уже всем Чарльза Мэнсона и так и не пойманного Джека-Потрошителя? Я уж не говорю про перечисление их подвигов. И кто из обычных обывателей способен хотя бы самому себе признаться, что маньяков было бы намного больше, если бы не человеческая трусость. Скольким людям в обыденной жизни обычный же человек хотя бы раз в жизни хочет дать по башке тяжелым? Хамоватым соседям, осточертевшему начальнику, оборзевшему чиновнику? И что останавливает? Правильно.

На самом деле, реальные маньяки намного скучнее ярких психиатрически-рождественских кинообразов, уж поверьте мне. В их разуме нет никакого сверхинтеллекта, ничего такого, что стоило бы рассматривать в рамках многомиллионного блокбастера. Задушенные детские комплексы, поломанная психика, мало ли что. Какая разница?

Считается, что маньяка трудно поймать, потому что он, несмотря на то что псих, очень умный и хитрый. Да, может быть. А может, это потому, что его вязкий, но цепкий разум работает совсем не на тех принципах и командах, что у тех, кто его ловит? Да и потом, у Закона есть цепные псы, которые, в итоге, специально обучены мыслить как маньяк, и от самого маньяка их, в сущности, отличает только то, что другой конец их поводка держит в руках этот самый Закон.

А может, маньяка трудно изловить, потому что пока еще не установили в каждом сортире видеокамеру и не имплантировали каждому обывателю в череп микрочип слежения с необходимостью раз в два года сверлить башку чтобы поменять батарейки? Впрочем, все скоро будет, я думаю. И что бы ни говорили всякие поборники прав и свобод, если присовокупить к такому чипу возможность смотреть прямо в мозгу фильмы онлайн, играть в игрушки и зависать в соцсетях – выстроятся очереди из желающих провести апгрейд разума, а Эппл и Самсунг будут рвать друг друга за очередные патенты нейро-операционных систем. Все у нас будет. И радостные хакеры станут взламывать мозги обывателей, заставляя тех перечислять все свои деньги на непонятные счета и совершать дурацкие поступки.

Но я отвлекся, кажется. Ничего, со мной бывает. Это от обстановки. Очень уж тут скучно. И это тоже странно.

Если взять обычного человека, надеть на него наручники, посадить в допросную и обвинить во всех смертных грехах, объявить маньяком, думаю, его будут разрывать самые разные чувства и эмоции, но только не скука. А мне скучно. Потому что я не обычный человек. Хотя, и не маньяк тоже. Раньше думал, что маньяк, но теперь… И сижу я тут только для того, чтобы получить подтверждение и объяснения по этому поводу.

Я и не представлял себе, что морда может быть и мерзкой и бесцветной одновременно, но над этим следователем природа постаралась от души. Не знаю уж, что она хотела нам всем доказать, но очевидно, что когда его папенька взгромоздился на маменьку, Господь был сильно не в духе. Впрочем, в Бога я тоже не верю. В обычном смысле этого слова.

Итак, я обвиняюсь в убийствах, массовом убийстве… и прочем, по мелочи. Ну, как обычно – незаконное владение, ношение, проникновение и тому подобный гарнир. То есть, это в том смысле, что я в одиночку, напрягши недюжинные свои способности, укокошил толпу народу. Тоже, в некотором роде, супермен. Не в том смысле, что я способен нацепить красные плавки поверх синего пидорского трико и сзади плащ – да упаси меня все, кто могут, – а в том смысле, что я непомерно крут. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. И вот он я тут сижу.

А этот с поганой рожей сидит напротив и все это мне рассказывает. То есть, как будто я ничего этого не знаю. А правда интересно – их там в полицейской школе, или как там это называется, элементарной логике обучают? То есть, в том смысле, что если я там был и более того – все это совершил, – то я как-то должен быть в курсе его повествования лучше него самого. А если я не в курсе, то я ничего такого не совершал. Причем это должно быть совершенно очевидно, что тогда я вообще ни в чем не виновен. И чего он тогда распинается? Хочет убить меня тяжестью улик? Наверное. Или это часть протокола? А говоря уж совсем честно – ритуала? Даже глухонемой должен узнать, что при аресте у него есть-таки право хранить молчание. Честное слово, организация всей этой системы правосудия и прочей ерунды иногда вызывает у меня восторг. То есть, таким вот манером он мне, очевидно, сообщает, что он все про меня знает, что у них неопровержимые улики… Я перебил толпу придурков и уселся ожидать приезда полиции. Ждать пришлось долго. Но они все ж таки приехали… И надели на меня наручники. Я мог бы им сильно осложнить этот процесс, но я не стал. И чего он теперь распинается? Ждет признания? А хрен его знает, чего он там ждет. Честное слово, нет ничего забавнее дурака, который считает себя умным.

Но кто я такой, чтобы осуждать других людей? Нет, у меня нет никаких мук совести, или, тем более, сожалений. По-моему, муки совести и сожаления о прошлом – удел импотентов. Ну ладно, выражусь корректнее – удел людей, которые уже почти готовы повторить свои же глупости и ошибки, и повторять их снова и снова. Но один мой хороший знакомый говорил, что перед тем, как кого-то осуждать, стоит достаточно долгое время простоять перед зеркалом. И если тебя полностью удовлетворяет то, что ты в нем видишь… С другой стороны, я давным-давно придумал один долгосрочный психиатрический тест. Надо просто-напросто в течение года вести дневник – хотя бы по полстраницы в день. А потом отложить его на несколько лет, и через эти несколько лет прочитать. И удивиться тому, каким дураком ты был в то время. И вот тогда, если тебе хватит ума предположить, что ты сегодняшний вполне вероятно через несколько лет покажешься себе точно таким же идиотом…

Кажется, я начал уставать. Не от допроса, нет – он него. От этого унылого клоуна с полномочиями и обязанностями. Начинает хотеться дать ему по башке. Но приходится терпеть и ждать. Хотя, терпение – не мой конек.

Не имеет значения что он там говорит – важнее как он себя ведет и как выглядит. Давно заметил, есть среди полицейских этакая категория фетишистов. Они специально носят такие пиджаки, чтобы из под них выпирал пистолет. Зачем им это надо – понять сложно. Я все-таки не психоаналитик. Может, он в детстве в войнушку не наигрался, может, у него член маловат – черт его разберет. Одно я знаю точно – такие типы склонны к самолюбованию как никто другой. Они способны говорить часами о чем угодно, но, в итоге, это всегда сводится к тому, чтобы принять горделивую позу и обмереть от собственной значимости. Вообразить себя хоть чуть-чуть тем самым облаченным в синее трико и плащ с буквой «S» на груди. И самое главное в общении с такими типами – молчать. Не говорить ни слова. Если, конечно, ты не можешь свернуть ему шею либо просто уйти. И я мог бы свернуть ему шею и уйти, снять эти дурацкие наручники, благодаря которым этот индюк считает себя в полной безопасности. Но у меня тут дело. Поэтому я вынужден терпеть. И скажи я сейчас хоть слово – он тут же уцепится за него и станет говорить что-то в ответ, и количество слов удвоится, потом утроится… А терпение – не мой конек. Я уже говорил. Так что я молчу. И жду. Что-то должно произойти.

Ведь я опасная тварь, маньяк. То есть, это они так считают. Жалко только, что у них нет точного определения маньяка. Ничего, скоро появится психиатр и в свою очередь начнет нудеть. Надеюсь, это произойдет только завтра. А пока я буду молчать, буду ждать. И скоро они отправят меня в камеру. И очень важно, чтобы они были уверены в том, что я не могу сбежать. Но что еще важнее – я сам должен быть в этом уверен. Иначе ничего не получится, и это будет обидно.

Камера будет одиночной, и я смогу выспаться. Наверняка одиночной. Если меня посадят в камеру к кому-то – я его убью. Просто чтобы его не было, и они всполошились. Может, наденут смирительную рубашку, обколют транквилизаторами, вырубят. Я потерплю. Так надо. Здесь конец одного пути, а вот станет ли он началом нового – это еще вопрос.

Часть первая
Гаденыш

Формула:

Вот ведь вопрос: дети должны жить в любви и гармонии, или в реальности?

1

Моя жизнь. Черт, звучит почти пошло. Как начало исповеди импотента.

Да, родителей своих я не знал, да, вырос в приюте и прочих сложных заведениях, да, было по разному, в том числе и хреново. Ну и что? Как на приеме у долбаного психоаналитика. На самом деле, одна их причин по которой я не считаю себя маньяком заключается в том, что я никогда не думал что каким-то там замысловатым способом возвышаюсь над другими людьми. Ну, в смысле, что я такой весь из себя страшный, умный и опасный, а весь остальной мир населен, по преимуществу кретинами. Демонический образ мудака с расстройством главных желез.

Не знаю, так это или нет – я просто никогда не мыслил в подобном ключе. И если я чем-то и отличался когда-то от других людей, так это совершенной несклонностью к самообману и отсутствием жалости к самому себе. Вот Боно бы иззавидовался⁴. Но это, наверное, не моя заслуга. Просто я родился таким какой я есть и вырос при тех обстоятельствах, которые были. Кто-то умеет рисовать, и ему в детстве купили набор красок, чтобы упражнялся. Кому-то не купили. Кому-то купили, но он рисовать не умеет. Кому-то дано сочинять музыку, кому-то не дано даже слушать. Быть может, расти я в обычных условиях – тоже обладал бы чем-нибудь вроде ранимой души и склонностью исповедаться и выворачиваться наизнанку перед посторонними людьми. Равно как способностью к саможалению, самопрощению и поиску оправданий.

Но не сложилось, и я такой, какой я есть. То есть, уже не принадлежу к большинству. Исключительный. Хорошо это или плохо? Понятия не имею. Я уже говорил – я не сравниваю, стремясь к самовозвышению либо уничижению. Подобный образ мыслей так воняет комплексами и неуверенностью в себе, что блевать тянет. Кит страдает от того, что не может ходить по земле? Корова страдает от того, что не может жрать мясо? Как можно сожалеть о том, чего не понимаешь и никогда не знал? Я могу ходить по земле и жрать мясо – так что я, по крайней мере, не кит и не корова. Вполне достаточно. Вряд ли человек, который не умеет рисовать сильно страдает в связи со своим неумением. Вот и я никогда особенно не страдал от того какой я есть. Глупости все это. Домыслы бессильных психиатров, которые сами и порождают в людях все эти комплексы. Просто чтобы хоть что-то порождать и самим быть при деле, обслуживая уже свои комплексы.

Мои первые детские воспоминания, должно быть, мало чем отличаются от воспоминаний любого другого человека – то есть, толком я не помню ни черта. Какие-то обрывочные события, невнятные образы и эмоции. У кого все это почетче – расскажите на досуге. Завидую вашей памяти.

Но, видимо, каким-то образом я ухитрился-таки заработать себе определенную репутацию (ну, или что-то в этом роде) еще до того как отучился гадить в памперсы. Вряд ли это можно назвать какой-то там запредельной особенностью. Чушь. Есть люди от природы чем-то наделенные, либо чем-то обделенные. С вариациями как в сторону гениальности, так и в сторону патологии. Я был одиночкой. Ну просто не нуждался в общении.

Не знаю чем таким я отвратил от себя весь мир и что такое творил в раннем сопливом возрасте (и творил ли что-то вообще), но на стадии пармепсов меня не усыновили. Или просто очереди на усыновление тогда были не те?

Как бы то ни было, первые воспоминания у меня связаны именно с приютом. Никакой тайны рождения. Никаких сопливчиков с Криптона, никакой колыбели из неведомого металла, который нельзя разрушить, а можно только продать на металлолом. Ничего.

Позже – да. То есть не в смысле, что у меня вырос писюн из криптонита, я причесался на бочок как придурок, нацепил отвратное трико и ударился во все тяжкие. Я в том смысле, что позже меня тоже пытались усыновить и это я уже помню. Что я там делал, о чем говорил потенциальным родителям, сообразить сложно. Но меня не усыновили. Может, это тоже была разновидность таланта. Отвращать от себя людей. А может, уродство – все нормальные сироты хотят попасть в семью, хотят маму и папу. А я не хотел. Почему? Дурацкий вопрос. То есть понятно, что есть некие шаблоны, стереотипы, согласно которым все дети обязаны чего-то хотеть и чего-то не хотеть. У меня все было наоборот.

Естественно, в приюте расти не весело, обстановка бывает та еще, но меня это… Не то чтобы устраивало, наверное. Просто я, как теперь это вспоминается (или чем кажется), очень остро, на грани отторжения считал всех этих потенциальных родителей чужими. Что происходит с маленьким ребенком, когда его берет на руки посторонний? Правильно – ребенок начинает орать. Почему? А вы спросите у него. Пугается? Да ни фига подобного – это мамаша пугается. Потому что боится всего на свете и интерпретирует свои страхи на это ни в чем не повинное ни черта еще не соображающее существо. А ребенок вряд ли по малолетству еще понимает чего стоит бояться, а чего нет. Наверное, так со мной и было. Сперва я просто орал. Потом, когда научился говорить, принялся говорить им гадости. Меня наказывали (это я помню), но я не унимался. Меня пытались убедить, пытались объяснить, что если я буду продолжать вести себя как идиот, то для меня никогда не найдется мамы и папы. Очевидно, они думали, что это меня испугает. Но на самом деле, они предоставляли моему неокрепшему мозгу инструкцию по избавлению от чужих людей. Ори погромче, выкрикивай чушь, отбрыкивайся – в общем, веди себя как взбесившаяся обезьяна, и тогда чужие отстанут. Напугай их. Слишком рано, наверное, я осознал как можно напугать людей. И как легко это сделать. Меня таскали к психиатру, в кабинете у которого я тут же успокаивался, психиатр что-то мне пытался объяснить, но, поскольку он был психиатром, то ни черта не понимал и не мог понять истинной причины моего нелепого поведения. Очевидно, я уже тогда сильно отличался от психиатрических шаблонов. Впрочем, какие там психиатры в приюте? Хороший психиатр разве пойдет на такую работу? Хороший психиатр станет укладывать пациентов на кожаный диван, выслушивать их бредни и брать с них за это немалые гонорары чеками. А плохому вряд ли удастся расшифровать неадекватного сопляка, который настолько ненормален, что не хочет, чтобы его усыновляли.

Впрочем, во всем остальном я проявлял себя, кажется, неплохо. Равно как неплохо выглядел. Это, правда, стало для меня очевидным чуть позже. Обычно сирот усыновляют в младенческом возрасте. Некоторых лет до трех-четырех. Очень редко берут шести-семи летних. Меня таскали лет до десяти. Почему? Да просто я красавчик. Ну не виноват я, что тут поделаешь. Только лет в десять я до всего этого и додумался. Особенно потенциальных мамаш об меня почему-то плющило. Прям жуть. То есть, это сейчас, когда я понимаю что к чему, жуть, а тогда я мало что понимал.

Учился я по мере сил очень хорошо. Отличался острым умом с изрядным бессилием в его применении. Друзей у меня почти не было. То есть, что это я – совсем не было. В каком-то избыточном общении не нуждался. Физически был развит хорошо. Обладал склочным, импульсивным и взбалмошным характером на грани психоза. Часто дрался. Часто проявлял жестокость как по отношению к ровесникам, так и к старшим…

Выдержка из личного дела. Там прочел. Спер из архива, когда мне было двенадцать, прочел, и положил на место. Во многом я был согласен с написанным, во многом мне было наплевать на написанное…

Хотя, мне, разумеется, все помнилось совершенно иначе.

Детские воспоминания. Какая прелесть… в большинстве случаев. Этот мальчик отобрал у меня игрушку. В песочнице. То есть, может и не отбирал, может просто она лежала рядом, я считал ее своей и думал, что это и так всем понятно. Но ему вот было непонятно. Что делает обычный ребенок, когда его обижают? Правильно – орет, пускает сопли, зовет взрослых на подмогу. Это нормально. Но я никогда не рассматривал никого из взрослых в качестве поддержки и подмоги. Каким-то извращенным, наверное, образом я еще в раннем детстве осознал, что рассчитывать можно только на самого себя. И что делает ненормальный мальчик? Правильно – берет лопатку и шарашит ею обидчика по затылку. Детская пластмассовая лопатка. Легкая, безопасная, совершенно не приспособленная ни для чего подобного. Она специально же так сделана – детская игрушка. Чтобы дите не покалечилось, если что. Но если встать поустойчивее и ткнуть ею точно в основание черепа как штыком, вложим в удар всю небольшую массу тела. А при этом еще сознательно или нет сделать это именно на такой дистанции от края песочницы где обидчик совершенно точно нырнет вперед и наткнутся зубами на доски из которых сделана песочница. Несколько швов, два расшатанных зуба, много крови и, разумеется, море соплей. Как со стороны пострадавшего, так и со стороны взрослых. И несколько тягомотных часов в кабинете психолога.

Зачем я это сделал, что меня заставило?.. Ребята, вы серьезно? И это были педагоги? Спрашивать у пятилетнего пацана подобные вещи. Ну я ответил, что он забрал мою игрушку. Кстати, совершенно не помню что это было. А психолог сказал, что мне надо было сказать об этом воспитательнице, пожаловаться. Ну да, все правильно. Обычные люди ведь так всегда и поступают – жалуются, возмущаются, рассказывают кому-то еще… Ждут, что другие решат их проблемы. Все наше общество на этом построено – на поиске людей, которые решат твои проблемы. Полиция, суд, вожди, лидеры, цари, диктаторы, большие и малые начальники, психологи, и далее вплоть до общества анонимных алкашей и наркоманов. Расскажи нам о своих бедах. Пожалуйся. Поплачь перед толпой зрителей. Это нормально. Давай, дружище! Мы, конечно, ни черта для тебя сделать не сможем – какое там помочь, мы сами такие же слабаки и трусы. Но это хорошо. Мы должны жить в обществе слабаков и трусов. Потому что другое общество нас пугает. А люди, которые не жалуются и не трусят вызывают настороженность и негодование. Одновременно. Потому что с одной стороны совершенно непонятно как это они так могут. А с другой, вот этим своим независимым и отважным хамским поведением… Что это они делают, на что намекают? Они что, пытаются ткнуть нас мордой в то какие мы есть на самом деле? То есть, они-то, может, ни о чем таком и не помышляют, но мы-то… Папики с пузиками в негодованием смотрят в сторону перегруженных мышцами качков. Идиоты с ненавистью и гневом смотрят на того, кто прочел пару умных книг и хоть как-то пытается соображать, или даже мыслить. Феминистски-шовинистско настроенная баба-полицейский арестовывает на улице культуриста за избыточно выпирающие мышцы, заподозрив его в употреблении химической дряни… потому что вот нормальный человек без дряни так же не может! Я же вот не могу, у меня же задница толстая, так чего он выпячивается?⁵

Я не был приспособлен для того, чтобы перед кем-то там раскрываться и на кого-то рассчитывать. Я всегда должен был все делать сам. Откуда я такой взялся? Ну, объяснял уже – кто-то от рождения хорошо рисует, кто-то понимает музыку, кто-то способен сочинять стихи. А я вот такой. Дар или уродство? Ну, тут уж от степени политкорректности. Как тот дебил, который был дебилом, но гениально играл на фортепьяно.

Эта девочка надо мной посмеялась. Я покраснел, надулся и ничего не смог с этим сделать. Не то чтобы я от рождения был таким уж благородным рыцарем и все такое, чтобы не поднимать руку на женщину. Это у меня было скорее животное – как волк не грызет волчицу… Хотя, медведь иногда способен задрать и сожрать медведицу с медвежонком, а лев, став главой прайда, душит всех львят, которые родились от предыдущего вожака. Что ж, значит, я не лев и не медведь. Тоже новость.

Девочка посмеялась, я надулся. Но потом парень на соседней парте ляпнул что-то не то – ну, просто оказался не в том месте и высказался не вовремя.

Знаете, обычно достаточно непросто нанести серьезное увечье при помощи детской книжки. Если только не зажать ее правильно в ладони и не ударить, крутанувшись плечами самым уголком точно в щитовидный хрящ…

Мальчик без сознания, его везут в больницу, опять море соплей и опять психолог. Ей богу, если бы я мог тогда – психолог был бы первым, кому я вышиб бы зубы.

Кстати, вот вам еще один мой дар – я обладаю властью над предметами. Нет, я не телекинетик, упаси бог – просто я их чувствую. Большинство предметов, которые попадают ко мне в руки я ощущаю как часть своего тела. Тоже талант. То есть не сказать, что я какой-то там киношный мастер боевых искусств способный листом офисной бумаги перерезать целую армию врагов, но некоторым обычным предметам мои руки частенько сами находят нетрадиционное применение. Поэтому большинство детских драк в песочнице с моим участием заканчивались совершенно не по детски.

Почему я так поступал? Пиково глупый вопрос. Попробуйте спросите у ребенка почему он сделал то или это. А еще точнее – почему он нашкодничал. Какая будет реакция? Правильно – надутые щеки, упрямый взгляд в пол и категорическое нежелание общаться. Он не виноват. Впрочем, все люди так устроены, не только дети. Ну, во всяком случае – большинство. Человек скорее сдохнет, чем признает, что он в чем-то не прав. Будет упираться и доказывать свою правоту до последнего. Признать свою ответственность – это же на хрен подвиг в обществе. Это же… Наверное, где-то тут лежат корни того, что мы живем в мире повальной безответственности и победивших слабаков.

Видимо, тут я тоже отличался от всех прочих. Исключительный я, типа того. Наверное, это шокировало многих взрослых. Почему я дал по башке этому мальчику и тому мальчику? Потому что захотел. Оправдания в стиле «А чего он», или «Он первый начал» мне попросту не приходили в голову. Можно было, наверное, попытаться как-то объяснить, даже оправдаться, но я, как мне кажется, совершено искренне не понимал для чего это делать. То есть, может все именно так и происходило – один сказал что-то не то, другой меня как-то оскорбил, третий попытался отобрать игрушку… Можно было начать объяснять на три-пять шагов назад все произошедшее. Но я просто хотел их ударить. А почему – пусть психолог решает. И он решал.

Я уже говорил, что меня так никто и не усыновил. Но что касается попыток – тут от меня отстали от последнего. В смысле на других детей уже не смотрели лет после шести-семи, а я… Ну, я же говорил, что бы красавчиком. И совершенно посторонние дяди и тети продолжали кидать в мою сторону заинтересованные взгляды, пытались со мной общаться, наладить контакт. Теперь иногда мне даже интересно что они чувствовали и о чем думали в такие моменты. Я их очаровывал? Они видели во мне что-то такое чего сроду не смогли бы выдавить в мир их гены? Или еще что-то? Тогда я об этом не задумывался. Просто они мне были неприятны. Так что ругаться я научился раньше многих ровесников.

И опять был психолог. С ним я общался намного чаще, чем с любым другим взрослым. Я его ненавидел. А когда достаточно долго вынужден общаться с тем, кого ненавидишь, а еще при этом растешь и взрослеешь – это ведь тоже накладывает отпечаток, правда?

Нет, у меня не было какого-то там глобального конфликта со всем окружающим миром целиком и со всеми взрослыми поголовно. Многие нравились мне и я нравился им. Когда я пошел в школу, некоторые их преподавателей отмечали мои мозги и прочий стандартный набор полуодаренного ребенка. Полуодаренного в том смысле, что все у него получается неплохо, но никаких ярких и внятных талантов не наблюдается. Мне нравилась математика, литература, физика… То есть, не все сразу, конечно. Но по некоторым предметам я весьма успевал. По физкультуре – нет. Я был хорошо развит физически, тут все в порядке, но как уже говорилось ранее, я не командный игрок. И постоянный баскетбол, волейбол, футбол меня не воодушевлял. Меня буквально за шиворот вытаскивали на площадку, а я стоял там, равнодушно наблюдая за летящим мимо мячом. Никогда не понимал этой дурацкой склонности к командным играм. Если бы не было психолога, я бы, наверное, больше всех ненавидел преподавателя физкультуры.

Почему я их называю преподавателями? Ну, как мне кажется, слово Учитель несколько повыше. Учитель – это тот, кто учит чему-то важному по жизни, учит самой жизни, дает советы и помогает понять что-то существенное. Учит всему сразу. Вряд ли в этот разряд вписывается правописание и пинание мячика.

2

«Школа. Замкнутый мирок, сочетающий в себе все лучшее

от федерального трудового лагеря и птицефермы Третьего мира.

Просто чудо, что я выпустился никого не убив».

Декстер Морган.

Школа. Удивительное место. Тут в воздухе витают романтически-невнятные настроения и такие же эмоции. И запахи. Запахи неуверенности и бушующих гормонов. Закрытое пространство в котором концентрация дураков, считающих себя умными и понимающими все на свете, зашкаливает. Но им можно, потому что дети. Странное оправдание, но большинству оно кажется вполне логичным.

Как показывает опыт, дети устроены точно так же как взрослые – у них непрочные тела, так же идет кровь, и даже еще большая путаница в башке. Должно быть, во времена пещерные и более простые, дети отчетливо понимали свою хрупкость и смертность. А потому не высовывались. Но потом нагрянула цивилизация, взрослые окружили детей заботой и иллюзией абсолютной защищенности. А потом эти дети точно так же стали взрослыми, но как-то так у них не получилось расстаться с этой иллюзией. Никак не могут повзрослеть. Поэтому когда их лупят по башке, они отчего-то страшно удивляются, что такое вообще возможно. Им же в детстве обещали абсолютную защиту и бессмертие. Что-то у нас явно не так с воспитанием и мировоззрением.

Нас возили из приюта в школу на стареньком белом автобусе с криво прилаженной к стеклу табличкой, изображающей бегущих детей. Знак «Дети». Я ездил на этом автобусе несколько лет, но никто так и не поправил знак. Он символизировался в моем сознании с чем-то незыблемым и вечным. Дурацкий шаблон. У каждого, наверное, есть подобное воспоминание из детства – затертый плакат «Кисс» на стене со страшными рожами, потертости на письменном столе, дырка в обоях… криво весящий рулон туалетной бумаги. Что-то такое, что ты рассматриваешь часами и фантазируешь черт знает о чем.

Когда в школе учатся несколько детей из приюта – детей отличающихся от большинства обычных школьников – они неизбежно образуют некое подобие своего приютского братства. Эквивалент большой дружной семьи. В том смысле, что дома ты можешь издеваться над младшей сестренкой как тебе в голову взбредет, но если в школе кто-то посмеет на нее хотя бы косо посмотреть – ты моментально звереешь и бросаешься на защиту. Думаю, так было всегда и везде. Приютские дети сплачиваются, потому что считают себя беззащитными… Нет, не так. Потому что точно знают, что беззащитны. Потому что не могут позволить себе такой роскоши как обычные дети – жить в иллюзии совершенной неуязвимости, в мире, в котором что бы ни случилось, мама и папа тут же прибегут и все исправят. В мире в котором твой дом кажется тебе неприступной крепостью. Дети у которых нет дома смотрят на вещи намного реалистичнее. Обидеть, оскорбить, ударить приютского ребенка в обычной школе означает нарваться на неприятности. Ибо тут же набежит изрядная группа самозваных братьев и сестер и оперативно с тобой разберутся. Волчата, защищающие свою стаю. Замыленный образ, но ничего другого для сравнения придумать не получается.

Тут я, разумеется, тоже ухитрился выпендриться. Никогда не считал своих братьев и сестер по приюту братьями и сестрами. Никогда не отделял приютскую реальность от школьной. Видимо, потому что ни черта еще не умея полагать, все же полагал, что реальность все-таки бывает только одна. И почему здоровенный четырнадцатилетний папуас, нещадно лупивший меня в приюте, тут чуть что – сразу бежит на помощь и отгоняет от меня местных обидчиков?

Я не защищал своих приютских сожителей, равно как не ждал защиты от них. Пока был в младших классах, я вполне отчетливо сформировал собственную манеру поведения, которая, я так думаю, выводила из себя всех психологов – и школьного, и приютского – в равной степени. Черт, я бы не удивился, если бы узнал, что они обсуждали друг с другом мою искрометную персону.

Тогда, разумеется, я ни о чем таком не думал. Спустя достаточно недолгое время ожесточенной борьбы со стереотипами взрослых, мне удалось-таки убедить одноклассников в том, что меня не стоит задевать, цеплять и как-то беспокоить. Разумеется, меня считали хулиганом. И разумеется пытались исправить. Но я-то был не просто хулиганом. Откровенно считая всех людей вокруг посторонними, а следовательно, потенциально опасными, я никому особенно не доверял. Тем более, что моя методика выживания вполне себе работала, а почему так делать нельзя ни один психолог мне объяснить так и не сумел.

Обычные дети. Трусливые плюшевые жирные мальчики. Закормленные бабушками, зацелованные мамами. Развращенные неуклюжими периодическими попытками отцов сотворить из них «настоящего мужчину». Сейчас вот вспоминаю об этом и думается: «Какой бред». Чтобы воспитать мужчину, надо сперва самому быть мужчиной. А если твоего отпрыска воспитывает любвеобильная бабушка и такая же мама, которые хотят, конечно, чтобы из маленький рос сильным, смелым, настоящим мужчиной… но при этом оставался зайкой и котиком… Лет до сорока, желательно. Нужно быть реально мужчиной, чтобы пробиться через такую линию Мажино. Только вот как через нее пробиться, если ты сам вырос в таких же условиях и тебя воспитывали точно так же. Зайка и котик. Папики с пузиками…

Мы были волчатами. А я еще и волчонком-одиночкой. Я стремился все понять сам, смотрел по сторонам и делал выводы. И очень скоро сообразил, что проще один раз отлупить такого вот маменькиного сыночка, чем ждать, когда он что-то там поймет при помощи все тех же психологов и прочих педагогов. А то что меня за это накажут… Ну, у каждого образа жизни свои издержки.

Как мне представляется, система воспитания детей всегда была примитивна и убога, как дудка. То есть, существуют целые теории, написаны научные труды и, наверное, толпа всевозможных умников разрабатывает некие методики для непонятно чего… Педагогика – это не наука, ребята. Педагогика – это искусство. И, как и во всяком другом искусстве талант тут дан немногим. Но, как и во всяком искусстве, наличествует целая толпа тех, кому талант не дан, но они скорее сдохнут, чем это признают. Хорошую книгу способны написать немногие. Единицы способны снять хорошее кино. Джаггер как-то сказал: «Пока мое лицо изображено на первой странице журнала, мне плевать, что про меня пишут на семнадцатой». Но ведь остальные страницы тоже чем-то заполнены. На них тоже о чем-то идет речь. Толпы критиков и ведов (ну, в смысле искусствоведов, литературоведов и прочих – тех, кто что-то там ведает). И, если педагогический талант, как и всякий талант, – явление единичное, то откуда же это стадо школьных «учителей»? Откуда это море методологий, распоряжений, указаний от департаментов и сводов по которым следует всех учить и воспитывать? Правильно, это все от них – от «ведов».

Кто-то сказал, что одна из основных целей воспитания состоит в том, чтобы объяснить ребенку причинно-следственную связь. Ну, в том смысле, что если ты нашкодничал – тебя накажут, а если сделал что-то хорошее – получишь награду. Примитивно, убого и не имеет никакого отношения к реальности. Для меня основная линия педагогики всегда состояла в том, что меня пытались убедить в отвратимости наказания. Детей пугают. Пугают постоянно. «Вот будешь себя плохо вести, и тогда…» Что – тогда? В каждом микрообществе свои страхи. Причем проблема взрослых состоит, скорее всего, даже не в том, что они никогда не исполняют свои угрозы (иначе откуда бы дети узнали, что взрослые врут и сами бы этому учились?), а в том, что все придуманные взрослыми страхи для детей совсем не страшные. И дети додумывают сами. А уж что они там додумают…

Так вот, в моем микрообществе таким самым последним страхом была «шестерка». Шестой интернат для трудных подростков. Про него ходили совершенно жуткие слухи и некоторые воспитатели или школьные преподаватели пугали особо рьяных из нас (меня в особенности) именно «шестеркой». Что вот мол станешь себя плохо вести – отправим тебя в «шестерку». Но что они в этом понимали? По ночам, после отбоя, когда гасили свет в комнатах, мы рассказывали друг другу намного более жуткие выдуманные истории про «шестерку» испытывая при этом и ужас и восторг одновременно. Ну, кто не рассказывал страшные истории по ночам? И про то, что в «шестерке» тебя могут на всю ночь приковать наручниками в подвале полном крыс в темноте. И про то, что там сажают на несколько дней или даже недель в карцер – жуткую комнату без окон обитую изнутри железом. И про то, что по ночам там ходят призраки забитых надзирателями мальчишек.

Я во все это не особенно верил, очевидно, раньше других разгадав, что взрослые постоянно врут, постоянно грозятся, но почти никогда не исполняют своих угроз. Поэтому самые страшные истории про «шестерку» придумал именно я. Мне было лет двенадцать, когда я порадовал пацанов историей про то, что в «шестерке» ставят медицинские опыты над подростками и разбирают их на органы. Эх, если б я знал…

Но это все было позже. А в школе поначалу я, в общем-то, успевал весьма неплохо. У меня даже были любимые предметы и некоторые из преподавателей меня хвалили. И у меня даже были друзья. К сожалению.

Почему к сожалению? Потому что, с одной стороны, мне же нужно было с кем-то общаться. А с другой… Не знаю. Я всегда смотрел на всех – и на тех, кто считался моими друзьями, и на взрослых, которые мне нравились, и на тех, кто мне не нравился – как будто… со стороны, что ли. Отстраненно. Я не мог полностью отдаться какой-то эмоции или чувству. Согласитесь, странно для ребенка. Я как-то слишком отчетливо видел некоторые вещи и замечал то, чего не замечали другие. Трусость, вранье, неуверенность. И особенно ярко я такое замечал, когда человек пытался это скрыть до последней степени, спрятать в самый глубокий и темный сундук самообмана. Говорят, счастье в неведении. Так вот, я ведал. Наверное, так. И наверное именно поэтому у меня не было настоящих друзей.

Когда я впервые прочел Конан Дойля, я, вы не поверите, посочувствовал Шерлоку Холмсу. Когда ты видишь людей насквозь, наверное, очень трудно найти друзей. Чего не хватало великому сыщику, на мой нынешний взгляд, так это понимания психологии человека. Ибо искать в человеческих поступках логику зачастую попросту бессмысленно.

Школьные годы чудесные. Наверное, это правда. В том числе и для меня. Я учился, набирался своего странного опыта. Чего мне не хватало? А чего не хватает всякому подростку? Хотя, нет, не так. Обычному подростку не хватает уверенности в себе, не хватает опыта. Что касается опыта, я был таким же как все. Но было еще одно…

Дело в том, что мы живем в обществе в котором почти не существует прямых линий. Если ты хочешь быть богатым, нельзя сказать об этом напрямую – обвинят в жадности, меркантильности, корысти и прочей непонятно почему считающейся неправильной ерунде, и, что самое главное – ты сам себя будешь таким чувствовать. Воспитание. Если тебе не нравится человек, нельзя говорить ему об этом напрямую. Нельзя сказать дураку, что он дурак. Невежливо. Если тебе нравится женщина, ни в коем случае нельзя ей говорить, что она привлекает тебя сексуально. Про секс говорить вообще нехорошо… остается, тогда, правда, вопрос – откуда мы все вообще взялись? Если кто-то тебе нахамил, нельзя просто дать ему в морду. Большинство людей не умеют напрямую отказывать даже в ответ на самую идиотскую просьбу. Ни о чем нельзя говорить напрямую. Никогда. Так устроен этот мир. Я не знаю почему – знаю только, что для большинства людей это все вполне естественно или привычно. Может быть, это не дает развалиться нашей цивилизации, привносит в нее некое подобие мира… Но если цена за это – превратиться в трусливого слабака с шорами на глазах, мало того – признать, что это правильно… Один из пациентов доктора Хауза – ну, тот, что в него стрелял, – сказал, что люди стараются быть милыми и добрыми, потому что осознают собственное несовершенство. Может быть. А может быть, они это делают просто из страха утратить иллюзию совершенного мира?

А еще я был красавчиком, я уже говорил. И это делало мое положение и лучше и хуже одновременно. Лучше – потому что буквально всем я поначалу нравился, все стремились оказаться со мной рядом, помочь, научить. Хуже – по той же причине. Вы когда-нибудь наблюдали, как ведет себя вполне нормальный мужик в обществе красивого – не симпатичного, а именно красивого пацана? С женщинами все понятно, но мужчина… Он как будто становится в чем-то женщиной. Ну, в том смысле, что в нем включается… я бы назвал это отцовским инстинктом (если такой вообще существует). Он стремится сразу и научить, и помочь, и защитить – все одновременно и в одном стакане. И это при том, что во всем этом нет ничего гомосексуального или бойлаверского, и с ориентацией у этого мужчины все в порядке. А при моем характере… В общем, если меня кто-то невзлюбил, это было весьма сильное чувство.

3

«Добрым словом и пистолетом можно добиться много большего, чем просто добрым словом».

Альберто Капоне

С чего все началось? Почему-то принято считать, что у всего существует своя отправная точка. Лао Цзы вон сказал, что путешествие длиной в тысячу ли начинается с маленького шага. Для путешествия, может, и правильно. Но путешествие начинается ведь не столько с этого, сколько с намерения отправиться в путешествие, с причин по которым этот самый первый шаг был сделан. И не всегда путешествие доходит до конца, правда? Я не верю в однозначность первотолчка. Для всякого действия существует несколько причин. Но как событие…

Для меня все началось с того жирного урода. Сколько мне было? Лет восемь? Ему, по-моему, четырнадцать. Забавно – никак не могу вспомнить его имя. По логике психиатрии, я должен был запомнить его как имя мамы, которой я никогда не знал. Да и кому какая разница как его там звали? Жирный урод и все тут. Жирный урод был жирный и уродливый. От него воняло. Толстую физиономию густо усыпали прыщи. Задница в обхвате превышала все возможные представления об анатомическом балансе и элементарном чувстве равновесия. Он носил американские клубные куртки и безразмерные джинсы. Постоянно что-то жрал и мне вечно казалось, что у него изо рта летят крошки или брызги. Урод, короче. Его явно мало кто любил, да и он, наверное, никого особенно не любил. Но меня за что-то возненавидел. Не знаю за что. Разве жирным четырнадцатилетним уродам нужна причина? Может, за мою смазливую физиономию. Хотя, вряд ли. А может, я сказал что-нибудь не то (я ж за языком не следил и не слежу) – сказал, а потом позабыл, как и всякий нормальный ребенок. А он запомнил.

Короче, он меня не любил и постоянно по мере сил старался осложнить мне жизнь. Толкнуть на лестнице, ткнуть физиономией в стену, подставить ногу на бегу, попытаться при всех сдернуть штаны. Нормальные подростковые развлечения. Со временем он очень сильно стал для меня выделяться из толпы. От него воняло, он был отвратный и он меня доставал. Но мне было восемь – он был раза в два выше ростом и раза в четыре тяжелее. Что я мог сделать? Нет, я не то чтобы терпел все его выходки, я пытался отвечать, огрызался… за что, разумеется, получал еще больше. Правда, каким-то невнятным пониманием до меня доходило, что причинить мне настоящий вред он не может – просто потому что, во-первых, сам еще ребенок, а во-вторых, потому что трус. Но, как говорится, для любого труса может наступить его день. Что бы это ни означало.

В школе был отгороженный задний двор – туда выходили двери подсобок и пожарный выход. Малолетки туда, в общем-то, не ходили, нам было незачем, а старшеклассники бегали тайком курить, устраивали ночные посиделки со спиртным и все такое прочее. Стандартная подростковая среда обитания.

Как я оказался на этом заднем дворе в тот день? Кажется, мы просто бегали с пацанами и я увлекся. Старшеклассники нас постоянно оттуда гоняли – вряд ли опасались, что мы настучим на то что они курят, просто ограждали свою среду обитания. Но я вот увлекся. При этом, как и всякий нормальный восьмилетний пацан бежал я в одну сторону, а смотрел совершенно в другую. Синдром блондинки за рулем. И совершенно ничего плохого не замышляя, даже не осознавая где нахожусь, с разбегу, со всего маху влетел в мягкое, вонючее, обтянутое клубной тканью и отвратительно крякнувшее.

Он попятился, не смог удержать равновесие и плюхнулся задницей на асфальт. Все, кто был во дворе, разумеется, заржали. Даже я, сообразив что произошло, заржал – очень уж комично он смотрелся сидящим на асфальте, беспомощно растопырив жирные ляжки между которыми свисало брюхо. Мультяшка.

Сейчас, конечно, я могу понять, что ему, в силу его комплекции и внешности и так приходилось несладко, над ним и так постоянно смеялись и издевались ровесники, девчонки терпеть не могли, а родители, наверное, пытались убедить в каком-нибудь лживом идиотизме про широкую кость и про то, что все еще похудеет, или что вообще ничего во всем этом страшного нет. Наверное, ему можно было бы и посочувствовать. Но сочувствие – не мой конек. Да и какое сочувствие может быть у восьмилетнего пацана по отношению к издевающемуся над ним здоровенного оболтуса?

В общем, я на него налетел, он рухнул, все заржали. Но потом я посмотрел на него и перестал ржать. Увидел в его глазах… Наверное, тогда я впервые понял как это выглядит. Ненависть, боль и отчаяние. Он сейчас видел не меня – с такой ненавистью, болью и отчаянием он глядел на самого себя, на свою мерзость и несуразность, на все… Видимо, даже у самой последней падлы все-таки есть ранимая душа и каждая падла хочет, чтобы ее любили. Хоть чуть-чуть. Правда, непонятно за что. Все это я прочел в его взгляде. Так что смотрел он, все-таки, на меня. На глазах были слезы, в глазах – совершенно безумная ярость.

Поднимался он с трудом и это тоже выглядело смешно, но для меня еще, почему-то, и печально. Я тогда еще не знал и слова-то такого – эволюция, – но мне вдруг подумалось, что если бы он умер во младенчестве или вообще не рождался, всем было бы легче. Особенно ему самому. Но, в итоге, он поднялся, заорал что-то невразумительное срывающимся фальцетом и бросился на меня.

Первым ударом меня отбросило метра на два. Я должен был бы потерять сознание. Но не потерял. С трудом поднялся на ноги. Меня пошатывало. Но бунтарский дух взял верх над здравым смыслом. Я поднял руку и показал ему средний палец. Старшеклассники, бросившиеся, было, нас разнимать, снова заржали. Позже я осмыслил этот момент и понял, что, оказывается, даже получив по морде можно выйти из драки победителем. Хотя, все-таки иногда выйти нельзя. Потому что трупы, в итоге, не ходят.

Потом, правда, я повернулся к нему спиной, а это уже было ошибкой. Но не судите строго, мне было всего восемь лет – откуда мне было знать, что нельзя поворачиваться спиной к дурному зверю? Я не видел как он бросился ко мне, но слышал гневный вопль кого-то из старшеклассников, требовавший от толстого упыря оставить меня в покое. Но упырь, разумеется, уже ничего не слышал и не соображал. Я едва успел обернуться, чтобы увидеть как он хватает меня за плечи и швыряет о стену. Разумеется, он совершенно не умел драться – иначе я бы не встал уже после первого удара. А тут я даже не упал, только приложился к стене лопатками и затылком. Несильно. Тогда он схватил меня и принялся душить. Неуклюже, нелепо, но действенно. С визгом, с дикой яростью в глазах, с соплей, торчащей из ноздри. Бедный урод. Теперь я бы его пожалел. Но тогда не было возможности – я задыхался.

Насилие. Природа состоит из насилия. Благодаря насилию работает эволюция. Слабейшие идут на корм сильнейшим, освобождают им жизненное пространство, сваливая к чертовой матери в разряд питательной среды. Следуя этой логике, страх перед насилием нашей цивилизации говорит о том, что каким-то диким способом, вопреки эволюции, слабейшие в человеческом виде победили сильнейших. Люди интересные существа – лажанули самого Бога. Но я, как выяснилось, не был слабаком.

Сквозь мутную пелену перед глазами я видел бегущих к нам старшеклассников, и почему-то для меня стало очень важным успеть что-то сделать до того как они меня спасут. И я сделал. Не знаю откуда силы взялись. Прижался всем телом к стене, нашел опору и со всей силой которая была засветил ему ногой в пах. Пах у него был высоко, удар вышел сильный. Он заорал, отпустил меня и снова свалился. На этот раз на бок, обхватив руками отбитое. Старшеклассники аж остановились от неожиданности. И зря.

Дверь в подсобку почти всегда была открыта. Ее запирали только на ночь, а днем, чтобы не возиться с ключами, распахивали настежь и подпирали, чтобы не закрывалась, какой-то ржавой железякой. И, пока старшеклассники там обмирали от удивления, я спокойно, не спеша, извлек эту железяку, так же не спеша приблизился к поверженному врагу и прицелившись, отчетливо, опустил железку ему на череп.

Раздался жуткий хруст, Кровь брызнула из носа, изо рта, даже из ушей и глаз, по-моему. Он перестал извиваться и скулить и затих. Тут уж старшеклассники снялись с ручника, подбежали и принялись оттаскивать меня от бездыханного тела. Но я больше и не собирался его бить. Я спокойно вывернулся от чьего-то странно неуверенного захвата – кажется, я напугал всех кто был во дворе и они теперь явно не знали как на меня реагировать – отбросил мое ржавое оружие возмездия, и спокойно пошел со двора прочь. Сразу в школу и к кабинету директора.

Если кто-нибудь меня спросит что я тогда почувствовал, я скажу, что он идиот. Ну что можно почувствовать в такой ситуации – когда тот, кто тебя доставал, кто тебя постоянно унижал, кого ты ненавидел оказывается повержен твоей рукой? Красиво – повержен твоей рукой. И ногой. И это при том, что он явно намного сильнее тебя и ты его боялся, наверное.

Ни черта я не почувствовал, короче говоря.

Какие были последствия? Подсобку с этого момента держали закрытой и школьников стали методично гонять со двора. Странно, что это было первым последствием моего поступка, которое я отметил.

Что еще? Насколько я знаю, он выжил. У него оказалась трещина в черепе, сломан нос, выбито несколько зубов, пришлось накладывать несколько швов. Ну и сотрясение, само собой. И как я ухитрился такого натворить?

Что было со мной? Знаете, в таких ситуациях (а я думаю, такое все-таки в каком бы то ни было виде где-то еще да случается, и вряд ли я настолько уникален), как мне кажется, происходит следующее. Сбегается толпа взрослых и ответственных. Сперва они шокированы случившимся. Потом начинают тревожиться за свои ответственные задницы. А потом начинают допросы. Именно допросы. Они сажают тебя в кабинете директора на отдельно стоящий стул и на этот раз, помимо психолога, для разнообразия присутствует еще целая толпа всяческих соучастников педагогического процесса – сам директор, преподаватели, специально по такому случаю вызванный представитель приюта. Набор и функциональные возможности этих лиц зависят от многих обстоятельств. И они начинают допрос, задавая совершенно идиотские вопросы. Нет, ну в самом деле, какой нормальный восьмилетний ребенок способен ответить зачем он сделал то, что сделал я? Откуда я знаю? Это было несколько часов назад, я помню что сделал, помню как, но зачем… Пожимание плечами – универсальная детская блокировка тупости взрослых. Разве я был способен не то что воспроизвести, а хотя бы запомнить и опознать свои эмоции? И взрослые начинают подсказывать тебе ответы наводящими вопросами. Они сами этого не осознают, но они пытаются спроецировать свое взрослое мышление и при помощи этого объяснить мои детские мотивы. Он меня обидел? Вы что, идиоты? Нет, он меня порадовал, когда месяцами надо мной измывался, а в итоге надавал по морде и принялся душить. Он меня разозлил? Еще лучше. Все в таком духе. И, наконец, главное – хотел ли я его убить? Вот это уже интересно. Если бы они не спросили, я бы задумался об этом намного позже. Или, как знать, может, не задумался бы вовсе. Если честно, в тот момент, когда я бил его по яйцам, я не хотел ничего, кроме как освободиться. Но потом, когда подхватил железяку… Не знаю. Честно – до сих пор не знаю ответа на этот вопрос. Наверное, я просто совсем иначе отношусь к вопросам жизни и смерти, чем большинство людей, не почитая их как нечто исключительное и священное. Как мне представляется, теория о святости любой человеческой жизни содержит в себе изрядную долю трусости цивилизованного человека.

Нет, ну правда же. Людей убивать нельзя, само собой. Животных можно – даже ради развлечения, – а человека – ни-ни. Но зачем тогда люди убивают друг друга? Это плохо, это нарушения закона и морали. Ясно. Но какую мораль нарушают солдаты на войне? А, да, забыл – они сражаются за родину, за свободу, за идеалы. То есть, если ты придумал достаточно моральное оправдание аморальному поступку… Хотя, может, моя логика все-таки логика не совсем здорового психически человека.

В общем, те разбирательства, которые устроили мне после моего поступка, включая приезд полиции и страшные угрозы всеми казнями египетскими, возымели достаточно интересный эффект. А именно – я понял своими совсем еще куриными детскими мозгами, что можно манипулировать взрослыми как хочешь, если достаточно их напугать. Во всяком случае, до определенного момента.

Это было странное времяпрепровождение в кабинете директора. Они боялись последствий моего поступка – я нет. Они ужасались тому, что я сделал – я даже не знал что такое ужасаться. Взрослые такие идиоты. И главное – я каким-то своим уже тогда начавшим формироваться звериным чутьем вдруг понял, что они совершенно не знают как теперь со мной быть и как ко мне относиться. Ведь дети не могут творить зло – они ж, блин, все по определению ангелы. И тут такое… О ужас-ужас!

Короче говоря, меня пугали, а я не боялся. Но, поскольку слегка все-таки ошалел от произошедшего (ну а чего вы хотите, мне было всего восемь), то, очевидно, выглядел достаточно напуганным, чтобы они смогли-таки убедить себя в том, что им удалось меня напугать.

Потом, разумеется, были визиты к психологу. И к психологу. И к психологу. И психолог, очевидно, был очень недоволен нашими беседами, потому что лицо его всегда было либо мрачным, либо непроницаемым.

Он спрашивал меня хочу ли я еще кого-нибудь поколотить.

Я отвечал, что да. Иногда. И он мрачнел. Но простите, разве бывают восьмилетние пацаны (равно как и взрослые люди), которым вообще никогда не хочется кого-то поколотить? Хулигана в школе (а, да, забыл – я сам хулиган), злобного начальника, хамоватого соседа? Почему не колотят? Из вежливости или страха? Или это почти одно и то же?

Он спрашивал, раскаиваюсь ли я в своем поступке.

Я, вообще-то, совершенно не раскаивался, но дети понимают, чего от них хотят взрослые гораздо чаще, чем этим самым взрослым кажется. Поэтому я говорил… Наверное, я уже тогда проявлял некий актерский талант. Сказать просто «Да, раскаиваюсь» было бы неискренне, и даже тупой психолог из детского дома это бы понял. Поэтому я пожимал плечами, прятал взгляд – все как надо (хотя, я понятия не имел как надо) – и говорил, что не знаю раскаиваюсь или нет, но сейчас я бы, наверное, уже так не поступил.

Он спрашивал меня почему я не хочу, чтобы меня усыновили.

Нет, он что, в самом деле психолог, или диплом купил на блошином рынке? Откуда мне знать почему я не хочу? Но я отвечал (достаточно честно), что мне не нравятся приемные родители. Что мне это кажется враньем – называть их папой и мамой, – потому что они не мои папа и мама. Или я уже тогда чувствовал?.. Да нет, полная чушь.

Он спрашивал есть ли у меня друзья.

Я отвечал, что есть. Нет, ну а у кого в восемь лет нет тех, кого можно назвать друзьями, а через пару лет даже не вспомнить их имен?

Он спрашивал, спрашивал и спрашивал. А я изо всех сил старался говорить именно то, чего он, наверное, хотел услышать.

Но он явно был мной недоволен. И очевидно, что меня в тот момент начали уже совершенно отчетливо воспринимать как психа. Другой вопрос, что я был психом на грани (как и всякий восьмилетний ребенок, между прочим), так что поставить мне однозначный диагноз и сбагрить в психушку не представлялось возможным.

Так шло время, жизнь продолжалась, я вел себя, в общем-то как вполне вписывающийся в рамки хулиган, никого больше не пытался убить. И взрослые, очевидно, решили, что я повзрослел, изменился и все такое.

На самом деле, я просто научился смотреть по сторонам, анализировать и делать свои выводы. Научился говорить то, что от меня ждали услышать и, по большей части, не попадаться на своих хулиганствах. Еще немного, и я научился бы манипулировать людьми. Но произошло непредвиденное. Я влюбился. Хотя, это случилось уже позже.

4

«Не важно насколько близки люди. Их все равно разделяет бесконечность»

Декстер Морган

А еще, у меня был друг. Друг из приюта. Единственный и, наверное, настоящий. То есть, на мальчишеском уровне он, наверняка, считал меня своим настоящим другом. А я… Ну, насколько я был способен испытывать подобные чувства.

Если меня не усыновляли потому что я отталкивал от себя потенциальных родителей, видя в них колоссальную фальшивку, то его – просто потому, что он был больной и уродливый. Тощее тщедушное тело, огромная, покрытая нелепо растущими курчавыми волосами голова, очки с такими линзами, словно их сняли с телескопа Хаббл, и это было единственное, что помогло бы мальчишке увидеть мир. У него были какие-то проблемы с сердцем и жуткий, как будто даже видимый невооруженным глазом сколиоз. Его никто не любил. И он никому не был нужен. Кроме меня. Почему? Честно, я не знаю. Как мне кажется теперь, одной из моих основных психиатрических проблем была не тяга к насилию – никакой такой особенной тяги никогда и не было, – а избыток людей вокруг меня. Людей было слишком много, они слишком много говорили, требовали внимания. Почему-то считается, что люди должны взаимодействовать друг с другом все поголовно и стремится жить в социуме.

Мы с Крисом были вне социума. Разумеется, не потому что это был наш сознательный выбор – какой там к чертям выбор в сопливом возрасте. Просто так уж вышло.

Мы были отдельно. Так сложилось. И ему я прощал многое. Во-первых, потому что он был умен. Во-вторых, потому что – то ли от отчаяния, то ли еще по какой-то причине – ни черта не боялся. А в-третьих, потому что он казался мне родственной душой. Родственной в том смысле, что я сделал себя изгоем сознательно (ну, почти сознательно), а он был рожден изгоем.

Разумеется, я его защищал по мере сил, и изрядная доля моих драк происходила по отработанной схеме – он, будучи умным, но невоздержанным на язык, кого-то задевал, его пытались избить, и тут в процесс, с диким ревом и стремлением разорвать на части, врывался я. Думаю, если бы взрослые узнали о подобном раскладе, они стали бы относиться ко мне немного терпимее. Но они каким-то чудом не узнали. До сих пор теряюсь в догадках как такое могло произойти.

На протяжении тех немногих лет, что мы дружили, у нас выработалось некое подобие кодекса поведения, что ли. Разумеется, мы оба были уродами – он снаружи, я внутри. Только вот я-то до поры до времени ничего такого не осознавал, а ему… Ему было, наверное, намного хуже. Он точно знал что из себя представляет.

Не знаю как это заведено в других приютах (мне кажется, есть вещи, одинаковые всюду), но в нашем старались никогда не затрагивать тему родителей. Настоящих родителей. Спросить у сироты как он стал сиротой считалось верхом бестактности. Можно было и по морде получить. Точно так же старались не говорить о возможном усыновлении – боялись сглазить.

У нас с Крисом таких проблем не было. Я понятия не имел откуда появился на этом свете. Его мать была наркоманкой, которую избил ее дилер и которая скончалась за несколько минут до рождения сына. Так что Крис появился на свет посредством кесарева сделанного трупу. Ничего себе происхождение. Но он этого не то что не стеснялся – как будто даже гордился. Правда, говорить про его мать что-то плохое все-таки не стоило. Крис от такого становился невменяемым. Драться он толком не мог и не умел, но однажды бросился на здоровенного пацана именно по этому поводу. Разумеется, не то что поколотить – Крис даже дотянуться до него не мог. Но смог мертвой хваткой вцепиться в пальцы обидчика и два из них почти откусил.

До сих пор помню эту сцену – вопящий пацан на полу прижимает к груди окровавленную руку из которой яростным потоком хлещет кровь. И Крис с окровавленным лицом, залитыми красным очками, безумно вопящий, как маленький вурдалак. В тот момент он наводил ужас на окружающих. Я им восхищался. Но я сумасшедший урод, так что мое мнение явно не в счет.

Есть во всем этом что-то от Стивена Кинга, правда? Позже, спустя годы, когда я прочитал «Блэйза» меня как громом ударило. И появилось нестерпимое желание пощупать лоб на тему наличия там несуразной вмятины. Но я на Блэйза, разумеется, не тянул. Блэейз был добрый (по-своему) дебил, которому не повезло в жизни. Про себя я такого сказать не могу.

Разумеется, мы с Крисом зачитывались комиксами и обсуждали героев. Только вот, в отличие от других пацанов, мы, по большей части, считали их идиотами, поскольку мы на их месте поступали бы совсем по другому. Спасать людей? Защищать невинных? Что за чушь. Мы уже научились тогда ненавидеть, и мы обсуждали кого бы мы порезали на кусочки, имея когти Россомахи и на кого уронили бы что-нибудь тяжелое, обладая силой Супермена (но без идиотского красно-синего сочетания костюма). Разумеется, на Большого Папочку. Директора нашего приюта. Он нас, почему-то, особенно бесил. Может, потому что каждый раз во время своей ежегодной речи сообщал воспитанникам, что постарается хотя бы отчасти заменить нам отца. Строгого, но любящего и справедливого. А во время собеседований в своем кабинете, куда вызывались на экзекуцию провинившиеся, это говорилось намного чаще. И, поскольку мы с Крисом не были в числе хороших мальчиков, нам приходилось выслушивать подобное регулярно.

Нет, ну неужели человек, много лет проработавший директором приюта может не знать, что это полный идиотизм и последняя ошибка? Объявить сироте, что этот вот надутый дядя – некий заменитель отца. Родителя. То ли взрослые и впрямь напрочь забывают как мыслят и чувствуют дети, то ли Большой Папочка был просто идиотом. Вроде директора тюрьмы – он придурок, сам об этом не подозревает, но и сказать ему об этом никто не решается. Вечный синдром больших начальников и вообще всех людей обладающих властью.

Крис был прямолинеен, дерзок и отчаянно смел. Он как будто стремился постоянно нарываться на неприятности, получать по физиономии, чтобы его вечно пилили, вызывали в кабинет к Большому Папочке… Я и сам в этом смысле не был подарком, но он… Однажды я спросил его почему он все это делает. А он мне и сказал:

– Я себя ненавижу. – Спокойно так сказал, с жутковатой улыбкой на лице. – Я не должен был рождаться и не должен был выжить. Но родился, выжил… И вот я такой. Я все равно сдохну. Так почему бы не сделать это с большим шумом?

И вряд ли он понимал в тот момент, что жутковатые стекла в его очках увеличивают и глаза и отчаянные слезы.

Когда одиннадцатилетний пацан говорит такое… Я не знаю как это должно восприниматься и что бы при этом почувствовал обычный взрослый, или просто другой такой же пацан (нормальный пацан, не я).

А знаете что почувствовал я? То есть не почувствовал и не понял даже – увидел. Не хочет он умирать. Хотя, это, собственно, очевидно. Но я увидел и почувствовал, что он хочет жить так отчаянно, что аж дух захватывает. Ядерный реактор мог бы прикурить от такого желания. Но он не хотел жить так и таким. Он считал себя уродом намного больше, чем являлся на самом деле.

И только ему хватило ума понять когда я влюбился, что я влюбился.

5

«Влюбленный человек на пике влюбленности теряет в среднем от 20 до 40% интеллектуальных способностей»

Сугубо научный вывод влюбленных американских ученых

Ее звали Лора, и, на мой взгляд, в ней все было прекрасно, кроме имени. Но меня, как и любого относительно нормального подростка, мало интересовали такие мелочи. И временами даже имя казалось прекрасным. Она была на два года старше меня и не из приюта. Обычная девчонка. Но потрясающе красивая. Так мне казалось, и так оно, наверное, и было на самом деле. Светло-русые шелковистые волосы, чуть смуглая кожа и ослепительные голубые глаза… Ну и какое это могло произвести впечатление на меня в одиннадцать лет? Не знаю, может, я из ранне вызревающих. Большинство моих ровесников еще играли в войнушку и зачитывались комиксами. Впрочем, комиксами и я зачитывался, хотя, как мне кажется, психологу стоило бы запретить конкретно для меня подобное засорение мозга. Я был, все-таки, ненормальный, и если большинство моих ровесников, читая комиксы, все-таки понимали, что никакого Супермена в трусах поверх постыдного трико нелепо декорированного пафосным плащом, не существует, меня в комиксах привлекали – уже тогда – не супер возможности какого-нибудь во всем остальном совершенно тупого героя, а… Вероятность другой жизни, что ли. Других правил. Без вранья, лицемерия и своеобычной скуки, навязываемой взрослыми. Где злодея можно покарать без долгого и нудного привлечения всевозможных органов, судебных разбирательств и мучительного соблюдения правил вежливости. И где герой сам решает кто злодей и как с ним поступить. Бэтмэн с неизменным упрямством мула сажал своих недругов в тюрьму. Честное слово, я бы поприсутствовал хотя бы на одном процессе по делу Джокера или Двуликого.

Я хотел вырваться из мира непонятных правил. И, поскольку они были непонятными, а мне было всего одиннадцать, я готов был слететь с нарезки в любой момент.

Но тут на горизонте появилась Лора, и всякий раз, когда я ее видел, я слеп и глох одновременно. Она казалась мне ослепительной, как Солнце, которое в такой близости могло сжечь сетчатку глаз. И я был не против. Темой Эннио Морриконе, которую включили на такую громкость, что вот-вот разорвет барабанные перепонки и лопнет череп. Короче, нормальный мальчишеский гормональный бум.

Стоило Лоре появиться в непосредственной близости, как я становился клиническим идиотом, так что это было заметно даже моим туповатым друзьям и одноклассникам. Они пытались надо мной посмеиваться, но всерьез дразнить не решались – знали, чем это может для них кончиться. А одноклассники Лоры… Ну, каждый класс – свое сообщество. И, как и всякое закрытое сообщество, его ни черта не интересует что происходит за его границами. Им было по тринадцать, мне – одиннадцать. Малолеток. Хотя, я и прославился на какое-то время благодаря попытке грохнуть жирного урода из старших классов, но такая слава скоротечна. Так что они меня попросту не замечали. Как, собственно, и объект моего отупления.

Я следил за ней на расстоянии и никогда не мечтал не то чтобы о чем-то пошлом, плотском или объяснимом – даже о невнятном не мечтал. Я понятия не имел к чему все эти мои чувства и что с ними делать. Я и не знал вообще, что с ними надо что-то делать.

Вообще-то воспитание детей на тему взаимоотношения полов всегда было ахиллесовой пятой любого воспитания. Не знаю с чем это связано – то ли с христианством, то ли еще с чем. Почему-то все, что связано с размножением среди людей считается чем-то… Короче, подростки сперва стесняются, потом становятся взрослыми, начинают стеснятся меньше, но все равно стесняются рассказывать об этом детям и подросткам. Секс – некое полупостыдное действо. Интересно, откуда тогда мы все взялись?

Это сейчас благодаря интернету дети знают все и обо всем. То есть, знают все – не умеют ни черта. В годы моей юности интернета не было. Так что мы и не знали и не умели. И я понятия не имел что так влечет меня к этой девчонке и чего именно я должен желать и хотеть. Я ничего не понимал.

Понял Крис. Он, разумеется, заметил мое размягчение мозгов, которое вступало в острую фазу, стоило Лоре появиться на горизонте. В первый раз он просто удивился. Потом вдруг помрачнел. А когда спираль моего неосознанного вожделения раскрутилась уже основательно сказал, печально покачав головой:

– Добром это не кончится.

Я не знаю, позировал он таким образом, подражая психологу, или на самом деле обрел вдруг некую секундную мудрость. А может, просто уже осознал по опыту, что со мной ничего добром не кончается. Так оно, в итоге и вышло.

Собственно, все в моей жизни, так или иначе, кончалось плохо. И схема была всегда примерно одинаковая. Я уже говорил, что Лора была на два года старше меня, так что, естественно, у нее в классе были свои взаимоотношения, друзья, первые попытки строить глазки мальчишкам и первые попытки со стороны мальчишек распушить пока еще не вполне пушистый хвост перед красивой девчонкой. Ну, а поскольку попытки и с той и с другой стороны были пока еще неумелые и неуклюжие, а восприятие и неосознанные позывы такого малолетка как я заставляли их воспринимать еще более… Короче, все как всегда – дети ни черта не понимают, а взрослые по некоему набору совершенно идиотских причин ни черта им не объясняют.

Нет, серьезно, много позже я стал задумываться, что у ребенка выросшего, например, где-нибудь на ферме и многократно наблюдавшего за сутью жизни – забоем скота, совокуплением зверушек, рождением всяких там ягнят-жеребят – никаких проблем с восприятием реальности не возникает. Так почему же тогда в городских условиях простые и естественные вещи вызывают у всех такой ступор и стыдливость с нежеланием пускать простое в мозг? Религия в этом виновата, что ли? Одно фальшиво-непорочное зачатие и гора вранья заставила людей стыдится своего естества? Нет, правда. Я вот таким родился – категорически не понимаю и не признаю этот странный постулат об абсолютной ценности человеческой жизни. Люди убивают друг друга в войнах, режут в подворотнях, но при этом одни правы, другие нет, а главное – все вместе продолжают талдычить о том, что убивать нельзя. Это уже не лицемерие – это откровенный бред. Впрочем, так же позже я осознал вдруг, что цивилизованность, в основном своем проявлении, – это неуклюжие потуги балансировать между лицемерием и цинизмом. Я предпочитаю цинизм. Но я же и не претендую на звание цивилизованного человека.

В общем, как бы там ни было, в том возрасте я смотрел на Лору сам не понимая и не пытаясь даже понять что со мной происходит, и был, очевидно, готов за нее умереть. Но, по моему складу, я всегда был расположен скорее к обратному действию – не умереть, а убить.

Знаете, каким бы я там ни был от рождения и благодаря странно сложившейся жизни, я всегда считал, что мужчина не должен поднимать руку на женщину. Не по каким-то там моральным причинам – просто это совершенно противоестественно. Как гомосексуализм. Дело не в правах голубых, не в чем-то там таком – просто все почему-то пытаются замылить тот факт, что это совершенно противоестественное действие. К сожалению, в детстве мальчишки частенько дерутся с девчонками (и так же частенько получают от них по мозгам), а если рядом и обнаруживаются взрослые, которые должны их научить, то они действуют так неумело и неуклюже, что… Про гомосексуалистов не знаю.

Короче, стандартная схема на школьной перемене. Перед дверью класса мальчишки и девчонки маются дурью, бегают, толкаются, в общем, совершенно нормально себя ведут. И совершенно нормально, что они частенько заигрываются и не могут остановиться. И если…

Тот пацан, наверное, и не был ни в чем виноват. То есть, сознательно он ничего плохого не планировал. Но заигрался, толкнул богиню моих грез, и она, неуклюже взмахнув руками, рухнула лицом прямо на приоткрытый край двери. Все учились в школе и все знают – в школе все жутко твердое. Очевидно, если бы это было иначе, дети разнесли бы учебное заведение молниеносно. А так – оно держится целый учебный год, вынося буйство. Скамейки в спортзале из такой древесины, что можно браться вдесятером, разбегаться и пробивать ворота вражеской крепости. Крючки в раздевалке, способные удержать на привязи африканского буйвола. И двери. Под многими слоями дешевой масляной краски, перекошенные, с усилием запирающиеся. Такие твердые.

Лора страшно вскрикнула и схватилась за лицо. Между пальцами брызнула кровь. Как потом выяснилось, ничего страшного, кроме разбитой губы там не было. А этот мальчишка… Черт, если бы нас учили… Если бы он бросился к ней на помощь, если бы хотя бы извинился… Но он стоял там и продолжал по-идиотски улыбаться. Наверняка он был напуган, наверняка ничего такого не хотел.

На меня все это подействовало как команда «фас» на бультерьера. Я, плохо соображая что делаю, сорвался с места, моментально набрал крейсерскую скорость, и прямо на этой самой скорости буквально внес ее обидчика в тот самый класс.

Разумеется, он не ожидал нападения с такой неожиданной стороны. И разумеется он пролетел несколько метров и рухнул на пол. Как, впрочем, и я. Но он пришел в себя чуть раньше. Ошалев от такой наглости, он набросился на меня с воплем: «Ты что, охренел, малолеток?!».

Мое счастье, что он не умел толком драться – большинство современных людей не умеют. Так что он просто схватил меня, зажал мою голову под мышкой, натужно шипя и, очевидно, размышляя как поступить со мной дальше. Долгие размышления в экстремальной ситуации ведут к плачевным последствиям. Пока мы там топтались посреди класса, я ухватился за подвернувшийся стул и очень удачно опустил его острый металлический край (кто помнит – стулья в школах на металлической основе) ему на подъем стопы. Разделся явственный хруст сломанной кости, он заорал, отпустил мою дурную башку и попятился. Я уже говорил, кажется, что у меня талант в обращении с подвернувшимися предметами. Вот тут он и сказался. Я успел повернуть стул на бок таким образом, чтобы мой несчастный обидчик, отступая, зацепился на него неповрежденной ногой и грохнулся как подкошенный, смачно ударившись затылком об пол.

Нормальный подросток на этом бы успокоился. Конченный неадекватный псих схватил бы стул, задрал над головой и добил врага. Со всеми вытекающими последствиями. А я… Я перекатил стул, упер острый край спинки ему в щитовидный хрящ и налег сверху. Так и давил, пока меня не оттащили и не скрутили.

Хотел ли я его убить? Понятия не имею. Я уже говорил – для меня система ценностей выглядит несколько иначе, чем для обычного человека. Может, я и не собирался его убивать, но и не дозировал свою агрессию, чтобы сохранить ему жизнь. Хочет ли пулеметчик, поливающий окрестности огнем, убить кого-нибудь конкретно? По-моему, дурацкий вопрос. Он же в этот момент не соображает ни черта.

Могу сказать только, что он остался жив. Строго говоря, я не убил еще одного ни в чем не повинного человека. Меня оттащили в кабинет директора, вызвали полицию, долго что-то оформляли и выспрашивали, а потом отправили обратно в приют. Говорят, шла речь о том, что школьная администрация настаивала на том, чтобы я больше не появлялся в школе, что мне нужна профессиональная помощь и все такое. Но все обошлось. Большой Папочка, очевидно, был в восторге.

А Крис той же ночью после отбоя сказал:

– Рано или поздно они тебя упекут.

– Куда? – равнодушно спросил я. Нет, правда, на меня, как и после случая с толстым уродом, накатило какое-то совершенно стеклянное спокойствие.

– В Шестерку, – объяснил Крис.

– Мне одиннадцать. Не смогут.

– Через год смогут. Или вообще в психушку. Или затравят психиатрами.

– Ты думаешь, я псих? – спросил я.

– Конечно, – усмехнулся Крис. – Все либо психи, либо трусы, либо уроды, либо извращенцы. Либо все вместе. Но ты классный.

– Спасибо, – фыркнул я.

– Но кому какая разница? – Он помолчал, а потом вдруг спросил: – Ты когда-нибудь был на кладбище?

– Не-а, – растерялся я.

– А я был. Знаешь, там до хренища могил. Так много, что мне показалось, что почти все померли.

– Это ты к чему? – не понял я.

– К тому, что некоторые из тех, кто там теперь лежит, наверное, тоже были классные. Ну и что? А теперь вот кормят червей. И ни черта не изменилось.

Я совершенно честно не знал как на это ответить, поэтому тупо промолчал.

– Жизнь – это паршивая штука, – развивал свою мысль Крис. – Больно, обидно, несправедливо. А в конце сдохнешь. И если бы Бог был честным – не надо было бы вообще рождаться.

– Ты чего такое несешь? – удивился я.

– Ничего, – тихо проговорил он. – Просто я боюсь, что они тебя сожрут.

– Кто?

– Все. Взрослые. Мир. Ты не умеешь останавливаться. Ты сумасшедший. И рано или поздно они тебя сожрут. И я останусь один.

Больше он ничего не говорил. Я и не настаивал. Я думал. На самом деле, мне было почти что наплевать что со мной будет – сам не знаю почему. Но то, что я кому-то нужен настолько, что он боится меня потерять, было откровением. Нет, я не стал мыслить в том ключе, что теперь вот я должен взять себя в руки ради Криса, потому что я ему нужен и бла-бла-бла. Самопожертвование никогда не было пунктом моего характера. Но все же его слова заставили меня задуматься.

Что касается моей перспективы, тут я тоже не особенно волновался. К тому моменту я уже успел осознать, что мир взрослых очень много и часто грозится, пугает и мало когда действует. Цивилизованность. Вряд ли они отправят меня в психушку. Наверное, я был дурак. То есть, я точно был дурак. И если бы Большой Папочка тогда задумался, он бы наверняка понял, что рано или поздно я сотворю такое от чего не поздоровится всем. Но в тот момент мне казалось, что он всегда старается замять скандалы. Административный рефлекс. Его позиция против позиции директора школы. Но я сирота, следовательно, жизнь у меня по определению не сахар, а значит, меня нельзя обижать и притеснять. До абсурда. Как гомосексуалиста, честное слово. Сам Большой Папочка всегда утверждал, что в таких ситуациях он нас спасает, потому что мы несчастные дети и каждый из нас заслуживает второй шанс… и третий шанс… и десятый шанс. Мы же были уверены, что он просто стремится не выносить сор из избы.

Но я и впрямь начинал выскакивать из рамок. И Крис был абсолютно прав, наверное, в том, что рано или поздно я сотворю нечто жуткое. Ошибался он в другом. Сначала приют убил его.

6

«Мужики не пьют нанаку из сосы – они пьют нанаку из горла»

Милхауз Ван Хуттен

Но до всего этого появился Виктор, и, я так думаю, появился он неспроста. Если кто и верит в некую высшую силу, в судьбу и прочую ахинею, то можно было бы сказать, что именно эта высшая сила сотворила Виктора таким, каким он был, с той судьбой, которая у него была, и в таком виде обрушил на моем только начавшемся жизненном пути. Только вот вряд ли кто сможет понять – плохая эта сила, или хорошая. Послал мне Виктора Бог, или Дьявол (пардон, о нем я тоже привык мыслить с большой буквы – в Инь-Яне все элементы равной величины, в конце концов).

Началось все странно и необычно. С мелочи из которой выросло нечто совершенно фантасмагоричное. Позже я понял, что, когда дело касалось Виктор, по другому и не бывало.

Был совершенно обычный день, который, как выяснилось потом, был одним из немногих последних обычных дней в моей жизни. Уроки в школе закончились, и мы сплоченным стадом направлялись в автобус, который должен был отвезти нас обратно в приют. И тут я краем глаза уловил какое-то движение. Что-то яркое мелькнуло на самом краю зрения. Сознание не успело среагировать, но моя рука сама собой взметнулась и выхватила нечто из воздуха.

– Вау! – выдохнул Крис, стоявший рядом со мной.

Я поднес к глазам пойманное, чтобы рассмотреть. Оказалось – простой теннисный мячик. Ярко-желтый, обычный. Но, очевидно, летел он с дикой скоростью, потому что теперь я почувствовал некий дискомфорт в руке, схватившей его на лету. Я уже говорил, что чувствую предметы лучше обычного человека, но поймав этот мяч, очевидно, приблизился к некоему пределу своих возможностей. Страшно подумать, что бы случилось, попади он мне в череп.

И как-то не сразу я заметил приближающегося ко мне человека. Он был невысок ростом, широкоплеч и как-то очень уж ладно скроен – крепкий, мускулистый, явно очень подвижный, но и какой-то расслабленный, даже разболтанный одновременно. В нем чувствовалась и звериная сила, и уверенность в себе и склонность к… лицедейству, что ли? Или к провокациям в отношении окружающих. Коротко стриженные волосы на массивной голове, резкие и даже грубоватые черты лица, трехдневная, пегая от седины щетина. И глаза. Темные, пронзительные, со взглядом умным, но, черт его возьми, совершенно непонятным. Этот взгляд был не насмешливый, не печальный, не сочащийся мудростью или какими-то стандартными эмоциями. Взгляд сумасшедшего? Нет, это слишком просто. Абсолютно невозможно даже сочинить о чем думает человек с таким взглядом.

Вот сколько всего я увидел сразу, бросив лишь один взгляд на этого типа. А может, и не увидел ни черта – просто потом, спустя время, напридумывал, что все это увидел и понял сразу.

Он двигался с какой-то странной грацией, так что сразу и невозможно было врубиться – быстро, или нет. Подошел, посмотрел на меня – как рентгеном просветил. – и сказал:

– Хм. Интересно. Отдай мячик.

Я даже подумать ни о чем не успел, как он с нечеловеческой быстротой протянул руку и выхватил мяч у меня из руки. Как фокусник. И уж совершенно по-идиотски прозвучал мой запоздалый вопрос:

– Это ваш?

Он посмотрел на меня как на идиота.

– Нет. Я тут мечусь по просторам и чужие мячи подбираю.

– А-а…

– Точно, – быстро сказал он. – Именно об этом и думал. Только не знал как сказать. Сам бы не смог лучше сформулировать.

– Что?..

– А-а, – передразнил он.

Я совсем обалдел. Несколькими фразами он положил мой ощетинившийся мозг злобного, принципиально одинокого подростка-сироты на лопатки. Таких людей я точно еще не встречал. Но инерция требует жертв. Тем более, инерция мышления.

– Это вы в меня кинули? – спросил я.

– Не-а, – сказал он. – Это провидение. Но моей рукой.

– А если бы я не поймал? – вяло возмутился я, потирая ноющую руку.

– Тогда ты получил бы по мозгам глупым теннисным мячиком, – радостно сообщил он. – И стал бы мне совершенно неинтересен. Мне не интересны люди, получающие по мозгам и неспособные поймать простой мяч.

Честно сказать, я ни черта не понимал. Точно не встречал еще таких взрослых. Он вел себя как подросток, который раз в двадцать умнее умудренного опытом старого пердуна.

– Но ты поймал, – сказал он. – И я, кстати, знал, что поймаешь. А ты?

– Что –я?

– Ты знал?

Я был настолько сбит с толку, что мог только как обычный пацан пожать плечами.

– Ясно, – сказал он. – Ладно, пошли побеседуем.

И вы не поверите, но я пошел. То есть просто как овечка на веревочке (ну, или как их там водят).

Но тут вмешался водитель приютского автобуса.

– Эй-эй, как вас там! – провозгласил он. – Я отвечаю за этих ребят.

– Отвечаешь за ребят? – удивился странный незнакомец, добавив к удивлению тонны три сарказма. – Черт, никогда не понимал, что это значит – за кого-то отвечать. Ну да ладно. Отвечаешь – так отвечаешь. Этот пацан пойдет со мной.

– А я говорю, не пойдет, – совершенно, по-моему, справедливо взбеленился водитель автобуса. – Я их каждый день отвожу и привожу…

– И не надоело? – быстро спросил незнакомец. – Каждый день одни и те же рожи.

Водитель как будто несколько растерялся, но достаточно быстро взял себя в руки и спросил:

– А вы кто, собственно, такой?

– Сотрудник школы, – пожал плечами незнакомец. Он извлек из заднего кармана карточку и сунул водителю под нос. – Этот пацан ну очень плохо себя вел. Он останется после уроков и раз пятьсот напишет на доске «Я придурок». А потом я сам его привезу.

Водитель автобуса с такими сотрудниками школы явно не встречался никогда. Без рентгена и медицинских познаний было видно, как его мозг закручивается в тугой штопор неспособный ни на какое не то что понимание, а простое осмысление происходящего.

– Да не переживайте вы так. – ласково проговорил незнакомец, и не просто тон его изменился – он сам словно стал другим человеком. – Я действительно работаю в школе, вы меня сто раз видели. Пацана я задержу на полчаса – от силы на час. Если хотите – можете подождать. Но зачем оно вам? Я же обещал – сам привезу.

– Но… – продолжал буксовать интеллектом водитель.

– Так, – сказал незнакомец. – Я не педофил, не маньяк и не кто-то там еще. Я занимаюсь с трудными подростками, которые нуждаются в особой дисциплине. Вы, я надеюсь, не сомневаетесь, что вот именно этот паршивец нуждается в дисциплине.

– Эй! – возмутился было я.

Но он спокойно и даже ласково велел мне:

– Заткнись.

В глазах водителя автобуса начало загораться некое мутное понимание. Кажется, мир, наконец, подкинул ему понятный ориентир.

– Я понимаю, что этот паршивец относится к двум юрисдикциям – школьной и приюта, – продолжал незнакомец. – Но, поскольку он напакостничал в школе…

– Все, понял, понял, – успокоился водитель автобуса; – Но мне нужны ваши данные. Чтобы если что…

– Да ради бога, – согласился незнакомец, снова протягивая ему удостоверение. – Этот пацан должен пойти со мной. Даже если мне придется дать ему по башке и увести под предлогом оказания первой помощи.

Водитель автобуса диким взглядом посмотрел на собеседника.

– Ну, в смысле при кровотечении из носа наложить жгут на шею… – пробормотал незнакомец.

– Вы ненормальный? – поинтересовался водитель.

– А кто-нибудь другой станет заниматься такими пацанами? – осведомился незнакомец.

Водитель пожал плечами и впился взглядом в удостоверение, как будто всем телом силясь запомнить что там написано.

– Ладно, – сказал он, наконец. – Все, вроде, в порядке. Но я доложу директору приюта.

– Да мне наср… То есть, конечно, обязательно, – проговорил незнакомец.

Водитель снова пристально на него глянул, и полез за руль.

Остальные ребята, поглядывая на меня и на странного «сотрудника школы» полезли в автобус. Вскоре они уехали и мы остались вдвоем на опустевшей стоянке. Я был как будто под гипнозом, или в ступоре. Но, стоило автобусу скрыться за поворотом, словно проснулся. Но происходящее от этого понятнее не стало.

– Нам надо поговорить, – сказал незнакомец. – Кстати, если что – меня зовут Виктор.

– Ну и что? – проворчал я.

– Ничего. Просто имя. Обозначение. Можешь воспринимать меня под таким названием.

– И что вам от меня надо? – спросил я. – Что я опять не так сделал?

– Ты до черта чего уже сделал. А так или не так – не мне решать.

– И?

– Что – и?

– Что дальше?

– Пока ничего, – он пожал плечами. – Ты мне стал интересен. Но насчет того что мне от тебя что-то надо… Это надо скорее тебе. Просто ты пока еще этого не знаешь. Пошли, пообщаемся.

– Никуда я с вами не пойду! – взбеленился я. Кажется, возвращался в свое нормальное состояние.

– Ладно, – легко согласился он. – Можем поговорить здесь. Но я бы предпочел сидя. И еще я хочу кофе. Но если ты настаиваешь…

– Да кто вы такой?!

– А ты кто такой? – спросил он. – Вот что интересно. Ты же явно не простой пацан из приюта. И ты явно недостаточно туп, чтобы так о себе думать.

– Да ни о чем я таком не…

– Пф-ф… – вздохнул он. – Ну почему даже вполне интересные люди в качестве защитной реакции предпочитают вести себя как полные кретины. Знаешь, что я тебе скажу? Ты можешь, конечно, встать в обычную подростковую позу и упереться рогами в асфальт. Это нормально. И я сразу утрачу к тебе всякий интерес. То есть, когда во что-то упираешься рогами задница остается совершенно неприкрытой, но это мне мало интересно. А можешь просто потратить полчаса на разговор и после него уже принимать решение. Но и в том и в другом случае могу дать тебе совет. Если хочешь увидеть человека с диким ускорением проваливающегося в задницу – посмотри в зеркало. На любом этапе своей недолгой жизни.

– Вы… – Я растерялся. – Вы о чем?

И тут он посмотрел мне в глаза.

– О том, что такого, какой ты есть сейчас, тебя этот мир рано или поздно убьет. Или покалечит до неузнаваемости. Я пока еще понятия не имею что ты за зверь, и может, так никогда и не пойму. Но одно я знаю точно – рано или поздно даже самый загадочный зверь становится мертвым зверем. И если зверь не вписывается в среду обитания, такое, как правило, происходит очень быстро.

Засим он повернулся ко мне спиной и пошел в сторону школы. А я, совершенно раскатанный по асфальту его словами, поплелся следом.

7

“Будь у Иисуса пистолет – он был бы жив”.

Гомер Симпсон

Это было так странно. Он не брал меня за руку, не направлял – просто пошел. И я шел следом, словно меня тянули за поводок. Наверное, впервые в жизни я не просто хотел куда-то идти – буквально физически чувствовал, что идти необходимо.

Он повел меня в странную пристройку за отдельным спортзалом. Конечно, я ее сто раз видел, но, как не полностью школьный ребенок с окрестностями, скажем, приюта я был знаком намного лучше, чем с этими. Равно как и с людьми. Например вот этого я раньше никогда не видел. Такого я бы запомнил.

Внутри этой самой пристройки все оказалось так вполне ничего себе. Уютненько. Хотя, и вполне просто. Диван, два кресла, стол со стулом, парочка шкафов, кофейный столик с водруженной кофемашиной.

– Эспрессо, американо, капучино, растворимой бурды из банки? – спросил он.

Ну какой ребенок откажется от капучино? И я сказал, неожиданно для самого себя:

– Эспрессо.

Он недоуменно задрал бровь, потом хмыкнул, но ничего не сказал. Через минуту протянул мне чашку, стукнул о стол сахарницей, а сам совершенно неожиданно завалился на диван. То есть буквально плюхнулся и вытянулся во весь рост. Впрочем, вряд ли что-то в его поведении теперь могло меня удивить. Я напихал себе в чашку сахара и принялся прихлебывать, стараясь не смотреть в сторону предстоящего собеседника.

А он рассматривал меня не стесняясь. Этаким взглядом оценщика. Оставалось только понять – это взгляд оценщика скота, или оценщика ювелирных камней. Но он явно не собирался мне помогать – просто смотрел с какой-то совершенно ядовитой усмешкой. В конце концов я не выдержал и спросил:

– Ну, что?

– Тс-с! – прошипел он. – Я пытаюсь смутить тебя молчанием. А ты все портишь.

– Чего? – обалдел я.

– Пф-ф, – вздохнул он. – Ну вот, все испортил.

– Что испортил?

– Воздух, блин, – фыркнул он.

Я не выдержал и прыснул. Странно, но до меня только теперь дошла простая вещь – насколько он забавный. Любой нормальный ребенок понял бы это сразу. Но я, очевидно, был очень ненормальным ребенком.

– А ты хорош, – сказал Дмитрий, снова на меня уставившись.

– В смысле? – спросил я.

– Ой, да ладно, не прикидывайся, – отмахнулся он. – Ты не настолько маленький и тупой, чтобы не понять о чем речь.

Я предпочел промолчать и только пожать плечами.

– Ну вот, опять, – вздохнул он. – Как будто я тебя уличил в том, что у тебя член на лбу растет.

Я криво улыбнулся.

– Глазищи на полфизиономии, да и сама физиономия очень даже ничего себе. У тебя прыщи есть?

– А-а… Нет.

– Супер. Телосложение будущего стриптизера. – Он говорил так, словно оценивал товар, то ли предлагая, то ли наоборот собираясь покупать. – Во взгляде столько мысли, что прям. Ты же умный парень, правда? Обычно все красавчики дебилы. Либо дебилы, либо слабаки, либо еще что. Хотя, это же логично. Они и так всем нравятся, привлекают внимание – зачем им еще что-то придумывать? Эволюция произвела их на свет и отправилась спать. Но ты у нас не таков, правда?

Я долго не мог сообразить что на это ответить, а потом проблеял:

– Не знаю.

– Ну вот, вздохнул он. – А теперь ты смущаешься и кокетничаешь одновременно. Как обычный малолеток. Опять меня разочаровываешь.

– Слушайте, вы зачем меня сюда притащили?

– Я насчет тебя наводил справки, – сказал он. – Я за тобой наблюдал.

– А-а… Зачем?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Потому что мне было интересно. После того как ты покалечил старшеклассника в позапрошлом году. Ты хорошо учишься, хорошо соображаешь, но ты странный до жути. И мне стало интересно.

На какое-то время он замолчал, глядя в потолок. Затем продолжил:

– Да, ты чертовски странный тип. У тебя есть потенциал, есть мозги, но ты, как мне показалось, вообще не умеешь реагировать на окружающую среду и приспосабливаться. Такие не выживают. То есть, для обычного ребенка это нормально, но кто назовет тебя обычным ребенком – пусть бросит в Иисуса кирпич. А потом ты влюбился и снова подрался так, что твой оппонент чудом остался жив.

Я – вот тут уже как нормальный ребенок – тут же ушел в глухую защиту. А именно – надулся и принялся глядеть в пол. Но надолго меня, опять-таки не хватило.

– Откуда вы узнали? – спросил я.

– Что ты влюбился? – переспросил Дмитрий.

– Ну, о том как я разнес того пацана в школе все знают.

– Пф-ф, – снова фыркнул он. – Знаешь, по-моему, это было совершенно очевидно для всех, кроме тебя. Ну, то есть после того, как ты урыл того пацана. Кстати, суровая работа. Молодец. Хотя и дурак.

– Знаю, – вздохнул я.

Он посмотрел на меня неожиданно серьезным взглядом и сказал:

– Ни черта ты не знаешь. И прекрати вести себя как простой пацан. Ты не можешь позволить себе такой роскоши.

Я счел за благо промолчать.

– Знаешь, – проговорил он, – я мог бы сказать, что ты из той категории людей, которые либо становятся президентами вселенной, либо помирают от передоза в семнадцать лет, либо садятся за непредумышленное. Но это глупость. Во-первых, потому что нет никаких категорий людей. А во-вторых, если уж говорить в подобном ключе, все люди так или иначе в этой категории. Но тебе явно на все это наплевать.

Тут уже я промолчал, потому что вообще не знал как реагировать. Чего там – я не понял и половины сказанного.

– Странно, что ты до сих пор не спросил зачем я тебя сюда привел и что мне вообще от тебя надо, – сказал он. – Я сбил тебя с толку?

– Ага, – честно признался я.

– Это нормально. Привыкай. Поверь, это не актерство – я на самом деле такой.

– И зачем мне к этому привыкать? – поинтересовался я.

Он усмехнулся.

– А затем, что я, в качестве некоего хобби, помогаю некоторым людям научиться выживать. И затем, что в обозримом пространстве конкретно тебя могу этому научить только конкретно я. А еще затем, что я тебя заинтересовал, а тебе редко бывают интересны люди вообще и взрослые в частности.

Черт, тут он был прав. Пока он этого не сказал, я и сам не задумывался.

– В чем-то ты такой же как и все люди, – проговорил он, явно наслаждаясь моей реакцией. – Люди смотрят и не видят. Слышат, но не понимают. Сознание современного человека заключено в пузырь.

– В какой пузырь?

– Ой, там много всего. В двух словах и не расскажешь. И самообман, и лицемерие, и нежелание замечать очевидное, и лень, и страх, и тупость. Готовые клише и формулы мышления, запрограммированность не замечать очевидного и не признаваться в неприятном… Куча сам понимаешь чего. И пока ты такой как все, как большинство, этот пузырь тебя вроде как защищает. Но ты ведь органически не способен быть как все. И то, что ты весь такой красивый, умный и вся прочая чушь, помноженное на твой характер и беснующийся дух с мозгами явно из другого набора… Ты не можешь позволить себе жить в пузыре. И мне почему-то захотелось попробовать научить тебя как без него обходиться.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем вам это надо?

Он удивленно уставился на меня, потом быстро и легко поднялся с дивана и снова пошел к кофемашине.

– Я захотел кофе, – сообщил он. – Зачем?

– Просто захотели, – ответил я, пожимая плечами.

– Вот именно! – радостно провозгласил он. – Люди придумывают оправдания для своих поступков, долг какой-то там, правила, мораль. В сути, причин бывает две. Первая – потому что хочется. Вторая – потому что по-другому не получается. Все остальное – не более чем упаковка. Я не слишком сложно излагаю?

Как ни странно, я все понимал. И еще у меня появилось незнакомое ощущение. Или чувство. Или желание. Я вдруг страстно захотел, чтобы он продолжал. Но он, словно уловил мои эмоции и продолжать не стал. Как я выяснил позже, водилась за ним такая особенность – он частенько знал и понимал о чем человек думает и что он чувствует лучше этого самого человека. И нагло этим пользовался.

Вместо продолжения он налил себе еще кофе, сообщив, что это одна из многих его слабостей, прошествовал к одному из шкафов и распахнул створки. Внутри оказался некое подобие сейфа. Виктор открыл сейф, поставил чашку на кофейный столик и принялся извлекать на свет божий коробки. Потом перетащил коробки на стол и стал деловито выкладывать передо мной их содержимое. А содержимым была мальчишеская (или вообще мужская) мечта. Это было оружие. Всего четыре единицы. Револьвер и три пистолета. Я почти ни черта не понимал в оружии, и это великолепие меня убило.

Дмитрий снова взял чашку, плюхнулся в кресло и предложил:

– Выбери один.

Нет, ну он что, издевался? Как тут выберешь? Моя б воля, я бы все сгреб в охапку и уволок к себе под подушку. Но я честно стал выбирать.

Рука потянулась к револьверу, но он показался мне слишком тяжелым. Да и шесть патронов… Его я отложил и взял другой ствол. Этот ствол я, по крайней мере, мог опознать. О чем не преминул с совершенно обычной мальчишеской гордостью сообщить:

– Кольт 1911.

– Браунинг, – поправил меня Виктор. – Платформа Браунинга 1911. Говорить про него Кольт совершенно неприлично. Или ты решил в гангстера поиграть? А то я и Томпсона могу достать.

Я отложил этот ствол и взял следующий. А потом следующий. И вот этот последний буквально врос в мою руку. Большой, черный… То есть, по моей мальчишеской руке они все были большие. И все черные. Но этот оказался несколько меньше и легче остальных.

– Этот? – спросил Виктор.

– Ага.

– Глок 19. Самый рабочий и самый продаваемый ствол в мире. И самый прагматичный выбор из возможных. И это при том, что ты никогда в жизни оружие в руках не держал. Ладно, поехали дальше.

Он отобрал у меня пистолет и принялся запихивать оружие обратно в коробки.

– А они настоящие? – спросил я.

– Искусственные.

– А-а…

– Нет, ну ты что, совсем наивный? – удивился он. – Неужто я бы принес боевые стволы в школу? Это же нехорошо. Против правил.

– Почему-то мне кажется, что именно вы бы и принесли, – неожиданно уверенно сказал я. – В вашем стиле. И на правила вам плевать.

Он замер, задумался, а потом, не глядя на меня, продолжил паковать свои сокровища.

– Точно. Но мы же про это никому не скажем?

– А если скажем? – коварно предположил я. – Если я скажу. У вас будут неприятности?

– Не-а, – возразил он. – У меня не бывает неприятностей. И не пытайся казаться большим говнюком, чем ты есть на самом деле.

– А если я именно такой говнюк? – осмелел я.

– Не такой. Какая тебе выгода? Ну скажешь, ну и что? Это настолько примитивно и убого, что будь ты способен на такую скуку, ты бы тут не сидел. Если уж хочешь плести интриги – придумай что-нибудь поинтереснее. Да и не умеешь ты плести интриги – иначе не стал бы черепа проламывать.

Он убрал пистолеты в сейф и извлек другую коробку побольше предыдущих. В ней оказались ножи. С десяток. Короткие и длинные, с блестящим клинком и матовые, складные и в ножнах.

– Теперь выбирай два, – предложил Виктор. – Одного всегда мало. То колбасу порезать, то у соседа в потрохах поковыряться, то посылку вскрыть… О-ой, как интересно!

– Что?

– А на клинки-то глазищи раза в два ярче загорелись.

– Ну и что? Они красивые.

– Да, – согласился Виктор. – Они красивые. Но ты знаешь, у ножа есть одна особенность…

– Какая?

– Я так и знал, что спросишь! – с деланым восторгом сообщил он. – Так вот, когда ты в кого-то стреляешь, он может находиться далеко, ты можешь вообще не видеть его лица и даже его самого. Но нож… Тут ты вынужден смотреть в глаза тому, кому несешь смерть. Приходится стоять поближе.

Я задумался.

– А… Обязательно убивать?

– Боевое оружие предназначено для убийства людей. Не для отстаивания справедливости, не для защиты рубежей родины, не для сохранения чести и мира во всем мире. Это все упаковка. Оружие делают, чтобы убивать людей. Обязательно это? Да нет, конечно. Но если кого-то надо убить… Запомни правило. Что бы ты ни делал – ты принимаешь решение это сделать, и ты это делаешь. Можно потом придумывать объяснения и оправдания. А можно этого не делать. Можно сочинять идеи и религии. А можно не сочинять. Когда ты что-то делаешь – ты это делаешь. Все остальное – упаковка. Ты держишь в руках предмет, предназначенный для убийства себе подобных. Нет желания бросить?

Я посмотрел на нож, потом снова на Виктора, и отрицательно покачал головой.

– Вот и молодец, – сказал он. – Потому что это всего лишь кусок железа. Убивает рука. А нож – просто максимально удобный инструмент. Самое сложное в жизни – принять реальность. Большинству людей это не удается до конца их дней. Слишком уж она страшная и неприятная.

– А вам удалось?

– А я от этого кайфую.

Тогда я не понял его слов, и лишь позже, много позже, повзрослев и пройдя через многое до меня дошло сколько совершенно сумасшедшей храбрости и всего остального было в этой… не просто фразе – жизненной позиции. Я всегда считал, что храбрость зачастую путают с глупостью. Умная храбрость, смелость, составляющая суть характера и жизни, – явление редкое, как взрыв сверхновой. И если я о чем-то и жалею, что не понимал этого тогда, и не задавал этому странному и непонятному человеку те вопросы, которые мог бы задать теперь. Впрочем, тут не все так однозначно. Это станет понятно позже.

– Ладно, – сказал Виктор, поднялся и взял в руки телефон.

– Что вы делаете? – почему-то всполошился я.

– Вызываю такси, – сказал он, немного удивленно глянул на меня. – А ты что подумал?

– Я… не знаю.

На самом деле меня просто неожиданно для меня самого ужаснула мысль о том, что наше общение вдруг прекратится. Странно, это был первый взрослый человек в моей жизни, которого я готов был принять.

Пока такси ехало, мы пили кофе (я наконец-то дорвался до капучино), он давал мне в руки разное оружие и рассказывал о нем, пока я держал очередную железяку и ощущал ее восхитительную тяжесть. Черт возьми, сколько же он знал про оружие. И было совершенно понятно (даже одиннадцатилетнему пацану), что он виртуозно с ним обращается.

– Вы служили в каком-нибудь спецназе? – спросил я.

– Да упаси меня бог, – фыркнул он. – Придумаешь тоже. Спецназ вообще некорректный термин. Бывает куча народу, которые называются спецназовцы. Я общался с многими, и ты знаешь, у них всех есть общая черта – они друг друга терпеть не могут. Армейский спецназ, спецназ госбезопасности, диверсанты, просто дуболомы обвешанные оружием, таинственные команды в штате спецдепартамента… Не, это не мое.

– Почему? – спросил я.

– Ну… Наверное, потому что они все военные. А я этого терпеть не могу.

– Не любите военных?

– Я никого не люблю, – отмахнулся он. – Мне на них наплевать. И я не люблю быть военным. Потому что, если отвлечься от всей этой религиозно-патриотической чуши, суть проста, как блин. Военные – это люди, предназначенные убивать и умирать по приказу политиков. Все остальное – опять-таки упаковка.

– Тогда откуда это все? – спросил я, кивнув в сторону сейфа.

– Это… – он задумался. – Инструменты выживания, наверное. Мы живем в таком странном мире в котором когтей и зубов для выживания давно уже недостаточно. Можно не любить оружие, но понимать его необходимо. С точки зрения простого человека, акула, лишенная зубов, не смогла бы кусаться. С точки зрения акулы – сдохла бы с голоду. То, что ты любишь или не любишь оружие никак не гарантирует, что ты не можешь схлопотать пулю в лоб. А это все… Ты спросил меня про спецназ, потому что ничего другого не знаешь. Но люди с которыми я общался любили говорить, что куда спецназовец с потом-кровью прорвется, туда Джеймс Бонд на Остин-Мартине приедет. Я предпочитаю Остин-Мартин.

Я задумался, а потом спросил:

– И что это значит?

– Это значит, что совершенно необязательно ломиться через заросли, если рядом ходит рейсовый автобус.

– Так вы шпион! – догадался я.

Он посмотрел на меня, как на идиота.

– Ага. Ворую секретные сведения в государственной средней школе.

– Но Джеймс Бонд…

– Метафора. Привыкай. Иначе мы с тобой будем долго понимать друг друга. Люди о которых я говорил не так чтобы прямо шпионы.

– А кто?

– Просто профессионалы, – ответил он, пожав плечами. – В разных областях.

– И вы?

– Что – я?

– Такой профессионал?

– Нет, – усмехнулся он. – Я для этого слишком непостоянен, непатриотичен и лишен внятных стимулов.

– Но тогда…

– Я их обучал. Ладно, хватит болтать. Такси приехало.

Больше он об этом не говорил. Никогда. Более того, он так эмоционально и интеллектуально заполнил наше общение, что у меня не было возможности его расспросить. Потому что расспросить хотелось о другом, и еще об этом… Да обо всем на свете. Но это было позже. А в тот момент мы сели в такси и поехали в приют.

– Кто у вас там в приюте рулит? – спросил он в машине.

– В смысле?

– Ну, кто главный?

– Большой папочка, – фыркнул я.

– Слышу неприязнь в голосе. Не любишь его?

– Его никто не любит.

– Бедный ребенок. Никто его не любит.

Я захихикал.

– Ладно, расскажи мне о нем, – потребовал Виктор.

– Зачем? – удивился я.

– Ну, если я стану тебя обучать, мне придется поставить его в известность.

Я враз помрачнел.

– Он никогда не согласится.

– А я и не собираюсь спрашивать его разрешения. Я сказал – поставить в известность.

– Зачем?

Виктор посмотрел на меня удивленно.

– Ты что, предлагаешь каждый день мозг водителю автобуса выносить? Я, конечно, могу, но, во-первых, это страшно утомляет, а во-вторых, не сработает. Предпочитаю выносить мозг тому, кто принимает решения.

– А вы сможете? – с сумасшедшей надеждой в голосе спросил я.

Виктор посмотрел на меня и проговорил:

– Понятия не имею. Расскажи мне об этом Большом Папочке… И вот еще – перестань вести себя, как нормальный ребенок.

– Я…

– Все, проехали. Не надо оправдываться, убеждать меня непонятно в чем. Просто расскажи. Я должен представлять с кем буду иметь дело.

Иного позже, спустя, наверное, год, вспоминая день нашей первой встречи, до меня вдруг дошло, что это было первое задание, которое он мне дал. Он не сказал, что это задание, ни о чем не предупредил, не объяснил условия. Но он поступал так со всеми людьми – почему я должен был стать исключением? То есть, я был неким исключением, и Виктор, разумеется, это знал, но не для его манеры общаться с людьми. Наверное, его вообще мало интересовала информация о Большом Папочке – как я понял позже, Виктор мог бы с десяток Больших Папочек съесть на завтрак безо всякой предварительной информации, и они ничего бы не поняли, и остались бы счастливы, что их съели. Скорее всего, Виктора в тот момент интересовало именно то, что скажу конкретно я. Чтобы потом сравнить нарисованный мной образ с оригиналом и понять до какой степени я идиот.

И я принялся рассказывать. Неловко, смущаясь и злясь одновременно, сбиваясь, путаясь, и все в таком же духе. Соскакивая с бессмысленного на «…ну, он директор приюта…» на эмоционально-невнятное «…он придурок…».Так, что вскоре Виктор меня перебил:

– Слушай, хватит ныть.

– В смысле? – растерялся я.

– Я попросил тебя рассказать о человеке, а ты мне тут полчаса уже жалуешься на судьбу и на то, какие все вокруг козлы и этот Большой Папочка в частности. Мне плевать как ты к нему относишься – это твое дело. Мне плевать насколько ты его не любишь и за что именно считаешь гадом. Ты говоришь о себе и своем мнении. Попробуй для разнообразия рассказать о том о чем я просил.

– Но… – я и обиделся и растерялся одновременно. – Я же об этом…

– Нет, – отрезал Виктор. – Ты мне битый час рассказываешь за что ты его не любишь и все в этом духе. Из чего я делаю неутешительный вывод – ты совершенно не знаешь этого человека,

– Еще как знаю, – фыркнул я.

– Он правша или левша? – спросил Виктор.

– Что?

– Правша, или левша? Как он ходит? Быстро, медленно, в развалочку, хромает? У него энергичная походка? Легкая или тяжелая? Какую обувь он носит? Мягкую, жесткую, каблуки стучат, или он крадется как ниндзя?

– Ходит… А зачем?

– Ты еврей?

– Нет… Откуда мне знать? Меня же подбросили.

– Тогда не отвечай вопросом на вопрос. Итак, походка, обувь.

– Походка… Ровная, ходит не спеша, но легко и… Уверенно, наверное. Иногда кажется… Черт, я раньше и не задумывался. Иногда кажется, будто он то ли в шутку подкрадывается с серьезной физиономией, то ли… Не знаю как сказать.

– Не надо, я понял. Дальше.

– Туфли. Черные, всегда блестящие и начищенные. Но тихие, почти бесшумные.

– А вот это уже интересно, – кивнул Виктор. – На такие башмаки я бы посмотрел. Позволь предположить – он носит серые костюмы, неяркие рубашки и галстуки. Иногда – но только иногда – безвкусные джемперы, но все равно с галстуком.

– Как вы…

– Терпеть не могу такой прикид. А ему он явно нравится. Что еще?

– А что еще?

– Да все. Носит очки? Курит? Толстый или худой – ты мне даже этого не сказал. Как говорит, куда смотрит во время разговора?

– Поверх головы! – почти выкрикнул я сам не понимая почему.

– Ты чего орешь? – усмехнулся Виктор. – Да нет, ничего, ничего, не смущайся. Ты сам не знаешь почему, но это тебе показалось важным. Только вот раньше ты этого не замечал, не обращал внимания и не придавал значения. Я прав?

– Ага.

– Это нормально, – хмыкнул Виктор. – Люди ни черта не видят и не замечают вокруг себя. А уж о том, чтобы делать выводы и речи нет. А потом восторгаются каким-нибудь Шерлоком Холмсом, который всего-навсего взял на себя труд протереть глаза и включить мозги.

– И вы меня этому научите? – обрадовался я.

– Не-а, – возразил он. – Этому ты учись сам. Чему тут учиться? Просто набирайся опыта. Но ты знаешь, Шерлок Холмс ведь был идиотом. Благо что литературным персонажем.

– Почему?

– Да потому что он, как и всякий идиот, обуреваемый гордыней, спешил поведать всем на свете о том что он умеет, что видит и как это делает. Большинство людей так устроены – если они видят что-то в человеке, они спешат ему об этом сообщить. Идиоты так и поступают. Со знанием можно поступать по разному. Можно разбазаривать. Можно пытаться впихнуть его в мозг тому, кому оно не нужно – это называется навязывать мышление. А можно держать при себе и пользоваться по мере надобности.

– Как это?

– Ну вот смотри. Ты глядишь на человека, ты замечешь как он себя ведет, как одевается, как смотрит, как ходит. Это пропасть информации. Потом ты можешь понять как он думает. А можешь и не понять. Или понять неправильно. Потом ты замечаешь что его раздражает, а что радует. И в итоге?

– Я могу на него влиять.

– Хороший мальчик, – похвалил Виктор, откинувшись на спинку сидения. – Так что теперь давай, рассказывай про своего Большого Папочку. Только именно как я просил – без соплей и нытья про трудное детство.

– Никакой он не мой! – возмутился я.

Виктор снова с недоумением уставился на меня и спросил:

– Он влияет на твою жизнь?

– Еще как, – вздохнул я.

– Он вызывает в тебе эмоции?

– Кое-какие точно вызывает.

– Ну и после этого ты говоришь, что он не твой. Еще как твой. Давай, рассказывай.

И я стал рассказывать.

Можно, конечно, подробно описать как мы приехали в приют, как Виктор играючи преодолел секретаршу Большого Папочки (никогда в жизни не пойму зачем директору приюта секретарша, но она была), можно рассказать, как мы вошли в кабинет Большого Папочки, который поначалу не понял вообще о чем речь, а потом понял и стал требовать, чтобы я вышел и не присутствовал при разговоре. Но Виктор как-то удивительно мягко, почти без нажима убедил его, что поскольку речь идет обо мне и моем будущем и вообще всей жизни, мне лучше тут вот поторчать и послушать. Дабы устрашился я перспектив и весь с дерьмом изошел в раскаяние встав на путь просветленного исправления. Видимо.

Вот это и в самом деле было удивительное зрелище. И я железобетонно уверен, что одной из главных целей всего нашего предыдущего общения с Виктором было заставить меня присмотреться и понять, что происходит в кабинете. А происходило то, что великий манипулятор обрабатывал раздутого от крошечной власти и гигантского самомнения чиновника – директора ювенального заведения. Виктор как будто преобразился. Никаких скабрезностей, никакой резкости, никаких шуточек. Но он вертел сознание Большого Папочки как ему хотелось.

Речь шла о том, что мальчику (мне то есть) нужна дисциплина, что иначе я пропаду, попаду в беду, и это будет обидно, потому что, в принципе, если не отвлекаться на то, что в течение недолгой своей жизни уже чуть не прибил двух человек, в остальном я просто с ума сойти какой замечательный и талантливый и вообще супер. А я, после недолгого, но крутого промывания мозгов от Виктора смотрел на все это во все глаза и поверить не мог, что Большой Папочка покупается на всю эту ахинею.

И в итоге все сошлось на том, что я буду оставаться после школы на некий факультатив и занятия с Виктором, а он лично головой ручается, что больше ничего плохого и страшного я не сотворю, что эти его уроки исцелят мою психику, наставят на путь истинный и вообще сотворят из меня полноценную овцу… Агнца, то есть.

Жуть.

Когда мы вышли из кабинета – причем, Большой Папочка так долго и душевно тряс руку Виктора, что мне показалось будто он очень хочет оставить ее себе на память, но стесняется попросить, – я спросил:

– Зачем вы это сделали?

– Что именно? – спросил он.

– Вы за меня поручились, я так понял.

– С чего ты взял?

– Но вы обещали, что если я…

– И он повелся. Чем ты недоволен?

– Но тогда получается… Получается, вы его обманули?

– Конечно, – усмехнулся он. – Ну и что? Не в первый и не в последний раз. А ты что, всерьез думаешь, что можно вот так полагаться на другого человека и брать на себя ответственность за его поступки?

Я растерялся еще сильнее.

– Он поверил, потому что привык верить в подобную ересь, – сказал он. – Странно, что в это поверил ты. – Он глянул на меня прищурив один глаз. – Ты меня снова разочаровываешь.

– Так значит… Значит…

– Значит, если ты облажаешься, меня точно не будет мучить совесть. И мне будет совершенно плевать на чье-то мнение. А еще это значит, что ты ничего такого в отношении меня не должен.

– Вообще?

– Ага. Если ты будешь у меня учиться, потому что тебе будет интересно – ты и так постараешься не лажать. А если… Знаешь, если кому-то нечего тебе сказать, если он тебе бесполезен, но пытается тебя к себе привязать каким-то там чувством долга, эмоциями, мой тебе совет – дай ему по башке сковородкой и вали к чертовой матери подальше.

– Обязательно сковородкой? – усмехнулся я.

– Ты прав, – серьезно согласился он. – Сковородку жалко. Ну да ладно. До завтра.

Он протянул мне руку и я ее пожал.

8

«Учиться, учиться и еще раз учиться».

Владимир Ульянов (Ленин)

Два года. Два года сказки – жутковатой и восхитительной. Два года безжалостной магии на кончиках пальцев, как говаривал самый популярный укурок XX века. Сейчас, спустя время, я, с нынешней точки зрения взрослого (хотя и не совсем нормального) человека пытаюсь понять кем все-таки был Виктор. Откуда он такой взялся – Учитель без жалости, без розовых соплей. Откуда в нем был этот странный талант и его методы? И был ли это вообще талант и какие-то там методы? Может, он и впрямь таким образом развлекался и все? Удивительно, но я так ничего про него не узнал. Он был, и его как будто не было. Только самые общие анкетные данные. Позже я взломал компьютерную базу данных и поинтересовался его персоной. Ничего. Ничего такого, что отличило бы его от прочих безликий существ из базы данных. А значит, базы данных врут. И еще я всегда пытался понять – прав он или нет. В том, что он делал для многих пацанов и, в частности, для меня. Может ли врач не быть добрым? Нет, ну в самом деле – если врач великий мастер и профессионал, но при этом ему совершенно наплевать на пациента? Что для пациента важнее – доброе отношение или исцеление? Доктор Хаус появился намного позже, но даже он не дал ответа на этот вопрос.

Чему учил Виктор? Странно, он учил самому важному, но сформулировать это, пожалуй, невозможно. Может, просто жизни? Звучит высокопарно, как речь придурковатого адепта всего на свете. Да и разве можно научить жизни? То есть, некоторые уверены, что можно, но что толку от уверенности идиотов? Много позже я осознал, что школьное образование – образование вообще – не учит ничему по существу. Естественные науки, противоестественные науки, гуманитарные науки, не науки вообще… И как себя хорошо вести. Может я ошибаюсь, но, как мне представляется, основная задача образования, воспитания – сделать так, чтобы никто не высовывался. Чтобы все были как все. Даже если ты умнее, сильнее, смелее, лучше другого человека, думать так, осознавать это считается чертовски неприличным. Все люди равны и прекрасны от природы. Особенно гомосексуалисты и нацменьшинства – они прекрасны с каким-то прям таки агрессивным напором.

Нет, правда, чем всех раздражают сексменьшинства? Разве своими противоестественными наклонностями? Не-а. Тем, что навязываются. Тем, что лезут к простым гражданам, которых от всего этого подташнивает. Тем, что устраивают свои парады и буквально-таки требуют от всего мира признать, что вот это их дурь – это прекрасно. Навязываются. Но так, если разобраться, религия нам тоже навязывается. И общественный строй. И общие суждения. И формулировки добра и зла. И патриотизм.

Лицемерие. Суть цивилизации. Но говорить так – цинизм. Нехорошо. Вот мы и болтаемся между лицемерием и цинизмом, как дерьмо в проруби;

Виктор не был лицемером. Ему было плевать. Он называл вещи своими именами, манипулировал людьми, обманывал, врал, возводя ложь в ранг искусства (если считаете, что это нехорошо, то хватит чушь пороть – вами правят политики) и нимало этим не стеснялся. Но и не гордился. Просто действовал, как ему было удобно. Он скрывал от всех свою сущность, потому что считал, что его сущность – не ваше собачье дело. А еще потому что, открывшись кому-то, он потерял бы, наверное, возможность манипулировать этим человеком. Такой вот гениальный монстр педагогики. И ученичок ему попался (то есть я) весьма подходящий. Сам Дьявол не придумал бы более дьявольской комбинации.

Чему бы ни учили нас в школе, стоило задаться вопросом для чего это нужно, ты упирался мозгом в нелепую формулу – для общего развития. Тригонометрия, органическая химия, литературный анализ… И это для мальчишек и девчонок, которые не умеют толком разговаривать, не знают как общаться с противоположным полом, не понимают что такое деньги… Единственное, по-моему, объяснение того, что в школе никого и ничему не учат для жизни заключается в том, что те, кто учит сами ничего такого не умеют. Не скажу, что школьный преподаватель является синонимом неудачника, но как-то чертовски близко воспринимается. Вечная формула всех преподавателей – кто сам не умеет, тот учит.

Виктор учил совсем другому. Он учил смотреть по сторонам, делать собственные выводы. Учил как не разбить себе лоб об эти выводы и не сломать шею об дурацкое ощущение будто ты понял что-то важное. Он учил понимать не навязывая своего понимания и мнения. Он учил убивать не настаивая, что это надо делать. Но он настаивал на том, что смерть является логическим завершением и частью жизни. И игнорировать этот факт – попросту идиотизм. Он учил тому, что Бог, может, где-то и есть, но никто не знает что Он из себя представляет, а религия – либо костыль для разума слабаков, либо инструмент подчинения людей. Он считал религией многое – ура-патриотизм, веру в общечеловеческие какие-то там ценности.

А еще он учил управлять гордыней. Ибо гордыня – одна из самых распространенный причин гибели дураков. Тебе кажется, что ты что-то понял, что ты что-то знаешь, и разумеется, первым делом ты решаешь поведать об этом миру, решаешь, что на основании какого-то там местечкового понимания ты умнее других и выше всех на свете. Ты высовываешься, и мир тебя сжирает. Распространенная схема. Бог создал много веселых вещей, говорил Виктор. Эволюцию, возможность многих вероятностей. А еще – гомеостазис. Механизм, призванный сохранять статус-кво, невзирая на лица. Машина, которая с абсолютной безукоризненностью срубает торчащие головы. И единственные способ с ней совладать – не высовываться. Или высовываться незаметно. А самая глупая причина высовываться – гордыня. Ибо, может Бог и сотворил гомеостазис, но сам гомеостазис сотворил гордыню человеческую, желание выболтать всем и вся, откровенность. Просто чтобы легче было работать – находить и успокаивать тех, кто выпендривается.

Как он учил? Это был процесс вообще ни на что не похожий. Мог часами разглагольствовать, объяснять что-то, будоражить твой мозг чем-то настолько необычным и кажущимся настолько правильным и оригинальным… А потом совершенно недвусмысленно дать понять, что он просто над тобой издевается, пудрит мозги, и эта беседа – спектакль, весь смысл которого состоит в том, чтобы развлечь не зрителя, а самого актера. И, когда ты, вот так вот вывалянный в очередной истине как в дерьме, начинал беситься, это веселило его еще больше. И он, в сотый раз сообщал тебе, что нет в мире ничего правильного и неправильного, нет верных и неверных решений. Если только это не связано с жизнью и смертью, с достижением цели. Нет абсолютных истин. Он мог доказать тебе что-то одно, а на следующий день доказывал совершенно противоположное.

Кто-то считает, что воспитание – это помощь в поиске опоры под ногами. Виктор эту опору к чертовой матери вышибал, доказывая, что никакой опоры не существует и быть не может, что такая опора, вера в нее – дурацкий самообман. В жизни нет ничего стабильного, однозначного и надежного.

И много еще чего.

Однажды он натянул рыболовную леску перед порогом своей комнаты. Я вошел и тут же растянулся на полу. И, разумеется, жутко взбесился. А когда он сказал «Смотри под ноги», взбесился еще больше.

– Зачем вы это сделали? – злобно спросил я.

– Дурацкий вопрос. Чтобы ты упал.

– Зачем?

– По-моему, чертовски весело. Правда, если бы ты смотрел под ноги, весело бы не было. Тогда ты бы выиграл, а я – вот печалька – проиграл. Но пока ты будешь злиться всякий раз вместо того, чтобы сделать выводы, я постоянно буду выигрывать.

Я стал смотреть себе под ноги каждый раз, когда заходил в его каморку. Но во второй раз он натянул леску у входа в спортзал.

– А если бы кто-нибудь другой вошел раньше? – возмутился я, поднимаясь с пола и потирая ушибленное.

– Тогда навернулся бы он, – пожал плечами Виктор. – А ты бы посмеялся. И может, до чего-нибудь додумался.

Я додумался до того, что стал проверять все двери во всех помещениях в которые входил или выходил на наличие лески. Но лески больше не было. В следующий раз на меня опрокинулся таз с холодной водой. В итоге я стал искать ловушки повсюду. Спустя годы эта привычка не раз спасала мне жизнь.

Разумеется, он учил меня драться. Но совсем не так, как учат во всех этих секциях, перепоясанных цветными поясами и корчащих из себя то японцев, то китайцев.

– Это забавно, – говорил про такие секции Виктор. – Впрочем, как хобби вполне оправдано. Все сводится к тому, что двое люто ненавидящих друг друга типов безо всякого оружия сошлись на абсолютно ровной площадке, и их обоюдная ненависть не помешала им договориться не бить друг друга по причиндалам, не кусаться и не выцарапывать глаза. У тебя талант в таких вопросах, и ты это знаешь. Используй все, что есть, смотри по сторонам.

Да, он учил бить, хватать, выворачивать конечности (сам он делал это мастерски, надо признать), но при обучении всегда присутствовала расставленная в самых неудобных местах мебель, он вполне мог ткнуть под ребра простым ключом, или авторучкой, и уж разумеется не обходилось без натянутой в самых неожиданных местах лески. Ловушки он любил. Заставлял драться сидя на стуле. Стоя спиной к стене и постоянно повторял, что нужно быть идиотом, чтобы позволить себя загнать в подобное положение.

А однажды… Странно, он никогда не брал с меня никаких обещаний в том смысле, что я не стану драться со сверстниками и как-то применять его науку. Ну в самом деле, для чего обучаться науке, если ее не применять?. Только для ради правого дела? Только вот не сам ли Виктор говорил, что никакого «правого» и «неправого» дела не бывает. Бывает только то, что считается правым или неправым. Но я сам старался избегать острых ситуаций. Совершенно сознательно – просто потому, что боялся. Боялся, что случись неприятность, и наше с ним общение прекратится. Или просто не сможет продолжаться на том же уровне. И правда – если бы директор школы, или Большой Папочка узнали бы чему и как он меня обучает, их бы удар хватил. И я старательно играл роль исправляющегося хулигана. Потому что, помимо всего прочего, в какой-то момент мне стало безумно весело водить их за нос и обманывать.

Виктор учил как говорить и что говорить в разных ситуациях, объяснял, что обмануть и запутать потенциального противника намного веселее, чем просто набить морду. Набив морду, ты всего-навсего побеждаешь его физически. Но, в то же время, ты соглашаешься играть на его поляне и по его правилам, ибо драка – именно то чего он ждет. Но обманув, ты получаешь возможность им манипулировать. Это в сто раз интереснее.

Такая вот наука.

Но я же был подростком – то есть, человеком, готовым в любой момент слететь с нарезки. Кто-то иногда меня цеплял, злил, выводил из себя. И однажды я признался Виктору, что хочу кого-то там убить. Кого я хотел убить? Черт, даже не помню. Но хотел явно.

Он посмотрел на меня и некоторым интересом. А я избегал глядеть ему в глаза. Почему? Да без всякой причины. Почему провинившиеся дети упорно смотрят в сторону? Потому что провинились.

Виктор рассматривал меня долго, а потом выдал:

– Ты такой красивый, когда смущаешься.

– Чего? – обалдел я.

Виктор заржал.

– Нет, ну правда, – проговорил он сквозь смех. – Ты и впрямь такой красивый. Надо смущать тебя почаще.

– Зачем?

– Получать эстетическое удовольствие. Чтобы получить другое удовольствие ты, увы, не подходишь ни по полу, ни по возрасту.

Я криво усмехнулся, совершенно не понимая как на такое реагировать. То есть, я уже говорил, что я красавчик – и девчонки уже успели мне на это намекнуть, да и вообще. Но вот так, в лоб, об этом говорил только Виктор.

– Ну не парься ты, – фыркнул он. – Смущаешься, как… не знаю кто. Это всего лишь жизненное обстоятельство. И причем весьма приятное. Кто-то хорошо рисует, у кого-то способности к музыке, у кого-то диабет. У тебя красивая морда. Ну и что? Прими это как данность и пользуйся тем, что есть.

– Я уже пользуюсь, – краснея от гордости (блин, оказывается, бывает и такое), ответил я.

– Не-а, – возразил Виктор. – Я не про девчонок.

– А про что? – растерялся я.

Он задумался на какое-то время, потом задумчиво повторил:

– Про что. Да про то, что ты нравишься людям. Ты очень приятный парень, и если бы ты не вел себя из принципа как психованный козел, мог бы извлечь пользу из своей внешности.

– Как?

– Каком к месту. Ты нравишься не только девчонкам – ты нравишься женщинам, мужчинам. То есть, морда твоя нравится. И в этом, как ни странно, нет ничего сексуального. У женщин, при взгляде на тебя включается аппарат умиления и материнский инстинкт. А у мужчин – отцовский инстинкт. Все хотят с тобой общаться, хотят тебе помогать, чему-то научить. Их просто тянет к чему-то прекрасному. А ты им плюешься в глаза кислотой. У тебя от природы такой инструмент манипуляции, а ты им ни фига не пользуешься. Дурень.

– Ладно, я подумаю, – усмехнулся я.

– Ага. Фраза у обычного человека означающая «Ни черта я делать не стану, но тема закрыта». Впрочем, дело твое. А насчет желания кого-то там убить… Знаешь, дай мне несколько дней на подготовку.

– На подготовку чего? – обалдел я.

– Одного мероприятия. А ты что подумал?

Действительно, а что я подумал?

– Если после этого тебе по-прежнему захочется крови, клянусь, – он поднял правую руку, – я даже помогу тебе избавиться от трупа. Но сперва пусть труп нам поможет.

И труп нам помог.

Это был труп мальчишки – такого же как я. Того же, наверное, возраста. Страшновато звучит, правда?

Я понятия не имею каким образом Виктор добился возможности посетить морг и получить доступ к телу – он просто посадил меня в такси и привез. Потом мы спустились в подвал, который оказался моргом. Обычным моргом, какие я сто раз видал в кино, но вживую – впервые. Со стенами, сплошь состоящими из блестящих металлических дверей одного большого холодильника. И за каждой (или, не знаю, за многими) лежали тела. Виктор распахнул одну из дверок и выкатил узкий металлический стол. Стол издал жутковатый отвратительный лязг, но вышел легко. На столе лежал продолговатый черный мешок из какого-то армированного полиэтилена, что ли. С молнией. Виктор был спокоен и невозмутим. Уверенным движением он потянул замок молнии и та разъехалась.

Если вы не знали мертвеца еще при жизни, вы вряд ли сможете понять как он выглядел, когда еще был живым и что был за человек. Но я отчетливо видел, что это труп мальчишки.

– Вот смотри, – сказал Виктор. – Можно сказать, что он был таким же пацаном как ты. А можно и не сказать. Лично я понятия не имею. Да мне и плевать.

– От чего он умер? – тихо спросил я.

– Мне откуда знать? – удивился Виктор. – Да и какая разница?

Я посмотрел на него. Черт, вот так, в морге, при наличии трупа ребенка можно говорить разным тоном – грустным, убитым, полным бессмысленной и бесполезной скорби… спокойным, равнодушно-профессиональным. Но то, как говорил Виктор… Не знаю как объяснить, но этот тон был за гранью. Словно тело мальчишки было не центром этой жуткой композиции, а неким хоть и нужным, но второстепенным предметом.

– Зачем? – спросил я, сам не зная что хочу узнать.

Но Виктор, очевидно, понимал меня лучше меня. Он усмехнулся и проговорил:

– Вот вечно с вами так.

Я непонимающе уставился на него.

– Возьми его за руку, – потребовал Виктор.

Я отчаянно замотал головой.

– Ну-ну, – сказал он. – Мы тут не так чтобы совсем законно. И я заплатил кучу денег, чтобы нас пустили. А ты все портишь.

Я снова посмотрел на труп. То есть, я только на него и смотрел – взгляд отвести не мог. Он притягивал мое внимание как магнит. Жуткий холодный магнит.

– Истерику устроить не хочешь? – деловито поинтересовался Виктор.

Я снова отрицательно покачал головой.

– В обморок падать, на помощь звать?

Черт, он словно издевался. Разумеется, я не собирался ничего такого делать. А если бы и сделал, то само собой не сознательно.

– Возьми его за руку, – снова потребовал Виктор.

– Зачем? – прошептал я.

– А ты чего шепчешь? – нарочито громко поинтересовался он. – Боишься его разбудить?

– Хватит! – рявкнул я.

– Не ори, – усмехнулся Виктор. – Если ты возьмешь его за руку, сразу многое поймешь. Или не поймешь. Но тогда я в тебе ошибся.

Не очень хорошо понимая что делаю, я протянул руку и взял мертвого мальчишку за ладонь.

Ладонь была твердая, холодная. На ощупь совсем не человеческая рука.

– Ну, что чувствуешь? – спросил Виктор.

– Холодная.

– Черт, естественно холодная – он же из холодильника. Я не спрашиваю про твои тактильные ощущения. Я спросил что ты чувствуешь.

Я долго молчал, не зная как сформулировать. Я не чувствовал ничего особенного, и, в то же время, все на свете. И сформулировать все это не было ни сил, ни возможности.

– Совсем не похоже на человеческую руку, – выдавил я из себя, наконец.

– Кусок мяса, правда? – подсказал Виктор.

Меня передернуло от такой формулировки. Но, по сути, он был прав.

– А теперь представь, что вы с ним поменялись местами, – сказал он вдруг.

– Что? – обалдел я.

– Ну, что это твое тело тут лежит, а он, живой-здоровый, стоит и тебя рассматривает.

– Что за бред? – пробормотал я.

– Почему? – удивился Виктор. – Или ты считаешь себя бессмертным?

– Нет, конечно… Но… Такое же невозможно представить.

– Почему? – удивился Виктор. – Или это воспитание настолько закрутило тебе мозг?

Я молчал.

– Мы здесь, чтобы ты понял, что смерть – обычное дело. Неотъемлемая часть жизни. Тебе, наверное, до этого момента казалось, что ты это понимаешь. Но ты не понимал – ты принимал это к сведению, как информацию о чем-то отдаленном и не таком уж важном. Ну а теперь? Теперь ты понял, что это – самое важное понимание в жизни? Посмотри на него! Такой же мальчишка, как ты. Может быть, он был так же умен, талантлив и даже красив, как ты – теперь не скажешь. Но уж наверняка он считал, что будет жить вечно. И вот – пьяный водитель, аневризма, придурок с ножом, кирпич с крыши. Какая разница? Он считал себя бессмертным и был уверен, что такое с ним случиться не может. Но если ты не веришь в опасность – это совсем не значит, что ты ей не подвергаешься.

– Зачем ты это делаешь?! – заорал я.

Виктор ответил не сразу. Какое-то время он смотрел то на тело, то на меня.

– Ты сказал, что хочешь кого-то убить, – проговорил он, наконец. – Что ж, я не против. Мне даже наплевать. Но ты хочешь. Значит, хочешь, чтобы этот кто-то выглядел вот так. – Он ткнул пальцем в тело. – Но перед этим ты должен понять, что ты тоже можешь так выглядеть и лежать на этом столе. И если ты это осознаешь, если ты к этому готов – тогда ты готов принимать подобные решения. Ты готов?

Я не знал, что сказать. ⁶

Когда мы вышли на улицу, я с наслаждением вдохнул свежий воздух.

– Блевать станешь? – участливо поинтересовался Виктор.

Я посмотрел на него.

– О! – обрадовался он. – Глазищи горят. Как это удивительно – ощущать реальность жизни. Осознавать. Детские психологи, если бы узнали, что я с тобой сотворил, свихнулись бы к ениной бабушке. Но что они понимают?

Я ничего ему не ответил, но был с ним полностью согласен. И он это видел и понимал.

9

«Если в начале пьесы на стене висит ружье, то к концу пьесы оно выстрелит»

А.П. Чехов

И как так вышло, что мои отношения с Виктором, мое у него обучение никак не коснулись нашей дружбы с Крисом? То есть коснулись, несомненно. Но… как-то не так, как можно было ожидать. Разумеется, мы обсуждали и того с другим, и другого с этим, и наоборот. Но… Виктор выслушал мой рассказ про Криса, посмотрел на него издалека, и сказал, что как часть моей картины мира Крис имеет место быть. В остальном – неинтересен. Я сперва обиделся за друга и даже сказал об этом Виктору. На что он ответил:

– Плевать. Он просто несчастный мальчишка. И если бы я морочился на просто несчастных детях, я бы, несомненно, его пожалел. Но жалость – поганое чувство. Этакая стыдливо-благородная форма выражения собственного превосходства. Мы кого-то жалеем – значит, по умолчанию считаем себя лучше, счастливее, сильнее и умнее объекта прицельного выброса горючих слез и розовых соплей.

– Но он мой друг! – возмутился я.

– Но не мой, – парировал Виктор. – И если ты надеялся, что я, по доброте душевной, приглашу его в наш дружный коллектив, то ты ошибаешься. Это совершенно дурацкая идея.

– Почему? Крис классный.

– Для тебя. Потому что он просто умный и тебе нравится с ним общаться. Ну и что? Это твои дела. А для меня… Если хочешь со мной общаться, имей в виду – я конченный эгоист. Все, что я делаю, я делаю только для себя. Просто у меня потребности выше, чем банально получить что-то за чей-то счет. Я смотрю на тебя, говорю с тобой – и мне интересно. Я воспринимаю наше общение… Ну, представь себе интересную книгу. И отчасти ты сам являешься ее автором. Ты можешь влиять на сюжет, но не полностью. А в этой связи тебя до смерти интересно что на следующей странице. И на следующей. И чем все закончится вообще. То есть, тебе нравится и сюжет, и язык, и развязка. А твой Крис… Эту книгу я просто не хочу ни писать, ни читать.

– Обидно, – вздохнул я.

– Может быть, – усмехнулся он. – Но если бы я сказал что-то другое, это было бы враньем. Это было бы лучше?

– Нет, – признался я.

– Всегда приходится выбирать.

Но выбирать приходится не из двух или трех вариантов – из множества. И как ту не совершить ошибку? Я, несмотря на юный возраст, под давлением Виктора стал задумываться над этим. Ну и до чего я был способен додуматься?

Морг все прояснил. Труп мальчишки все прояснил. Неверное решение лежало передо мной на столе. Все, что ведет в эту сторону, к этим последствиям – неверно. Осознав реальность собственной смертности по другому смотришь на жизнь. Как пафосно и банально. Но по сути ведь верно. Все разговоры про доблестную какую-то там смерть, про готовность умереть за идею, за страну, за веру (считай – за религию, хотя звучит совсем не так пафосно). Что это? Самообман? Глупость? Страстное желание слабого человека свалить весь груз ответственности на кого-то там и, зажмурив глаза, отдаться чужим навязанным идеям? И умирать за них? Лучше умереть, чем осознать правду и жить с открытыми глазами без иллюзий?

– Ты пытаешься соображать, – сказал Виктор, когда я поделился с ним своими откровениями. – Это отрадно. Но ты такой дурак-дурак, как будто тебе всего шестнадцать лет… Хотя, постой, тебе ведь тринадцать. Тогда интеллект так и прет. Ничего, скоро половое созревание его притушит. Обнаружится новый зудящий орган. – Он захихикал, но потом продолжил неожиданно серьезно. – Боятся смерти так же нелепо, как и стремится к ней. Факт наличия смерти нужно просто приять. Сделать одним из жизненных ориентиров. И использовать. Вон, самураи были великими воинами не потому что были самыми сильными и крутыми, а потому, что принимали смерть как часть жизни. Во какие звери получились. С мечами. Ну сам подумай. Жить в постоянном ожидании смерти значит всю жизнь посвятить полировке собственного гроба. Не принимать смерть во внимание вовсе – значит, считать себя бессмертным и вообще ничего не делать под предлогом «В моем распоряжении вечность – еще успеется». Найди свою середину.

Одно время, благодаря Виктору, я вообще перестал драться. То есть абсолютно. Хотя, в принципе, драться он учил так, что мало не покажется. Но в какой-то момент я перестал. Сперва перестал защищать Криса, а потом – даже себя. И однажды я, по самому себе не понятной причине, позволил некоему типу – новенькому в классе – настучать мне по физиономии.

Когда он только появился, всем сразу стало понятно, что парень крутой. Он занимался боксом, ездил на какие-то соревнования и мог накидать по физиономии почти кому угодно. Мне, наверное, не смог бы. Если бы я не позволил. Но, очень быстро освоившись, он усек какая у меня репутация. Реагировать на такую репутацию он мог только определенным образом… А может, просто был генетическим гадом и козлом. Короче, не прошло и месяца, как он стал искать поводов для драки. Самоутверждался. Я не реагировал. Но, тем не менее, когда ты учишься у Виктора, с одной стороны, и кто-то вечно мозолит тебе глаза с другой, поневоле начинаешь обращать на него внимание. И в какой-то момент случилось то, что случилось. Он совершенно очевидно меня толкал, пинал, потом сделал вид, что я его оскорбил и влепил мне по морде. Удар у него был поставленный и я рухнул. Разумеется, моментально весь класс слетелся посмотреть как произойдет битва титанов местного значения. Но я просто поднялся на ноги, вытер кровь с разбитой губы и, ни на кого не глядя, пошел своей дорогой.

Понятно какие словечки летели мне в след. И из уст победителя, и из уст одноклассников. Только Крис глядел печально и молчал.

Но потом, когда мы остались наедине, он сказал:

– Я не знаю чему там учит тебя этот тип (это он про Виктора), но он тебя сломает.

– Нет, – улыбнулся я. – Разве что немножко помнет. Но потом он же и починит.

– Ну-ну, – криво усмехнулся Крис. – Тебя сейчас презирает весь класс, этот придурок стал королем. А меня теперь просто сотрут в порошок. Просто потому, что тебя больше никто не боится. И как этот твой гениальный учитель собирается все это починить?

Действительно – как? Нет, вопрос стоял не правильно. Следовало спросить станет ли вообще чинить – нужно ли оно ему? Но я недооценил Виктора. То есть, не то чтобы недооценил – просто не в ту сторону думал. И с чего Крис взял, что если со мной что-то происходит, это способен и должен починить кто-то кроме меня? И почему я поверил в его точку зрения?

Когда я заявился с разбитой губой, Виктор только глянул, оценив размер ущерба, но ничего не сказал. И потом ничего не сказал. И вообще, кажется, потерял интерес к моей физиономии. Но мне же было тринадцать – во мне же ничего не держалось. Я не выдержал, и сам стал рассказывать…

Виктор героически слушал меня минуты две, а потом прервал вопросом:

– А с чего ты взял, что мне это интересно?

Действительно, с чего я взял? Я пожал плечами и не стал продолжать.

– Послушай, я прям слышу, как в твоем мозгу скрипят противоречия, – заявил он. – И это смешно. Ты не дал сдачи по каким-то выдуманным соображениям?

– Но ты же сам учил…

– Я учил не попадаться, – мягко возразил он. – Я учил выживать. Если бы ты дал сдачи, началась бы драка. И никто не стал бы разбираться прав ты или не прав – у тебя репутация, а этот тип недавно появился. Все шишки твои.

– И что мне делать?

– Живи в тех обстоятельствах, какие есть. Только не пытайся выдавать их за плохие или хорошие. Действуй с умом, и тогда можешь хоть яйца этому придурку отрезать. Только… Не надо делиться со мной этой местечковой фигней. Неинтересно.

И я стал действовать. Я обдумывал коварный план сидя по утрам на унитазе. Я обдумывал его во время еды. Во время уроков. Обдумывал, когда засыпал по ночам и когда просыпался по утрам. И в какой-то момент я понял, что это доставляет мне удовольствие. Потому что я придумал. И стоило лишь представить, какое наслаждение я получу от осуществления…

На следующий день на стене школы появилась огромная надпись масляной краской «Директор школы – членосос». Надпись была сделана отчетливыми печатными буквами. И по совершенно случайному стечению обстоятельств пятна краски (маленькие, чтобы не переборщить) обнаружились на одежде моего обидчика, парочка крошечных пятен на его кроссовках… А почти пустая банка с краской – в его шкафчике. И напрасно он орал и даже почти плакал в кабинете директора, куда спешно был зван его отец.

Не знаю, добрый у него был отец или злой – порол он сына, или проводил с ним воспитательные беседы. Но, по установке, которую я дал себе сам (с подачи Виктора, разумеется), я за ним понаблюдал. Отец был большой, пузатый, красномордый, мрачноватый. Очевидно, не сторонник воспитательных бесед. Что ж, тем лучше. Займет меньше времени.

Потом мы играли в футбол и я смог воспользоваться своей властью над предметами. Я никогда особенно не любил командные игры, так что для меня траектория полета мяча определялась не тем, где находятся ворота противника, а тем, где мой враг. И я очень удачно, так, чтобы никто, не дай бог, ничего не подумал, подкатил мяч прямо на ногу постороннему, ничего не подозревающему пацану, которому предстояло в тот день стать моим орудием… Мести? Нет. Манипуляции. Месть – это пошло. Мяч, будто бы живя своей жизнью (а окружающим так и показалось) отскочил от его кроссовка, и со страшной силой врезался в физиономию моего любимого боксера. Тот, естественно, схватился сперва за разбитое, заорал, а через секунду уже набросился на несчастного пацана.

И я снова имел удовольствие лицезреть отца моего недруга. Отец на этот раз был менее сдержан и отвесил сыну подзатыльник едва они вместе вышли из школы. Что того ожидало дома – я бы поглядел.

И понеслось.

Ты сделал домашнее задание? Да, конечно. Только вот тетрадь с ним… Черт, да где она? Не, я честно сделал. А… Ну не надо двойку, пожалуйста. Отец меня убьет.

На перемене тетрадь обнаружилась в портфеле очередного ничего не подозревающего пацана. Но на этот раз мой боксер драться уже не решился. Так, потаскал за шиворот.

На физкультуре, например, очень неосмотрительно оставлять шкафчик незапертым. Кто-нибудь вполне может спереть у старшеклассниц духи и густо полить ими одежду. И потом от тебя весь день будет вонять как от педика.

Дальше-больше. Если вы оказались без присмотра в кабинете химии, и решили смеха ради побаловаться с реактивами, сперва убедитесь, что у вас нет тайного недоброжелателя, который неплохо разбирается в химии и подменит пузырьки. Так что жидкость, вместо того, чтобы безобидно поменять цвет, вдруг запузырится, зашипит и потечет из пробирки, заливая все вокруг толстым слоем вонючей дряни. И эта дрянь так тяжело смывается (как выяснится впоследствии, когда разгневанный преподаватель химии, в ожидании очередного визита гневного отца, заставит все отмывать).

Долго все перечислять. Я играл с ним как хотел, а он даже не догадывался о моей роли в происходящем. Но потом… Потом мне надоело. Как-то сразу и вдруг. Виктор учил меня, что я должен научиться читать других людей. Не понимать, не сочувствовать, не помогать – все это, по большей части, чушь. Мало кто способен реально помочь другому человеку, но все… не пытаются даже, а делают вид, что пытаются, искренне, впрочем, полагая, что это правильно. Читать других людей необходимо, потому что с ними приходится взаимодействовать. Иногда манипулировать, иногда заманивать в ловушку, а иногда – черт, может и помогать. Какая разница? Взаимодействовать. Но, чтобы научиться этому и не наделать привычных для большинства людей глупостей, надо, в первую очередь, научиться читать себя. Свои настроения, желания, знать свои слабости и характер. Иногда полезно посмотреть на себя как на постороннего человека, которого увидал впервые в жизни и о котором ничего не знаешь.

Сперва я подумал, что мой внезапно угасший интерес к травле обидчика не более чем настроение. Но прошло несколько относительно спокойных дней, а настроение не изменилось. Мне просто стало неинтересно.

Я обратился было с этим к Виктору, но он отмахнулся от меня, сообщив, что худший способ научить кого-то ходить – подарить ему костыли. Научить плавать – не подпускать к воде, а то вдруг утонет, дурак. А научить разруливать конфликты – улаживать конфликты за него.

– Делай, что сочтешь нужным, – таков был его вердикт. – А если облажаешься… Ну, что ж, это будет твоя лажа и твое решение. Твоя невнимательность. Забавно только, что если ты облажаешься, получится, что ты сам себя переиграл. Прикольно. В любом случае выходит, ты молодец. Только шрамов на заднице будет больше. Ну… Или можно просто отступить.

– Нет, – спокойно, но решительно возразил я.

– Почему нет?

– Потому что… – Действительно, почему бы и нет? – Потому что тогда это будет незавершено. Недоделано. Как недописанная книга. Или картина.

– Беллетрист. Художник, елки. На этом шедевре стиля «Каляки-маляки» чего-то не хватает! О! Блин! Моей подписи!

Я усмехнулся. Не знаю почему, но мне показалось, что Виктор одобряет мою реакцию. Хотя, с ним никогда нельзя было сказать наверняка – одобряет, или издевается.

И я в очередной раз устроил парню пакость. Но на этот раз так, чтобы он догадался о виновнике. Многоходовая комбинация. Когда наблюдаешь за кем-то достаточно внимательно и при помощи науки Виктора, замечаешь многое. Никто не замечал, что нашему боксеру нравится эта девчонка. Даже она, наверное, не замечала (хотя, этих женщин и девчонок никогда не поймешь – то ли на самом деле, то ли прикидываются). Может, даже он сам не понимал, что смотрит на нее раз в сто чаще, чем нужно. Но тот, кто внимательно наблюдает со стороны и выслеживает, видит многое. Если он не конченный идиот, конечно.

И когда понравившаяся девчонка вдруг обнаруживает, что все потроха ее портфеля залиты дурацким пищевым красителем… И когда у ничего не подозревающего пацана (которому эта самая девчонка сильно нравится) в рюкзаке обнаруживается почти пустая банка из под этого самого красителя… А он-то, лопух такой, ни о чем и не догадывается, и в мыслях у него ничего такого нет. И он, нимало не скрываясь, вытаскивает на всеобщее обозрение эту самую банку с негодующим воплем: «Ну и что это за хрень?». И только потом соображает, что все это видят, и та самая девчонка, чьи тетрадки, учебники и все прочее безнадежно испорчены тем самым красителем, тоже видит. А потом выкрикивает «Дурак!», и в слезах выбегает из класса. А он-то и впрямь как дурак, потому что до него только спустя немалое время доходит что произошло.

И все бы было стандартно, но я проделывал свою диверсию таким образом, чтобы один из дружков-соратников моего недруга видел, как я поливаю краской потроха портфеля девчонки, а потом пихаю банку в его рюкзак. И вот он, момент истины! Он, косясь в мою сторону, идет к моему врагу, и что-то говорит ему на ухо, постоянно косясь на меня. Ну же, ну! И мой враг тоже косится на меня, а потом уже открыто смотрит, и глаза его полыхают гневом! Потому что, кажется, он не совсем дурак, а может и дурак, но теперь он точно знает, кто причина всех его несчастий. Ну же, давай! Скоро в класс должен был войти преподаватель, а мои планы вмешательство взрослых не входило. И-и-и… Слава богу, успели!

Он с диким воплем сорвался с места и бросился на меня. Я, наверное, мог бы положить его прямо в классе, но это было бы не совсем то, что я задумал. Поэтому я играючи увернулся от его бешеной атаки, перескочил через парту и бросился к двери. Он за мной. Но я успел, а он не очень – на ходу сшиб с ног нашу училку. Вот тебе еще один дисциплинарный прокол, братец. Впрочем, меня это уже не интересовало. Как и его в данный момент. Он от гнева, очевидно, вообще ничего не соображал. Я несся по коридору, он за мной, роняя на бегу страшные проклятия и дурацкие гневные обещания со стандартным «Стой! Убью!». Интересно, кто-нибудь когда-нибудь останавливался в ответ на столь нелепую команду?

Вскоре мы оказались там, где мне было нужно. На том самом дворе, где я давным-давно уделал жирного урода-старшеклассника.

Тут все было по прежнему – по прежнему грязновато, заплевано, засыпано окурками. Быть может, сложись все иначе, в скором времени и мы присоединились бы к этой армии подростков-перекурщиков на заднем дворе. Но не судьба, как оказалось. Сейчас же, по случаю начала уроков, во дворе не было ни души. Я резко остановился и – вы не поверите – быстро оглядел выходящие сюда окна. Чтобы удостовериться, что никто не смотрит. Мне зрители были ни к чему. Наука Виктора во всей ее красе.

Мой преследователь был уже совсем рядом. Он перешел на шаг. Почему? Потому что это было уже не просто бешенство или гнев – это была прелюдия мести. И он, очевидно, намеревался проделать все не спеша.

– Ну, все, гаденыш, – прошипел он. – Сейчас я тебя урою.

Ну вот не стоит никому говорить таких напыщенных фраз. Разве что героям боевиков – и то, только чтобы развлечь тупоумного зрителя. Я просто молчал, разглядывая его. Разумеется, он был опасен, и разумеется, я это понимал. Но я тоже был чертовски опасен, но он этого не осознавал. И это было мое колоссальное преимущество.

Он приближался, я стоял. И только в самый последний момент резко рванул вперед и коротко, точно ткнул его в солнечное сплетение. Как учил Виктор – не по поверхности – внутрь, Словно целишься в позвоночник. Моя рука почти ничего не почувствовала, а мой враг сдавленно крикнул, сложился пополам и рухнул на асфальт. Я опустился с ним рядом на одно колено, дал ему возможность продышаться, а потом, когда увидел, что он немного пришел в себя, помог подняться. Он попытался меня ударить, но я этого ждал и легко уклонился, попутно воткнув локоть ему в печень. Он снова рухнул. Я опять опустился на одно колено, но на этот раз не стал дожидаться – просто нанес ему страшный удар по почке. Он заорал. Я рванул вперед и зажал ему рот рукой.

Он пытался орать, я зажимал ему рот. Когда он немного поутих, я приблизился и прошептал ему в ухо:

– Если я нажму чуть сильнее, выдавлю тебе зубы.

Шепот. Шепот зачастую страшнее воплей и рева. Шепотом говорит призраки и серийные убийцы. Шепотом говорят опытные палачи. Наверное. Мало кто это осознает, но все чувствуют. Мои поверженный враг притих. Очевидно, боль отступила достаточно, чтобы он мог почувствовать страх. Великолепно. Я достал из поясного чехла нож (не спрашивайте где я его взял) и приблизил острие клинка к испуганному глазу обмершего от ужаса мальчишки.

– Мне очень хочется тебя убить, – все тем же замогильным шепотом сообщил ему я. – Но я думаю, пока в этом нет нужды. Однако, ведь необходимость не всегда определяет наши желания, правда? Мои так точно. И если мне захочется очень сильно… Потом, наверное, я пожалею, меня, может, даже посадят. Но, воткнув тебе в глаз это лезвие, я буду так счастлив, что вряд ли разумные доводы меня остановят.

Он был напуган. Напуган до жути. Забыл про боль, про желание отомстить, про все. Я это видел и мне это почти нравилось. Но, как учил Виктор, именно в эти моменты мы и перестаем контролировать себя. И наслаждаться его страхом было неразумно. Напоследок я легонечко провел лезвием по его щеке – даже не поцарапал, но он взвизгнул.

– Мы поняли друг друга? – спросил я.

Он так отчаянно закивал, что хрустнуло в шее.

Я поднялся на ноги, спрятал нож, не спеша отряхнул колени.

– Да, и вот еще что. Тебе, наверное, стало плохо. Может, ты даже простудился. Так что шел бы ты домой.

– Что? – проблеял он.

– Ты обмочился, – сообщил я, показывая на мокрое пятно, расползающееся по его джинсам. – Хочешь в таком виде вернуться в школу?

Он, явно ничего не соображая, посмотрел на свои штаны, потом на меня.

– Но завтра чтобы был в школе, – потребовал я. – Не то чтобы я настаиваю, но нам ведь не нужно, чтобы обо всем этом кто-то узнал?

– Ты угрожал мне ножом, – прошептал он.

– А ты обоссался, – парировал я. – Хочешь разыграть эту карту? Нам обоим будет лучше, если никто ничего не узнает.

– Тебя надо отправить в психушку, – заверещал он.

– Ты что, идиот? – удивился я. – У меня по прежнему нож за поясом. А на тебе по прежнему мокрые штаны. Либо ты идешь домой, переодеваешься и мы обо всем забываем, либо… Может, меня и отправят в психушку, но я тебе обещаю, что я успею вспороть твой не держащий мочу живот.

Сколько пафоса! Но не судите строго, я только учился. И не спешите обвинить меня в том, что я маньяк, рос маньяком и стал маньяком. А Виктор еще и обучил маньяка. Я понимаю, все так и выглядит на первый взгляд, но засуньте свой взгляд себе в задницу и поищите истину где-нибудь там. Я всегда был такой, какой я есть. И теперь пытаюсь выяснить причину этого. Пытаюсь понять свою суть. Однако я никогда не испытывал наслаждения ни от страха тех, кого пугал, ни от вида крови, никогда не чесались у меня руки кого-нибудь убить, не зудело ничего, не тянуло сотворить бифштекс из человеческого тела. Я действовал не руководствуясь какой-то там манией – просто решал проблемы, выживал, стремился к тому, что считал важным и хотел заполучить. Например, свободу, безопасность, право распоряжаться собственной жизнью и мыслями.

Но в тот день я все-таки поднялся на новый уровень. Перестал мечтать и рассуждать – продумал действие и совершил его. Осуществил план. Не знаю, гордился бы мной Виктор или нет (и способен ли он вообще был гордиться), но я в тот момент точно знал, что чего-то достиг и чему-то научился под его руководством. А хорошее оно или плохое?.. Еще пару сотен лет назад у благородных самураев было в порядке вещей вспарывать себе брюхо по любому поводу и спать с мальчиками. И ничего. Это не мешало им быть славными воинами.

10

“Наш брак основан на лжи, но на ней основано много хорошего – религия, история…”

Гомер Симпсон

Удивительно, но я так до сих пор и не понял – благом для меня стало обучение у Виктора, или именно он во многом сделал меня таким, какой я есть? А может, он просто следовал качествам исходного материала? Ведь нельзя же из дерьма слепить конфетку, из грязи сотворить алмаз? Можно взять унылого слабовольного толстяка, лупить его палкой и обучать балету. И может, в итоге он начнет танцевать, но все равно будет ничем иным, чем унылым толстяком, пытающимся изображать танцора. Так зачем это надо? Впрочем, вполне может быть, что он похудеет, сделавшись грациозным красавцем с намертво пришитым к сознанию комплексом бывшего толстяка.

Зачем нас всех на протяжении всей жизни, в школе и позже, учат тому, что многим не подходит? Чтобы не высовывались? Чтобы были как все и не смущали среднестатистических граждан своими отличиями? Говорил уже – сам у себя спрашивал и не нашел ответа. И есть ли что-нибудь более унылое, скучное и тошнотворное, чем среднестатистические граждане? Если пытаться учить психопата быть нормальным человеком, какое-то время это, может, и будет работать, но потом он все равно сорвется, и срыв этот окажется намного страшнее, чем можно ожидать.

Правда, как выяснилось позже, я все-таки не психопат. Хотел бы быть психопатом, но… Даже это мне было не дано. И я даже не знаю теперь – все лучше, или хуже.

А Виктор… Черт побери, я так и не понял как он ко мне относился. Иногда мне казалось, что ему приятно мое общество не менее, чем мне его. Иногда он откровенно насмехался и издевался. Иногда казалось, что ему вообще наплевать. Да, безусловно он манипулировал мной. Но зачем? Наверное, я так никогда и не пойму его истинных мотивов. Может, вообще не способен понять. То ли он был гением – но тогда как назвать область его гениальности? То ли просто чертовски умной и загадочной сволочью. А может, всего понемногу? Наверное, в мире встречаются гении, которые совсем не являются одновременно сволочами. Но и лютых сволочей среди них тоже изрядно.

Как все закончилось? В жизни редко что-то происходит в одночасье. Но иногда случается и такое.

Виктор пропал. То есть совершенно пропал. Его никто не видел, никто не знал куда он подевался. На самом деле, он достаточно много и активно занимался с другими пацанами – вел секцию единоборств, школу выживания, но делал это, скорее, для денег. А может и не просто для денег, потому что некоторых из пацанов, которые ходили к нему на занятия, он выдергивал из толпы и обучал отдельно. Чему? Понятия не имею. Может, тому же, чему и меня. Разумеется, я ходил к нему на обычные тренировки и был знаком с другими парнями. Но когда он пропал, выяснилось, что никто не знает куда он подевался. Равно как никто из мальчишек не знал, где он живет. Вот ведь шифровался человек. Зачем? Всем нам есть что скрывать, разумеется, но чтобы вот так откровенно показывать, что что-то скрываешь – слишком для него глупо. А может, он и впрямь не хотел никого из нас подпускать достаточно близко.

Итак, он пропал. Не было такого, чтобы он пропускал занятия не предупредив – если у него и были определяющие отличительные черты, то одной из них была стабильность. А тут…

Мы терялись в догадках. Приставали друг к другу, спрашивали – никто ничего не знал. Потом старшеклассники – что посмелее – пошли к директору школы. Директор тоже ничего не знал. А потом…

Когда нас всех гуртом собрали в одном из классов, никто поначалу ничего такого не заподозрил. Но когда в классе обнаружился директор в компании парочки чертовски странного вида типов самой тревожной наружности. Я так сразу просек (Виктор научил), что эти типы в дорогих костюмах вооружены. Парадокс в том, что дорогой костюм выдает спрятанное под ним оружие намного легче, чем дешевый. Просто потому что лучше облегает фигуру. Один из этих типов даже показал мне краешек кобуры в содержимом которой я опознал Глок.

Мы сидели тихо как мыши в клетке по которой долбанули звонкой сковородкой. А вскоре выяснилось вообще дикое – эти двое не из полиции (хотя, только ребенок или клинический идиот принял бы их за полицейских), а из Спецдепартамента. Страшное словечко и далекое для обычного смертного. Ну, как бы отреагировала орава американских подростков, если бы к ним пришли с беседой из ихнего ФБР или ЦРУ? Как отреагировал бы русский школьник на человека из КГБ (или как там у них это теперь называется?).

Директор – сам явно ощущая себя не в своей тарелке – неуверенно как-то сообщил нам, что вот эти люди хотят задать нам несколько вопросов насчет… И тут один из таинственных упырей из Спецдепартамента вежливо его прервал в том смысле, что спасибо, дальше они сами. Очевидно, с директором уже поговорили, потому что он с явным облегчением свалил из класса.

Нас вызывали по одному в соседний класс, для разнообразия превращенный в некое подобие допросной. Назад никто не возвращался, а я сидел и гадал – ребят после беседы просто отправляют восвояси, или упыри из департамента их пожирают после дачи показаний?

Не помню каким по счету вызвали меня. За нами присматривала (чтобы не бесились) пожилая математичка, так же как и директор явно чувствовавшая себя не в своей тарелке. И каждого вызываемого пацана она сопровождала таким печальным взглядом, что не оставалось никаких сомнений, в том, что в соседнем кабинете оборудована переносная голгофа… Ну, или, по крайней мере, пыточная камера. Мы сидели молча, не переговариваясь. Не знаю как другие пацаны, но я достаточно быстро сообразил, что тут собраны именно те, кого обучал Виктор. Но Виктор учил по разному, очевидно. Хотя, откуда мне знать? Мне, например, показалось знаковым, что нас вызывали не по фамилии, а просто по порядку. С интервалом от десяти минут до получаса.

И вот настал мой черед. Не сказать, чтобы я совсем не волновался или не боялся. Но я боялся того, с чем может быть связано все происходящее. Я боялся за Виктора, как ни странно. Я чуял – случилось не просто что-то плохое, а жуткое.

Когда я вошел в кабинет, один из упырей сидел за учительским столом, второй оседлал подоконник и пялился в окно. Впрочем, когда вошел я, он повернул голову, осмотрел с головы до пят и больше уже не отворачивался. И снова своим звериным чутьем я почувствовал, что большинство предыдущих пацанов показались ему бесполезными и вполне скучными – обычными, – а я вот заинтересовал, едва пересек порог.

Они пригласили меня присесть, зачем-то спросили как жизнь. Блин, интересно, какой ответ на подобный вопрос посторонние дяди из Спецдепартамента ожидали получить от тринадцатилетнего подростка? Нормально. Как учусь? Они что, за идиота меня держат? Нормально. Я сирота? Из приюта. Ну и как оно? Блин, нормально! После шестого или седьмого «нормально» характер вопросов кардинально поменялся. То есть, они сообщили мне, что я вот занимался у Виктора (очевидно, на тот случай, если я не знал) и попросили рассказать как и что. В смысле? Ну, чему он учил, нравилось мне или нет и что он вообще был за человек. Я сперва подумал не ляпнуть ли снова «нормально», но потом сообразил, что мне информация нужна не меньше, чем им и решил не выпендриваться. Человеком был интересным. Учил многому. Было прикольно. А не замечал ли я ничего необычного? Ну, ребята… Почему у верблюда шея кивая? А что у него прямое? Но как им ответить я, если честно, не знал. Поэтому, как послушный дрессированный тюлень сообщил, что ничего такого прям необычного не замечал. А что? Да нет, ничего. А про себя ничего такого он не рассказывал? Нет. Он вообще о себе никогда не говорил. Это странно, правда? Я мог только пожать плечами. И тут вдруг один из этих жутковатых типов – тот, что седлал подоконник – приблизился, навис надо мной, и стал долго объяснять, что вынужден задать мне несколько странный и неприятный вопрос, что вопрос может даже меня шокировать, но поскольку они из понятного департамента, отвечать нужно честно и смущаться не нужно. Ну, если я до этого момента и не смущался, то теперь был просто обязан. Потом он еще раз зачем-то поинтересовался, понял ли я что он сказал. Я снова закивал, хотя не понял ни черта. И тут этот придурок поинтересовался были ли у меня с Виктором сексуальные контакты. Я чуть со стула не свалился. Представить себе Виктора совращающим мальчиков… Волк, трахающий овцу. Бред. Я ошалелым взором уставился на страшного спецагента. Так было такое? Или что-то подобное? Нет, конечно. Что за чушь? Виктор был классный. Такой фигней не страдал. Ну, хорошо. А чему он все-таки учил? Только поподробнее. Только вот поподробнее я ничего рассказывать не собирался. Во всяком случае, именно Виктор учил меня не доверять людям. Рассказывать о себе как можно меньше. А уж таким упырям… Я прекрасно понимал что им стоит говорить, а что нет. Как, например, про морг и труп мальчишки. Но рассказывать было надо. И я рассказал как мог, опуская многие детали и подробности. Кажется, я их разочаровал. Но мне было плевать. Они промурыжили меня еще какое-то время, а потом отпустили. А когда я уже уходил, один вдруг остановил меня вопросом:

– Неужели тебе не интересно что произошло? Почему мы тебя расспрашивали?

– А вы расскажете? – усмехнулся я.

– Не думаю, что это разумно, – проговорил другой.

– Ну вот, – усмехнулся я. – Чего спрашивать, если ответ заранее известен.

– Это он тебя научил?

– Чему?

Тот, с подоконника, снова подошел и уставился на меня сверху-вниз.

– Любой нормальный мальчишка все равно спросил бы, – заявил он. – Не смог бы удержаться. Но не ты, верно?

– А я ненормальный, – заявил я. – Не верите – спросите у директора.

Он еще какое-то время висел надо мной, сверлил взглядом. Но, как говорил Виктор, алмазным сверлом можно продырявить кучу говна, только вряд ли что-то потом увидишь.

– Я могу идти?

Он кивнул, и я вышел. Ноги у меня подкашивались. Я чуял – случилось что-то ужасное. Виктор был скрытным, но не надуто-скрытным, а как-то… умел ловко уходить от разговоров о себе, переводить тему. Может, он был каким-нибудь шпионом, или сбежавшим тайным агентом… Ага, и спрятался в обычной школе. Гениально.

Позже я узнал (такое ведь скрыть невозможно), что все намного страшнее. И понял все вопросы агентов.

На следующий день в школе на перемене ко мне подошел мальчишка, который тоже тренировался у Виктора, и сказал, что его отец узнал… Что Виктора обвиняют в серии жестоких убийств. Будто бы он опасный маньяк и все такое. Я послал этого пацана на хрен. Но потом ко мне подошел второй с такой же информацией. Очевидно, родители нормальных детей узнали все и слухи поползли как нефтяное пятно по Мексиканскому заливу. Я послал и его. Третьему пацану я разбил морду. Да так, что меня потащили в кабинет к директору. Я бы разбил морду и ему, но… Куда уж мне?

Меня отправили в приют, отстранили от уроков, потащили к психологу в кабинете которого я устроил истерику, обматерил последними словами и сбежал.

Много позже я вдруг понял, что тогдашним своим поведением опроверг все предположения о том, что я психопат. Большинство людей считают, что психопаты – это взрывоопасные истерички не способные контролировать свои поступки и готовые в любой момент разнести все вокруг себя. На самом деле, это чушь. Мало кто из обычных жирных обывателей контролирует себя так, как психопаты. До определенного момента. Психопаты – люди, которые ничего не чувствуют. Ни любви, ни привязанности, ни гнева. Они не понимают что такое совесть, скорбь, обида, ярость. А я чувствовал. Ох, как чувствовал. Чувствовал, что остался настолько один, лишился чего-то настолько необходимого, что жить не хочется. Мне было всего тринадцать, и Виктор был единственным взрослым, который был мне интересен и которого я готов был принять. Но елки, в тринадцать нужен такой взрослый. Тем более со способностями Виктора.

Самое забавное, что я совершенно не осознавал – верю я или нет в то, что про него говорят. То есть, мне было плевать. Я, как и всякий ребенок, был настолько эгоистичен, что основной моей мыслью было, что я лишился чего-то безумно нужного и важного. Нет, я никогда не думал про Виктора как про некий эквивалент отца, или чего-то в этом роде. Он сам учил меня избегать шаблонов такого рода. Если для чего-то нет названия – может, оно и без названия будет работать?

Был ли Виктор серийным убийцей? Я не знаю. То есть, я уверен, что, в определенной ситуации, при необходимости, он мог бы свернуть шею кому угодно, и вряд ли потом долго переживал бы по этому поводу. Но превратить убийства в некое времяпрепровождение, в самоцель… Не знаю. Он был скрытен, это верно. Но ведь все люди такие. Просто люди врут сами себе, прячут от самих себя и окружающих многое. Прячут не задумываясь, чтобы просто не расстраиваться. Некоторые – чтобы не блевануть на отражение в зеркале. Некоторые – чтобы не расстраивать близких. Некоторые – просто потому что так принято и такова психическая структура среднестатистического человека. Среднестатистический человек создал такую модель общества и самим своим бытием тщательно ее сохраняет. Модель в которой нас окружают тысячи невыполнимых правил никак не совместимых с реальностью, которые все мы вынуждены постоянно в смущении нарушать. Но Виктор совсем не был среднестатистическим человеком. Он всегда учил, что если хочешь выжить и чего-то добиться в жизни – нельзя врать самому себе.

Мог ли он быть убийцей? Легко. Мог ли быть маньяком? Нет. Даже при его скрытности и жутковатых талантах.

Но это уже не имело значения. Остальные считали его таковым. Я лишился друга и Учителя. И мне хотелось выть. Я понимал, что если кто-то еще хотя бы попытается заговорить со мной о Викторе – я его убью. А если никто не заговорит – просто убью кого-то.

Но я ошибался. Потому что со мной заговорил Крис. И я его не тронул.

Два дня у меня была страшная черная депрессия. Я убегал из приюта – никуда конкретно, просто искал укромный уголок и там засыпал мучительным сном. Никакие психологи ничего не могли с этим поделать. Страшно было подумать трогать меня в тот момент. Потому что я мог убить и самого себя.

Но Крис… Он ни черта не боялся. И он разыскал меня на заднем дворе приюта в кладовке.

Сперва, услыхав шаги, я напрягся. Даже сжал в руке черенок лопаты – готовясь дать по башке любому, кто посмеет меня потревожить. Было холодно, но мне было плевать. В кладовке пахло пылью и мокрой мешковиной, но мне было плевать. У меня все болело, я, наверное, простудился, но мне было плевать и на это. Может, мне и впрямь хотелось умереть? Сложно ответить на этот вопрос.

Когда я увидал в проёме силуэт Криса, я – трудно поверить – растерялся. Потому что из всех многих вариантов пришел единственный человек, которому я не хотел причинять боль. Но и видеть я его тоже не хотел. Ничего такого – я вообще никого не хотел видеть. Кроме Виктора.

– Эй, ты здесь? – тихо позвал Крис.

Я молчал.

– Кажется, я тебя слышу.

Он вошел в сарай, спотыкаясь на каждом шагу и очевидно не видя ничего. Странно, но меня это позабавило. Даже до обучения у Виктора я смог бы пройти тот же путь не издав ни единого звука. А этот увалень ухитрился споткнуться, кажется, обо все, что было.

– Ага, – сказал Крис. – Вижу.

Я по прежнему молчал. Но он тоже молчал. Не говорил ни слова. Просто стоял там и смотрел на меня. С сочувствием? Не знаю. С пониманием? Черт, откуда ему было понимать что я сейчас чувствую? Он не был ни психологом, ни даже взрослым. Такой же пацан как я. Так откуда же он узнал, что не надо было ничего говорить – надо просто стоять и молчать. Молчать достаточно долго, чтобы меня вдруг прорвало.

И я заревел. Заревел, завыл, повалился на грязный пол. Мне было тошно, больно, мне было так хреново… Но – вот ведь удивительно – из-за присутствия Криса не было одиноко. Я всегда думал, что не боюсь одиночества, и может быть, во многом это правда. Но оказалось, что бывают ситуации, когда даже таким уродам как я нужно чье-то присутствие. Намного реже, чем обычному человеку, но и намного сильнее.

Я ревел долго – будто бы душу выворачивало наизнанку. А Крис все стоял и молчал. Не приближался, ничего не говорил, не пытался утешить. Просто был рядом. Черт, и много же это стоило! Ни одна падла, называемая психологом, никогда так не сможет.

А потом я начал понемногу успокаиваться и мне стало легче. И вдруг как будто со стороны, но, в то же время, внутри зазвучал… Нет, не голос – о шизофренических проявлениях речь пойдет позже, – а как будто сформулированные с нечеловеческой четкостью мои собственные мысли.

То, что ты делаешь… Что позволяешь себе… Образ мыслей, чувства… Чему учил тебя Виктор? Выживать, скрываться, манипулировать. И что ты творишь теперь? Драки, истерики, страдание, выставленное на всеобщее обозрение… Ведешь себя, как стандартный депрессивный подросток. А сможешь ты выжить стандартным депрессивным подростком? Ты похерил все, чему он тебя научил. Испакостил его науку и годы вашего общения. Ты можешь верить или не верить в то, кем он был на самом деле. Но ведь он говорил тебе, что люди – это то, что мы о них думаем. И даже если ты готов поверить, что все, сказанное про Виктора – правда. Неужели ты склонен думать, что он при его умениях и способностях мог так легко попасться? Или не легко? Но какая разница? Помни о том, чему он тебя учил, используй его науку. Помни, что он говорил. Не верь никому – только самому себе. Кем бы он ни был – возьми то, что он тебе дал. Учиться можно и у маньяка – если сам не собираешься становиться маньяком. Если умираешь от жажды, разве откажешься от стакана воды по той причине, что человек, который тебе его протягивает, тебе не нравится, или даже ты его ненавидишь? Ты, как ребенок, считаешь, что Виктор тебя обманул. Но он же тебе ничего не обещал. Наоборот – говорил сто раз, что ему плевать. Ты был ему интересен. Разве он говорил когда-нибудь, что любит тебя, что его беспокоит твоя судьба? Грубо говоря, он просто развлекался за твой счет. Как человек развлекается глядя интересный фильм… Черт, даже читая серьезную умную книгу, человек ведь тоже, помимо всего прочего, развлекается. Можешь считать себя такой книгой, ну и что? Он был эгоистом, извлекая из вашего общения максимум удовольствия для себя. А то, что он тебе дал и чему научил – всего лишь побочный эффект. Поступи с ним так же – оставь только то, чему ты научился благодаря ему. Отбрось эмоции. Потому что иначе – ты просто идиот.

Виктор готовил меня к подобному, наверное, с момента нашего знакомства. К внезапному, а после и постоянному одиночеству и ответственности за собственную жизнь. Жизнь такая штука – в ней ничто и никогда не бывает закончено. Иногда людям не хватает решительности, иногда они тащатся от процесса настолько, что забывают о результате. Хренов Дзен. Клинок можно полировать до блеска, а можно до бесконечности. Но тогда он рано или поздно сотрется. Главное – перед этим успеть срубить им достаточно голов.

И тогда же я понял, что Виктор все-таки хотя бы в таком виде все равно останется со мной. Потому что он научил меня мыслить так, словно он всегда рядом и всегда готов подсказать как быть дальше. Надо только суметь услышать.

11

«Мы все убиваем того, кого любим.

Кто трус – поцелуем, кто смелый – ножом».

Оскар Уайлд

Я не знаю, можно ли сказать, что Виктор закончил мое обучение. Я даже не представляю себе возможно ли было закончить. И как должен был выглядеть окончательный результат. Разумеется, все сложно, неоднозначно, спорно и бла-бла-бла. Он дал многое, научил мыслить не просто даже не тем способом и не в тех категориях в которых мыслит большинство людей – в ином пространстве. Черт, да он просто показал мне, что оно существует – это иное пространство мышления. Что те схемы, правила, суждения, которые определяют мышление большинства людей – не единственный способ функционирования. Что этих способов в принципе много. Согласно французскому кино, некоторые индейцы Амазонки используют кастрюли вместо валюты. Почему бы нет? В языке некоторых племен нет не то что слова, а самого понятия «надо». Некоторые концепции мироустройства и религиозные воззрения утверждают, что наша цивилизация не движется из темных веков к процветанию, а наоборот – от золотого века к апокалипсису. Ну и что? Большинство из нас не доживут ни до того, ни до другого. У каждого личный апокалипсис – болезнь, разорение, смерть близкого человека. И мы перелезаем через этот «апокалипсис», как через жизненную преграду, и… живем дальше. Или не живем.

По малолетству я не понимал что сделал с моим мировоззрением Виктор. Если такое проделать со взрослым человеком, он, может станет (или не станет) умнее, может, пересмотрит свои взгляды на жизнь… Но сама его жизнь вряд ли изменится – просто потому что все остальное будет для него не более чем отвлеченной философией. Реальность – это когда надо каждое утро отправляться на работу, копить деньги, не изменять жене (или скрывать от нее свои измены), делать карьеру, воспитывать отпрысков по мере сил, думать об их будущем. Ну у кого в такой обстановке останется время и силы для размышлений о какой-то там иной концепции бытия? Но со мной-то подобное проделали в сопливом детстве, когда я еще ни о чем понятия не имел. И только много позже стал задаваться вопросом – Виктор учил меня именно так и именно этому просто потому что считал это абстрактно правильным, или это лекарство было прописано только и конкретно мне? Что-то он во мне рассмотрел? Или, может, хотел передать мне что-то особенное, потому что я ему нравился? А может, он просто развлекался и ставил на всех нас какие-то свои заумные опыты? Черт, мозги пухнут от всех этих предположений.

Но я был всего лишь мальчишка. Или уже не был? В чем-то все-таки был. И разумеется, как и всякий подросток, был способен провалиться в любую яму с дерьмом, которая попалась бы мне на пути. А если бы не попалась – как и любой подросток готов был отправиться на поиски такой ямы.

Для меня такой ямой стала гибель Криса. Последней ямой у которой, как выяснилось, не было дна.

После исчезновения Виктора, Крис стал для меня если и не всем, то самым большим куском моего мира. И ему это явно нравилось. Когда я учился у Виктора, бегал к нему на занятия, мы с Крисом, конечно, продолжали общаться и даже ухитрились остаться друзьями. Но все же отдалились. Просто потому что я учился мыслить так, как Крису, при всем его уме, не могло и присниться – его же не учил маньяк-убийца, повернутый на альтернативах. Поначалу я пытался рассказывать, объяснять то о чем говорит Виктор… Блин, должно быть это звучало достаточно безумно. Во всяком случае, Крис – очевидно, с моей неуклюжей подачи – был, кажется, единственным, кто не удивился тому кем оказался (или все думали, что оказался) Виктор. Но Крис был умен – я уже говорил – и видел, чем был для меня Виктор. Черт его не знает, как он формулировал это в своем мальчишеском воображении. Может, полагал, что Виктор стал для меня некой альтернативой отца. Не знаю. Знаю только, что Крису хватило чутья, ума и такта никогда больше не заговаривать со мной о Викторе. Мы общались так, будто этой страницы в моей жизни просто не было. Во какой интеллект был у пацана. Жаль он его не спас.

Это случилось на уроке физкультуры. Была ранняя осень, бабье лето. Солнце светило яркое и злое, но уже не так сильно грело. Листва начинала желтеть, запахи стояли уже вполне осенние… И этот придурок вывел нас на улицу бегать кросс. Вокруг школы. То есть, я был не против, потому что для меня кроссы никогда не были проблемой. Но Крис. Он говорил этому кретину в спортивном костюме, умолял. Не знаю как и где, но по-моему, преподаватели физкультуры не бывают обычными. Они бывают либо классными парнями, либо конченными придурками. Этот был придурком – он всего пару месяцев работал в школе и решил, очевидно, с порога показать свою неподъемную круть. То есть – кто тут главный.

Крис и вправду с утра выглядел неважно – бледный, какой-то изможденный. Но для нашего тупорылого орла в спортивном костюме это не было аргументом. Когда ему надоело нытье Криса, он просто дал ему пинка (не сильно – скорее обидно) и велел бежать. Нет, ну в каком педагогическом институте его учили так обращаться с тринадцатилетними подростками? То есть, Крис стерпел, но я… Я развернулся, зашел на вираж, и на ходу принимая позу африканского буйвола, уже был готов наброситься на этого долбаного спортсмена. После истории с Виктором и истерики в сарае, я вообще стал относиться к Крису сверхбережно. Если раньше я его просто защищал по мере сил, то теперь никому не стоило даже бросать в его сторону косой взгляд. И я набросился бы на этого паскудного физкультурного тирана, но Крис успел меня перехватить и остановить.

И мы побежали. Сперва я старался держаться рядом с Крисом, но тот бежал уж слишком медленно – на грани спотыкания. Я так не мог. А этот кретин от спорта орал нам вслед что-то в том смысле, чтобы я отлип от друга и ускорился. И я бы ускорился и влепил ему с разбегу по яйцам, но Крис снова меня остановил.

– Беги, – сказал он мне.

– Не-а, – возразил я. – Мне и так нормально. Что он мне сделает? Двойку поставит? Да пусть хоть татуировку себе сделает вокруг ануса из двоек.

Крис натужно засмеялся. И хоть ты тресни, даже черепашьим шагом я его обгонял.

– Слушай, может, тебе присесть? – спросил я, осматривая его с головы до пят.

– Не, – отмахнулся Крис, страшно пыхтя и сопя. – Нормально. А если ты не будешь путаться под ногами, и вовсе будет хорошо.

Я пожал плечами и ускорился. Прошел три круга вокруг школы, пока Крис закончил один. Физически я всегда был развит хорошо, так что бежал легко, хотя никуда и не торопился. А вот Крис на втором круге пропал. Деваться ему было некуда, но я не сразу сообразил, что его в принципе нет на этой долбаной дистанции. А когда, наконец, сообразил, плюнул на все и, как сверхзаботливый друг, ринулся его искать.

– Эй, ты куда это собрался? – заорал на меня препод-садист.

– Да пошел ты! – не так чтобы громко, но очень отчетливо проговорил я.

Не знаю, услышал он меня, или понял суть моих слов по хихиканью одноклассников, но морда у него побагровела и он двинулся в мою сторону. Но мне было не до него – я искал Криса. Препод попытался схватить меня за шиворот, но я вывернулся и заорал на него:

– Пошел от меня на хер!

Он аж растерялся от такого вопля и жуткой интонации с которой он прозвучал. Но мне было плевать. Накрутил я себя, или впрямь почуял плохое. В общем, пока наше подобие сержанта в спортивном костюме приходило в себя, меняя растерянность на гнев, я успел обшарить все кусты вокруг школы. И я нашел друга.

Крис лежал у забора, губы посинели, глаза закатились. Он почти не дышал, но хрипел еле слышно: «Я смогу. Смогу!».

Скорая приехала быстро. Меня в нее не пустили. Я бился, бросался на врачей, словно глупый пес, защищающий больного хозяина. Ничего не вышло. Криса увезли.

А этот придурок в спортивном костюме стоял там и бормотал: «С ним все будет в порядке». Как молитву читал, скотина такая. Я подошел к нему и врезал ему по физиономии. Дотянулся без проблем. Он даже не пытался защититься, и я бы, наверное, его убил, но меня скрутили и оттащили.

А вечером нам сказали, что Крис умер в больнице. Один.

Когда исчез Виктор, Крис был рядом со мной, и, может быть, на какое-то время, уберег меня этим от беды. Ненадолго. Когда умирал он, меня рядом не было. Никого не было. Мы живем в скотском мире.

В этот раз я не плакал, не рыдал, не выл и не ревел. Во мне вдруг возникло что-то… Какой-то холодный огонь загоревшийся от пустоты. Можно быть одиноким, можно осознавать свое одиночество, можно намеренно оставаться одиноким, можно оказаться на необитаемом острове, или в одиночной камере, как Эдмон Дантес… А можно ощутить себя в абсолютном вакууме, в космосе. Эдмон Дантес вынашивал свои план мести четырнадцать лет, кажется. Но на то она и одиночная камера. Я был пока на свободе. Но я не был зол в тот момент, не было ни ярости, ни желания отомстить. Было просто желание убить, разрушить все вокруг себя, взорвать ядерную бомбу, которая разнесет весь мир.

Криса больше не было, и никто ничего не мог с этим поделать. Просто еще один сирота. Некрасивый, хилый, никому не нужный… Кроме меня. Мама не заплачет, папа не будет месяцами перебирать старые фотографии на которых его карапуз делает первый шаг, сидит на игрушечной лошадке, бежит по пляжу… Точно, этот мир – скотское место.

Мне давали несколько дней на то, чтобы прийти в себя – все-таки все знали, что мы с Крисом были друзьями. Психолог снова полез с разговорами. Странно, я его даже не послал. Спокойно поговорил, ответил на все вопросы. Стандартно. Я лучше него теперь знал, каких ответов он от меня ждет. Казалось, я справляюсь. Черт, мне самому что-то такое казалось.

Но потом я взял в школу нож. Никто не знал, что он у меня есть. Хороший нож – я сам его выбрал, а Виктор научил меня им пользоваться и затачивать до бритвенной остроты.

Это странно и загадочно, но нашего преподавателя физкультуры даже не уволили. А может, и не собирались, я не знаю. Уроки он, вроде бы, не вел, но постоянно болтался в школе – видимо, собирал документы (то ли для увольнения, то ли как доказательство своей невиновности). Я встретил его во дворе. Когда он меня увидел… Забавно – он отвел взгляд и сделал вид, что меня не замечает. Но когда я подошел вплотную, он замялся, замямлил что-то типа «Я не знал, я ведь совсем недавно работаю». Я кивнул в знак согласия. Кажется, это его немного расслабило. Во всяком случае, он перестал напоминать готовый сдохнуть вибрирующий трансформатор.

А потом я ему улыбнулся, выхватил нож, крутанулся вокруг своей оси и одним ударом перерубил ему подколенные сухожилия. Он заорал и повалился на асфальт. Дети, которые видели что произошло, завопили, заорали и бросились прочь. Плевать. Я их даже не замечал. Неторопливо обошел поверженного врага, наклонился, и вторым быстрым движением точно так же перерубил ему сухожилия на другой ноге. Он заорал снова.

Я выпрямился и сказал:

– Беги, Форрест, беги!

Он орал. Встать не мог. Даже перевернуться на спину не мог – просто лежал мордой на грязном асфальте и вопил.

Я присел сбоку от него на корточки и заговорил:

– Знаешь, мне плевать что ты там знал или не знал. Мне плевать раскаиваешься ты или нет. Наверняка раскаиваешься. Наверняка ты ничего такого не хотел. Плевать. Перед тем, как я отрежу тебе яйца, ты должен знать. Раскаяние ничего не значит! Потому что оно ничего не может изменить. Я отрежу тебе яйца, а потом буду очень раскаиваться. Но новые яйца у тебя не вырастут.

Он заорал еще громче. От боли, от страха… Нет, не просто страха – от дикого ужаса, который испытывает обычный трусливый взрослый, обнаружив в тринадцатилетнем мальчишке монстра.

Из школы уже бежали к нам другие взрослые и охранники. Мне было плевать. Я готов был порезать и их. Но они сперва побоялись сунуться. А я все медлил… Но потом все-таки решился. Резать ему яйца было противно – я просто ухватил его за волосы и забрал голову так, как задирают баранам на бойне. И тут же ощутил мощный удар по голове.

Но перед тем как отключиться, я успел вдруг понять, что вселенная мне улыбнулась. И это была самая страшная улыбка, которую можно себе представить. Сатанинская улыбка.

12

«Даже путешествие в ад начинается с маленького шага».

Лао-Цзы в соавторстве с Крисом Риа

О чем я думал, как видел свое будущее и последствия? Смешной вопрос. Кто мыслит подобными категориями в тринадцать лет? В неясной перспективе, рисующейся в мозге подростка, фантазии из комиксов перемежаются с непроглядным мраком от малейших местечковых неудач, кажущихся концом света. Где-то так. Своим поступком – и не поступком даже, а манерой исполнения – я похерил всю науку Виктора. Со временем, разумеется, мне даже стало льстить, что меня обучал выживанию серийный убийца. Наверное, потому что в глубине души я никогда не верил в то, что Виктор им был. Но если разобраться… Я мог подкараулить этого преподавателя в тихом месте, мог подсыпать ему что-нибудь в кофе, чтобы он, перед тем как подохнуть, корчился от боли… Поганые мыслишки, наверное. Но они посещали меня. После. А тогда… Мне было просто плевать. И я был даже благодарен охраннику, вырубившему меня ударом дубинки по башке (но если разобраться, зачем вообще школьным охранникам дубинки?). И ненавидел его за то, что он меня не убил. И даже не покалечил. Просто выключил.

На самом деле, после этого моя судьба могла сложиться по всякому. И вероятнее всего, меня должны были упечь в психушку. Где мне, я думаю, было бы самое место. Нет, не потому что я и впрямь чувствую вину за свои поступки и жажду какого-то там искупления (подобные мысли – не более чем замаскированная трусость импотента) – просто вполне логично для общества изолировать и пытаться исправить (вылечить) тех, кто не вписывается в рамки этого самого общества, его стандартов мышления и поведения. Даже если лечение подразумевает полное разрушение личности. А я, вдобавок ко всему, оказался опасен. Но общество раздираемо противоречиями и интересами отдельно сидящих на местах своих членов, каждый из которых склонен прикрывать именно свою задницу. Лично я бы меня попросту запер. Не лечил, не наказывал – просто запер. Вы же не лечите тигра или волка, дабы жрали траву и прониклись духом пацифизма. Вы запираете их в клетку, чтобы они никому не навредили. И водите детей на них смотреть. Такое мне тоже предстояло, и это было в сто раз логичнее дурацких попыток «помочь», «вылечить» или «исправить».

Но меня всего-навсего отправили в Шестерку. Благо по возрасту я подходил теперь вполне.

Шестерка. Воистину, самые страшные страхи живут в нашем воображении и питаются нашим незнанием. Ну и желанием дальше воображать. Чего мы только не сочиняли про это заведение, какие только детские фантазии не крутились вокруг нее. Монстры-надзиратели, сумасшедший директор, разборка невинных детишек на органы, карцеры, пыточные камеры… Какая пошлость. И что удивительно, никто из нас никогда в фантазиях своих не предполагал очевидного – того, что такие места опасны не сами по себе, а благодаря их обитателям. И главные страхи любой тюрьмы не решетки, стены и надзиратели – оставьте это клише для кино, – а основные его жители. Что, в общем-то, очевидно.

Шестерка оказалась вполне чистым, хотя и строгим заведением. Никаких потеков крови на стенах, никаких пыточных камер (во всяком случае, едва я переступил ее порог, в пыточные камеры вериться стало с трудом). Все чистенько, все ровненько, шныряют туда-сюда вполне себе зашуганные воспитанники в одинаковой полувоенной-полутюремной форме. Но ничего полосатого с номерами на спине.

Странно, но я почему-то думал, что куда бы меня не определили после расправы над физруком, доставка к месту пребывания будет осуществляться либо в наручниках (полицейские), либо в смирительной рубашке (санитары). Но за мной приехали двое вполне адекватных хотя и достаточно мордоворотистых мужиков на мини-вэне, а один из них даже помог мне с чемоданом в котором были все мои немногочисленные пожитки.

Один из них вел машину, другой пытался развлечь меня светской беседой. Пытался, потому что едва он спросил: «Ну и что ты натворил?», я моментально ответил: «Зарезал учителя физкультуры». Прозвучало, наверное, как шутка. Я как-то сразу не сообразил. Мой собеседник хмыкнул, но потом посмотрел мне в глаза и, кажется, растерялся. Ну правильно, у каждого из нас три опции активации психики. Первая – небольшая – это когда мы что-то знаем. Всем всегда кажется, что эта область чуть побольше, чем есть на самом деле, но это нормально. Всяк считает себя умнее, чем является в реальности. Вторая – то во что мы верим. Тут, как правило, живет полная хрень, ее достаточно много и она всегда страшно запутана. И третья – самая обширная – называется «А хрен его не знает». И вот посмотрев на меня мои конвоир (сопровождающий?) неожиданно для самого себя провалился в эту область. Потому что, глядя на меня, наверное, невозможно было понять шучу я или нет. Но так же достаточно отчетливо, видимо, ощущалось, что я способен на многое дерьмо.

– Ты серьезно? – спросил он.

– Ага.

– Наверное, страшно не любишь физкультуру, – хмыкнул водитель.

– Не люблю козлов, убивающих моих друзей, – отозвался я. Тонны три пафоса.

Они переглянулись и, словно сговорившись, пожали плечами. Не они первые и не они последние, кто не знал как на меня реагировать. Мне было наплевать.

– Ничего, – сказал водитель, – Капитан тебе мозг вправит.

Я не знал кто такой Капитан, но сильно сомневался в его способности вправить мне мозг. В максимальном варианте – сломать.

Мы ехали часа два, и за все это время ни у кого из моих сопровождающих больше не возникало желания поболтать.

Шестерка располагалась за городом на собственной большой территории, ожидаемо огороженной высоким забором, но без всякой там колючей проволоки и вышек с часовыми. Блин, в конце-концов, это было воспитательное учреждение для трудных подростков, а не тюрьма строгого режима.

Территория была достаточно ухоженной, хотя ее облик несколько портили всякие там полосы препятствий и прочие полувоенные радости. И в глубине этой самой территории высилось пятиэтажное кирпичное здание с двумя немалыми пристройками – очевидно, спортзалом и еще чем-то.

Машина подкатила к белому крыльцу, мы вышли. На этот раз сопровождающие не стали помогать мне с чемоданом, и я, отягощенный грузом прожитых лет, потащился по ступенькам куда указывали. Мы прошли по коридору первого этажа – не чистому даже, а стерильному, со сверкающим паркетом и идиотскими плакатами на стенах то про патриотизм, то про уголовный кодекс, то про героев, то про то, что надо хорошо учиться. В конце коридора авторитетно ограничивала реальность могучая полированная двустворчатая деревянная дверь с надписью на сверкающей латунной табличке «Директор», Я ожидал увидеть за дверью обычную приемную с секретаршей, и я не ошибся. Правда, секретарша была жутковатая – тощая сухая дама предпенсионного возраста с таким лицом и застывшим на нем выражением, что вот в ее причастность к пыткам поверить было достаточно легко. Разумеется, в приемной была еще одна дверь – обитая казенным винилом. И разумеется, на ней тоже было написано «Директор». Я искренне порадовался местной заботе о кретинах.

Впрочем, все оказалось вполне пристойно. Мои конвоиры кивнули секретарше и постучались в дверь. Стучать в обитую мягким дверь – занятие трудновыполнимое. Но они постучали. После чего один из них приоткрыл створку, просунулся и проговорил в неведомое пока еще для меня пространство:

– Господин Капитан, мы его привезли.

– Ага, – донесся из за двери приглушенный низкий хрипловатый голос. – Тащи его сюда.

– Иди, – сказал мне сопровождающий. – Чемодан оставь тут.

Я вошел.

Кабинет был не то чтобы большой, но и не маленький. Из необычности обстановки я бы отметил тут почти все. И государственный флаг в полный рост на стене (на хрена он тут висит?), и древний шкаф, сверкающий благородной полировкой, и огромный деревянный стол с придвинутыми к нему древними, обитыми натуральной (кажется) кожей креслами. И какую-то военную эмблему на том месте, где нормальные чиновники на автоматическом рефлексе вывешивают портреты президентов. И даже два пистолета под стеклом на стене.

Но главной достопримечательностью тут, разумеется, подразумевался хозяин кабинета.

Поскольку он сидел, не было возможности оценить его рост, но этому Виктор меня обучил (невелика наука), и было понятно, что он не так чтобы высокий, но и не коротышка. С избыточным весом, но явно от него не страдающий. Крупноголовый, коротко, видимо, машинкой стриженный, с изрядной сединой, пятнами расползавшейся по этому совершенно армейскому газону-прическе. Грубые, но не напряженные черты лица и совершенно волчий, прямо-таки горящий холодным огнем взгляд серых глаз. И красные крепкие лапищи, покоящиеся на папке, очевидно, с моим личным делом.

Мне он сразу не понравился. Виктор приучил меня сканировать людей, доверять своим чувствам в отношении них только после того, как я рассмотрю человека вплоть до мелочей. Но этот тип насторожил меня сразу. Если Виктор – единственный взрослый, сумевший затронуть мою душу – был проповедником свободы – свободы суждений, свободы выбора, свободы мыслей (под девизом «Бери, сколько унесешь»), то этот мужик явно состоял из правил, уставов, параграфов, железобетонных представлений «хорошо-плохо», «правильно-неправильно» и прочих прямых углов. Но он очевидно был не дурак. По крайней мере, в этом своем аквариуме.

Какое-то время он сканировал меня своим серо-голубым лазером. Я молчал.

– Здороваться не приучен? – спросил он, наконец.

– Здрассте, – усмехнулся я, отводя взгляд.

Он усмехнулся в ответ. Недоброй усмешкой.

– Ты, наверное, считаешь себя очень крутым. И очень умным.

– Не считал, пока вы не сказали, – отозвался я.

– Ну-ну, молокосос, не хами. Ты меня пока еще не знаешь, а когда узнаешь, до тебя дойдет, что так со мной говорить – худший выбор в твоей жизни.

– Я думал, худший выбор в моей жизни – не сдохнуть в младенчестве, – ответил я.

Он посмотрел на меня с интересом, а потом сказал:

– И это тоже. Но раз не сдох – придется продолжать.

Я пожал плечами и сделал шаг к одному из кресел.

– А вот садиться я тебе не разрешал, – остановил он меня.

Я замер, размышляя как поступить дальше. Пройти с наглой мордой и сесть, вызывая его а откровенный конфликт, или не борзеть с порога? И, поскольку я был обучен Виктором и не лишен хотя бы малого здравого смысла, не зная местности я решил не выпендриваться.

Он довольно кивнул и снова принялся меня рассматривать.

– А ты симпатичный парень, – сообщил он мне.

Я снова пожал плечами.

– Но здесь это могут быстро исправить.

И я снова пожал плечами.

– Пожимание плечами – самый распространенный вид нейтральной реакции и неуверенности у детей и подростков, – сообщил он.

Ну просто кладезь подростковой психологии.

Чтобы не смотреть на него и не выдавать свои эмоции, я стал пялиться на пистолеты на стене. Он проследил за моим взглядом и удовлетворенно хмыкнул.

– Нравится оружие?

Тут я вынужден был посмотреть на него, чтобы понять, какой реакции он от меня ждет. Ну разумеется, что еще мог сказать взрослый подростку, уставившемуся на стволы? Подкинуть ему пищу для размышления.

– Не больше, чем энтомологу нравятся жуки, – сказал я.

– О-о, – фыркнул он. – У нас тут интеллектуал. То есть, ты разбираешься в оружии?

– Иногда.

– И что можешь сказать про эти два?

Говорить или нет? Но кажется, он и сам из этой породы. И если я скажу ему что-то необычное, смогу заставить его немного приоткрыться. Дать больше информации. Или на хрен выдать себя? Да ладно, что там выдавать-то, в конце концов?

Но я, кажется, долго размышлял, и он принял меня за обычного пижонящего подростка.

– Сверху – Кольт 1911, – сообщил он мне тоном великого учителя, – а внизу…

– Браунинг, – вставил я.

– Нет, – усмехнулся он.

– Да, – уперся я. – Некорректно говорить «Кольт 1911». Это система Джона Браунинга, разработанная изначально под 38 калибр и переделанная под 45 по требованию американской армии. Семизарядный. Однорядный магазин. УСМ одинарного действия.

У него отвисла челюсть.

– Второй ствол – Беретта 92, – не унимался я. – Боеприпас 9х19 Парабеллум. Принята на вооружение той же американской армией в 1974 году и пришедшая на смену тому, что вы называете Кольт 1911. Пятнадцать раундов… То есть, патронов в магазине. Боеприпас по схеме пятнадцать плюс один. Возможность загрузки патрона через окно экстракции гильз. Основание из алюминиевого сплава. Конструкция на основе Вальтера П-38.

Кажется, я его сразил. Ну или заинтересовал так точно. В его взгляде появилось что-то человеческое.

– Ну и какой из них ты бы выбрал? – спросил он с искренним интересом.

– Никакой. Эти стволы интересны для коллекционеров и стрелков в спокойной обстановке. Для работы я бы предпочел Глок.

– Для какой это работы? – усмехнулся он.

– А для чего они предназначены? – снова пожал плечами я. – Стрелять в людей.

Какой-то время мы молчали. Он, видимо, от потрясения. Я – от некой неловкости и оттого, что не знал что теперь с этой неловкостью делать,

– Ну ни хрена себе, – проговорил он, наконец. – Где ты всего этого нахватался?

– В разных местах, – соврал я.

Он кивнул, продолжая меня разглядывать. А я в душе обматерил себя за тупость. Ответ «В разных местах» просто вопил о подростковой скрытности. И если ему хватит ума понять, что это так, он поймет, что я способен что-то скрывать, что в моей жизни есть некие секреты. И, как человек, наделенный властью надо мной, он непременно захочет эти секреты разгадать… Или Виктор наградил меня паранойей? Во всяком случае, я вовремя остановился. Потому что следующим шагом моего гениального плана была вывалить ему прям между глаз, что, судя по его возрасту, оба эти ствола принадлежали ему, он служил сперва с одним, потом с другим, а теперь вот вывесил на память. И очевидно, очень этим гордился.

Какое-то время он задумчиво смотрел то на пистолеты, то на меня, но вскоре смог взять себя в руки и снова заговорил:

– Ладно. Об этом мы еще побеседуем. А сейчас… Знаешь, сюда попадают разные мальчишки по разным причинам. Наркотики, воровство, даже грабеж. Но ты… Нанесение телесных повреждений учителю.

– Он козел, – сказал я.

– Настолько, что ты пытался его убить? – парировал он.

Тут я просто промолчал.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Знаешь, в твоем личном деле сказано только про телесные повреждения. Но я не поленился позвонить этому человеку. Его ждет долгое лечение. Вряд ли он скоро сможет ходить. А если бы тебя вовремя не остановили, и вовсе был бы уже мертв. Я прав?

– Не знаю, – совершенно честно признался я.

И правда, откуда мне знать что могло бы или не могло бы случиться, если это не случилось? Хотел ли я его убить? Наверное, хотел. Убил бы? Понятия не имею. Может, и остановился бы в последний момент.

– А он вот знает, – сообщил мне Капитан. – И считает, что твое место в психушке. Но вот что забавно – он не упомянул в своем заявлении, что ты пытался его убить. Как думаешь, почему?

Я снова пожал плечами, хотя, как мне кажется, знал ответ.

– Да потому, – развивал тему Капитан, – что дирекция школы в обмен на изменения показаний пообещала снять с него обвинение в халатности, повлекшей смерть ученика.

Я молчал.

– Это был твой друг? – спросил Капитан.

Я молчал. Но ответа, видимо, и не требовалось.

– Удивительно, – сказал Капитан. – Они прикрыли свои задницы и все отделались малой кровью.

Я мог бы с ним не согласиться. Крови было много. Но после того, что он мне сообщил… Если бы сейчас этот физрук оказался передо мной, я бы, наверное, снова попытался его убить. А может, и нет.

Капитан какое-то время ждал от меня ответа, но вскоре понял, что не дождется.

– Я хочу, чтобы ты кое-что понял, – сказал он, наконец. – Может, тебе и впрямь место в психушке – я пока не знаю. Но ты здесь. И парень ты, кажется, неглупый. Хотя и нахал. Я прав? Знаю, что прав. Но мне на все это плевать. И я хочу, чтобы ты знал. Это моя территория и здесь действуют мои правила. Научишься жить по ним – все у тебя будет относительно хорошо. Нет – я скручу тебя в бараний рог и вся твоя дурь потечет из тебя гноем.

Ну елки-палки, где его учили запугивать людей? В армии? Впрочем, на обычных подростков это вполне могло подействовать. «Потечет гноем», «Моя территория»… Он что, мочится каждый день по углам, метя эту самую территорию?

– Мы поняли друг друга? – спросил он.

И вот тут я ответил ему совершенно искренне:

– Да. Только дайте мне время изучить эти правила.

Нет, я ей богу не врал. То, что мы друг друга поняли ведь не значит, что я с ним согласился. А изучить правила и выполнять их – совсем не одно и то же. Виктор учил меня, что правила, засевшие у человека в башке, очень удобно использовать для манипуляции этим человеком. Так что я был абсолютно искренним…

Если б только знать что ожидало меня в дальнейшем.

После этого милого собеседования в кабинете, меня перепоручили некоему старшему воспитателю, который, боже ты мой, и впрямь начал инсталлировать в мою бедную голову всякие правила. Начиная с распорядка дня.

Подъем в семь утра. Не критично.

Пробежка. Не критично.

Уборка комнат. Ладно, черт с ним.

Завтрак. Нормально.

Продолжение уборки комнат. Только б не стерлись комнаты.

Проверка уборки комнат. Охренеть.

Исправление недочетов уборки комнат. Клиника.

Построение. Очевидно – с диким исполнением государственного гимна.

Занятия.

Физподготовка.

Обед.

Занятия.

Физподготовка.

Ужин.

Личное время (период мастурбации).

Вечернее построение.

Отбой (период затяжной мастурбации).

В свое время Виктор сказал мне, что по-настоящему умеет приспосабливаться в обществе только тот, кто побывал в тюрьме или рабстве. Если он не занимается там тем, что жалеет себя напропалую и считает дни до освобождения, если он смотрит по сторонам и приспосабливается к ситуации – он преодолеет что угодно. Свобода внутри нас. Снаружи – обман. Всякое вранье про демократию и прочее дерьмо. Есть только свобода внутри тебя и необходимость приспосабливаться снаружи. Остальное эмоции.

Но эмоции – сильная штука. Особенно, когда в первую же ночь тебя пытаются трахнуть в задницу и в этой связи происходит некий перелом то ли в твоей психике, то ли в ткани реальности.

13

«Я такой бодрый, когда пора спать»

Барт Симпсон

– Куда его? – спросил один дежурный у другого такого же, но, очевидно, рангом пониже.

– В тринадцатую, – ответил первый дежурный.

Мне показалось, или второй посмотрел на меня с сочувствием? Или испугом? Или и то и другое? Типа такая светящаяся надпись во взгляде «Мне тебя жаль, парень, но это, по большому счету, не мое дело».

Тринадцатая оказалась вполне себе обычной комнатой. Достаточно большой, чтобы вместить шесть двухярусных коек, заправленных с таким тщанием, будто это были вовсе и не кровати на которых спят люди, а обернутые в одела кирпичи, соответственно двенадцать тумбочек, два несоразмерных шкафа, двенадцать расставленных как будто нарисовано табуреток. И все. А, да, еще окно, забранное крупной сеткой, которую и решеткой не назовешь, но и от комаров она явно не спасала. Короче, казарма и тюрьма в одном флаконе.

– Сегодня отсюда перевели одного парня, – доверительно сообщил мне дежурный. Потом посмотрел на меня и добавил: – Теперь понятно почему. Сочувствую.

Я вопросительно глянул на него.

– Скоро поймешь, – сказал он. – Пока просто переодевайся, разложи вещи – Капитан наверняка завтра лично тебя проверит.

– Пока не страшно, – ответил я.

– Зря, – сказал он. – Капитан – он такой… Если что, в бараний рог скрутит.

– «И то что искру высечет из камня, лишь только брызги выбьет из говна»⁷, – процитировал я любимое от Виктора.

Дежурный – в сущности, парнишка года на два старше меня – заржал. Хотя, как мне показалось, не до конца понял.

– А ты, вроде, ничего, – заметил он.

– Я знаю, – сказал я, и он снова заржал. – Один мой знакомый говорил, что если быть достаточной сволочью, можно приспособиться к чему угодно.

– Ну-ну, – усмехнулся он. – Команда возвращается с занятий через час. Посмотрим как ты к этому приспособишься.

Он ушел, а я остался переодеваться, раскладывать вещи и приспосабливаться. Сперва у меня была идея ничего не раскладывать, а попросту перевернуть все койки, переломать все тумбочки, вышибить окно и вообще навести тут такой бедлам, который соответствовал бы моему настроению и чуткой душевной организации. Но потом я решил, что пока я не знаю с чем имею дело, выпендриваться не стоит. Виктор чему-то меня все-таки научил. И я прилежно разложил вещи, переоделся в местную робу, попробовал было определить какая из коек будет моей, но оказался бессилен. Почему-то вспомнилось откуда-то взятое «Лучшее место – у окна, худшее – у параши». Параши тут не было, а окно вряд ли могло порадовать. Во всяком случае, меня. И я стал ждать.

Как и было обещано, спустя где-то час, команда (блин, почему «команда»?) вернулась с неких занятий. Коридор наполнился звуком многих шагов, многоголосьем… Только вот как-то не было это похоже на сборище малолетних преступников и прочих потенциальных изгоев общества. Никто не орал, громко не говорил – разве что невнятно и в полголоса. И только звонкий голос уже знакомого мне главного дежурного (или как он тут назывался?), оповещающий пространство о том, что через полчаса построение на ужин.

И вот, наконец, начала являться моя «команда». Тринадцатый взвод, тринадцатая рота, тринадцатая комната, тринадцатый отряд суперрейнджеров – хрен его не знает. Вполне себе обычные пацаны. Правда, в большинстве своем старше меня. Увидав мое величество возлежащее на койке, они смотрели с интересом, некоторые присвистывали, кто-то сказал: «О, свежее мясцо прибыло». Чертовски оригинально. Шутка юмора, видимо. Один подошел ко мне и сказал:

– Ты бы встал. И койку поправь. До отбоя нельзя.

Черт, была масса вариантов как отреагировать. Фыркнуть, закатить глаза, ляпнуть что-нибудь. Но я повел себя истинным паинькой – молча поднялся и поправил покрывало. Меня несколько насторожила какая-то бледная реакция на мое появление. Я ожидал подтруниваний, издевательств, много больше эмоций, реакции и слов из которых я, по наущению Виктора, смог бы сделать выводы о среде в которую провалился. Но тут… Черт, они смотрел на меня во все глаза, но смотрели печально и как-то… Как на приговоренного к смерти.

И тут появился он. И я, кажется, начал понимать куда попал.

Не знаю сколько ему было лет, но был он гораздо крупнее и тяжелее любого пацана в комнате. Впрочем, морда – прыщавая, с бледной мимикой – казалась вполне себе подростковой. Был он толстым, или просто таким вот преждевременно заматеревшим? Не знаю. И выяснять в тот момент мне это не хотелось. Потому что, стоило ему переступить порог, недобрый взгляд его маленьких пристальных глазок впился в меня. И больше уже не отпускал.

Он остановился в дверях, глядя на меня в упор. Я, разумеется, глядел на него. И потихоньку начинал паниковать. По целому ряду причин. И потому, что, стоило ему возникнуть, в комнате воцарилась гробовая тишина. И по тому как он смотрел на меня, а все остальные – то на меня, то на него. И потому, что я звериным чутьем, которое Виктор учил ни в коем случае не игнорировать, ощутил насколько он опасен и жуток.

Не говоря ни слова, он прошел через комнату и, невзирая на озвученный запрет, опустился на койку у окна. Никто не сказал ему ни слова. Но меня беспокоило не это, а наиболее актуальный, как мне показалось, сейчас вопрос: когда он проходил по комнате, мне показалось, или у него штаны в паху распирало? Что бы это значило?

Но Виктор и этому меня научил, буквально вбил в голову – не игнорировать очевидное, насколько бы неприятным оно ни казалось. Я прекрасно понимал что все это означает. Как понимал, что в душ я сегодня не пойду и спать ночью тоже не буду. А завтра? Мне снова стало страшно.

А далее все было по расписанию. За ужином я пытался разговорить нескольких пацанов, и они, казалось, шли на контакт, но, стоило им заметить тяжелый взгляд этого увальня, который теперь, видимо, словно снайпер – в прицел меня поймал и упускать не собирался, – как они замолкали и ретировались. Потом было личное время, в течение которого кто-то пошел смотреть телевизор в большую комнату уставленную казенными стульями, кто-то взялся за книжку. Короче – кто что. И тут, куда бы я ни пошел, я натыкался на взгляд этого кошмарного гоблина. Он не приближался, не делал попыток заговорить. Просто смотрел. Но смотрел не отрываясь.

После этого самого напряженного, жуткого и тягомотного времяпрепровождения в моей жизни, снова появился дежурный и заорал на нас в том смысле, чтобы мы выходили строиться.

Признаюсь честно – строиться я не умею и никогда не стремился научиться. Все, что связанно с военными и армией навсегда было охарактеризованно для меня той памятной фразой Виктора: «Военные – это идиоты, которые убивают и умирают по приказу подлецов». Но тут деваться было некуда. Меня поставили туда, где я, по замыслу Творца, должен был торчать, быстренько объяснили как себя вести… Черт, это же целое искусство пантомимы для непосвященных – куда башку повернуть, какую рожу скорчить, какая нога первая должна в дерьмо наступить…

Мы стояли на плацу за главным зданием. Плац был большой, но ярко освещенный не фонарями даже – прожекторами. С одной из сторон – той, что ближе к зданию – высилась трибуна. Из двери бодро вывалился Капитан, взгромоздился, и двинул нам короткую речь. Вместо сказки на ночь. В том смысле, что все мы кругом должны, что надо честно трудиться, надо исправляться, становиться достойными членами общества, которое нас сюда вот сунуло. Впрочем, разорялся он недолго. На секунду я, было, испугался, что он потребует пред светлые очи меня, как вновьприбывшего, и затеет представление в том смысле, что в полку заблудщих овец, коих надо вывести на светлый путь, прибыло. Обошлось. Видимо, персональный прием в дружную семью тут не в чести.

После этого нас распустили, наконец, по комнатам. Мне, как свежепойманному и не до конца еще обращенному, объяснили, что у меня есть полчаса почистить зубы, смотаться в душ и нырнуть в койку. Но в душ я не пошел – что я, совсем идиот, что ли? Гоблин по прежнему держался в зоне наблюдения и пялился.

Не на того напал. Улучив момент, я выскользнул за дверь, потом свернул за угол, потом еще за угол, потом на улицу. После чего спокойно вернулся в комнату, предоставляя преследователю возможность разыскивать меня по всей территории.

В комнате находился всего один мальчишка. У меня не было времени на долгие беседы, но я, в отличие от других, учился у Виктора, Поэтому я подскочил к этому пацану и быстро сказал:

– Так, ты мне сейчас быстренько в двух словах рассказываешь, что это за урод, а я за это не скажу ему, что это ты мне все рассказал.

Кажется, для моего нежданного собеседника это оказалось слишком витиеватой логической головоломкой.

– Короче, упрощу. Если ты мне ничего не скажешь, я все равно все узнаю, но ему скажу, что рассказал мне ты. И чего еще я навру – сам пока не придумал. А врать я умею.

И он мне рассказал. Все было намного хуже, чем даже я предполагал поначалу. Никакого секрета тут не было. Хотя и говорить открыто никто не решался. Гоблин был племянником Капитана. И оказался в Шестерке он за изнасилование. Казалось, он вообще готов был трахать все, что шевелится. Лет ему было пятнадцать, и, по слухам, его отец в ногах у Капитана валялся и умолял его как брата не позволить упечь отпрыска в психушку, или куда похуже. Ну, последнее утверждение я посчитал все-таки мальчишескими домыслами. Но упоминание о психушке… Такое впечатление, что нам судьбой было предназначено с ним встретиться.

Черт. Ну и как мне теперь быть? Честно говоря, я не знал. Возникло желание сбежать из этого дурдома прямо сейчас. Но я крепко сомневался, что у меня получится. Я не знал территории, не знал даже самого здания – не успел. И ведь говорил мне Виктор, учил – оказавшись в новом месте, прежде всего изучи его. А я вместо этого целый час валялся на койке и жалел себя. Ну, вполне вероятно, скоро поводов для жалости появится больше. Только вот… Не знаю уж что этот гоблин творил тут до сих пор, но вряд ли он раньше сталкивался с таким бешеным хорьком как я. Я скорее сдохну, чем позволю ему станцевать свой танец.

И вот объявили отбой. Я лежал в своей койке – ближней к двери и нижней. Не было никакой героической борьбы со сном – в крови было столько адреналина, что череп грозил взорваться. И я велел себе успокоиться. Потому что тот же Виктор учил, что нет худшего спутника для ожидания действия, чем адреналин. Сперва ты возбужден, потом долго ничего не происходит, а затем неизбежно следует упадок сил и ты становишься вообще ни на что не способен. Так что я расслабился и просто ждал.

Только вот, как мне показалось, никто в комнате вообще не спит. И уж точно не спал страшный гоблин на другом конце моего такого нынче ограниченного жизненного пространства. И он тоже знал, что никто из пацанов не спит. И он ждал. Как и всякий охотник он терпелив – он может ждать долго.

Прошел час, другой – не знаю. Засопел один мальчишка, начал прихрапывать другой. Еще какое-то время. Казалось, уснуло все здание.

И вот тут в другом конце комнаты воздвиглась большая тень. Для своих габаритов он двигался удивительно бесшумно. Медленно, уверенно, прошел через комнату, приблизился, навис надо мной. Я ждал. Чего? Сам не знаю. Может, как маленький ребенок все еще надеялся, что обойдется. А может, просто начала действия – чтобы суметь увидеть подсказку к противодействию.

Он стоял долго, маячил как призрак. Потом медленно опустился на край моей кровати. Пружины только слегка скрипнули. Я пошевелился, и тут его левая рука с поразительной скоростью метнулась вперед и зажала мне рот. Черт, да эта лапища зажала мне пол лица и так вдавила голову в подушку, что я, казалось, куда-то проваливался… Или меня куда-то пытались пропихнуть?

– Тс-с, – еле слышно прошептал он. – Не шуми. Все хорошо.

Нет, кто-нибудь слышал более идиотское утверждение? Но возразить я ему, понятное дело, не мог.

Какое-то время он молчал, пристально меня разглядывая. Света, который проникал из коридора в крошечное армированное окошко двери было, видимо, достаточно, чтобы это сделать.

– А ты красивый, – проговорил он все тем же еле слышным шепотом. – Я никогда таких не видел. Очень красивый.

Мамочка моя, ты что, влюбился, что ли?

И тут же, словно в ответ на мои мысли:

– В тебя можно влюбиться. Когда я тебя увидел, сперва мне захотелось тебя защищать. А потом уже – все остальное.

Интересно, если я от таких речей блевану ему прямо в ладонь, он отстанет? Или более вероятен вариант в котором я захлебнусь собственной блевотиной? Тоже не самый худший исход. Так умер один великий человек – мне Виктор рассказывал. Напился как свинья, заснул в машине друга и захлебнулся в собственной блевотине. Все великие люди – такие свиньи⁸.

И тут кто-то в комнате хихикнул. Очевидно, один из пацанов все-таки не уснул и подслушивал. Мой мучитель тут же отпустил меня, безошибочно нашел смеющегося, молниеносно оказался рядом, точно так же как мне зажал рот, а потом с размаху опустил свой пудовый кулачище на голову. Недостаточно сильно, чтобы убить, но вполне, чтобы вырубить.

Я в этот момент уже был на ногах, но он все-таки оказался чертовски проворен. И не подумаешь. Снова обнаружился рядом, завалил на койку и зажал рот.

– Ты первый человек для которого мне хочется что-то сделать, – доверительно сообщил он мне. – Раньше – никогда и ни для кого. Ни для отца, ни для Капитана… Для всех этих уродов… А для тебя – хочется. И если мы подружимся, никто не посмеет даже косо посмотреть в твою сторону. От тебя потребуется совсем немного. И если не сопротивляться – даже больно не будет.

Я дергался, извивался, вырывался и начинал паниковать. Он был намного сильнее меня, тяжелее, и, очевидно, достаточно опытен в этом деле. Его рука вдавливала меня в подушку как пресс. Дотянуться до его уязвимых мест я не мог. Кроме того, лапища почти перекрыла доступ воздуха, так что перед глазами у меня начинало темнеть. О демоны с раздолбанными задницами! Не хватало еще чтобы я потерял сознание и меня изнасиловали как надувную куклу. А может, так даже лучше?

И вот тут…

Я не знаю кто открыл дверь, не заметил когда, не уверен, что она открывалась вообще. Но вдруг оказалась открытой. И там, в освещенном скудной дежурной лампочкой полумраке коридора, стоял… Виктор? Да, это явно был Виктор, но как будто не совсем он. Он выглядел как-то… Не неуклюже даже, а… неясно, что ли. Так, как я представлял его себе, спустя время, что ли? Как слепок моего воображения? Чертовски сложно объяснить. Как и разглядеть его лицо, поймать его выражение. Но это точно был он. И у меня на глаза навернулись слезы. Это не мог быть он, но все-таки был. Правда, что-то в его глазах (странно – лица толком не разглядеть, но глаза я видел ясно) показалось мне… Никогда не видел у него такого взгляда. Словно взгляд из бездны бессмертного существа, которое отчаялось и выбраться, и умереть.

– Ну? – спросил призрачный Виктор. – И долго ты собираешься выпендриваться? Давай уже прими его ухаживания, или объясни в доступной форме, что они тебе малоинтересны. Правда, сперва тебе придется найти возможность говорить. А там как пойдет. Мало ли что сложится.

И я расслабился. Перестал дергаться, пытаться освободиться. Хватка малолетнего озабоченного питекантропа ослабла. Я по прежнему не сопротивлялся. Тогда лапища осторожна убралась с моего лица. Я медленно сел в кровати, глядя прямо в глаза этого молодого, но уже конченного урода, стараясь, впрочем, держать в поле зрения и призрак Виктора, по прежнему маячивший в дверном проеме. Кажется, мой потенциальный сожитель его напрочь не замечал, как и света из коридора.

Я смотрел в глаза самого мерзкого урода, какого встречал в жизни, и очень старался, чтобы мой взгляд светился хотя бы приятием. Урод отвечал мне тем же. Затем… Блин, кому-то покажется странным, но это же такой анекдот… Затем он так нежно провел своей клешней по моей щеке, потом по груди, потом так ласково и незатейливо опустил ладонь на пах… Чего мне стоило не вздрогнуть и не заржать от щекотки – историки разберутся.

Кажется, в этот момент я каким-то краешком сознания понял, что ощущает женщина, когда получает власть над озабоченным мужиком.

– Ты почти приручил его, – сообщил мне призрак Виктора.

Я был с ним почти согласен. Если бы он еще объяснил мне, что делать с таким прирученным орангутангом и чем его кормить… Но призрак решил объяснить мне другое.

– А теперь покажи этому червяку, что никто не смеет так с тобой обращаться!!! – взревел он.

Виктор никогда так не орал. Он вообще не любил повышать голос. Но, поскольку это было явное шизофреническое проявление, голос звучал только в моей голове и был, безусловно, частью моей слетевшей с катушек психики. И неудивительно, что гоблин ничего не услышал и не понял.

Я поманил его пальцем. Он приблизился. В его глазах горело что-то… Какая-то смесь мерзких эмоций – похоть, переходящая в безудержное желание, некое подобие даже любви, недоверие. Но это было скорее недоверие испуганного ребенка. Елки-палки, а ведь и впрямь – не просто так же он сделался таким. Что-то случилось с ним – может, его самого кто-то оприходовал в сопливом возрасте. И то как он смотрел… Да, я его почти приручил. Потрясающим умением обзавелся. Соблазнять и обретать сексуальную власть над уродами.

– Ты удивительный, – шепотом сообщил мне урод.

– Ты даже не представляешь себе насколько, – ответил я и выбросил вперед обе руки.

Мои скрюченные большие пальцы протаранили его глазные яблоки. Он заорал от боли и неожиданности. Но ненадолго. Внутренним ребром раскрытой правой ладони я ударил в щитовидный хрящ. Он захрипел и повалился на пол.

И тут краем глаза я увидел, что призрак Виктора повернулся спиной и собирается уходить.

– Постой! – заорал я.

– Не-а, – сказал он. – Ты сейчас занят. Мне пока тут больше делать нечего. Еще увидимся.

У меня был выбор – побежать за ним, или продолжить с гоблином. И я остался. Пацаны в комнате уже проснулись (кроме того, которого уложил спать сам гоблин), и теперь садились в кроватях, протирали глаза, силясь понять что происходит. Меня это не интересовало. Я приблизился к неудавшемуся насильнику, посмотрел на него, а потом подпрыгнул и с силой одним коленом опустился ему на грудную клетку. Хрустнуло. Затем наотмашь, как плетью, ударил ребром кулака в пах. Чвакнуло. И я принялся буквально месить не оказывающее сопротивления тело. Меня пытались оттащить – я отшвыривал тех, кто пытался. В комнате и коридоре зажегся свет, так что я смог увидеть его разбитую физиономию и струйки крови, вытекающие из глаз, ушей рта. Но остановиться я уже не мог. Или мог? Да, я остановился, с трудом поднялся на ноги. Меня бросало из стороны в сторону, так что я вынужден был ухватиться за стену.

Мои собратья по несчастью с тихим ужасом смотрели то на меня, то на поверженного, не подающего признаков жизни гоблина. На побежденного монстра. Интересно, а скольких из них он успел оприходовать? Нет, не интересно.

– Ну ты и разнес его чувак, – пробормотал один из пацанов.

Я посмотрел на него мутным взглядом. А потом вдруг треснул по морде.

– За что?! – заорал он.

Но теперь у меня началась истерика.

14

«Если надавить на глаз – галлюцинация раздвоится»

Братья Стругацкие «Понедельник начинается в субботу»

Забавно. Наверное всем людям – даже таким ненормальным как я – свойственно перевирать свои детские и подростковые переживания. Ну а что делать – мы же ни черта не помним. Кто помнит что это значит – быть ребенком, подростком, как мы мыслили в то время, как и что чувствовали? Разве что великие педагоги. Ну вот мы и фантазируем с высоты своего нынешнего взрослого, отягощенного брюхом, скукой и бессилием понимания. Как говорил Виктор, в нашем распоряжении только то мироощущение, которое есть у нас в данный момент. Остальное – домыслы и фантазии.

Следующие два дня я провел в карцере. Тоже, собственно, ничего особенного по сравнению с теми жуткими фантазиями, которые блуждали у нас по приюту. Просто небольшая комната без окон, но с неярким плафоном на потолке, кровать, унитаз, раковина. Никаких личных вещей (которых у меня, в общем-то, теперь и так не было). Одиночка, в сущности. Я ничего не имел против одиночки. Желал того Капитан или нет, но он оказал мне услугу. Надо было успокоиться, разобраться, подумать.

Может быть, я должен был радоваться тому, что избежал изнасилования, но радость как-то не шла. С точки зрения логики, я слабо понимал за что меня сюда посадили. За то что здоровенный амбал пытался меня трахнуть, а я его уделал? За превышение необходимой самообороны? Вот это уже достаточно смешно. Можно поржать.

Пытался ли я его убить? Понятия не имею. Остановился я сам, никто меня не оттаскивал. Но в принципе… Наверное, при определенных обстоятельствах, мог. Как всегда. И вряд ли испытывал бы при этом некое чувство вины. Мне это чувство вообще слабо свойственно. А уж в данной ситуации…

Изменилось ли что-то в моей жизни? Ну, впору снова вспомнить про верблюда. Изменилось многое. Не важно, что я смог отразить нападение и повергнуть врага в говно. Не в этом дело. Виктор говорил, что самое сложная и единственно интересная для него форма существования – максимально возможная свобода и самостоятельность. На самом деле, ведь и впрямь, если разобраться, свобода – штука поганая. Приходится самому все решать, принимать на себя ответственность, не закроешь глаза, не спрячешься стыдливо ни за Бога, ни за патриотизм, ни за какие-то там иллюзии. Потому что Бог, патриотизм и прочее – это ведь несвобода и есть. А без них – чертовски неуютно и холодно. Но вот ведь говеный парадокс – стоит человеку осознать, что он прячется за всем этим… И оно исчезает. Нельзя спрятаться за щитом в который не веришь. Нельзя свалить вину на Бога, если не веришь в Бога. Нельзя убить тысячи людей, а потом на голубом глазу объявить, что сотворил сие непотребство на благо родины. Если нет у тебя никакой родины и не отождествляешь ты себя ни с какой недвижимостью или территорией. Вот что такое свобода – жутковатое место в которое вполне может провалиться любое сознание. И обратного пути ведь нет. Невозможно снова убедить себя во вранье, которое ты уже осознал как вранье.

И вот я чувствовал себя, наверное, именно таким. Свободным. Жизнь сложилась так, обстоятельства жахнулись мне на голову, карма треснула с характерным хрустом в области главной чакры имени самообмана – понятия не имею. Но я ощущал себя опустошенным. Свободным и очень одиноким. Я мог позаботиться о себе до такой степени до которой уже позаботился. Я не нуждался во взрослых – в их советах и опеке. Не нуждался в ответах на вопросы. Ни в каких ответах со стороны. Потому что единственный человек от которого я бы принял такие советы, выпал из моей жизни навсегда. И теперь мне придется искать все эти ответы самому, потому что я не приму ни от кого помощи…

Думал ли я именно так в тот момент? Понятия не имею. Наверное, думал. Но уж точно не в такой форме и не такими словами. Мне было тринадцать, чего вы хотите?

А еще я думал о галлюцинации в виде призрака Виктора, посетившей меня в критический момент. Странное дело. Может, мое сознание, задымившись от перегрузки, просто нашло спасение в единственном образе от которого я бы принял помощь? Единственное за что, вернее, за кого оно цеплялось? Наверное, отчасти так и было. А еще мне почему-то казалось, что это не было совсем уж галлюцинацией. Шизофренией? Или шизофрения – это когда слышишь голоса? Типа радио. Деструктивное расстройство личности? Безусловно. Но я помню, что в тот момент я как будто… не знаю как сформулировать… Я чувствовал присутствие. Виктор был там. Совершенно реальный (на каком-то определенном уровне реальности). И потом, я не уверен, что бывают призраки еще не умерших людей. А Виктор ведь, насколько я знал, не умер.

Ну, или я просто свихнулся. Простое объяснение, и тогда я готов был в него поверить. Почти. Потому что на второй день моего пребывания в карцере, Виктор появился вновь. Он снова стоял в проеме распахнутой двери и как будто дразнил мое восприятие находясь на границе тени и света.

– Привет, – сказал призрак.

Я подорвался на кровати как под хвост ужаленный.

– Дерьмово выглядишь, – доверительно сообщил он мне из полумрака.

– В душ же не пускают, – автоматически ответил я. И тут же подумал о нелепости своего поведения – объяснять призраку, существующему в моем воображении отчего это у меня грязная башка.

– Ага, – согласился призрак. – Это именно то на что я обратил внимание.

Я смотрел на него и… никак не мог разглядеть. То есть вот категорически он не попадал в фокус. Но откуда-то я знал, что это именно Виктор. И ощущал его реальность. Вот ведь свихнулся. Но ведь это не мог быть он!

– Кто ты? – спросил я шепотом.

Он ответил не сразу. Сперва долго меня рассматривал, а потом выдал:

– А разве это важно? Ты только что сам решил, что абсолютно свободен. Такого, конечно, не бывает пока тебе надо что-то есть, во что-то одеваться и ты не способен помочиться в людном месте. Абсолютная свобода бывает только на кладбище. Но раз ты решил… Вот сам и придумай что я такое. Потому что во всех других вариантах… Получится то же самое.

– Как это?

– Я только что озвучил твои же собственные мысли. Из чего явно следует, что я плод твоего ушибленного попыткой изнасилования воображения. И если я отвечу на твой вопрос – я ведь не более, чем плод твоего воображения. Выходит, ты сам на него ответишь. Единственная разница – ты не примешь на себя ответственность за выбор любого глупого варианта.

Я долго думал над его словами, а потом сказал:

– Мне кажется, ты реальный.

– А это ничего не значит. Миллионы людей верят в реальность Бога. А Он, гад такой, от этого все никак не станет реальнее. Так что верь во что хочешь.

– Ладно, – сказал я, не очень хорошо понимая на что соглашаюсь.

– Вот и о-кейно. Пошли погуляем?

– Как это? – растерялся я. – Я же заперт.

– Ты что, дурак? – усмехнулся призрак и показал на открытую дверь.

Я пожал плечами, поднялся с койки, но к двери приближался все-таки осторожно. Не хватало только, поверив в реальность галлюцинации, врубиться носом в запертую дверь. Виктор задумчиво за мной наблюдал, ухитряясь каким-то образом постоянно держать дистанцию и оставаться в тени.

Дверь оказалась открытой реально. Мы вышли в коридор. Поскольку до этого я тут нигде не был, здания не знал, то не представлял что где находится. Кроме того, даже если бы знал, вряд ли понимал бы куда «идти гулять» в сложившихся обстоятельствах. Поэтому я пошел за призраком.

Вскоре мы оказались перед дверью кабинета Капитана. Вернее, это я оказался. Виктор куда-то пропал, хотя я был почти уверен, что он уже в кабинете. И когда успел? Я повернул ручку и вошел. Капитан был в кабинете, но он, похоже, не замечал ни меня, ни маячивший на границе света от настольной лампы, призрак Виктора.

Капитан вообще ничего не замечал. Он был занят. Он орал в телефон.

– Я все это знаю! Да, я читал его личное дело. Если бы я хотел придушить гаденыша – уже бы это сделал.

Уп-с. Не знаю, может, это самомнение, но речь явно шла обо мне.

– Он останется здесь, пока я не решу как с ним поступить дальше. И если вы там подумаете своими трусливыми чиновничьими мозгами, то поймете, что, с точки зрения закона, другого выхода нет… Что? Но он не сумасшедший… Не удивлюсь если он легко пройдет все тесты и ваши психиатры обломают об него свои высокоученые мозги… Почему? Да потому что во всех других вариантах его вычислили бы раньше именно как сумасшедшего… Да… Насколько мне известно, из-за этого учителя физкультуры погиб его лучший друг. А в приюте друг – это больше чем брат, если вы не в курсе… Нет, с этим я разберусь сам… Отстранить меня? Ну-ну. И где вы собираетесь найти другого придурка на эту должность? У вас кандидаты в очереди стоят?

– Он хочет, чтобы ты оставался в его распоряжении, – сообщил мне призрак Виктора. – Хочет, чтобы ты был в его руках.

– Он нас не слышит? – удивленно прошептал я.

Капитан и в самом деле упорно не замечал нашего присутствия в кабинете.

– Нет, блин, просто игнорирует, – громогласно провозгласил Виктор. – Не задавай дурацких вопросов ответ на которые тебе известен.

– Как это получается?

– Это долбаная магия, – фыркнул Виктор. – Ты слышал, что я сказал?

– Круто, – восхитился я. – И что, в любое место так можно?

Виктор какое-то время молчал, а потом спросил:

– Ты все еще полагаешь, что все это галлюцинация? Пытаешься выяснить насколько все нереально?

– Ну… типа того, – признался я.

Он вздохнул.

– Ты понимаешь о чем говорит этот человек?

– Хочет, чтобы я остался в его власти, – равнодушно сказал я, пожимая плечами.

– Это опасно.

– Это интересно, – возразил я.

– Что в этом интересного?

– Интересно, на кой ему это так сильно надо?

– Хочет отомстить.

– И вместо того, чтобы мстить, ждет два дня и ругается с кем-то по телефону?

– Может, он хочет выждать. А может, растянуть месть на долгое время. Чтобы превратить твою жизнь в ад.

Я посмотрел на Капитана, и сказал:

– Не-а. Тут что-то другое. Не знаю что, но… Он злой, он бывший военный, у него кирпич вместо мозга, он черт на колесиках. Но вряд ли он умеет превращать жизнь в ад. Во всяком случае, для таких как я. И может, было бы интересно попробовать пожить в аду?

– Ты и впрямь считаешь себя достойным ада? – задумчиво спросил призрак.

Я снова пожал плечами.

– Черт его не знает кто чего достоин, – сказал призрак. – Мы получаем то, что получаем, а не то, чего достойны. А уж если иметь в виду то, чего мы, как нам кажется, достойны… Все кретины стали бы миллиардерами, властителями мира и прочее.

– Не знаю, – сказал я.

– Чего ты не знаешь?

– Я понятия не имею чего я достоин.

Призрак вдруг совсем скрылся в тени и сказал:

– Ты и впрямь странный тип. Но я тебя все равно люблю.

Я дернулся как от удара. Но кажется, в тени уже никого не было. То есть, я точно знал, что там никого нет.

– Во всяком случае, больше никто не попытается меня трахнуть, – сказал я в пустоту. – А это уже не совсем ад.

Засим я вышел за дверь кабинета. Капитан меня по прежнему не замечал. А уже в приемной я заметил на стене скрытую за стеклом кнопку пожарной тревоги. Не знаю чего уж там я ожидал, но мне удалось достаточно легко разбить стекло и дернуть за рычаг…

И визг пожарной сирены разбудил меня в карцере. Нас спешно выводили из здания. Про меня тоже не забыли.

15

«Вот так и Гитлер оправдывался: «Я случайно убил евреев!».

Грегори Хаус. Доктор медицины и сволочь.

Наутро меня снова привели в кабинет Капитана. Интересно, кто-нибудь из вновьприбывших ставил такой рекорд? Два посещения директора исправительного заведения за три дня пребывания.

В канцелярии я искоса глянул на кнопку пожарной тревоги. Она была в нормальном положении, но стекла не было. Интересный факт.

Капитан сидел в своем мастодонтовом кресле. Был он мрачен и напоминал, наверное, грозовую тучу в представлении голливудского режиссера, снимающего фильм про торнадо. Впрочем, может, я неправильно угадал его эмоции? Черт, мне бы теперь в своих разобраться.

Не говоря ни слова, Капитан показал мне на кресло. Я сел.

Молчал он долго. Очень долго. И мне вдруг подумалось, что он вообще не знает что сказать и как начать разговор.

Меня же больше беспокоило то, что произошло ночью. И, словно прочитав мои мысли, Капитан сказал:

– Какой-то придурок включил сигнализацию в канцелярии. Можешь себе представить? Просто разбил стекло и дернул за рычаг. Узнаю какая скотина осмелилась – шкуру спущу.

Не спустишь, подумал я. Даже если узнаешь – один черт не поверишь.

– Ладно, – махнул он рукой. – Поговорим о наших делах.

Он поднялся с места и подошел к окну. Я первые увидел его вблизи во весь рост, увидел как он двигается. Он прихрамывал, но все равно передвигался весьма уверенно и ловко. Чувствовалось, что сбить его с ног, вывести из равновесия будет равносильно тому чтобы сбить поезд с рельсов. Очевидный хищник. Мне ли не почувствовать?

– Неизвестно вернется ли к нему зрение, – сказал Капитан, глядя в окно. – Серьезные травмы гортани. Он в коме, но интубировать не смогли – пришлось резать. Так и лежит в трубкой торчащей из горла.

Ну и как я должен на это реагировать? Я решил, что пока никак.

– Повреждения внутренних органов, – продолжал Капитан, – трещина в тазовой кости. Он словно под машину попал.

И зачем он мне все это говорил? Неужели всерьез хочет вызвать во мне некое сочувствие? Или ужас от осознания содеянного? Или он не в курсе что там на самом деле произошло?

– Ты знал, что он мой племянник? – спросил вдруг Капитан.

– Нет, – соврал я.

– Так вот, он мой племянник. Мой младший брат – его отец… Я его вырастил, можно сказать – в смысле, отца. Я на пятнадцать лет старше. И когда у него родился мальчик… Сперва все радовались. И потом радовались. Но когда мальчик вырос… Знаешь за что он оказался в этом заведении?

– Я тут всего три дня, – сказал я. – И два из них просидел в карцере. Я вообще ничего не знаю.

Он вдруг оказался рядом со мной, навис, схватил меня за плечо и приблизил лицо почти вплотную.

– Не дерзи мне, сопляк, – прошипел он. – Я с трудом сдерживаюсь, чтобы тебя не придушить. Единственная причина по которой я этого не делаю – потому что никак не могу решить, правильно это будет, или нет… И что тут вообще может быть правильным. Так что не провоцируй.

Если честно, я не испугался. Но изо всех сил делал вид, что боюсь. Потому что именно этого он от меня и ждал. А дразнить хищника в его логове – глупая затея, если только у вас нет при себе крупнокалиберного карабина и вы не знаете повадки этого хищника. А не испугался я потому, что увидел в его глазах что угодно, только не ярость. И не негодование. Он, очевидно, не был ни удивлен, ни шокирован произошедшим. Но явно был и удивлен и шокирован тем чем все обернулось.

Капитан еще какое-то время посверкал на меня глазами, потом отпустил.

– Когда ему исполнилось четырнадцать, – продолжил он, – он весил уже семьдесят килограммов и был ростом на голову выше меня. Однажды в школе он… Он прижал одного мальчишку в туалете, и… – Капитан замолчал. Потом продолжил: – Его хотели отправить к психиатру и поставить диагноз, но мы с братом смогли его уберечь. Чего нам это стоило… А через полгода он почти добился своего от другого мальчишки. Черт, если бы это не был мой племянник, я бы давно уже его упрятал, чтобы спасти других ребят. Но он был сыном моего брата. Брат просил, умолял… И я снова его спас. Перевел в другую школу. Где он, наконец, и… Реализовался.

Реализовался? Мне послышалось, или он сказал «реализовался»? И вообще, зачем он все это мне рассказывает? Все это звучало настолько бредово, что я ляпнул первое, что пришло на ум:

– И вы поселили меня к нему в комнату.

Я не спрашивал. Просто констатировал факт.

– Да, поселил, – вздохнул Капитан. – После того, что случилось, единственное, что я мог сделать не для него даже, а для своего брата – определить парня в мое заведение. И он тут держался почти год. Ничего серьезнее небольших потасовок… И в какой-то момент я решил… Что он исцелился, наверное.

– Он собирался трахнуть меня! – рявкнул я. – И, насколько я понял, все ребята в комнате – да что там, вся Шестерка – прекрасно понимала к чему идет. А вы один ничего не знали?

Странно, я думал, он разозлиться, но он только печально вздохнул.

– Он держался почти год. Мы с братом надеялись, что он успокоился. И, едва я увидел тебя, сразу понял, что если он удержится в твоем присутствии…

– Вы что, использовали меня как приманку? – ошалел я. Впрочем, как ни странно, на том уровне функционирования, которому обучил меня Виктор, такой ход казался достаточно логичным. Я же проходил один из уровней своей инициализации таращась на труп. Так почему бы и нет?

– Можно сказать и так, – спокойно согласился Капитан.

– Умно, – сказал я. – Но ваш эксперимент провалился.

Он долго не отвечал, а потом проговорил с трудом сдерживая то ли гнев, то ли отчаяние:

– Мой брат умолял меня помочь его сыну. Я сам хотел помочь. Хотел уберечь. И вот теперь его сын в коме на аппарате жизнеобеспечения, и неизвестно, сможет ли он выкарабкаться. И все это с ним проделал тощий тринадцатилетний красавчик.

– А что, я должен был позволить ему меня трахнуть? – осведомился я.

Капитан посмотрел на меня исподлобья и спросил в ответ:

– А что, дело только в этом?

– А… в чем еще? – растерялся я.

– Знаешь, я побывал на трех войнах. Стреляли в меня, стрелял я. Я убивал людей, резал часовых. И спустя годы я вдруг понял, что оправдания можно найти для чего угодно. Но сейчас… Странно, почему-то я даже виноватым себя не чувствую.

Я пожал плечами, не зная как реагировать.

– Я уже десять лет возглавляю это заведение, – сказал Капитан. – И до сих пор не видел такого странного пацана как ты. Ты весь такой красивый, умный, замечательный, но… как будто не настоящий, что ли. Как будто внутри тебя прячется кто-то мерзкий и опасный. Сдается мне, что внутри ты так же уродлив, как красив снаружи. Или я ошибаюсь?

Я снова пожал плечами. Нет, ну а какой ответ он хотел бы услышать?

– Любой нормальный пацан, едва сообразив что происходит в комнате и к чему все идет, наложил бы полные штаны. Любой нормальный пацан поставил бы на уши всю школу, прибежал бы ко мне, все бы рассказал. Или просто попытался бы сбежать, найти помощь… А ты вместо этого стал выжидать. И даже не испугался, по-моему. Знаешь, когда я воевал, мне приходилось видеть, как мальчишки чуть постарше тебя убивают и умирают. И перестают быть мальчишками. И я учил их убивать и не умирать. Учил стрелять в живых людей, учил вгонять нож в шею, в живот, пробивать грудину, чтобы достать до сердца. В живое – в такое же тело, как их собственное. И ты знаешь, смотрю я на тебя, и мне кажется, что тебя и учить-то не понадобилось бы. Только ведь воевать ты не стал бы. Чтобы воевать, нужно во что-то верить, А ты не веришь.

Я его слушал, и пытался понять, каким таким мистическим образом он все это вычислил. Определил в течение пятиминутной беседы при моем поступлении? Прочитал в личном деле? Или сообразил, проанализировав, как я разделал ублюдка его младшего братца? И тут до меня дошло с чего он сделал все эти выводы. Буквально за секунду до того как он сам мне сказал.

– Как выяснилось, я не так уж тщательно изучил твое короткое, но такое насыщенное прошлое, – мрачно сообщил Капитан. – Вчера я снова позвонил в твою школу, в приют. Я готов был из них кишки вынуть. То есть, готов был вынуть их из тебя, но что-то не давало мне покоя.

– Не надо, – еле слышно прошептал я.

Он глянул на меня задумчиво. Очевидно, сразу понял о чем я. Понял, что я догадался.

– Я узнал с кем ты там, как это теперь говорят, тусовался. А зная кем он был на самом деле, представляю чему он тебя учил.

Я сжал подлокотники кресла так, что побелели пальцы. Не хотел ничем себя выдавать, но ничего не смог поделать. Видимо, это оказалось то единственное, чем меня можно было задеть, причинить боль. Капитан, разумеется, заметил мою реакцию и понимающе кивнул. И тут вдруг я осознал, что он-то совсем не дурак, а напротив – чертовски умен. И видимо, хороший педагог. А хороший педагог не может быть придурком. А значит, мне надо было понять это раньше. Ишь ты, решил, что он обычный бывший армейский долболюб. На тебе, жри, щенок самоуверенный.

– Надо, – как-то неожиданно мягко сказал Капитан. – Надо, мальчик. Я виноват перед тобой. Но это… Ты сирота. Вырос в приюте. Ни родных, ни близких. И, очевидно, ты всегда был не таким как все. В наше время просто нормальные симпатичные и умные дети по определению оказываются не такими как все. И ты ожесточился. А потом встретил того, кто оказался достаточно необычен и внимателен, кто смог принять тебя таким, каким ты, как тебе кажется, был. В детстве такое бывает – он заполнил для тебя весь мир. А потом он оказался…

– Нет!

– Да! – с нажимом сказал Капитан. – Бывает подлость, бывает предательство, но то, что произошло с тобой… Знаешь, даже у меня мороз по коже. Это страшно. Но… Это может сломать тебя, парень, это причиняет боль. Но не надо по этой причине превращаться в зверя. Ни по какой причине не надо превращаться в зверя. Ты уж поверь мне – я сам превратился в зверя, было дело. Страшно это. Я старше тебя, и одно тебе скажу – на самом деле, люди могут быть совсем не такими уж уродами, какими ты их считаешь.

Я смотрел на него, стараясь сохранить невозмутимое выражение на лице. Но на самом деле, я ушам своим не верил. Если хотя бы половина того, что он мне сказал, правда, то как он мог так люто не разобраться? Как он мог так подменять понятия и ошибаться, несмотря на весь свой так красочно только что задекларированный жизненный опыт? Или это просто моя картинка мира, настроенная Виктором, мешает мне увидеть что-то, что пытается показать этот старый, но неглупый вояка? Нет, вот это уже полная чушь. Виктор не ошибался просто потому что ничего не утверждал. Во всяком случае, ничего такого, что, после его объяснений, не становилось бы очевидным. Правда, не это ли алгоритм самого извращенного обмана. Но все-таки не в моем случае.

– Ты, наверное, мог бы стать хорошим человеком, – не унимался Капитан. – Если бы попытался. Если бы смог забыть ту науку, которую этот…

– Он невиновен, – выпалил я.

– Виновен, – спокойно возразил Капитан. – Все очевидно и доказано. Его судили и приговорили. Когда казнь – пока неизвестно, но то уже технические моменты. Но забудь о нем. Подумай о себе. Ты хочешь всю жизнь прожить зверем и быть однажды подстреленным удачливым охотником в полицейской форме?

Я молчал. Он ждал ответа, но я не был готов с ним спорить. Виктор учил, что спор – самая мерзкая форма откровенности. Спорщики настолько стремятся кому-то что-то доказать и так при этом показывают себя, что уж лучше бы продемонстрировали какого цвета на них трусы. Как мастурбировать в людном месте. Можно было согласиться, и я бы так и поступил, если бы речь не шла о Викторе. Именно в тот момент я вдруг понял, что для меня, как и для всякого человека, всегда будет находиться тема при разговоре на которую я буду становиться абсолютным дураком.

– Ладно, иди, – вздохнул Капитан, так и не дождавшись ответа. – И я тебя прошу – хотя бы попытайся не стать зверем. Мне жаль, так вышло, что я тебя страшно подставил, племянника подставил, брата… Но я… Может, прозвучит по-дурацки, но мне кажется, я вижу в тебе искру Божью.

Ну, понеслось. Разговоры про искру Божию всегда вызывали у меня веселье. От искры Божьей иногда загорается такой костер, что всем становится очевидно – надо было, пока она искра, огнетушителем порядок навести.

Я встал и пошел к двери. Но, уже взявшись за ручку, вдруг повернулся и спросил:

– А как вы думаете, если бы я был таким, каким вам хочется, меня бы смогли трахнуть в задницу, или нет?

Он помрачнел, буквально окаменел лицом.

– Только что ты показал мне, что у тебя есть чувства. А теперь стремишься продемонстрировать, что ни черта не понимаешь и не боишься? Как-то нелогично. Пока пусть наш разговор останется разговором. И помни, что это моя школа и мои правила. И твоя жизнь зависит от меня и только. Усек?

– Усек, – легко согласился я. – Где-то там Бог, все-таки, есть, но где-то здесь бог, все-таки, я. То есть, вы.

– Точно, – согласился Капитан. – Шикарная фраза, надо запомнить. Сам придумал, или прочитал где?

– Сам, – соврал я и вышел.

Ну не говорить же ему, что этой фразой Виктор обозначал всех придурков-микротиранов.

16

«Не бывает того, чего мы хотим. Бывает то к чему мы можем приспособиться».

Михаил Жванецкий

Уж не знаю кому и что наплел Капитан по поводу случившегося – не знаю даже что он сказал собственному брату, – но инцидент не имел для меня никаких прямых последствий. Меня не потащили к психологу (что непременно случилось бы в приюте), никто не рвался проводить надо мной психиатрических экспертиз, даже реабилитировать, как жертву несостоявшегося сексуального насилия.

Это несомненно радовало. Кроме того, не знаю уж как там правила общества и юридические нормы, но ребята в Шестерке, в отличие от далеких авторитетных взрослых, прекрасно знали что произошло и не думали делать вид, что ничего не было. Было. И я, в каком-то смысле, стал героем. Не знаю уж, действительно этот страшный ублюдок никого тут по-настоящему не трахнул, или Капитан выдавал желаемое за действительное, но для многих я стал этаким избавителем. Победителем дракона. Ланселотом Позорным.

Ну грех же было не воспользоваться. Призрак Виктора мне бы такого не простил. Кстати, призрак больше меня не посещал. То ли нечего ему было сказать, то ли моя психика больше не получала достаточной встряски. Во всяком случае, ничего такого больше не происходило. Разумеется, я думал об этом, пытался понять что тогда произошло. Но ответа не находилось. Это не могло быть ни шизофренией (иначе кто бы включил пожарную тревогу?), ни правдой. Но чем-то это, несомненно, было. Каждый раз, когда мне доводилось рассказать Виктору про что-то удивительное и необъяснимое (прочитанное ли в книгах, услышанное на уроке в школе, или от других пацанов), он неизменно отвечал: «На свете много есть такого, друг Горацию… что все ученые покажутся лохами».

Так что я просто вернулся к насущным потребностям и действительности. А именно – поспешил использовать свой мимолетный успех у публики в виде воспитанников этого дурдома. Ибо всякий успех быстротечен, как говаривала одна голливудская звезда. Надо успеть хотя бы бабла срубить. В моем случае – создать для себя сносные условия обитания. И учиться, учиться. Наблюдать, манипулировать. Я чувствовал, что все еще нахожусь в изолированном мирке с искусственно созданными правилами. То есть, это было очевидно. Но ведь все дети и подростки находятся и развиваются в таком мирке. Хотя, разумеется, это ерунда, иллюзия со святой верой в которую живут сперва взрослые, а потом уже, под их влиянием, и дети. Труп мальчишки в морге мне это весьма доходчиво объяснил. Он ведь тоже, наверное, жил в изолированном мирке со своими детскими правилами. И чем все кончилось? Мирок оказался не изолирован и большой страшный мир имел в него свободный доступ. За что наивный пацан и поплатился.

Итак, я наблюдал, узнавал правила, понемногу манипулировал другими пацанами. Самым простым было бы стать чем-то вроде вожака хотя бы для небольшой группы этих мальчишек. Хотя бы для тех, что одного со мной возраста или младше. Парни постарше, само собой, не потерпели бы малолетка своим вожаком, сколько бы насильников я ни покалечил. Но стать вожаком лишь части было бы неправильным. Просто потому что остальные – кто не вошел в мою стаю – постоянно создавали бы проблемы. Просто такой вот общественный рефлекс. Виктор мне про это рассказывал. Закон природы – если ты вожак стаи, твое место всегда будут оспаривать.

Кроме того, став таким вот вожаком, я неизбежно привлек бы и без того сосредоточенное на моей персоне внимание Капитана. А это было лишним. Да и не хотел я быть никаким вожаком, а если честно – совершенно не знал, что с этой должностью делать. Среди многих моих врожденных грехов никогда не было тщеславия. Это всегда и забавляло Виктора, и заставляло его недоумевать. Он напрямую говорил мне, что я самый странный мальчишка, которого он когда-либо видел, и от этого, скорее всего, самая толстая моя проблема.

Но я был вынужден играть на той поляне на которой находился. И я играл. По своим правилам, правда. И скоро я стал-таки популярен в Шестерке.

Знаете, это забавное явление, я много над ним размышлял уже без помощи Виктора. Хотя, быть может, он тоже размышлял, но никогда не говорил мне. Быть красавчиком все-таки приятно. Причем есть такая красота и такая на нее реакция, что удивляешься. Люди, которых тянуло ко мне, в основном, не были ни педофилами, ни голубыми, ни бойлаверами какими-нибудь. В моем присутствии у многих включался такой сложный набор рефлексов, что мозги поломаешь. Я так думал, что даже Капитан стал жертвой подобных чувств.

Даже вполне нормальный мужик, находясь в моем обществе, стремился… Не знаю, примагничивало его, что ли. Ничего сексуального в этом не было – просто им нравилось находиться поблизости, рядом, они стремились мне что-то отдать. Лучше бы тупо деньги. Но нет – они стремились помогать (даже те, кто и себе помочь не может) и научить (даже те, кто сам ни черта не умеет). Ну а я же молодой дурак, я же ершистый подросток с признаками психопатии на прекрасном челе. И я их отшивал просто потому что они мне на фиг не были нужны. А ничто не злит человека так, как вот такое – ты к нему со всем сердцем, а он тебе плюет в лицо, можно сказать. Сложно все это.

А пацаны в Шестерке… Они думали, что мы друзья. Я их не разубеждал. Дружба – дорогая штука, и даже я не склонен превращать ее в мусор обилием «друзей». Я просто использовал их, они ни о чем не догадывались, полагая, что я совершенно искренен в своих поступках и словах. Ну разумеется, они же были искренни. А если искренен ты, значит, по идиотской логике цивилизованного человека, искренен и этот вот тип напротив тебя, Какую бы чушь он ни нес. Какая бы хитрая у него ни была рожа. Подло и цинично? Может быть. Только я ведь не принадлежал к этому стерилизованному и кастрированному «цивилизованному» миру. Я не играл в жизнь, как делает большинство людей. Я был вынужден выживать. Потому что этот мир был для меня чуждым. Ну такой вот я уродился. Что мне было делать? Для блага соотечественников самому упечь себя в психушку? Чтобы не раздражать домохозяек и трусливых плюшевых мальчиков, растущих у них под юбками? Не тревожить обывателя? А хрен вам всем. Я по натуре хищник. И если у меня возникнет необходимость вас цапнуть или даже загрызть – я это сделаю.

Я мог бы манипулировать этими пацанами как хотел, но во-первых, мне ничего не было нужно, а во-вторых, за мной наблюдал Капитан.

Черт его возьми совсем. Он, видимо, и впрямь решил как-то там по своему разумению мне помочь. И ведь не скажешь же ему в лицо «Шел бы ты на х…, дядя. У тебя нет ничего для меня интересного, а то что есть – сплошной мусор и самообман. И наука твоя, и знания, впитанные отбитой и расстрелянной на многочисленных фронтах задницей, на самом деле кажутся интересными и важными только тебе. Я знал только одного человека, который мог быть моим учителем, и ты ему в подметки не годишься».

Если разобраться, это было самое странное время в моей жизни. Обученный Виктором, я понимал, что нельзя просто так коптить небо – надо что-то делать, к чему-то стремиться. Но к чему мне стремиться и чего добиваться, я не знал. Все, что пыталось навязать мне воспитание казалось плоским, надуманным, а иногда просто тупым. И уж только с совершенно недоказанной необходимостью. Или это опять Виктор мне мозги так покорежил?

Я заглатывал книги одну за другой. Я великолепно успевал по всем предметам. Меня хвалили преподаватели (почти все), и Капитан скупо улыбался этим похвалам. Очевидно, он полагал, что это я так вот берусь за ум и становлюсь полезным членом общества. Ну… я же не полный кретин, чтобы его разубеждать. Не стану же я говорить, что все это от стремления найти хоть что-то в жизни. А учился я хорошо и будучи в приюте.

Вы не поверите, но в Шестерке преподавали каратэ. Я и туда ходил. Но по сравнению с тем, что показывал и рассказывал Виктор, и это оказалось совершенным бредом. Серьезные ребята, подпоясанные цветными поясками… Чего они хотели добиться на самом деле? Учились драться? Чушь. Никто из них не имел ни малейшего представления о настоящей агрессии вне татами. Иначе они и учили и учились бы тому, что происходящее до и после драки не менее, а иногда и более важно, чем само махание конечностями. Обслуживали свои комплексы? Вот это скорее всего. Я для себя решил, что каждый такой адепт боевых искусств в глубине души – так глубоко, что и сам не подозревает – очень боится получить по мордасам. Боится, что его отлупят в темной подворотне и что он будет при этом выглядеть глупо и жалко. И настолько эти комплексы глубоко запрятаны, настолько все эти ролевые игры подчинены им, что, по духовному состоянию, эти ребята уже считай все получили по морде и хнычут тихо в уголке. И уж наверняка выглядят глупо и жалко.

Меня научили ходить строем (в процессе я очень остро ощущал себя дрессированной лошадью из цирка), заставили выучить слова государственного гимна (причем, несмотря на хорошие оценки и память, слова эти я постоянно забывал – видимо, срабатывал защитный механизм психики) и прочей армейской веселухе.

Вот, кстати, еще одно, стопятидесятое доказательство того, что я не психопат. У психопатов нет чувств. У меня есть чувство юмора. В противном случае я бы свихнулся к чертовой матери от всего этого бреда. Меня же все это безумно веселило. Я не против того, чтобы иногда глупо выглядеть и вести себя как клоун. ЧСВ, как говорил Виктор. Глупее всех выглядит тот, кто боится глупо выглядеть.

А еще нас водили в церковь. То есть, не совсем чтобы в церковь – в Шестерке, оказывается, была своя часовня, куда нас загоняли каждое воскресенье после неизменно долгой и нудной проповеди в некоем подобии воскресной школы.

Если честно, я не могу сказать верю ли я в Бога. И уж точно не понимаю как это может совмещаться с военной муштрой. Армия противоречит всему, что написано в Библии, но люди ухитряются совмещать и не такое. Но мой основной аргумент против всего этого был, разумеется, от сами знаете кого.

Если человек верит в Бога, он не может уже верить и во что другое. А значит, по умолчанию не может быть ни патриотом, ни кем-то там еще. Для него все эти государства, общественный строй – не более чем игрушка, конструктор Лего в руках Господних. И все рассуждения про то, что Бог кому-то там велел любить отечество и прочее – не более чем пропаганда, инструмент для политиканов держать людей в психологической зависимости и подчинении.

Вот, наверное, самое ценное чему я научился в Шестерке. То есть, научился я сам – Шестерка была лишь местом, где это происходило. Никогда не показывать и не говорить о том, что ты думаешь и чувствуешь на самом деле. До сих пор не понимаю откуда у обычных людей эта идиотская тяга к откровенности с кем непопадя.

Но, не высказывая своих мыслей и чувств, я должен был все это чем-то заменить. Иначе я бы просто молчал и сошел за умалишенного. Возникла необходимость в маске. И я научился ее создавать. Научился понимать что правильно или неправильно сказать в тот или иной момент, чего от меня ждут и чего говорить не следует ни в коем случае.

Спустя какое-то время (пару месяцев) я спросил у Капитана о здоровье ублюдка. Не то чтобы меня это хоть как-то интересовало на самом деле, но я знал, что Капитан ждет от меня именно этого. Как индикатор исправления. Как признак того, что у меня есть душа. Как вариант поведения. Я знаю, можно назвать меня бездушной сволочью, можно сказать, что я таким родился и место мне в музее уродцев или в зоопарке. Только вот вряд ли кто-то из тех, кто такое скажет, способен определить меня в зоопарк. Ни хитрости не хватит, ни ума. А главное – смелости. Люди, в большинстве своем, трусы. Ничего особенного, такими нас воспитывают. Чтобы, значит, были достойными членами общества. И все постоянно ждет, что все за них сделает кто-то другой. Ну, кроме секса и еды, разумеется. А раз так, то неужели кто-то всерьез может подумать, что меня беспокоит постороннее мнение? Только если оно на что-то влияет. А поскольку постороннее мнение не влияет ни на что, то его, можно сказать и нет.

Итак, я спросил у Капитана. Причем сделал это именно так, как, мне казалось, он ожидал. Подошел к нему тихонько, долго молчал и мялся, шаркая ножкой. Может, мне стоило в актеры податься? А потом, маясь от неловкости, спросил.

Капитан сперва аж дар речи потерял. Но потом взгляд его просветлел что небо после дождя, и он рассказал, что с ублюдком все более-менее, что ублюдок поправляется. Что зрение почти восстановилось, внутренние повреждения зажили, а отбитые гениталии скоро будут во всеоружии.

И, очевидно, он вполне будет готов насиловать новых пацанов, подумал я, но вслух, разумеется, не сказал. Я вообще больше ничего не сказал, только спросил разрешения уйти, и ушел. Подумывал, правда, передать ему привет, но потом решил, что это будет перебор, который сведет на нет всю мою психологическую диверсию. И Капитану, насколько бы он ни был окрылен моим враньем, хватит ума не предлагать мне навестить ублюдка. Ума Капитану хватило.

Итак, я учился, врал и манипулировал, познавал мир, ублюдок поправлялся, Капитан был горд, как черт знает кто. Оставалось лишь понять чем все это должно закончится.

17

Факт: В юриспруденции США самосуд квалифицируется как внутренний терроризм.

А закончилось все, как обычно со мной и бывает, внезапно, с большим грохотом и многосложными последствиями.

Причем, с грохотом – в буквальном смысле этого слова.

Странно, я несколько раз в своей жизни нападал на людей с дикой яростью совершенного психа, я дрался, я размахивал ножом – и чего я только не делал. Но до этого момента никто не пытался меня убить. Не избить, не изнасиловать, а именно целенаправленно убить. Непонятно. Впрочем, если тебе едва исполнилось четырнадцать, и кто-то уже пытается тебя грохнуть – это несколько рановато. Хотя, может, для меня в самый раз.

Итак, все началось с грохота. Рявкнуло где-то не так чтобы далеко, но внушительно и коротко. Будто Годзилла чихнула. Что-то горячее просвистело в паре метров от моей ничего не подозревавшей персоны, и тут же один из пацанов (мы в это время с самоотдачей идиотов преодолевали полосу препятствий за плацем) заорал и повалился навзничь, обхватив руками живот. Между пальцами у него яростно сочилось красное, а по толстовке расползалось багровое пятно.

Рявкнуло еще раз, и теперь горячее просвистело гораздо ближе ко мне. На газоне вздыбился фонтанчик грязи. Никто ничего не мог понять, но никого из них и не обучал Виктор. Я же сразу узнал звук выстрела. Не смог бы определить оружие и уж тем более калибр, но сумел понять, что стреляют и даже откуда стреляют. Из кустов у самого забора, огораживающего территорию. А после третьего выстрела, когда пуля просвистела совсем уж близко и впилась с хрустом в кирпичную кладку стены, сообразил, что стреляют, похоже, по мне.

Виктор учил, что первое, что нужно сделать в такой ситуации – определить откуда приближается война. Это я уже понял. А вот со вторым было сложнее. Можно убежать и спрятаться, конечно. Но если ты не поймешь и не узнаешь кто именно стремится тебя грохнуть, безопасность подобного поведения будет весьма сомнительна – в следующий раз, стрелок сможет подготовиться лучше и ошибок допустит меньше. Но с другой стороны, бежать на пули – тоже идиотизм. Это пусть герои в кино развлекаются. Лучшее поведение в такой ситуации – спрятаться и наблюдать. Понять что происходит. А, поскольку после четвертого выстрела кавардак поднялся страшный (кстати, четвертый выстрел чвакнул прямо у меня под ногами), я смог рвануть к зданию, вбежать в дверь, не снижая скорости и не обращая внимания на вопросительные вопли встречных как ребят, так и взрослых, выскочил с другой стороны, обогнул здание школы, и, прикрываясь всевозможными хозпостройками, кустами и прочими тактически удобными убежищами, стал пробираться в ту сторону откуда, как мне показалось, палили. Наверное, в меня.

Я подбирался к месту осторожно, тщательно осматриваясь и не высовываясь без нужды. Вряд ли таинственный стрелок все еще был на месте и ждал, пока его вычислят, но, с другой стороны, я бы оказался полным идиотом, если бы он меня заметил. И я крался что тот партизан.

Разумеется, на месте, откуда стреляли, никого не было. Как я определил, что это именно то место? Очень просто – увидел блестевшие в траве гильзы. Похоже, стрелок не особо и прятался. Просто его в суматохе никто и не заметил. Нет, ну в самом деле, даже после того, как ни в чем не повинному пацану пробило живот, даже тогда далеко не сразу все поняли что происходит. Для современного человека, живущего в цивилизованном обществе, такой грохот – это (по рейтингу) либо петарды, либо звук лопнувшей шины, либо выхлоп старого двигателя, и уж потом-потом-потом… Ну в самом деле, кому и в кого тут надо стрелять?

Я внимательно осмотрел гильзы. 45 ACP. Ни хрена себе. Либо тут сидел неведомый чикагский гангстер с пистолетом-пулеметом Томпсона наперевес (правда, тогда выстрелов и соответственно гильз было бы гораздо больше), либо стрелявший ни черта не понимал в оружии… Ну, или просто взял то, что смог добыть. А где я в ближайшем радиусе досягаемости в последний раз видел ствол, питающийся боеприпасом 45 ACP? Бессмыслица какая-то. Хотя, вполне очевидно, что некто мог спереть ствол у Капитана из кабинета, найти патроны… Ну и кто бы это мог быть и зачем ему стрелять именно в меня? Стоп, а я уверен, что в меня? Не очень. Поэтому, если я и дальше стану вынюхивать, то нарвусь на кого-то вооруженного и стану случайной жертвой идиота с нешуточным калибром в руках. По моим подсчетам у него еще, как минимум три патрона осталось, бог его знает сколько запасных магазинов, а мозгов, похоже, вообще нет.

Вновь осмотревшись, я обнаружил где именно опасный злоумышленник перелезал через забор. Сделать это было несложно – злоумышленник, кем бы он ни был – явно не был мастером этого дела. Сперва он свалился в траву, когда влез на территорию школы. Потом долго не мог взобраться обратно, скользил грязными подошвами по доскам забора. Да еще и оставил на верхушке клочок ткани. Кажется, обрывок клетчатой рубашки. Безвкусица. Экий увалень. Не ниндзя.

Я отбежал метров на двадцать в сторону и легко перебрался на ту сторону. И сразу увидел его. Он сидел на земле, привалившись спиной к крашенным доскам и плакал. Немолодой мужик лет сорока, наверное. Лысоватый, полноватый, именно в драной рубахе в клетку и изгвазданных похождениями джинсах. В трясущейся руке он сжимал именно 1911. Капитанский или нет – понять было сложно.

Как сложно было понять, почуял он мое присутствие, или просто так поднял заплаканное обрюзгшее лицо, и… увидел меня. И тут же маска боли и отчаяния сменилась выражением дикой ярости. Он взвыл – именно взвыл – вскочил на ноги, и…

Нет, я не стал дожидаться, когда ему хватит ума поднять пистолет, я сорвался с места и побежал прочь. Он – с нечленораздельным воем и ревом – за мной. Пару раз выстрелил. Естественно промазал. Странно, что себе ничего не отстрелил.

Я бежал как угорелый, петлял, менял направление. А он гнался за мной. Один раз споткнулся. Упал. Пистолет рявкнул в его руке, пуля улетела непонятно куда. Черт, этак он всю округу перестреляет. Потом он поднялся и снова побежал. Поднял пистолет на бегу, нажал на спуск. Бессмысленно. Я еще раньше заметил, что тот встал на задержку. Но моему преследователю не хватило то ли душевных сил, то ли ума перезарядить. А может, просто не было у него запасного магазина. Он продолжал гнаться за мной, я продолжал убегать, попутно пытаясь понять краем сознания, мне кажется, или я его где-то видел?

Так мы некоторое время продолжали нашу бодрящую лесную пробежку, пока он не начал уставать. Немудрено. Было очевидно, что он не из спортсменов, и проводить время за перекладыванием бумажек для него много естественнее, чем гоняться за отчаянным подростком по лесу с пистолетом в руках.

Он уже почти перешел на шаг. Как и я. Все еще держась от него на почтительном расстоянии. И стало понятно что он там бормочет.

– Мой мальчик, мой мальчик… – ревел он, вытирая слезы – вернее, размазывая грязь по мучнистой рыхлой физиономии.

Что за бред? Кто его мальчик? Я его мальчик? Поэтому он в меня стрелял и гонялся за мной с пистолетом? Чтобы обрезать генетическую метастазу в корне? Ничего не понятно.

– Ты! – заорал он вдруг. – Это ты его убил!

Этот вопль окончательно лишил его сил, и он остановился. Я тоже.

– Слышь, мужик, – сказал я, восстанавливая дыхание. – Я никаких мальчиков не убивал. Ты адресом, случайно, не ошибся?

– Убийца! – прорыдал он. И тут же, безо всякого перехода: – Мой мальчик.

Охренеть. Он был невменяем. Меня же мучил вопрос есть ли у него запасной магазин. А если есть – скоро ли он сообразит его вставить и сообразит ли вообще. И сумеет ли. Для неумелого человека, да еще в таком состоянии, – тоже задача не из простых. Судя по тому, как он держал оружие – как дырокол – не сообразит и не сумеет никогда.

Он снова посмотрел на меня взглядом полным боли и ненависти… И вот тут я его узнал. Немудрено, что не узнал сразу – и из-за того, как он теперь выглядел, и из-за того, что видал я его всего один раз и то на фотографии, улыбающимся, рядом с Капитаном. Да, это был тот самый его брат. А его мальчик, значит…

– Твой сын – паскуда, – взбеленился я. – Чего тебе от меня надо?

И вот тут… Мне точно не показалось – я увидел как между деревьями мелькнул силуэт. И я был почти уверен, что это силуэт Виктора. И такой знакомый голос крикнул (или громко прошептал в моей голове?): «Беги».

Но было уже поздно. Не знаю откуда у него взялись силы, но несчастный мужик со страшным ревом рванул вперед, догнал меня (я, если честно, растерялся) и повалил на землю. Он мог бы пришибить меня сразу, но очевидно, никогда раньше не занимался ничем подобным. Впрочем, он был взрослый, здоровенный, тяжелый. Он придавил меня к земле. Буквально всполз на меня извивающегося как крокодил на пригорок, обхватил грязными руками за шею и принялся душить. При этом он орал и ревел от боли и отчаяния. Душить он явно не умел. На самом деле, чтобы задушить человека требуется всего несколько секунд – надо не сдавливать, а двигать щитовидный хрящ наверх. Он давил. Долго давил. У меня перед глазами потемнело. Но даже сквозь темноту я увидел, как к нам приблизился и навис Виктор.

– Ну, – проговорил мой призрак, – и долго ты собираешься валяться тут и рассуждать и технике удушения? Так он безо всякой техники тебя задавит.

Мог бы и помочь, вместо того, чтобы чушь нести, подумал я.

– Если бы в каждом случае я тебе помогал, – сказал призрак, – проще было бы мне самому тебя придушить. Неужто ты позволишь этому увальню тебя задавить? Представлю себе надпись на твоей могильной плите. Умер в четырнадцать лет. Не успел ничего – даже стать неудачником. Но неудачником был задушен.

– Да пошел ты! – прохрипел я, непонятно к кому обращаясь.

Давивший меня мужик никак не отреагировал, а призрак Виктора склонился, навис, заложив руки за спину, и проговорил:

– Если ты не справишься даже с такой простой задачей, тебе и в самом деле лучше умереть сейчас. Потому что тогда такой как ты просто не выживет в этом мире. Давай, расслабься, скоро все закончится.

– Не-ет!!! – заорал я скорее яростно, чем испуганно.

Я ударил раскрытой ладонью одной руки по локтю снизу-вверх и ребром ладони другой по бицепсу другой. Душившего меня мужика перекосило, он потерял устойчивость. Захват разжался и я смог перевернуться на бок. Но он снова меня схватил. И тут я увидел торчащую у него из кармана ручку. Откуда она там взялась? Какой идиот в состоянии аффекта идет на убийство и кладет ручку в нагрудный карман рубашки? Как она ухитрилась не вывалиться, пока он карабкался через забор и бегал по лесу? Нет, у меня что сегодня, день идиотских вопросов?

Быстрым движением я схватил ручку, сдернул с нее колпачок, и ударил пером в сонную артерию. Коротко и твердо. Естественно, такому меня тоже научил сами понимаете кто. Плюс мой уже известный фантастический талант все на свете использовать не так, как ему предназначено. При надлежащем подходе и остро обозначившихся обстоятельствах я и расческой могу горло перерезать.

Много позже меня мучили всего два вопроса. Первый – как это мне хватило самообладания и мозгов снять колпачок. И второй – как я додумался и ухитрился вывернуться и отскочить в сторону до того как меня всего залило кровью?

Мой душитель повалился на бок, несколько раз дернулся и затих.

Что испытывает нормальный человек, убив другого человека? Бессмысленно задавать мне этот вопрос. Я почувствовал столько всего… И ни грамма того, чего ожидалось. Ни ужаса, ни страха, ни отчаяния, ни кошмарного осознания содеянного. Даже сожаления не почувствовал. Нет, ну в самом-то деле, что, я должен был ему позволить себя придушить? Дабы не нарушать канонов морали?

И единственное, что четко формулировалось сейчас в моем мозгу: «Надо бежать».

Я поднялся на ноги, посмотрел на бездыханное тело… черт побери – прикинул, когда его смогут найти и сколько у меня времени на побег. Потянулся было к пистолету, но потом отдернул руку. Пусть остается. Из этого пистолета стреляли по детям. Значит, даже когда найдут тело, его будут воспринимать, в первую очередь, как преступника. Какой мне от этого прок? Пока не знаю, но я чувствовал, что так будет правильно.

Надо ли говорить, что Виктор опять растворился. Странное дело, но даже тут, при свете дня, я не мог его толком рассмотреть. Может, потому что меня душили?

Я выпрямился, развернулся и побежал в сторону Шестерки. Зачем? Рискованный шаг, глупый. Но что поделать – на мне был только спортивный костюм с эмблемой Шестерки на груди и на спине. Не в этом же мне бежать? Только до первого полицейского или просто неравнодушного гражданина.

18

«Беги, Форрест, беги…»

Уинстон Грум «Форрест Гамп»

В Шестерке, разумеется, царил страшный кавардак. Хотя, в обычной школе, я так думаю, было бы пострашнее. Здесь ребята все-таки были приучены к какой-никакой дисциплине и подчинению. Впрочем, беготни и бессмысленного мельтешения и так хватало.

Стоило мне, мокрому и грязному, возникнуть на пороге, один из воспитателей набросился на меня с ревом:

– Ты где был?!

Я постарался как можно правдоподобнее изобразить ужас на лице, расширил глаза и залепетал:

– Там… Там стреляли. Одного пацана подстрелили… Я убежал… Не знаю.

– Черт! – рявкнул воспитатель. – Марш в свою комнату. И не выходить до распоряжения.

Он умчался куда-то, очевидно, изображать бурную деятельность и делать вид, что контролирует ситуацию. Я, не менее стремительно, рванул в свою комнату.

Мои соседи были на месте, но у меня не было ни времени, ни желания для общения. Я просто быстро переоделся, напихал в рюкзак кой-какие вещи.

Пацаны пытались было со мной поговорить, обсудить происшествие, но мне было не до того. Правда, единственное, что я смог – переодеться во все сухое и кое-как собрать рюкзак. И тут за мной пришли. Двое воспитателей сразу.

– Пошли, – сказал один из них. – Капитан вызывает.

Ну и что мне было делать? Наброситься на них, вырубить и сбежать? Я тяжко вздохнул и послушно поплелся следом. Рюкзак, увы, пришлось оставить. Хотя, вряд ли он бы мне сейчас помог. У меня и вещей-то никаких особо не было.

Секретарши на месте не оказалось, так что мы прошли прямо в кабинет Капитана.

Сам Капитан стоял лицом к окну и, очевидно, озирал окрестности. А может, корчил рожи собственному отражению в стекле – мне не было видно.

– Идите оба, – сказал он, очевидно, воспитателям. – Полиция уже едет. Встретите и сделаете все, что нужно. Никто из воспитанников не выходит из комнат до особого распоряжения.

Не говоря ни слова, воспитатели вышли.

Я стоял посреди кабинета. Капитан молчал. Я украдкой глянул на его оружейный фетиш-стенд. Одинокая Беретта смотрелась там сиротливо и неуместно. На месте 1911 не осталось даже вмятины или пятна – только асимметрия расположения оставшегося ствола указывала на то, что чего-то не хватает.

– Ты цел? – все так же не глядя на меня спросил Капитан.

Я подумал было страшно удивиться, но каким-то очень задним и первобытным мозгом почуял, что сейчас время для односложных ответов и минимальных реакций.

– Да, – ответил я.

– В курсе что произошло?

– Да.

Наконец он повернулся. На его лице застыло выражение… даже не знаю как описать. Словно ему хотелось и удавить меня, и прижать к груди, и пожалеть, и стереть в порошок, и все одновременно. Короче, выражение, говорившее не просто о крайней растерянности и незнании как жить дальше – выражение внезапной и абсолютной потери понимания вселенной и порядка вещей в ней. Нет, получилось не короче.

– Ты в курсе, что стреляли в тебя? – спросил он.

Я-то был в курсе, но вот откуда это было известно ему? Впрочем, тоже можно предположить.

– Это мой брат, – сказал Капитан звенящим голосом. – Его сын… Он покончил с собой. Повесился в гараже вчера ночью. Одни врачи говорили, что у него после… Ну, после того инцидента что-то в голове перемкнуло. Другие утверждали, что из-за повреждений гениталий функции никогда не восстановятся…

Я молчал. Просто потому что не знал что сказать и как реагировать. Решил пока не реагировать никак. Просто стоял и смотрел на Капитана.

– Мой брат сегодня пришел в мой кабинет, – продолжал он. – Можно сказать – прокрался. Меня не было на месте. Он украл пистолет. – Капитан пустым взглядом посмотрел на оружейный стенд. – Украл пистолет. Он хотел… Я думаю, он собирался тебя убить.

Я молчал.

– Мой брат совсем не умеет стрелять, – говорил Капитан. – Но…

Я по-прежнему молчал, попутно прикидывая сколько у меня времени до того момента, как труп его брата обнаружат в лесу. И как скоро поймут как он погиб. Имея при себе пистолет, проткнуть себе сонную артерию ручкой… Слабо похоже на самоубийство. И как быстро Капитан узнает, что я был в лесу? И сколько времени ему понадобится, чтобы сложить два и два? На все вместе – несколько часов.

– Я вот все думаю, – говорил Капитан. – Ты такой умный, красивый, замечательный. Но тебе не кажется, что ты притягиваешь к себе все дерьмо во вселенной? Причем так, что это дерьмо валится и на тебя, и на окружающих.

Я молчал.

– Ну, что ты молчишь?! – взревел он. – Тебе нечего сказать? Ты не знаешь? Или тебе просто наплевать?

– Я…

– Нет, лучше молчи.

И я бы промолчал. Но вдруг почувствовал, что это будет неправильно. Почему? С чего я это взял? Или опять тень Виктора прошмыгнула за окном, подсказывая мне очередной психологический выверт?

– Я не знаю кто я и откуда, – сказал я. – Меня подбросили в приют в младенчестве…

– Я сейчас расплачусь, – пробормотал Капитан.

– Не расплачетесь, – спокойно возразил я. – А если и расплачетесь, то не по этому поводу. У меня был Учитель – он оказался серийным убийцей. Был друг – его загнали до смерти на уроке физкультуры. Наверное, еще до своего рождения, я наступил Богу на больную мозоль. Не знаю. Может, было бы лучше, если бы ваш брат не промазал? Во всяком случае, тот пацан, которого он подстрелил, ни в чем не был виноват. Может, меня и впрямь стоило бы…

Я сделал вид, что изо всех сил сдерживаю слезы. Нет, ну не сволочь ли? Еще какая. Но, если реальность, яростно противоречащая американскому кино и комиксам, нас чему-то и учит – так только тому, что козлы живут дольше и лучше. А хорошие парни дохнут как мухи ради всякой фигни. И если в нашем мире быть сволочью – значит выживать… Что ж, не я создал этот мир таким, какой он есть. И вряд ли мне когда-нибудь достанет самонадеянности попытаться всерьез этот мир изменить. Приспосабливаемся. Кто как может. Я вот – играя на чувствах отставного вояки, чьего брата убил не более часа назад. Я бездушный ублюдок. Знаю.

Капитана, кажется, проняло. Он посмотрел на меня, и взгляд был обычный – измученный, полный боли и сочувствия. Черт, годик такого общения, и он бы меня усыновил, наверное. На фиг кому такое надо?

– Оставайся здесь, – велел он мне. – Я пойду встречать полицию. Из кабинета – ни шагу. Тут ты в безопасности.

Вот уж сомневаюсь. Во всяком случае не после того момента как обнаружится труп в лесу.

Капитан посмотрел мне в глаза, потом приблизился, положил руку на плечо и проговорил:

– Бедный мальчишка.

А затем стремительно вышел. Должно быть, роняя на паркет скупую мужскую слезу. Нет, прав был Виктор – вот что у людей за манера, из них прут эмоции в самый неподходящий момент. Это тоже механизм выживания сложившийся в результате мутации первобытного человека в лоха?

Короче, в кабинете я сидел не более пятнадцати минут – хотел убедиться, что Капитан ушел достаточно далеко. Затем принялся обшаривать все – ящики стола, шкафы, одежду. Во внутреннем кармане капитанского пиджака (странно, почему он его не надел?) обнаружился бумажник. Я выгреб всю наличность. В углу высился сейф – мрачный и монументальный. Ключи лежали в верхнем ящике стола. Нет, тут и впрямь содержат малолетних преступников, или это загородная резиденция золотой молодежи? В сейфе ничего, кроме личных дел воспитанников и финансовых документов не было. Я отыскал свой файл и запихал за пояс. Зачем? Сам не знаю.

Подумал – не прихватить ли Беретту? Но не стал. Патронов в сейфе не обнаружилось – то ли их тут и не было, то ли Капитан, после выходки братца, их спрятал понадежнее. Идиот. Раньше о таких вещах надо было подумать.

Все, хватит. Я открыл окно (благо первый этаж), выглянул, осмотрелся. На улице никого не было. Осторожно перебравшись через подоконник, я аккуратно прикрыл за собой окно. Зачем? Дурацкий вопрос – чтобы не сразу догадались в каком направлении я испарился. Сперва поищут в комнате, потом обшарят все здание…

Бегом, постоянно озираясь, я пересек лужайку, рванул к забору, перебрался на ту сторону… И побежал. Куда? Зачем? Что дальше? Я не имел ни малейшего представления. Знал только одно – это единственный доступный для меня сейчас выход.

Ближе к вечеру, усталый, голодный и измотанный, я добрался до какого-то маленького городка. В городке был вокзал. Но сначала надо было поесть и переодеться. Все это я делал быстро. Жители маленьких городков – намного более обеспокоенные граждане, нежели жители мегаполисов. Если в мегаполисе одинокий пацан может шляться хоть всю ночь по улицам и ему никто слова не скажет, то здесь – все обращают внимание, интересуются, норовят все узнать, схватить за руку и вызвать полицию. Я готов был вырваться и убежать в любом случае. А в крайнем – попытаться убить. Это я уже умел. Но обошлось. Я, почти не вызывая нездорового интереса, купил два хот-дога и колу у уличного торговца с тележки, приобрел себе куртку и рюкзак на нелегальном мигрантском рынке. А потом отправился на вокзал и купил билет до первого крупного города. Сел в поезд, но на полдороги вышел, перешел на другой путь и купил себе билет до другого крупного города. Следы запутывал.

19

«Лучшая мотивация для развития – это когда тебе нечего жрать».

Дядюшка По

Виктор рассказывал про рабство, неволю и прочие веселые места и положения человеческого духа в которых, по идее, этот самый дух либо гибнет (если к нему не прилагается хотя бы немного мозга), либо закаляется. Либо и то и другое – и гибнет, превращаясь во что-то совершенно иное, иногда даже неприятное, и закаляется, становясь, при толике разума, совершенно циничным и пропитанным махровой мизантропией. Я таким родился. В смысле с цинизмом и мизантропией на хвостиках хромосом. Хорошо это или плохо, вопрос бессмысленный и имеющий множество подвопросов. Хорошо для кого и для чего? Для меня? Не знаю. Мне просто не с чем сравнивать. Слепой от рождения ощущает свою неполноценность только благодаря постоянному напоминанию со стороны окружающих. Плохо для окружающих? Но простите, при таком складе характера и такой помятой карме, как у меня, мне на них откровенно наплевать. Хорошо или плохо вообще бывает только в Библии. А Библия… Многие по ней пытались жить, но мало кто выживал. В основном там все ведется к тому, чтобы сдохнуть. Чем вам не суть любой религии?

Виктор объяснял многое и учил многому – в том числе и необычному, опасному, вогнавшему бы в ужас всяких там психологов и педагогов. Но к жизни на улице он меня не готовил. То ли сам не знал, то ли забыл, то ли просто не считал, что оно мне когда-нибудь понадобится. Или просто не успел.

Кто жил на улице, тот меня поймет.

Если разобраться, до этого момента я постоянно был прикрыт, всегда находился в некоем коконе. Как и любой ребенок, подросток… да и вообще обычный человек. Я мог сколько угодно возмущаться и презирать свою жизнь в приюте, а потом и в Шестерке. Мне могло казаться, что там я – белая ворона, изгой, выродок – оттачиваю свое искусство выживания. Потому что, елки ж палки, я настолько, блин, не такой как все, настолько отличаюсь от этого скучного серого быдла, от людей, что мне просто необходимо научиться выживать среди них. Актуально пока не столкнешься с реальными, простыми и банальными опасностями. Можно сколько угодно рассуждать о тактике ведения боя и философии войн, о политике и прочем дерьме – ровно до того момента пока сам там не окажешься, не полетят в твою сторону пули и шрапнель, пока не станут рваться рядом гранаты и другой точно такой же придурок, сам отчетливо не понимая на кой ляд оно все ему надо, перепуганный насмерть, не затеет от страха тебя убить. Можно сколько угодно, мусоля во рту зубочистку после избыточно сытного ужина, сидеть и философствовать про демографическую ситуацию и голод, про то что где-то кто-то там в каких-то лагерях и отдельно взятых странах, и надо им как-то… помочь? Посочувствовать? Да, точно – посочувствовать. Чтобы не напрягаться и не поднимать задницу. Ну да, посочувствовать… прорыгавшись после собственного обжорства. Но все это ровно до того момента, пока у тебя самого есть что жрать. Как только оно исчезает – вот тут-то реальность проступает во всей ее красе.

Интересно, сколько раз в течение своей жизни неглупый человек обнаруживает, что до этого момента он был совершенным идиотом? Я думаю, много. Вспоминаешь себя прошлого и думаешь каким кретином жил, какая чушь вертелась у тебя в башке, какие мысли глупые и убогие, наполненные подростковым пафосом и убежденностью, будто понимаешь все на свете, заполняли твой такой, оказывается пустой и даже гулкий череп. И неловко становится перед самим собой. И кажется, что вот теперь-то вот, наконец, ты осознал, понял, поумнел, черт его возьми. Что теперешние твои мысли правильные, прибавилось мудрости и прочего опыта. Пока снова не обнаружишь себя совершенным идиотом. И снова. Суровая реальность имеет дурацкое свойство – подкрадываться. И не то чтобы она делала это специально, ни фига. Просто мы настолько глухи, слепы, тупы и самонадеянны, что даже если бы она громко топала подкованными сапогами – ни черта бы не услышали.

Сколько бывает таких жизненных этапов? Я думаю, если у человека есть хотя бы чуточка мозгов – много.

И вот я оказался на улице. Мне некуда было идти, некуда возвращаться, не к чему себя привязать ни духовно, ни территориально. Приют, Шестерка – они были для меня если и не домом в обычном смысле этого слова, то уж наверняка некой точкой возврата. У меня была еда, крыша над дурной башкой, одежда. А теперь вот выяснилось, что я – весь из себя такой умный и хитро обученный Виктором – в основе своей точно такой же как и все люди. Мне точно так же надо жрать, надо прикрыть задницу, я точно так же мерзну по ночам, меня мочит дождь. Черт, спустя неделю полуголодного существования на улицах большого города, до меня дошло, что все эти бомжи знают о выживании в сто раз больше моего. Для меня было шоком то, что я уже несколько дней не был в душе. От меня воняло! Это бесило и шокировало одновременно.

Но у меня было преимущество. Мне не надо было учиться воровать. В основном, когда человек учится воровать, он борется со своим страхом – страх так его сковывает, он так боится быть пойманным, что буквально вопит всем своим видом «Я вор!». Я не боялся.

Я, все-таки, был, благодаря Виктору, волчонком, обученным функционировать в человеческом обществе. Большинство бомжей, как ни крути – алкоголики, наркоманы, утративший почти все человеческое сброд. Они отчаялись, они не смотрят по сторонам. Но главное – они живут не потому что хотят жить, а потому что боятся умереть. А кто думает, что это одно и то же – тот идиот.

Правда, все эти мои архипреимущества проявились не сразу.

Сперва я отчаялся – когда мерз и голодал, когда не знал в какой угол забиться на ночлег. Мне было так тошно, что я готов уже был вернуться в Шестерку. Или просто пойти в ближайший полицейский участок и сдаться. Если разобраться, что они там могли со мной сделать? Даже учитывая все мои прегрешения. Я совершил убийство в целях самообороны. Я спасал свою жизнь. Большой и страшный мужик с пистолетом хотел меня грохнуть – я его убил. Ну и что?

Чем дольше я мерз и голодал, тем очевиднее мне казался такой выход. И в последнюю, самую холодную и мокрую ночь, когда я залез под какой-то забор и пристроился между двумя трубами отопления. С труб капало, некоторым частям моего давно немытого тела было очень жарко, некоторым – холодно. Мне казалось, что я, наконец-то, простудился, и что если я завтра же не пойду сдаваться, то скоро попросту сдохну тут, на помойке. Я почти уже было решился, что вот все – завтра пойду в полицию.

И вдруг мне стало хорошо. Я принял решение. И болезнь (если она вообще была) как будто отступила. Наверное, я бы так и сделал, если бы…

Сквозь закрытые веки я увидел какое-то мельтешение света. Открыл глаза. Недалеко от меня, прямо на мокрой траве, горел костер. В огне корчились старые ящики, какой-то мусор, доски. Интересно, кто этот тут ухитрился развести костер? Да еще и так, чтобы я ничего не заметил, пока он не разгорелся.

Я протер глаза. Не знаю даже, удивился я или нет, увидав на самой границе окружающей тьмы и света от костра сидящую на корточках фигуру. Виктор. Настырный призрак опять явился.

– Ты усложняешь, – почти шепотом, но очень отчетливо произнес призрак, моментально почуяв, видимо, что я больше не сплю. – И упрощаешь одновременно. Все твои страхи – не более чем страх человека, оказавшегося в незнакомом месте и столкнувшегося с непонятными обстоятельствами.

– Я замерз, – пробормотал я.

– Так найди место потеплее, – сказал призрак.

– Легко сказать.

– Конечно, легко, – совершенно серьезно проговорил он.

Я некоторое время размышлял над тем издевается он или нет. Если бы это был реальный Виктор, я бы почти наверняка сказал, что издевается. А этот… Проклятье, я до сих пор не понимал как относиться к моим видениям.

– Я голодный, – снова пожаловался я.

– Так раздобудь еды, – парировал призрак. – Укради, заработай, съешь бомжа, наконец. – Он хихикнул. – Все лучше, чем лежать тут и ныть, что тебе ее не принесли прямо в пасть.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но он меня опередил:

– Да-да, знаю. Легко сказать. Но, с другой стороны, а чего ты ждал? Что сможешь жить обычной жизнью и при этом стоять в горделивой позе мол «Я не как все»? Посмотри вон туда, – он махнул почти невидимой в темноте рукой в сторону далекого жилого квартала. – Там живут обычные люди. Они сидят в тепле, у них есть крыша над головой, еда. И уверенность в завтрашнем дне. Не разумная, нет – такой не бывает – просто глупая уверенность, что завтра все будет так же. На протяжении всей своей истории люди доказывали себе, что так не бывает, но так и не доказали. Войны, кризисы, эпидемии, болезни. И все равно они как макаки в зоопарке уверены в завтрашнем дне. Хочешь к ним? Это твой выбор. То есть, будет твоим, если ты его сделаешь.

– А лучше быть бомжем и сдохнуть на улице?

Виктор помолчал какое-то время.

– Ты никак не поймешь, – сказал он, наконец. – Не бывает просто правильных и неправильных решений. Ничто не может быть правильным или неправильным само по себе. Все зависит от обстоятельств в которых эти решения принимаются. Если ты, нырнув под воду, примешь решение вдохнуть – скорее всего захлебнешься и утонешь. За все приходится платить. Ты можешь сейчас принять решение стать простым человеком. Вряд ли у тебя это выйдет, но даже если предположить, что выйдет. За такие решения приходится расплачиваться своей уникальностью и свободой. Если ты сдашься, даже если Капитану не хватит сил и влияния упечь тебя в психушку, даже если ты сам не сорвешься рано или поздно. Ты проживешь обычную жизнь, женишься, у тебя, может, будут дети. Может, тебе понравится, может, нет. Может, ты будешь работать в офисе, станешь банкиром или еще кем, отрастишь брюхо, тебе станет казаться, что ты очень важный человек. И может быть, ты состаришься, и будешь таскать в себе кучу обычных болезней, а потом умрешь от одной из них…

Он замолчал надолго. Я уж подумал было, что ему нечего больше сказать, но он продолжил:

– Все это тоже выбор, тоже решение. Ты прекрасно знаешь, что даже если тебе кажется, что ты не делаешь выбор, ты его все-таки делаешь. По умолчанию. И ты знаешь, в той перспективе, что я тебе сейчас описал, нет ничего плохого. Обычная жизнь. Но и интересного в ней тоже ничего нет.

– Нет ничего для чего стоило бы жить, – проговорил я. – И ничего ради чего стоило бы умирать.

– Точно. Ты вот давеча подумал, что бомжи живут потому что просто боятся умереть. Очень часто обычные люди живут так же.

Костер трещал. И шипел. Дождь капал редкий и холодный, но огонь, почему-то, не гас. Хотя, я, кажется, ни разу не видел, чтобы призрак подбрасывал в него дрова. Собственно, это правильно – зачем бы это призраку поддерживать огонь? А зачем ему вообще разводить костер?

– Кто ты? – спросил я у призрака.

– Что? – он не понял или не услышал.

– Я спрашиваю, кто ты такой? Ты уж точно не Виктор. Но ты… Как будто он. И не он одновременно. Я тебя чувствую, но не понимаю.

– И это правильно, – кивнул он. – Я и он и не он одновременно.

– Ты – мое видение?

– И это тоже, – согласился он. – Только я очень своенравное видение.

– Это шизофрения, – вздохнул я.

– Нет. Шизофрения – это раздвоение личности, голоса в башке и тому подобное. Когда видишь что-то – это либо галлюцинация, либо сон.

– А ты?

– Я – форма взаимодействия.

– Чего?

– Если тебя мучает жажда, ты примешь воду из любых рук, или сперва потребуешь личное дело того, кто протягивает тебе стакан?

– Я пытаюсь понять, не сошел ли я с ума, – вздохнул я.

– Ну и как, получается? – усмехнулся он.

– Не очень, – печально пробормотал я. – Судя по твоим уклончивым ответам, я сам себе морочу голову.

– Блестящий вывод, – сказал он. – Вот тебе еще один. Нельзя выяснить сошел ты с ума или нет – можно только принять решение, являешься ли ты сумасшедшим. Или позволить себя убедить. Люди называют себя нормальными… Комплексы, психозы, самообман, религиозные потуги… Что такое норма? Если быть нормальным – значит, быть скучным идиотом, а стремится к чему-то необычному означает стать психом, что ты выберешь?

Я не знал, что ответить. Мне стало тепло, хорошо и спокойно. Впервые я почувствовал, что от этого призрака исходит какое-то ощущение, чувство… Не знаю как сказать. Меня никогда в жизни никто так явно не любил, но… Интересно, обычный ребенок, когда он сидит дома и в тепле и все у него хорошо, и он ловит на себе взгляд любящих родителей… Каково это? Правильно – становится очень спокойно и можешь смело засыпать.

А наутро я проснулся и обнаружил на мокрой траве большое выгоревшее пятно. Кажется, кто-то тут ночью жег костер.

20

«Никакого тебе шика, никакого комфорта… Почему мы должны жить в такой дыре?»

Полли, шурин Рокки Бальбоа

Многоквартирные дома бывают разные. Бывают высоченные, с пентхаузами наверху, многослойной охраной, стерильными парковками и прочим. Бывают просто цивильные и приличные – без претензий, – но с чистыми подъездами и консьержами внизу. Бывают трущобы – грязные, облезлые, с обязательным наркоманским притоном, пьяными скандалами, отчетливо слышными за тонкими дверями. Мне нужно было что-то среднее между трущобами и простым приличным домом.

Разумеется, можно было бы выбраться за город и отыскать там пустующий в межсезонье коттедж, обосноваться на какое-то время. Но это была бы глупость. Когда не знаешь местности, никогда не угадаешь кто из соседей заподозрит неладное в том, что в доме их знакомых горит свет и все такое, хотя сами знакомые вроде как уехали и скоро возвращаться не собирались. А у меня не было ни сил, ни возможности тратить время на разведывание местности.

Я нашел дом. Я вычислил квартиру. Два дня наблюдал по вечерам за окнами – свет не зажегся ни разу. Мне это подходило.

Квартира была последняя, под самой крышей. И это было правильно. Потому что в квартиру на первом этаже влезть, может, и легче, но и много проще быть замеченным. Да и выбитое стекло легко вызовет подозрения у обычных прохожих.

Виктор не учил меня непосредственно воровать. Кража – это тоже разновидность искусства. Хотя, те, кто оказался обворованным и те, кто стоит на страже чужого добра так не считают. Но тут опять же все зависит от точки зрения. Ну и от того у кого власть.

Я умел вскрывать замки – не все, только достаточно простые. Умел входить в незнакомое помещение – этому он меня учил обстоятельно. Осматриваться, замечать ловушки, которые на самом деле являются ловушками, и ловушки, которые являются просто вещами, но могут в ловушку превратиться в определенных обстоятельствах – что-то, что может загрохотать, зашуметь, попасться под ноги.

В избранном мной для совершенствования навыков и умений подъезде консьержа, хвала небесам, не было. Но я все равно вошел не сразу – сперва долго всматривался с безопасного расстояния, сканировал местность – чтобы дворники не увидели, бдительная от безделья и злобы старуха в окно не заметила и тому подобное. Правда, вскоре мне стало казаться, что я просто тяну время. И тогда я рванул.

То есть, это я морально рванул. На самом деле, приняв вид беззаботный и расслабленный направился к подъезду с таким видом, будто не собираюсь делать ничего неприличного. Спокойно вошел. Навстречу мне никто не попался. Вошел в лифт. Один. Поднялся на последний этаж. Остановился перед дверью выбранной квартиры.

Лифт уехал, а я стоял и прислушивался – кто есть за дверями соседних квартир, не собирается ли кто выходить, не сопит ли, подсматривая в глазок. Все было тихо. Тогда я приблизился к двери моей квартиры и принялся ее осматривать. Стальная. Но замок простой. Никаких признаков сигнализации. То есть, может она и была, но… Обычно (насколько я могу судить) люди выставляют такие вещи напоказ. Вполне разумно. Лучше отпугнуть вора, чтобы он пошел попытать счастья у двери попроще, чем позволить сигнализации завопить, полиции того вора сцапать (что тоже еще гадательно), но дверь все-таки останется раскуроченной. Вполне себе разумная помесь «Не введи ближнего в искушение» со здоровым житейским эгоизмом.

В общем, я собрался с духом и принялся за замок. На него у меня ушло, черт побери, двадцать минут. Но я справился. Дверь открылась и я прошмыгнул внутрь. Захлопнул дверь за собой и замер, осматривая предстоящее к разграблению помещение. Осматривал все, старался заметить хоть какой-то подвох. Не увидел и не заметил.

Тогда я осторожно начал двигаться по комнатам.

Квартирка оказалась достаточно средняя (насколько я, как воспитанник приюта и беглец из исправительного заведения мог судить). Обычная мебель, давний ремонт. Две комнаты, чистенькая кухня, ванная, сортир. Для меня – просто райское гнездышко. Хотя бы на день.

Я обошел квартиру несколько раз, прежде чем позволил себе немного расслабиться. Судя по слою пыли и затхлому воздуху, хозяев не было давно. Правда, если следовать жесткой логике, они и вернуться могли в любой момент, но тут уж…

Воды ни в ванной ни в сортире не было, но я достаточно легко решил этот вопрос, открыв вентили общего водоснабжения. И сразу же полез под душ. Благо в ванной обнаружились и мыло, и шампунь, и зубная паста, и щетка. Собственно, почему бы и нет?

Боги, как же мне было хорошо! Я отмылся, потом прямо как был в чем мать родила пошел по комнатам искать во что бы одеться чистое. Не знаю уж – то ли я подрос за это время, то ли хозяин был мелковат, но одежда для меня нашлась. То есть не прямо точно по размеру, но джинсы на мне не трещали по швам и не норовили свалиться при каждом шаге. Как и все остальное. Нашедшиеся в шкафу кроссовки оказались великоваты, но не может же везти во всем.

Итак, отмывшись и переодевшись, я принялся обыскивать квартиру. Должен признаться, обыскивать чужое жилье – чертовски занимательное занятие. Спустя несколько часов я знал как выглядят хозяева, сколько их вообще, мог предположить куда они уехали и все такое прочее. Но я обыскал квартиру дважды, В первый раз – поверхностно, обычно. А во второй… Во второй – как учил Виктор. То есть не то чтобы он учил меня обыскивать квартиры – он учил как смотреть, как искать, учил ставить себя на место хозяев. Зачем? А мало ли где что может быть припрятано. Хотя, в эпоху банков и прочих деньгохранилищ рассчитывать найти в пустующей квартире приличную сумму денег – по меньшей мере наивно. Но люди часто забывают мелкую наличность в карманах пиджака, куртки и прочего висящего в шкафу. Не все люди, но многие.

Так и случилось. Я смог откопать скромную сумму, которой мне вполне хватило бы на поход в магазин. На заказ пиццы по телефону – вряд ли. Расточительно и опасно. Но на сносный, по моим меркам, обед – более чем.

В общем, я оделся во все хозяйское и пошел за продуктами, прихватив запасной набор ключей, найденный на крючке в прихожей.. Соблюдая все ту же осторожность, сканируя окружающее пространство. Сегодня мне везло. Вскоре я вернулся с тощим пакетом при колбасе, багете, бутылке кетчупа, большого ведерка с мороженым и неизменной двухлитровой бутыли Кока-Колы. Черт, иногда начинает казаться, что цивилизация держится на этих самых двухлитровых бутылях колы.

Сказать честно, это было на грани идиотизма. А мое намерение остаться в квартире на ночь и вовсе граничило с безумием. Но я так устал, вымотался, промерз и прочее, что мне было уже плевать.

Конечно, риск был. Но риск есть всегда. Стоит начать раздумывать, и всегда найдется разумная причина ни черта не делать. Как говорил Виктор, основное правило дзен-геометрии: «Кратчайшее расстояние между точками – вообще никуда не ходить. Авось вторая точка сама к тебе приползет». Как в той же дзен пословице для лентяев про реку и проплывающий труп врага. Может, и приползет, и проплывет. Через миллион лет.

И я остался. Я нажрался так, что живот свесился набок. Я нашел в хозяйском баре бутылку виски, открыл ее, плеснул себе в стакан, пригубил, поморщился… Потом долил в стакан колы. В общем, открывал мир заново и открывал в этом мире все то, что другим людям давно уже известно.

Через час я был уже совершенно пьян, сыт и забылся блаженным сном на диване, даже не подумав пойти в спальню. Плевать.

Утром я проснулся с некоторой мутью в голове, но в остальном вполне довольный жизнью. Оставалось решить как быть дальше. Понятно, что оставаться тут я не мог. Идти было особенно некуда. Я не могу снять комнату в отеле, не могу арендовать жилье. Малолетка. Даже если бы у меня были деньги и документы. Продолжать так же искать и вскрывать квартиры? Ну, надо быть честным с самим собой – на этот раз мне просто повезло. Рассчитывать на везение можно только от отчаяния либо будучи полным кретином. Бдительная старуха, нежданно вернувшиеся хозяева… И что? Меня поймают, скрутят (если у них получится) и сдадут в полицию. Куда я и сам еще вчера ночью собирался, но призрак меня отговорил.

Нет, возвращаться в Шестерку мне не хотелось. Теперь почему-то не хотелось. Значит, придется что-то придумывать.

Я снова пошел в душ (черт, какое это, все-таки, счастье), почистил зубы, привел себя в порядок, оделся. Но, перед тем как уходить, решил еще раз обыскать квартиру. Во-первых, хотел уничтожить все следы своего пребывания. Сам не знаю зачем. А во-вторых, хотел поискать что-нибудь интересное и могущее пригодиться для жизни на улице… ну, или где там я окажусь.

Когда-то давно, когда мы с Виктором только познакомились и он выкладывал передо мной образцы холодного и огнестрельного оружия, а я с совершенно щенячьим восторгом все это трогал, брал в руки, осматривал, он сказал мне: «Каждый мужик в душе хотя бы немного остается мальчишкой. У самого мирного обывателя нет-нет, да и найдется в ящике письменного стола охотничий нож, пистолет, или еще что. Просто такими нас создала природа и по-моему, глупо это отрицать и еще глупее пытаться нас переделать».

Нож нашелся. Не то чтобы охотничий или боевой, скорее туристический, но достаточно острый и хорошо лежащий в ладони. Кухонные ножи, конечно, тут тоже были, но кухонный нож не всегда удобен, да и таскать его с собой… У меня был свой небольшой складной перочинный ножик, и, в случае чего, я мог бы и при его помощи наделать дел (Виктор учил меня использовать в драке многие странные предметы), но этот нож мне понравился больше. И я его забрал.

Больше ничего тут не нашлось, или я не смог найти. Так что оставалось только поблагодарить неизвестных (слава шайтану) хозяев за гостеприимство и этим самым гостеприимством не злоупотреблять.

21

«Рыба ищет где глубже, а человек ищет где рыба. Главное – чтобы это не оказалась акула»

Жак Ив Кусто

Думаю, для каждого умеющего более-менее логически соображать человека понятно почему для бомжей так привлекательны вокзалы, рынки и прочие суетливые места. Строго говоря, таких мест много больше, и привлекательность их варьируется по многим факторам. Где-то можно клянчить мелочь. Где-то можно что-то стянуть. Где-то – просто переночевать и согреться.

Существуют столовки для бездомных, ночлежки, какие-то там реабилитационные центры и прочие места. Туда мне соваться не стоило. Вернее, я пока не хотел. Как ни странно, я перестал стремиться в тепло и уют, под защиту. То есть, тепло и уют мне бы не помешали, но защита… Слишком ярко подтвердилось на практике утверждение Виктора о том, что абсолютной защищенности не бывает – бывает иллюзия защищенности. Если слепому от рождения человеку неким способом вернуть зрение, а потом снова лишить – он все равно уже будет знать, что есть цветной мир, яркий свет и много такого о чем он не подозревал бы, не подари вы на время ему зрение. С иллюзией защищенности точно так же. Это нечто вроде психической слепоты. Но я, наверное, от природы был рожден с очень зрячей психикой. Один их пунктов моих проблем и непохожести. И если обычный подросток в моем положении стремился бы в тепло, в уют, к защищенности, то я стремился как можно лучше научиться выживать и защищать себя насколько это было возможно.

Да, я попрошайничал. Да, я воровал. Да, ходил немытым и вонял. Да, мерз по ночам. Но – то ли благодаря Виктору, то ли его призраку, а может, просто от природы – понимал, что никто и ничто мне не поможет. И если я сейчас пребываю в таком положении, значит, это все, чего я пока достоин. Все, что я могу себе обеспечить. Не нравится? Старайся лучше. Придумай что-то, найди выход. А не можешь – значит, дальше свинарника путь тебе заказан.

Разумеется, даже в четырнадцать лет я понимал, что все не так просто и однозначно. Вокруг меня было цивилизованное общество, социум, который выработал целую многоступенчатую систему защиты, помощи и прочего. Люди поддерживали друг друга – и это правда, помогали друг другу – и это тоже правда. Я, собственно, никогда и не считал обычных людей сволочами или уродами. Они жили в своей стае по своим правилам и тем самым поддерживали друг друга. Только вот мне в эту стаю вход был заказан. Я мог бы туда затесаться, мог втереться в доверие, мог прикинуться одним из них. Но для этого мне не хватало опыта и возможностей. Оставалось лишь учиться и ждать момента.

Пару месяцев я прожил в одной христианской общине. Было познавательно и даже забавно. Меня кормили, мне предоставили койку и крышу над головой и – вот смех – не задавали вопросов. То есть, не то чтобы не задавали – я научился уклоняться. Стоило кому-то попытаться вызвать меня на откровенность и попытаться расспросить о прошлом, я моментально включал насупленного страдающего от не пойми чего подростка. Кажется, получалось достаточно натурально. Меня неизменно оставляли в покое. Может, они принимали меня за жертву сексуального насилия (что отчасти было верно). Может, за жертву бытового насилия. Может, за жертву бытового сексуального насилия – то ли меня папа насиловал, то ли бабушка заставляла раздеваться и ложиться к ней в постель. Мерзкие мыслишки? Но простите, мало кто представляет сколько мерзости обитает в нашем мире за закрытыми дверями благополучных семейств, и в наших головах. Просто об этом не принято ни говорить, ни писать, ни задумываться.

Единственное что от меня требовалось – верить в Бога. Ну, или делать вид, что веришь. Забавно – многие люди искренне верят. Многие – нет. Но никому не приходит в голову прикинуться в ту или иную сторону. Почему? Почему люди так стремятся выставить свои убеждения напоказ и так жаждут, чтобы все вокруг с ними соглашались? Я просто прикидывался.

Вопрос верю или не верю я в Бога мне всегда казался нелепым. Как можно верить в то, чего не понимаешь. Верю ли я в то, что я чего-то не понимаю? Конечно, я же не полный идиот. Но при таком раскладе название уже не имеет значение, и все превращается не более чем в общее место. И потом, верить в Бога и хорошо к Нему относиться – по-моему, совсем не одно и то же. Дьявол вон тоже верит в Бога, только в этой вере нет ни капли уважения или, тем более, любви. Я, конечно, не Дьявол, во мне нет ни силы мятежного ангела, ни желания попонтоваться и встать в горделивую позу на фоне Вселенной. Это не мое. Я ни за, ни против Бога. Чтобы быть против чего-то настолько абстрактного, непонятного и запредельного, нужно быть совсем без мозгов. Равно как и чтобы быть за. В моем отношении к Богу никогда не было живого интереса. Это как отношение к отцу, который много лет назад трахнул твою мать, а потом про все это и забыл. Кто-то станет его разыскивать. Зачем? Чтобы поворочать тонны три неловкости и попыток наладить общение с совершенно посторонним и ненужным человеком? Я никогда не испытывал тяги к подобным тошнотворным душевным порывам. Ему нет дела до меня, мне – до него. Мы не нужны друг другу. В конце концов, я пасынок Вселенной. И не очень любимый. Ей плевать на меня, а я прекрасно могу прожить самостоятельно. Так зачем делать вид и городить дополнительную кучу вранья? Без нас его мало что ли?

Но если для того, чтобы тебя пустили переночевать, да еще накормили, да еще предоставили чистую постель, да еще выдали кое-что из одежды, надо прикинуться рабом божьим… Знаете, пару дней поголодав, вы готовы прикинуться кем угодно.

И жил я в этой общине, и, можно сказать, горя не знал. Но, во-первых, я понимал, что рано или поздно мне придется таки отвечать на их вопросы о моем происхождении. А во-вторых, ну не оставаться же мне вечно в обществе сих овец господних. Я же по природе, все-таки, хищник.

Большую часть времени в общине я был занят скобрежкой, поломойством, сбором пожертвований… Черт, вот что получалось у меня особенно хорошо – стоило кому-то увидеть мою смазливую жалобную морду, пожертвования возрастали изрядно. Почему я и считал себя вправе запускать периодически туда лапу и кое что перекладывать в свой карман. Немного – чтобы не заметили, но все-таки. В конце-концов, я это своим природным очарованием заработал. Правда, руководители этого странного заведения, почему-то, почитали подобное использование моей внешности неправильным. Странно? Виктора бы, наверное, это позабавило. Жизнь – не игра. Использовать надо то, что есть и на всю катушку, а не то что хочется и не хочется. Избирательность – от сытости. Разновидность избалованности.

Однако же, из общины можно было в любой момент уйти и вернуться. И я уходил и возвращался. Учился. Учился воровать, добывать деньги, учился обманывать людей… Очень скоро пошлые попрошайничьи сказки казались мне дурацким бредом. Я придумывал такие истории… И так их рассказывал… И таким людям…

Может быть, я становился простым мошенником? Какая разница? Название не имеет значения. Для выживания надо использовать то, что есть.

Но в каждом сегменте существования есть свои правила. И вскоре я на такое нарвался.

Волки охраняют свою территорию. Все хищники охраняют свои охотничьи угодья. Закон природы. А человек, что бы там ни говорили – самый опасный хищник. И вполне может вести себя как хищник. Вопрос лишь в том до какой степени скотства его доведут жизненные обстоятельства. Война – организованное скотство. Битвы бомжей – просто скотство. И прочие вариации.

Зачем меня понесло на тот рынок? Просто понадобилась наличность. На рынке воровать и проще и сложнее. С одной стороны – больше возможностей, больше наличных денег мелькает то тут то там. С другой – люди ж не дураки. И те, кто не ротозеи, бдительно следят за своими кошельками.

Я долго блуждал между рядами. Наверное, слишком долго. Во всяком случае, спустя час буквально физически начал чувствовать недобрые взгляды со стороны. Наконец, поняв, что дальше тянуть невозможно – надо либо решаться, либо уходить, – я подкрался к одной толстой тетке, обвешанной кошелками, пакетами, авоськами и прочим, и попытался потянуть у нее из приоткрытой сумки торчащий кошелек. Я выслеживал тетку и кошелек уже с полчаса, но никак не мог предположить двух вещей. Первое – что выслеживаю его не только я. И второе – что тетка окажется замаскированным бультерьером. Она почуяла мой антисоциальный порыв, взвизгнула и схватила меня за руку.

Наверное, со стороны это выглядело достаточно забавно – толстенная матрона, намертво вцепившаяся в мое запястье одной рукой и истошно молотящая по башке другой с зажатыми в ней сумками. Я уворачивался как мог, пытался снять захват, но, как выяснилось, силы у тетки в клешне было немерено. И тут же очень некстати всплыла еще одна забавная особенность моей психики – я не мог драться с женщиной. Даже с такой вот толстой, уродливой, агрессивной, отвратной и опасной. Мог выворачиваться, мог пытаться сбежать, но ткнуть пальцем в глаз, ударить в щитовидный хрящ или под колено – ну никак.

Ко всеобщему удовлетворению, вскоре подоспел рыночный охранник. Тетка тут же отпустила мою руку, а охранник схватил за шиворот. И я тут же понял, что он куда как менее опасен, чем она. Да и хватка у него была явно послабее. Так что, пройдя несколько метров, я благополучно врезал ему коленом в пах, хлестанул пальцами в глаза и рванул прочь с рынка.

Чувствовал ли я себя идиотом? Несомненно. Меня мало тревожило то, что я глупо выглядел в момент своего краха. Но то, что я не смог разгадать толстую тетку с кошелками, угнетал. Угнетал настолько, что я не заметил преследования. А меня преследовали.

Легче всего загонять жертву, если она не подозревает, что ее загоняют. Если она настолько увлечена переживаниями по поводу собственной персоны, что не замечает ничего вокруг. Ну и, поскольку я сам бежал с места преступления, а потому избегал людных мест, плацдарм для нападения должен был найтись очень легко. И он нашелся.

В общем, когда в некоем безлюдном переулке мне в затылок вдруг прилетело что-то твердое и сшибло с ног, это стало для меня полной неожиданностью.

Я с трудом поднялся, пытаясь понять что произошло и где я вообще нахожусь. Не сумел. Сумел разглядеть только некую тощую фигуру ростом повыше меня. Фигура разбежалась, и с лету, как футболист по мячу, врезала мне ногой в живот. Я рявкнул и снова свалился.

И вот уже прямо оттуда, из положения мордой на асфальте, я смог наконец разглядеть происходящее.

Их было человек десять. Такие же мальчишки как я. Наверное, от двенадцати до пятнадцати лет. Некоторые – откровенные бомжи, некоторые поприличнее, но явно не в своем и ношеном. Некоторые на вид совершенно благополучные подростки. Волчата.

Тот, что до этого пнул меня в брюхо, присел рядом со мной на корточки.

– Ну, братец, и что ты делал на нашем рынке? – спросил он.

На нашем рынке? Мне не показалось? Он сказал: «На нашем рынке»? Впрочем, что в этом удивительного? Тараканы, живущие на этом рынке тоже, наверное, считают его своим. И крысы. И тамошние коты. И собаки. И прочие бомжи. Равно как и торговцы. И начальник рынка. У каждой твари свой уровень собственности на одной и той же территории.

Впрочем, его вопрос явно не нуждался в ответе, ибо, не дожидаясь от меня этого самого ответа, он опустил кулак мне на череп. Даже не знаю, умел он бить или нет. Если бы мы поменялись местами и опустился бы мой кулак, он бы наверняка сразу отключился. И может, больше бы уже не включался. А я даже не потерял сознания. Но было чертовски больно и из перед глазами стало мелькать черте что.

Затем я скорее почувствовал чем увидел, как меня снова пнули в живот. И снова. Я свернулся клубком, силясь прикрыть голову, живот, пах и все сразу. Получалось не очень хорошо. А меня все били и били.

Я был уверен, что меня убьют, но не мог подняться, не мог защищаться. Смог только подумать спокойно и как-то даже отстраненно – ну и где этот призрак, когда он так нужен? И еще один вопрос не в тему: а нужен ли?

Странно, но меня все-таки не убили. Пнув уже мало что ощущающее по отдельности и болевшее сплошняком тело еще пару раз, этот мальчишка, который, видимо, был вожаком стаи, сказал, задыхаясь:

– Еще раз появишься на нашем рынке, мы тебя грохнем. Но сперва поимеем в задницу. Понял перспективы?

Засим он плюнул на меня с высоты своего положения победителя и пошел прочь. За ним и вся кодла.

А я лежал там, в темноте, на асфальте, полумертвый и заплеванный, и в голове у меня крутилась только одна мысль: «Нет, ну далась вам всем моя задница!». Засим я отключился.

Тут уж призрак не заставил себя ждать. Возник, как водится, в углу у стены дома на самой границе света. Почти нереальный, восседающий на корточках, словно пристроившийся погадить ангел.

– Ну, и где ты был? – спросил я его с трудом ворочая языком.

– Наблюдал.

– А-а. И как? Понравилось?

– Нет.

– Мог бы и помочь, между прочим.

Кажется, он пожал плечами.

– Ты потерял контроль. Ты не смог их заметить, хотя не заметил бы их только идиот. Ты даже не подозревал, что тебя преследуют. Чувствовал, но не хотел осознавать. Ну и чем я мог тебе помочь? Вставить новые мозги?

– Да, – согласился я с ним. – Но я, как ни странно, по прежнему жив.

– Ты жив, – согласился призрак. – В этом их ошибка.

– Слушай, ты бы помог мне встать, – попросил я.

Какое-то время он молчал, и мне показалось, что он не знает как поступить. А потом спросил:

– Ты уверен, что хочешь, чтобы я к тебе прикасался?

– Не уверен, – признался я. – Но у меня нет особо выбора. Сам я не поднимусь.

Еще какое-то время он сидел неподвижно, а потом резко встал и направился ко мне. Странно, мне показалось, что вместе с ним приблизилась темнота. Он наклонился надо мной, но лица все равно было не разглядеть – все было расплывчато, нечетко. Ну еще бы – так наполучать по голове. А потом он протянул руку, взял меня за локоть и резко, одним движением, словно тряпичную куклу вздернул на ноги, продемонстрировав чудовищную силу – будто я и не весил ничего. И тут же быстро, словно от огня, отдернул руку. Но этого было достаточно.

Ощущения от его прикосновения были непередаваемые. Словно через меня пропустили электричество. Только электричество это было каким-то… темным, что ли. Не знаю как объяснить. Оставалось только гадать – он так стремительно отдернул руку потому, что боялся мне навредить прикосновением, или сам ощутил нечто подобное?

Черт, что же он все-таки такое? Мое видение? Я уже получил несколько доказательств того, что это не совсем так. Тогда что?

Но тут появились более насущные проблемы – меня вырвало. Чтобы снова не упасть и не уткнуться рожей в собственную блевотину, я ухватился за стену. Стена была влажная и холодная.

Призрак по-прежнему задумчиво за мной наблюдал, а потом спросил:

– Можно сейчас я не буду тебе помогать?

– Да пошел ты, – беззлобно и вяло отозвался я.

Он не ответил, а когда я снова посмотрел в ту сторону, его уже не было.

С трудом передвигая ногами, я выбрался из переулка и пошел, смутно соображая куда именно. Кровь из разбитого черепа заливала мне один глаз, во рту шаталось два зуба. Страшно болели внутренности. Редкие вечерние прохожие шарахались от меня. Кто-то, правда, поинтересовался что произошло и спросил не нужна ли мне помощь. Вполне, надо сказать, приятным женским голосом. Но ответить я не мог. Я терял сознание. Так и рухнул в чьи-то ласково подставленные руки.

И все тот же ласковый и приятный голос надо мной прокричал встревоженно:

– Девочки, он весь в крови! Помогите мне!

– Ого! Кто это тебя так? – спросил другой голос.

И тут же третий:

– Совсем мальчика. Надо вызвать скорую.

– Не надо, – тихо, почти шепотом. Это уже я.

– Тебе нужна помощь, – сказал первый голос, который мне понравился.

– Да. Наверное.

– Ты можешь умереть.

– Значит, умру.

Я буквально видел (хотя, видеть ничего уже не мог, как они переглядываются, а потом тот самый ласковый голос сказал:

– Ладно, девочки, давайте занесем его ко мне.

– Ты уверена? – спросил другой голос. – Может, не связываться? Вызвать полицию, скорую…

Недолгая пауза, а потом:

– Нет. Сперва ко мне, а потом разберемся. Полиция и скорая не всегда лучшие друзья.

– Мне ли не знать.

Засим меня подняли несколько рук и понесли куда-то. А у меня уже не было сил оставаться в сознании, я начал куда-то проваливаться. Может, лучше в тот момент мне было провалиться до конца? Но я не провалился. И познакомился с Дарой.

22

«Одинокий мужчина ищет любви, ласки, понимания и чего-нибудь пожрать».

Михаил Жванецкий

В жизни каждого настоящего мужчины наверняка была женщина, которая столько для него сделала, а он, паскуда такая, взял и все испортил. У некоторых мужчин таких женщин было несколько. Некоторые только так и живут. Что тут скажешь – сложна природа человеческих взаимоотношений. Вон, некоторые герои сокрушаются, что разрушают все, что любит. Зря сокрушаются – мы почти все такие.

В моем случае, первой такой женщиной стала Дара.

Дара была уличной шлюхой средней ценовой категории. Что? Грубо звучит? Ну, это с какой стороны посмотреть. Для меня ничего грубого тут нет – просто определение. Я, например, не вижу, чем слово шлюха хуже слова депутат. Иногда это вообще синонимы – тут уж как повезет.

Дара работала на той самой улице куда я ввалился разбитой мордой вперед после стычки (если это можно назвать стычкой) с рыночными волчатами. Наверное, она, в каком-то смысле, спасла мне жизнь. Не знаю. Не уверен, что я непременно бы умер, если бы никто меня в тот вечер не подобрал. Кто знает? Одно могу сказать точно – именно Дара стала для меня первым эквивалентом женщины. Именно тем, что определяет женщину в жизни каждого не мужчины даже, а человека. У меня никогда не было матери (техническая сторона дела не в счет), не было старшей сестры, никого не было. Всю мою недолгую жизнь меня окружали мужчины. Они меня учили, наставляли на путь истинный… Но вытереть кровавые сопли, утешить, смягчить жесткость и грубость зачастую такого неприветливого окружающего мира они не могли. Мужчины такого просто не умеют. Может, отчасти поэтому я такой и получился?

Забавно, что до появления в моей жизни Дары я ни о чем таком не задумывался и понятия не имел даже, что оно – это что-то – вообще бывает. Дара была небольшого роста хрупкая брюнетка. И как она ухитрилась дотащить мою бездыханную тушу до своей квартиры – ума не приложу. То есть, не сказать, что я обладал каким-то там богатырским телосложением, но все же в свои четырнадцать лет был вполне себе крепким парнем. И, как выяснилось, когда я снова смог встать на ноги – выше ее на полголовы.

У Дары были большущие голубые глаза, смотревшие на мир с выражением в котором сочеталась опытность женщины известной профессии и какое-то восторженное удивление ребенка. Приятные черты лица и все такое. Она вообще была весьма симпатичной девушкой, и, на мой малоопытный взгляд, ее профессиональная ценовая категория могла бы быть и повыше. Звучит несколько цинично, согласен, но если кому-то еще непонятно, я циником родился. А общение с Виктором, который вообще был гением цинизма, отточило это мое качество до бритвенной остроты.

Когда я открыл глаза и, с трудом сфокусировавшись на окружающем пространстве больным взглядом, обозрел окрестности, то обнаружил, что валяюсь колодой на диване посреди небольшой, но вполне себе уютно обставленной комнаты. Мебели было немного, и я, как воспитанник приюта, не мог ни черта сказать об интерьере кроме того, что он был. Тяжкие портьеры закрывали окно и невозможно было определить время суток. Тусклое бра на стене слабо освещало мир вокруг меня и я мог увидеть только неясные очертания некоего шкафа, пару кресел и все. Ну и непосредственно диван на котором я валялся.

Поначалу я совершенно не понял где нахожусь, попытался приподняться на локте и осмотреться, и тут выяснилось сразу несколько вещей. Во-первых, у меня изрядно кружилась голова. Во-вторых, тело болело сразу все. То есть полностью все тулово сигналило о многочисленных неисправностях. В-третьих, плечо, на которое я пытался опереться, болело тоже. В-четвертых, на лбу явственно ощущался здоровенный кусок то ли пластыря, то ли еще чего, свисающий на глаз. В-пятых, я был накрыт легким одеялом и под одеялом, кажется, на мне ничего не было. В-шестых, понятнее не стало.

Я тихонечко зарычал, и, на этот рык как на зов из соседней комнаты явилась она. Сперва появилась в дверях, постояла там какое-то время, а потом вошла и приблизилась. Тогда-то я впервые и смог все это рассмотреть – и огромные глаза, и черты лица, и фигуру.

– Привет, – сказала она, ласково улыбнувшись.

– Здрассте, – пробормотал я, совершенно не зная что сказать и вообще как реагировать.

– Очухался, – констатировала она, сразу заполучив пару очков по моей шкале доверия.

Почему? Да потому что все тот же Виктор учил, что половина людей, как минимум, имеют идиотскую привычку задавать вопросы, ответ на которые очевиден. То ли это нечто вроде некоего психологического инверсионного следа от общей неуверенности в себе, то ли все тот же след от глобальной лени и нежелания соображать и делать хотя бы элементарные выводы. Ну, вроде того, как, если ты постригся, все тут же начинают спрашивать «Ты постригся, что ли?». Или, если ты упал, вопрошают: «Ты что, упал?». Нет, блин, быстро лег.

Дара, кажется, общепринятыми комплексами не страдала. Странно, что, несмотря на отшибленный мозг, я сразу это отметил. Видимо, наука Виктора глубоко въелась. А может, я такой талантливый?

Но у талантливого накопились вопросы. И первый был очевидный:

– Где я?

– У меня дома, – ответила она.

– А-а…

Честно признаться, я тупо не знал что спрашивать дальше.

– Я Дара, – сказала она.

– Очень приятно, – искренне сказал я, потому что она мне нравилась.

Она засмеялась, и смех ее произвел на меня еще большее впечатление. Искренний и бесстрашный. Ну, то есть понятно, что я, в данный момент, совершенно не выглядел опасным. Но разве люди боятся только опасности? По мне так люди больше всего боятся глупо выглядеть. Это называется смущаться. Виктор сто раз повторял, что глупее всех всегда выглядит тот, кто боится глупо выглядеть. Он учил, что таких людей всегда легко вычислить – они выглядят как идиоты. Забавная логика получается.

Я поморщился. Странное дело, но мысли о Викторе сейчас, почему-то, казались неуместными.

– Как я сюда попал? – спросил я. Как будто это имело какое-то значение.

– Мы с девочками тебя принесли, – призналась Дара. – Для меня одной ты тяжеловат.

– С девочками? – спросил я, понятия не имея о каких девочках идет речь. Почему-то в воображении рисовалась стайка хихикающих школьниц с косичками, брэкетами и обязательно «чупа-чупсами» за щекой, натужно затаскивающая мою тушу в эту комнату и с выдохом облегчения роняющая ее на этот самый диван.

– Ну да. Мы на углу тут работаем.

На это я не нашелся что ответить, потому что совершенно не понимал о чем и о ком речь. И о каких гадостях. И как вообще можно работать «на углу». Что это значит?

– Ты что-нибудь помнишь? – спросила она.

– Помню, как меня били по башке, – признался я. – И не только по башке.

– А кто бил помнишь?

– Уроды, – сказал я.

– Ну, это и так понятно. Что за уроды знаешь? Как зовут?

– Зачем уродам имена? – сказал я. – И зачем мне их запоминать?

Она пожала плечами.

– Ты просил не вызывать скорую, помнишь?

Я помнил слабо, но похвалил себя за бессознательную осмотрительность.

– Наверное, в полицию заявлять ты тоже не хочешь?

– Не хочу, – согласился я. – Зачем?

– Ну, может, их поймают, – предположила Дара.

– И какое мне от этого удовольствие?

– Не знаю. Но тебе надо к врачу. На тебе же живого места нет.

Я усмехнулся.

– Судя по ощущениям, я весь одно сплошное живое место. Ничего, так пройдет.

– А если у тебя сотрясение?

У меня наверняка было сотрясение, на что я сказал:

– Тогда врач скажет, что мне надо лежать неподвижно, жрать обезболивающее, не поднимать тяжести, не стоять на голове и не заниматься незащищенным сексом до совершеннолетия. Все это я знаю и без врача. И все совершенно невыполнимо.

– Почему? – хихикнула она. – То есть… – Тут, видимо, до нее дошло полное содержание моих слов, и она засмеялась уже открыто. Звук ее смеха мне понравился.

Я посмотрел на нее и вдруг почувствовал, что мне очень хочется ей доверять. То есть, все подростки по природе недоверчивы и доверчивы до идиотизма одновременно. Уличные подростки просто недоверчивы. Такие как я – откровенные социопаты и параноики. Но даже таким как я хочется иногда хоть кому-то довериться.

– Чтобы лежать неподвижно, надо, чтобы было где лежать, – сказал я. – Чтобы жрать обезболивающее, надо их на что-то купить. Чтобы не стоять на голове, нужен какой-нибудь другой характер, но уж точно не мой… А чтобы заниматься незащищенным, или каким угодно сексом, надо чтобы было с кем. То есть, можно и с самим собой, но…

Я как дурак хотел смутить ее, но смутился сам.

Она снова засмеялась и сказала:

– Для ударенного по голове ты рассуждаешь очень уж здраво.

– Это один из симптомов, – отреагировал я.

Черт побери, мне показалось, или я вот так лежа на диване с отбитыми потрохами и отшибленной головой пытался с ней заигрывать? Мне захотелось подняться, отбежать на безопасное расстояние и посмотреть на себя со стороны. Может, для приведения эмоционального ряда в порядок покрутить пальцем у виска. Чтобы дать самому себе понять, что я про самого себя думаю.

Но Дара смотрела ласково и приветливо.

– Можешь на какое-то время остаться у меня, – сказала она.

Я и насторожился и растерялся одновременно. Она это явно заметила и спросила:

– Я тебя смутила?

– Ага, – честно признался я, отчего-то совершенно не вовремя вспомнив, что под одеялом я совершенно голый.

Люди часто себя выдают непроизвольными действиями. И как бы там ни тренировал меня Виктор, к подобным ситуациям подготовить он не мог. Так что я совершенно автоматически, категорически не соображая что делаю, приподнял одеяло и заглянул в недра где валялось мое обнаженно-избитое тело. Так и есть – из одежды только лобковые волосы.

Дара засмеялась звонко и беззлобно. Как ни странно, меня это не разозлило. Должно было разозлить, любого подростка бы разозлило, тем более такого злобного гоблина как я, но…

– Не смущайся, – сказала она. – Поверь, я видела достаточно голых мужиков.

Какое отношение это имело к данному случаю, я не очень понимал. Поэтому просто спросил:

– Почему?

– Что – почему? – не поняла она.

– Почему вы мне помогли? Почему принесли в свой дом? Почему ухаживали?

– Тебе сколько лет? – спросила она.

– Четырнадцать. Наверное.

– Наверное? – это ее удивило.

– Точная дата моего рождения – одна из загадок истории.

Она усмехнулась, а потом сказала:

– Ну, все равно. Во-первых, давай перейдем на «ты». Так удобнее. Это тебя не смутит?

Я отрицательно покачал головой.

– Во-вторых, не могла же я оставить валяться тебя на улице.

– Почему?

Вот тут она глянула на меня с настоящим изумлением.

– Господи, мальчик, как ты жил все это время?

– По-разному, – признался я.

– Это заметно. Потому что нельзя оставлять людей валяться на улице, когда им нужна помощь.

– Почему? – вяло подражая второй версии Терминатора повторил я.

– Потому что это неправильно.

– Надо их добить? – полушутливо предположил я.

Она посмотрела на меня без тени веселья.

– Кажется, в жизни тебе пришлось очень несладко.

Я пожал плечами. Поморщился. Пожимать плечами было больно.

А еще – к сожалению или к счастью – Виктор не говорил мне, а сам я не знал, что жалость – самый подходящий катализатор для того, чтобы вызвать у женщины если не любовь, то приязнь так точно. Женщины обожают жалеть. Обожают утешать. Иногда даже доходят в этом до абсурда и выходят замуж за жалких, требующих постоянного утешения субъектов.

– Ты можешь пока остаться у меня, – повторила Дара.

– И вы… то есть, ты не боишься?

– Чего? – удивилась она. – Ты не выглядишь опасным.

– Первое правило маскировки, – процитировал я Виктора. – Если хочешь подобраться к жертве поближе – ты не должен выглядеть опасным.

– Где ты всего этого нахватался? – усмехнулась Дара. – И потом, мне, почему-то хочется думать, что ты не смотришь на меня как на свою предполагаемую жертву.

Это было сказано весело, полушутливым тоном. И я для себя понял две вещи. Во-первых, это удивительная девушка ни черта не понимает с кем связалась. И второе – я категорически не хочу, чтобы она когда-нибудь это поняла. Но второе свое намерение я, к сожалению, исполнить не сумел.

23

« В мужчине ум – решающая ценность,

И сила – чтоб играла и кипела.

А в женщине пленяет нас душевность,

И многие другие чести тела».

Игорь Губерман

И так вышло, что какое-то время я жил у Дары. Сказать «Жил с Дарой» сами понимаете… Но я остался.

Спустя три дня после моего избиения я уже смог вполне себе самостоятельно передвигаться. То есть, я и раньше мог добраться до сортира и кухни, но это был предел возможностей. Вообще, первое о чем я ее попросил – выдать мне трусы.

– Зачем? – удивилась она с лукавой улыбкой. – Я тебя голым уже видела.

– Я в курсе, – спокойно отреагировал я. – Только я при этом не присутствовал.

– Как это?

– Ну, я же был в отключке. Дело такое. Сомневаюсь чтобы у хирурга, покопавшегося во внутренностях пациента возникла с этим пациентом некая интимная общность.

– И откуда ты такой взялся? – и искренним недоумением спросила Дара.

– Сам бы я знал. А что?

– Просто ты первый из моих знакомых, кто так говорит. Ты уверен, что тебе четырнадцать?

– Плюс-минус. Так трусы ты мне дашь?

– Поверь, я достаточно видела голых мужиков, – сообщила она.

Интересно, чего она так уперлась? Хочет вогнать в краску? Ну и как мне поступить? Продемонстрировать недюжинную выдержку путем демонстрации голой задницы и свободно свисающего? Или продолжить смущаться?

Забавно, в тот момент я открыл в себе две вещи. Во-первых, я категорически не хочу манипулировать Дарой. Мне очень хочется ей доверять. Это первое. И второе – я не доверял. Не доверял не потому что подозревал в неких коварных намерениях – просто я таким уж уродился, таким сформировала меня вся предыдущая жизнь. Да и потом, как учил все тот же Виктор, людям нельзя доверять, в основном, не потому что они что-то там замышляют, а потому как раз, что они сами не подозревают что у них на уме. Потому что руки у них крюки, язык без костей, ты доверишься им, они сотворят некую глупость или гадость, а потом будут сокрушаться, что так нехорошо получилось. Или еще веселее – на тебя же и обидятся.

И с таким вот дерьмом в башке я вынужден был общаться с первой женщиной, появившейся в непосредственной близости.

В конце концов, Дара выделила мне махровый купальный халат (который был изрядно велик). А, спустя еще пару дней, приволокла кучу новой одежды.

– Это зачем? – насторожился я.

– Как зачем? – удивилась она. – Ты же сокрушался по поводу своей голой задницы. Вот, будет чем прикрыться.

Я посмотрел на пакеты с одеждой, потом на нее, и сказал:

– Слушай, ты же меня почти не знаешь. Почему ты все это делаешь?

Дара ответила не сразу. Она приблизилась, заглянула мне в глаза. Черт, она почти прижималась ко мне… А мне же было всего четырнадцать… Короче, какое счастье, что халат был такой огромный и тяжелый – он замечательно скрывал спонтанные реакции организма.

Дара смотрела на меня снизу-вверх.

– Ты ведь знаешь, что ты очень красивый? – спросила она вдруг.

Ну, собственно, следы побоев уже почти сошли на нет, на мне всегда все заживало как на собаке. Правда, я подозреваю, что на четырнадцатилетних всегда все так заживает.

– И ты потратила на меня кучу денег, потому что у меня приятная морда? – удивился я.

– Какой ты грубый, – фыркнула Дара, но, слава богу, отошла и села в кресло. – Черт, я сама не знаю почему я все это купила. Почему пустила тебя… Нет, почему хочу, чтобы ты был здесь. Просто ты мне нравишься.

– Как мужчина? – уточнил я, вдруг осознав, что голос у меня все-таки не вполне еще мужской, и сказанная таким голосом эта фраза звучит совершенно по-идиотски.

Дара засмеялась.

– Не обольщайся, мальчик.

Но по глазам я видел, что она врет. Вернее, не то чтобы врет, конечно. Но я ей явно нравился и она явно не понимала как все это выглядит и почему именно происходит.

Я знал кем она работает. Об этом она сказала в первый же день. И, сказав, явно следила за моей реакцией. Я не отреагировал никак. Причем совершенно искренне. Просто не понимал, чем такая работа хуже любой другой. То есть, с точки зрения нашей навязшей псевдохристианской морали… Но я не был ни сторонником, ни жертвой подобной морали. Никакой морали. Как мне тогда показалось, Даре моя реакция понравилась и она посмотрела на меня с благодарностью. То ли сама считала свое занятие недостойным, то ли готова была защищаться в случае если бы я отреагировал как обычный человек. Хотя, я понятия не имею как должен реагировать обычный человек.

Обычные четырнадцатилетние мальчишки не режут сухожилия преподавателям физкультуры. Ни при каких обстоятельствах. Обычные мальчишки не уворачиваются от пуль сорок пятого калибра. И не убивают потом стрелка, воткнув ему в артерию обычную авторучку. Обычные мальчишки не воспитывались серийным убийцей и не разговаривают с его призраком, который, впрочем, дает весьма практические советы. Так что я очень необычный. Но рассказывать обо всем этом Даре я не собирался.

Итак, я стал жить у нее. Это было неплохо. Пару раз она пыталась вытащить меня на откровенный разговор и узнать что-нибудь о моем прошлом. Сперва у меня была идея сочинить какую-нибудь идиотскую и красивую легенду. Но, как я уже говорил, врать Даре мне не хотелось. Так что я просто отмалчивался, отвечал общими фразами. Она на удивление быстро отстала. То ли уважала мою личную тайну, то ли, как обычно поступают люди, за неимением информации подключила воображение и сочинила легенду сама.

Меня всегда умиляли люди, говорящие пафосные совершенно лишенные здравого смысла и бессмысленные фразы, которые воспринимаются, зачастую, как нечто правильное и само собой разумеющееся. Вроде «Я не люблю врать». Это все равно что сказать «Я не люблю ходить в сортир». Ну не люби. Альтернатива какая? Навалить в штаны? Ложь – такая же необходимая часть бытия, как и многие прочие важные вещи. И нечего всяким христианнейшим балбесам огород городить. Ложь – инструмент выживания и эволюции, как и многие другие. Мало кто способен с таким смириться – все хотят все знать и страшно обижаются, если ты с ними не до конца откровенен.

Много позже, приобретя некий жизненный опыт и вспоминая Дару, я поразился насколько мало ей было нужно. Она давала мне крышу над головой, еду, одевала меня и ничего не требовала взамен. Даже объяснений. Может, это и впрямь была некая разновидность любви? Не знаю. Как тогда, так и сейчас в любви я не силен.

Иногда она приводила клиентов в квартиру. Тогда я уходил. Просто чтобы не мешать. Не чувствовал ни ревности, ни неудобства. Но вот ее я явно смущал. Про клиента и говорить было нечего.

Я просто бродил по улицам, гулял. Сам пока не замечая, что ноги, совершенно без ведома головы, с каждым разом все ближе и ближе подводят меня к тому самому рынку.

Зачем? Что мне там было надо? Отомстить? Отчасти так и было. Говорят, месть – блюдо, которое надо подавать холодным. Некоторые под этим предлогом подают его протухшим. Ну, долго студили.

Но дело тут было не только в мести. Что-то еще стучалось в моем сознании, готовясь стать сформулированной мыслью и выйти на свободу. В один из вечеров я подобрался к рынку совсем уж близко и некое странное чувство вдруг завладело мной. Я обернулся. Так и есть – на границе света от тусклой лампочки в переулке и окружающей все остальное тьмы торчала фигура Виктора.

– Что думаешь? – спросил он.

– О чем?

– О собственных желаниях. Для чего ты пришел? Что чувствуешь?

– Сам не пойму.

– Это возбуждение охотника, – объяснил призрак. – Это звериное чувство. Многие на нем погорели.

– Как это?

Кажется, призрак усмехнулся.

– Ты сильнее любого из них, быстрее и умнее. Но это не имеет никакого значения. Медведь может думать, что он самый большой и сильный хищник в лесу. И наверное, так оно и есть. Но, когда его травят собаками, собак просто-напросто больше. И задача собак не в том, чтобы завалить такого большого и опасного – они должны вывести зверя на охотника и поставить на дыбы. Все. Стоит кому-то вообразить, что он самый большой и сильный – он становится уязвим как младенец. Потому что появляется масса способов его обдурить, запутать. Парадокс – веря в собственную силу и неуязвимость – первый и самый опасный признак слабости и уязвимости.

– Я никогда не думал, что я самый сильный и опасный, – возразил я.

– Но ты и не понимаешь зачем пришел сюда и чего хочешь добиться. Отомстить? Вряд ли все так просто.

– Тогда что?

– Страсть, – сказал призрак.

И я вспомнил его же слова. То есть не его, а настоящего Виктора.

Страсть делает все опасным. Но и осмысленным. И таким заманчивым. Но убийство без страсти становится бессмысленным. Как и любое искусство. Да-да, я знаю все возможные возражения затюканных, но добившихся каких-то там своих прав домохозяек и сытых трусливых обывателей. Может ли убийство быть искусством? Для обывателя – никогда, разумеется. Но полноте. Великие воины прошлого и настоящего, рыцари без страха, упрека и прочего интеллекта, всякие там мушкетеры, описанные в многих романах благородные граждане при мечах и шпагах, и прочие самураи. Они были мастерами убийства. Это было их искусство. Они, собственно говоря, больше ни черта и делать-то не умели – только бы завалить ближнего покрасивее. Это, почему-то, никого не смущает. Интересно, это потому что они убивали по каким-то там правилам, или потому что правила эти пишут, в итоге, победители?

– Я пока не собираюсь никого убивать, – сказал я.

– Но ты убьешь не задумываясь, так ведь?

– Если придется.

– Вот и надо понять к чему ты стремишься. Иначе…

– Иначе я подставлюсь и меня сожрут, – закончил я за него.

И в тот же момент почувствовал, что призрака больше нет. Посмотрел в ту сторону. Точно испарился.

Но вопрос остался. Чего же я хочу? Отомстить за побои и унижение? Вряд ли. Я не настолько тщеславен и мое чувство собственной важности изрядно покусано и тем как складывалась моя жизнь и тем, что я просто-напросто знал о его существовании. Излишняя гордыня для меня не просто глупый недостаток, прозванный в религии «грех». Для меня гордыня – серьезная опасность. Стоит возомнить о себе невесть что обычному человеку, в большинстве случаев, окружающие если и не станут поддерживать его самомнение, то уж точно не будут разубеждать. Невежливо. Еще обидишь идиота и будет не просто идиот, а обиженный идиот. Могут, правда, и сказать в лицо. В истории отмечены случаи. И тогда идиот впадает в депрессию либо ярость – зависит от темперамента, смелости и характера.

В моем случае, недооценка реальности грозила серьезными проблемами.

Тогда чего же я хотел, что обдумывал, наблюдая за рынком и высматривая недавних своих обидчиков? Вряд ли это возможно просто так взять и сформулировать. Я хотел не поквитаться с ними, нет – я хотел доказать самому себе, что я достаточно опасный зверь, чтобы иметь право жить в этом мире на своих условиях. Может так? Да черт побери, я не знаю. Знаю только, что мне надо было что-то сделать.

Впрочем, не сегодня. Но скоро. А сегодня, наверное, пора возвращаться к Даре.

24

«А любовь, Ватсон – это…»

Шерлок Холмс

Я всегда так думал – «Возвращаться к Даре». Никогда даже в мыслях у меня не крутилось «Возвращаться домой». Может, потому что понятие дома было для меня непонятным и непривычным. И я не видел в этом никакого повода для сожаления. Трудно жалеть о вкусе омаров никогда в жизни их не пробовав. Я не знал что такое ощущение дома – ни приют, ни, тем более, Шестерка такого ощущения, само собой, не давали. Я не думал о небольшой уютной квартирке где мне было хорошо и достаточно спокойно, чтобы шерсть на загривке не стояла вечно дыбом – я думал о женщине к которой я возвращался.

Любил ли я Дару? Не знаю. Честно, у меня нет ответа на этот вопрос. Если я и способен на такие сложные чувства, то у меня никогда не получалось не то что их проявить или осознать, а попросту обнаружить. Дара мне нравилась, мне было с ней хорошо. Это любовь? Не думаю. А может, приютской волчонок, воспитанный в совершенно странных алгоритмах, вдруг обнаружил, что в мире есть нечто помимо выживания и безжалостного циничного взгляда на действительность.

Виктор как-то рассказывал мне одну даосскую притчу, так там в конце даос предложил простому крестьянину открыть страшную тайну. На что крестьянин спросил у даоса: «А я от этого стану счастливее?». Может, и впрямь есть вещи, которых лучше не замечать, о которых лучше не знать? Наверняка. Даже если они угрожают твоей жизни? Наверное, даже тогда. Солдаты счастливы, отдавая жизнь за родину. И кому какое дело, что, если начать здраво осмысливать их ситуацию, выяснится, что умирают они не за родину, а по глупости, подлости либо еще какой причине порожденной политикой? Все зависит от точки зрения. Религиозные фанатики счастливы, умирая за свою веру. И плевать им, что нет в мире ни одного разумного доказательства существования Бога, а уж тем паче – доказательств необходимости вот именно так умирать. Зачем им это знать? Как говорится в старческом анекдоте, на вопрос «Что лучше – склероз, или маразм» всегда неизбежно следует ответ: склероз. Почему? А чтобы не помнить, что у тебя маразм.

За то время, что я прожил у Дары, я успел изучить ее характер, равно как начать понимать, что всякий мужчина, который считает, что изучил характер женщины – идиот. Дара могла быть веселой, насмешливой. Могла уколоть шуткой, словом. Могла быть ласковой и просто доброй. Иногда она впадала в легкую меланхолию. Иногда была всерьез расстроена и опечалена. Чаще – из-за поведения клиентов. Иногда – без причины. Просто вот настроение.

Но раз настроение Дары определяло (хотя бы немного) мое, быть может, я все-таки ее любил? Хотя бы чуть-чуть. Не могло же мое к ней отношение быть всего-навсего отношением равнодушного кота, пригревшегося на коленях у хозяйки.

В тот вечер Дара была расстроена. И в тот вечер совершенно не было загадкой почему. Клиент.

Возвращаясь к ней, я рассчитывал застать ее одну, но я ошибся. Там был мужчина. Крупный, полный, представительный. Виктор про таких говорил «Важный как падла». Когда я вошел в квартиру, этот павиан (по виду – то ли из политиков местного значения, то ли из бизнесменов того же калибра) величественно фланировал по квартире. И выглядело это достаточно нелепо, потому что фланировал он в майке, обтягивающей гордый откормленный торс с обильно торчащим во всевозможных неожиданных местах седоватым жестким пухом, и трусах, свободно облекающих нездорового цвета хилые ноги и вислую задницу. Под трусами виднелись совершенно поразившие мое воображение носки на подтяжках. То есть, сперва я глазам своим не поверил, но потом проморгался и увидел, что точно – от носков тянулись подтяжки к резинкам обтягивающим икры. Напрашивался странная ассоциация с чулками на подвязках.

Впрочем, несмотря на свой полуклоунский вид, держался сей муж на удивление уверенно и по-хозяйски. На дверце шкафа был аккуратно повешен его костюм, белоснежная сорочка и галстук. Дорогой костюм, наверное. Но по мне смотрелся как дешевка – темно-синий с отливом.

Завидев меня, клиент сперва глянул удивленно, потом усмехнулся и спросил:

– Пацан, ты откуда?

Я не удостоил его ответом, потому что увидел Дару. Она была в спальне. Дверь была нараспашку и никакого труда не составило разглядеть, что она плакала – вся косметика была размазана по лицу.

– Эй, пацан, я с тобой разговариваю! – настаивал на внимании мужик.

Продолжая его игнорировать, я прошел в спальню.

– Ты в порядке? – спросил я у Дары.

– В порядке, в порядке, – ответил за нее мужик. Черт, даже голос у него был какой-то жирный.

– Рот залепи, – посоветовал я ему.

Дара посмотрела на меня взглядом потерянного ребенка. Кажется, он ее ударил. А может, и не ударил. Но этот взгляд, мокрые глаза, наполненные такой обидой и печалью… Черт, вот в этот момент я ее, кажется, любил. Может, женщины именно так нас и привлекают – заставляя чувствовать себя большим и сильным, защитником, опорой и прочим.

Мужик, между тем, переварил мои слова и мою дерзость.

– Что ты сказал? – гневно пробасил он.

– Глуховатый клиент пошел нынче, – посетовал я, а потом приблизился к Даре, сел с ней рядом на краешек кровати и спросил: – Он тебя обидел?

И снова этот взгляд. Черт, да за такой взгляд можно горы своротить. Может, хоть в этом я нормальный? Ну хоть чуть-чуть.

– Ты, малолеток, язык-то придержи, – негодовал меж тем клиент. – А то уши надеру.

– Люди, которые грозятся, редко могут что-то еще, кроме угроз, – процитировал я Виктора.

– Чего? – не понял мужик.

– Блин, совсем простыми словами… Перед тем как кому-то угрожать – штаны надень, А то в таком виде, – я смерил его подчеркнуто оценивающим взором и хмыкнул, – ты совсем не страшный. Трусняк у тебя не героический. И носки эти на подтяжках… Чума. Дашь сфоткаться?

Мужик, кажется, совсем растерялся, попытался было взять себя в руки, но смог родить на свет только:

– Старшим надо говорить «Вы».

Настала моя очередь обалдеть.

– Не, мужик, ты это серьезно? В таком виде, в таких обстоятельствах… Ты меня учишь хорошим манерам? Ты что, идиот?

– Не надо, – тихо проговорила Дара.

– Почему? – удивился я.

– Он и тебя побьет.

Я с удивлением посмотрел сперва на нее, потом на мужика и спросил удивленно:

– Этот дрищ?

– Ну, все, малолеток, – разгневался мужик и шагнул в спальню.

Уж и не знаю чего он ожидал, но наверняка не короткого удара по коленной чашечке и резкого захвата за причиндалы сквозь трусы с последующим рывком.

Пробовали когда-нибудь схватить мужика за причиндалы? Открою вам страшную тайну – он сам подпрыгивает. А потом приземляется как непопадя. В данном конкретном случае – прямо на задницу с дальнейшим переходом на спину и ударом башкой о ковер. Ковер был мягкий, сильного удара не получилось и мозги этого недопитека остались неповрежденными. Чего не скажешь о самолюбии, которое тут же, стоило ему сориентироваться, пустило пену мало способствующую сохранению статус-кво и выживанию.

Мужик попытался стремительно подняться, но поначалу у него получалось не очень. Он был не в той физической форме, чтобы вскакивать и бросаться в бой. И ну так гротескно смотрелся в этих своих носках на подтяжках, что я заржал. Но ему было не до смеха – он, наконец-то, сумел подняться и ринулся в атаку. Зря. Драться он явно не умел. Правда, когда думаешь, что связываешься с обычным малолетком, каждому кажется, что он умеет драться. Я его разубедил.

Короткий тычок в щитовидный хрящ, затем мощный хлест ладонями по ушам и вдогонку – открытой ладонью снизу-вверх под нос. Все было проделано за секунду, быстро, четко и спокойно. Расчетливо. В лучших традициях Виктора.

Последний удар был, наверное, лишним. Очень часто такие удары кончаются смертью клиента и тогда хлопот не оберешься. Но тут обошлось.

Коротко вскрикнула Дара, мужик повалился как подкошенный. Оставалось убрать его из квартиры. Он был, наверное, на голову выше меня ростом и тяжелее раза в три. И уж точно я не мог погнать его пинками. Но и тут Виктор научил что делать. Я наклонился, ухватил клиента за два пальца и резко выгнул их в сторону в которую природой им сгибаться не предназначено. Мужик завыл и поднялся на ноги бодрее, чем можно было ожидать. Так я и повел его к двери – как овцу на веревочке. Вышвырнул из квартиры, потом вернулся, собрал его барахло и его тоже вышвырнул.

Мужик сидел на полу лестничной клетки, поливал окрестности кровью из носа и невнятно грозился в том смысле, что он еще вернется и устроит нам всем страшные неприятности, что мы не знаем с кем связались и все в таком же духе.

– Это вряд ли, – сказал я в ответ на его угрозы.

А потом присел рядом с ним на корточки – он дернулся, стараясь сжаться в комочек. Хороший признак.

– Ведь тогда тебе придется всем объяснить что ты тут делал, – прошептал я ему в ухо. – Но если даже и так… Тогда я тебя найду. – Я вынул свой нож и приблизил к его лицу. Он заверещал. – Найду, вырежу тебе один глаз, а второй оставлю. Чтобы ты видел как я отрезаю тебе пальцы один за другим. А потом нос. А потом я отрежу тебе тот орган, который стал причиной всех твоих бед.

– Ты псих! – взвизгнул он. – Маньяк малолетний.

– Да, – согласился я. – Ты себе и не представляешь насколько я псих. Помни об этом, если только в твоей дурной башке появится мысль о том, чтобы вернуться.

Засим я встал и удалился, гордо хлопнув дверью напоследок.

Дара по-прежнему сидела на краешке кровати и смотрела на меня потрясенным взором. Черт, был страшный соблазн гордо расправить плечи и вкрячиться в этакую горделивую позу мужчины–защитника. Но, вместо этого я просто спросил:

– Ты в порядке?

Она засмеялась тихо и беззлобно.

– Что? – несколько растерялся я.

– Твой голос.

– Что у меня с голосом?

– Еще ломается. Ты ведь совсем мальчишка. Извини, я не хотела тебя обидеть.

Вообще-то я не обиделся. Во-первых, потому что это правда, и у меня нет этого подросткового комплекса – обижаться на очевидное. А во-вторых, если кто не знает, то подростки обижаются на подобное, как правило, из-за тона, которым говорятся подобные фразы. Свысока. С этакой позиции повзрослевшего, но совершенно не поумневшего павиана, который считает своим главным преимуществом и заслугой только то, что он на несколько лет раньше выбрался из утробы матери. И требует, чтобы все его в этой связи уважали. Дара сказала это совсем иначе. В ее словах было изумление тем, что я, выглядя как мальчишка и будучи мальчишкой, оказался способен вести себя не просто как мужчина – как настоящий мужчина. По мне так это наоборот признание достоинств и восхищение высотой планки моей неподъемной крути.

– Но ты меня защитил, – продолжила Дара совсем другим тоном.

Я присел рядом с ней, смутно представляя себе что нужно говорить. Что-нибудь героически пошлое из серии «Пусть еще только сунется»? Или опять-таки героически-пренебрежительное «Да ладно, обычное дело»? Ну да, для меня совершенно обычное дело спасать шлюх от зарвавшихся клиентов. Просто по десять раз на дню в таком дзене практикуюсь.

– Ты меня защитил, – повторила она. – И ты тогда совсем не был мальчишкой.

– Был, – сказал я. – Просто я не совсем обычный мальчишка. Наверное.

Она приблизила свое лицо к моему и заглянула в глаза.

– Я знаю. Ты был… опасным. И сильным. Это из-за того как ты жил раньше? Из-за твоей прошлой жизни?

– Может быть. А может, еще что-то… Я не знаю.

– Ты удивительный, – прошептала она и придвинулась еще ближе.

Забавно, я могу читать психику некоторых людей, обучен таким аспектам взаимодействия и выживания, какие подходят скорее Джеймсу Бонду, чем обычному пацану – даже в моей ситуации. Но в тот момент я совершенно не понял, что она собирается сделать. Пока она меня не поцеловала.

И это был настоящий поцелуй, а не те кривые попытки с ударами зубами о зубы, которые мы практиковали в школе с девчонками. Это был мой первый настоящий поцелуй. Поцелуй настоящей женщины. Поцелуй желания.

– Ты совсем не умеешь целоваться, – тихо хихикнула Дара.

– Как-то негде было научиться, – спокойно признался я. И опять не обиделся. – Были другие дела.

– Что ж, – сказала она серьезно и с каким-то незнакомым мне придыханием. – Сейчас самое время.

И она поцеловала меня снова.

В общем, если до кого-то еще не дошло, я лишился невинности в четырнадцать лет при очень искреннем эмоциональном содействии двадцатипятилетней шлюхи.

Разумеется, можно было сказать, что со стороны Дары это было совращение малолетних. Но не шел бы в задницу тот, что увидит в этом подобное. В конце концов, в моей жизни все наперекосяк. От рождения и до последнего момента. И скорее всего, так оно будет и в дальнейшем. Если вообще будет дальнейшее. Можно сказать, что я появился на свет с кривой кармой. А можно сказать, что карма кривая у большинства из тех людей, которые так считают. Все относительно и зависит от точки зрения. А раз у меня все не как у людей, то зачем я стану отрыгивать из памяти приятные моменты? Только потому, что цивилизованное сообщество жирных трусливых «обычных людей» считают их «неправильными»? Да не шли бы они…

Виктор – черт, даже в таких моментах находится место для него – говорил, что всякая жизнь мало-мальски стоящего и хоть чуть-чуть интересного человека – это сплошное балансирование между таким притягательным и запретным «хочу» и скучным и нудным «надо». Люди сами себя загоняют в ловушку, придумывая ограничения. Причем ограничения эта зачастую настолько тупые и нелогичные, что просто необходимо придать им статус то ли закона Божьего, то ли еще чего. Один из самых забавных постулатов религии – Бог сказал людям «Плодитесь и размножайтесь» и тут же запретил трахаться. Прелюбодеяние называется. А о том, какие от воздержания случаются расстройства психики упомянуть забыл.

Как говорил тот очаровательный Дьявол в исполнении Аль Пачино: «Мечтай, но не смотри. Смотри, но не трогай. Бог – самый великий лицемер в истории Вселенной».

Слава все тому же Богу, моя психика было мало повреждена тем воспитанием, кое навязывается от Его имени. И я так думаю, что в тот вечер мы с Дарой занимались, если и не богоугодным делом, то и против Он ничего не имел.

25

«Мы наблюдаем мир не как он есть, а мир плюс воздействие наблюдателя»

Школьный курс физики

Насколько я знаю, для большинства людей первый секс – событие исключительное. Веха в жизни. И все такое. Для меня, быть может, тоже. Да сломает себе мозги тот психиатр, который попытается сравнить мою психику с психикой другого человека. Но событие было в высшей степени приятное. Может, даже знаковое. Не думаю, что оно оставило некий рубец на моем сознании. Некоторые – в том числе и классики литературы – утверждают, что по первому настоящему поцелую ты судишь обо всех последующих. И все последующие кажутся хуже. Что очевидно, собственно. Рано как, скорее всего, с первым сексом сравнивают весь остальной. Не скажу за других – не спрашивал. И, поскольку у меня все произошло одновременно, могу сказать лишь, что я не судил и не сравнивал. Первый секс не был ни лучшим, ни худшим – просто первым. И ничего особенно он не изменил ни во мне, ни в моей жизни, ни даже в моем отношении к Даре. Надеюсь, как и в ее отношении ко мне, которое изменилось позже и в одночасье. Она продолжала оставаться шлюхой, работала на улице и приводила домой клиентов. А я… Я остался тем, кем был.

Нет, я ее не ревновал, ничего не требовал – с какой стати? Ее жизнь – это ее жизнь. Моя – это моя. Да и о чем можно было говорить при таком раскладе и моем возрасте?

Мы с ней даже никогда не говорили на эту тему и никогда больше этим не занимались. Нет, не думаю, что все это была ее минутная слабость о которой она потом сожалела. Я, во всяком случае, ничего подобного не замечал. Я, как мне кажется, вообще не изменился. И на первый план для меня в тот момент вышла проблема рынка.

Чего я хотел? К чему стремился? Я и сам не знал, но должен был это выяснить. Не мести, не возмездия, не наказания. Я хотел чего-то совсем другого. Поэтому, во время своих прогулок я все сужал и сужал круги вокруг территории рынка. Был осторожен, смотрел по сторонам, изучал. Спустя немногое время, я знал уже многое.

Знал, что тот парень, которые отделал меня в переулке – постоянный вожак этой стаи малолеток. Знал, что они – постоянный контингент на рынке. И знал, что все это не просто так. Разумеется, на рынке был директор и охрана. Но, насколько я успел понять и увидеть, владели рынком совершенно другие люди. Кто это был – то ли какие-то бандиты, то ли еще кто, я так и не понял. Но ничто не делалось без их ведома. Мои обидчики действовали очень избирательно. Они всегда точно знали у кого можно потянуть кошелек, а кого трогать не стоит. Какого торговца можно почистить, а к какому нельзя даже приближаться. Ими явно руководили. Они были чем-то вроде низшего звена рыночных сотрудников – где-то в районе грузчиков и уборщиков. И будь я проклят, если их вожак – тот что меня отлупил – не делился добычей со здоровенным толстым, хотя и крепким (вроде бывшего тяжелоатлета) мужиком вечно одетым в черный кожаный пиджак (на большее фантазии не хватало, что ли?) и подъезжавшим на гигантском японском джипе. Мужик, правда, наверное тоже с кем-то делился. И тот с кем он делился тоже. Виктор учил, что у каждой пирамиды есть верхушка, но верхушка эта неизбежно зависит от нижней части. На чем бы она иначе стояла и верхушкой какого места бы, собственно, была? Поэтому, если тебе придет в голову выдернуть камень из пирамиды – надо быть осторожным. Выдернуть верхний тебе может не хватить силы и роста. Но, выдергивая камень из середины, будь готов к тому, что тебе на башку могут посыпаться все верхние камни. Есть только один выход – попытаться выдернуть камень так, чтобы не посыпалась вся кладка. Заменить его чем-нибудь. И почему бы не самим собой?

Я наблюдал. Я размышлял. Я начинал понимать как организована работа этого рынка, чем на нем торгуют открыто, чем из под полы, а чем не торгуют никогда. Понимал какие дела делаются. Черт, просто поразительно что можно узнать при помощи простого наблюдения и умения делать выводы. Ну, плюс наука Виктора, разумеется. Кто на кого и как смотрит, кто как жестикулирует, кто главный и какие у него проблемы с головой, какие сильные стороны. Обычный четырнадцатилетний подросток мозги бы об это сломал.

Но я был обучен определенным вещам и, видимо, имел, в каком-то смысле, к ним талант. Правда, вразумительно сформулировать что это за вещи и что за талант я бы не смог. Даже Виктор не мог. Когда я спрашивал его, чему он меня учит, он просто отвечал:

– Тому, что сам умею.

– Но как это называется? – не унимался я.

– Слышь, отстань, зануда, – усмехался он. – Какой прок в названиях, когда речь идет о таких вещах? Это что-то очень сложное и простое одновременно. Если я скажу тебе, что учу жизни, это что-нибудь объяснит? А если брякну, что учу понимать Вселенную, на тебя снизойдет прозрение? Ни-фи-га. Я только буду выглядеть идиотом. Не всегда есть название, парень. И более того – не всегда стоит его придумывать. Очень часто названия ограничивают понимание, стремясь впихнуть нечто особенное в рамки знакомых ассоциаций. Вон, некоторые колдуны считают, что никому нельзя называть свое имя. Настоящее имя. Потому что мы отождествляем себя с именем, считаем, что наше имя – не просто звук, а это мы и есть. Забавный психологический крючок. Если ты назовешь меня Ифраимом, ничего не изменится. Всего лишь слово. Пытайся понять все как есть, не впихивай в рамки без крайней нужды.

И я пытался понять. Спустя короткое время я понял, что эта шайка малолеток избыточно жестока и озлоблена. И частенько ломает то из чего, при другом подходе, можно было бы извлечь прибыль. Например, вместо того, чтобы втихаря обворовывать вон того торговца, имело бы смысл с ним договориться, и заставить платить. Причем, сделать это можно так, что торговец сам будет счастлив до соплей. Как? Ну, была у меня пара идей.

А еще я знал полицейского, которому платил тот здоровенный мужик в кожаном пиджаке. Но полицейский не знал, что за ним тоже следят. А значит, и за всем рынком. А толстому в пиджаке это надо? Продажные полицейские в одиночку не падают – за ними неизбежно валятся те, кому они продались. В той или иной форме.

26

Формула: Когда Бог ленился, Он создал эволюцию.

А чтобы уровнять шансы, Он сотворил генератор случайных чисел.

Чем я рисковал? Собственно, всем. Я прекрасно осознавал, что при определенном раскладе я могу исчезнуть и даже если мой труп спустя какое-то время обнаружат, вряд ли кто-то сорвется с цепи и станет расследовать обстоятельства моей гибели. На фиг кому это надо? А даже если и так, мне в этом уже будет мало радости.

Так зачем я это делал? Я не мог объяснить, и, при определенном настроении, это – то самое чего я не мог объяснить – подталкивало меня к действиям. Психическое расстройство, или жажда приключений? А что, разве есть разница?

Итак, выбрав день, который лишь по ряду мелких причин отличался от всех прочих, я заявился на рынок. Как ни странно, мне пришлось достаточно долго толкаться по рядам, прежде чем на меня обратили внимание. Я уж опасался, что придется опять пытаться что-нибудь спереть. Но, благодарение кому бы то ни было, меня заметили. И я заметил, что они заметили. Не сказать чтобы я уже знал в лицо всех членов этой стаи волчат, но мог определить их по некоторым признакам. Строго говоря, когда я этому научился, меня стало поражать другое – насколько они заметны. Почему же никто их не видит? Ответ, в общем-то, был прост и банален, как повторный брак. Потому что никому нет дела. Зачем обращать внимание на каких-то там снующих малолеток? В конце концов, я сам в свое время их не заметил. Идиот.

Что их отличало? Нет, это далеко не всегда были оборванцы и какие-то там гротескные беспризорники. Строго говоря, таких и не было – так просто показалось мне с перепугу в первый раз. На вид – вполне обычные мальчишки из вполне обычных семей. Наверное, иногда оно так и было? Что же они делали здесь, в рыночной стае? Ну мало ли. Может, все-таки семьи были не вполне обычные. А может, попросту искали некой детской романтики и остроты ощущений. Я теперь знал о них многое, а они, наверное, и думать забыли о моем существовании. Знал я и о том, что они вполне успешно промышляют на других территориях, помимо рынка. Знал за ними – теми, кто постарше – пару попыток изнасилования и одно убийство бомжа. Плохие мальчишки. Впрочем, я намеревался познакомить их не просто с тем что значит быть по-настоящему плохим – продемонстрировать своего рода эталон… плохости? Плохизма? Хрен его знает.

Мне пришлось пару раз пройтись перед самым носом нехороших ребят и даже зацепить одного из них плечом, чтобы они соизволили, наконец, обратить на меня внимание. Кажется, заметили и узнали. Прэлэстно.

Отчетливо ощущая что за мной наблюдают, я еще немного походил по рядам, а потом почти незаметно – чтобы не выглядело совсем уж откровенно – нырнул в один из проходов на задворках рынка. Виктор всегда учил: главное условие засады – предусмотреть пути отступления. Нужно быть полным идиотом, чтобы устраивать засаду из которой сам не сможешь выйти в любой момент. И я выбрал проход в котором меня попросту невозможно было запереть. Помимо нескольких выходов, я самолично проделал еще дыру в заборе на случай необходимости отступления и перегруппировки моих сил в виде одного меня… Ну, в смысле если придется драпать. Про другие выходы они могли знать, но не про этот.

Итак, я нырнул в проход, отбежал подальше от шумных торговых рядов и притаился в полумраке за выпирающим углом одного из контейнеров. Прошло меньше минуты и я услышал нарастающий топот множества бегущих ног и сопение. Многие из этих пацанов нюхали клей, часто напивались так, как напиваются только малолетки – быстро и до бессознательного состояния – и все поголовно курили. Я был в отличной физической форме. Собственно, это Виктор определял, как одно из важнейших условий выживания. Больной человек, говорил он, выживает только благодаря социуму. Правда, радости для него в этом немного. Но для тебя нет социума, ты в него не вписываешься. Так что рассчитывать можно только на себя, свои мозги и свое тело. Если что-то подведет – погоришь. Мозги меня уже подводили не раз, и я в эти разы чуть не погорел.

Их было человек десять. Они вломились в проход с очаровательной грацией стада бизонов и тут же остановились в нерешительности. Меня не было! То есть, логично было бы предположить, что я убежал, но для такого предположения им понадобилось время.

– Говорю, сюда он ломанулся, – проверещал один из пацанов.

– Это точно был он? – этот голос я узнал сразу.

– Точно. Наверное.

– Слышь, малой, я тебе сейчас башку отверну, – пообещал мой давний обидчик.

– Да он это, он, – проговорил другой голос. – Пацаны его видели.

– Ну и где он?

Я бы на их месте задался другим вопросом: на кой ляд я вообще приперся на рынок? Но для генерации подобной логики им явно требовалось больше времени.

Я выбрался из своего укрытия, которое оказалось за спинами у пацанов, неслышно подкрался сзади. Виктор учил меня хорошо – я видел все камни на асфальте, все осколки стекла, весь мусор, и ничто не скрипнуло под моими ногами. Так что я вполне незамеченным подкрался к последнему из пацанов и коротко, хлестко ударил его в висок кулаком с выставленным суставом среднего пальца. Кому интересно – ниппон кен называется. Пацан невнятно хрюкнул – еле слышно – затеял валиться на асфальт. Я аккуратно принял его тело и опустил его на землю совершенно бесшумно. Виктор говорил, что в ситуации, когда толпа-стая теряет преследуемую добычу, сперва она теряется. Потом начинает осматриваться. На это требуется от десяти секунд до минуты – чем более замкнутое пространство, тем раньше. К тому моменту, как начали осматриваться мои оппоненты, я успел уложить еще одного мальчишку. Когда один из них, наконец, обернулся, коротко вскрикнул и заставил обернуться всех, я – вполне, надеюсь, эпично – душил еще одного пацана брючным ремнем.

Поначалу они оцепенели. И у меня появилась великолепная возможность не торопясь закончить начатое и опустить бездыханное тело на асфальт. То есть, не то чтобы бездыханное – пацан просто был в отключке. Убивать их не входило в мои планы. Это я мог проделать намного легче и проще вырезая их поодиночке.

И, надо полагать, зрелище трех распластанных на асфальте тел товарищей, произвело на всех должное впечатление. Или впечатление произвело то, что я проделал это совершенно бесшумно? Или тот факт, что я явно не собирался убегать?

Черт, забавно было наблюдать, как с минуту никто из них – даже вожак – не находится что бы такое сказать. Но очевидный вопрос в такой ситуации всегда правильный.

– Эй, пацан, ты чего творишь? – поинтересовался вожак скорее растерянно, чем грозно.

– Валю твоих ребят, – просто ответил я.

От этой простоты он растерялся еще больше. А я все гадал что в нем проснется первым – недоумение, или гнев. Проснулись оба.

– Ты что, охренел?! – взревел вожак.

– От рождения, – заверил я его. – Но у нас, кажется, остались нерешенные дела.

В каждой стае найдется парочка самых рьяных и услужливых. Как правило, они не отличаются особым умом, поэтому их реакции как бы запрограммированы и включаются быстрее чем у прочих. В общем, никто еще не разобрался до конца в происходящем, а эти двое – мои ровесники примерно – сорвались с места и бросились в мою сторону. Но у меня в руках был брючный ремень с вполне многофункциональной пряжкой. Простейший набор для большого города – ремень, нож, зажигалка, фонарь. И Глок-19 на поясе. Где бы только его взять?

Я успел хлестануть пряжкой в обе стороны. Бросившиеся на меня пацаны почти синхронно взвизгнули и тут же хором завопили так, что я испугался – не прибежали бы на эти вопли взрослые и не обгадили мне всю малину. Не прибежали. Оба пацана корчились на земле и выли, оба прижимали ладони к лицу, у обоих сочилась кровь между пальцев.

Я крутанул ремень пару раз для пущей угрозы. Пряжка с резким свистом рассекла воздух. Затем я пошел на совсем еще недавно охотившуюся на меня толпу. И толпа попятилась. Мне необходимо было сделать эти несколько шагов. Зачем? Все очень просто – пять поверженных тел у тебя за спиной смотрятся намного лучше, чем три. Плюс к этому, попятившись они признавали, что боятся меня. Так сказать, делали официальный знак. Психология, елки.

– Пацан, мы же тебя порвем, – как-то неуверенно пообещал вожак.

– Правда? – удивился я. – Кто-нибудь еще готов меня рвать?

Желающих пока не находилось.

– Может, ты сам? – предложил я вожаку.

Вожак, разумеется, прекрасно соображал. Ну, во всяком случае, быстрее своих подчиненных. На то и вожак. Он понимал, что все смотрят на него и ждут. На это и был расчет – ему некуда было деваться. Кроме того, после этих моих слов, вожак и сам не позволил бы никому встрять. Не мог позволить. Репутация на кону. А репутация в таких стаях – вопрос выживания. Не бывает вожаков ушедших в отставку – стая их загрызает. Стать рядовым ее членом после главенства невозможно.

Но вожак явно не сталкивался еще с таким зверем как я. Он знал, что он старше и сильнее, но он совершенно не понимал в чем моя странность – не мог сформулировать. А от этого становилось еще страшнее. Но куда деваться, он сделал над собой усилие, состроил гневную рожу и достал из кармана нож.

– А вот это зря, – совершенно искренне сказал я ему.

И этот придурок тут же показал мне что я полностью владею ситуацией. Он остановился. Вот кретин! То есть, буквально пошел у меня на поводу. Блин, засим можно было прекращать этот цирк. Но закон жанра же требует, чтобы пьеса была доиграна до конца. Вожак быстро осознал что произошло и тут же взбеленился. Выставив нож вперед, с воплем «Убью на хер!!!» он ринулся в атаку.

Ножик у него был достаточно пошлый – так называемая складная бабочка с раздельной рукоятью. Дрянь, дешевка. Я хлестанул ему навстречу ремнем, ударил пряжкой по пальцам. Он завопил и выронил нож. Тут я сделал резкий шаг в сторону, потом вперед, ухватил его за волосы, резко долбанул по пояснице, а потом под ноги. Он рухнул на колени. То есть, рухнул бы и мордой вниз, но я крепко вцепился в его шевелюру и удерживал его в таком положении.

Затем быстро, но без суеты выхватил свой нож – тот самый, украденный из той квартиры – и прислонил лезвие к его щеке.

Бьюсь об заклад – вся стая замерла в ожидании того, что должно было сейчас произойти. Хотя, сам я понятия не имел что именно должно произойти.

Я не смотрел по сторонам – это был бы признак неуверенности, – но все видел. Виктор учил, что, когда смотришь исподлобья периферическое зрение расширяется. Распространенный прием профессиональных стрелков. И я отчетливо видел в дальней тени знакомую фигуру. Призрак ждал. Чего? Понятия не имею.

Тогда я запрокинул голову поверженного врага и резко провел тупой стороной клинка по его горлу. Толпа охнула, кто-то даже взвизгнул – видимо, кто-то из младших. Поверженный вожак дернулся, словно я ткнул ему в мошонку электрошоком. В районе промежности у него появилось и начало расползаться темное пятно. На краю сознания у меня мелькнуло воспоминание о тех людях, которых я вот так же заставил обмочиться – том пацане-боксере, преподавателе физкультуры… Воистину у некоторых на меня мерзкая реакция.

– Клево, правда? – поинтересовался я непонятно у кого.

Вожак мелко дрожал и жалобно всхлипывал. А я вдруг подумал, с точки зрения обычного обывателя и морали что хуже – на самом деле убить человека, или довести его до подобного состояния? Ответа на этот вопрос я не знал да и не особо интересовался.

– Кто тут теперь главный? – спросил я у притихшей стаи.

Сначала они не отвечали, потом кто-то – видимо, самый сообразительный – пискнул:

– Ты.

– Чего? – я как-то даже на секунду растерялся, не понимая о чем он. Потом до меня дошло. – Блин, дебилы, я не об этом! Кто будет руководить, когда эта баба, – я тряхнул вожака, – уйдет в декрет?

Они переглянулись.

– Или вы что, думали, меня привлекает остаться в вашем гадюшнике? – удивился я. – Ладно, тогда так.

Я наклонился вперед, подобрал с земли нож вожака, а затем одним быстрым движением слегка полоснул ему по щеке. Он заорал будто я его кастрировал.

– Молчи, недоумок, – поморщился я. – А то рука дернется – в глаз воткну.

Он притих. Засим я осмотрел лезвие его ножа. Все как надо – кровь выглядела так, словно именно этим ножом буквально вот только что зарезали с десяток баранов.

Я бросил нож в сторону потерявшейся стаи. Они шарахнулись, словно это была граната.

– Вот, – сказал я. – Идите к вашему главному – ну, к тому в кожаном пиджаке – и скажите, что его любимый Бобик сдох от расстройства в черепушке. Я его жду тут и у меня есть информация.

Они никак не могли понять что от них требуется. Наконец, один из мальчишек сделал неуверенный шаг вперед и подобрал нож. Будущий вожак, не иначе.

– Да, и вот еще что. – бросил я им вслед. – Если он не появится в течение пяти минут, я прирежу этого урода и тут будет столько полиции, что мало никому не покажется.

Они бросились прочь.

– Ну а ты пока полежи, – сказал я вожаку. – Дернешься – догоню, перережу сухожилия и все равно заставлю лежать. Вопрос сможешь ли потом ходить.

– Ты псих, – еле слышно пробормотал он и, как мне показалось, упал в обморок.

– Я знаю, – сказал я и отступил в темноту.

Ох, знаю, уже подумал я. Сколько раз мне это говорили.

В темноте меня, разумеется, ждал призрак.

– Почему ты его не убил? – спросил он.

– А зачем? – удивился я.

– Но тебе же этого хотелось, – как мне показалось, призрак был разочарован. Хотя, не уверен, что такое бывает – разочарованные призраки.

– Мне много чего хочется, – сказал я. – Но я же не тупой маньяк, который не может справиться со своей жаждой крови.

– Но тогда для чего все это было?

– А вот для чего, – прошептал я, указывая в сторону откуда приближался толстый мужик в кожаном пиджаке.

Для своих габаритов и положения передвигался он достаточно проворно. И кто бы мог от него такое ожидать. Он приблизился к бывшему вожаку, но сперва осмотрелся. Черт, это был плохой признак. Одно это его действие сказало мне о многом. Обычный бандюк или смотрящий рынка вряд ли в такой ситуации подумал бы о засаде или чем-то подобном. А он вот подумал. Вряд ли этому его научил тот вид деятельности которым он занимался.

Впрочем, засечь меня в тени контейнера он не мог. А потому, еще раз осмотрев местность, он опустился на одно колено перед валяющимся на земле мальчишкой. И снова тревожный признак – он приложил ладонь к его шее и пощупал сонную артерию. А потом снова осмотрелся. Проклятье, он вел себя совсем не так, как можно было ожидать.

Тут в конце прохода послышался топот множества ног. Это приближались другие мальчишки.

– Стоять! – рявкнул на них здоровяк.

Они послушно остановились.

– Вот ведь проклятье, – пробормотал он, глядя по сторонам. – Так, бегите к директору – пусть вызывает скорую. И быстро.

– А-а… – промямлил было один из мальчишек.

– Пошли вон отсюда! – заорал здоровяк и мальчишек как ветром сдуло.

Он подождал – явно подождал – пока они скрылись, а потом распрямился и крикнул в пространство:

– Ну, давай, выходи!

Обращено было явно ко мне, но я теперь очень сильно сомневался. Мелкие детали, ощущения, инстинкты, воспитанные во мне Виктором – все говорило за то, что не надо высовываться. Надо бежать и забыть про все свои планы. Здоровяк явно был непростой. Откуда я это знал? Что-то видел, что-то чувствовал. Что именно? Черт его знает. Почему не рассмотрел этого раньше? Ответ тот же. Но почему я остался? Почему не растворился в темноте и не сбежал? Да по двум причинам. Во-первых, я хотел получить то за чем пришел. Во-вторых… Черт, да простое любопытство.

– Ну, выходи! – снова крикнул здоровяк. – Обещаю, что постараюсь тебя не убить.

И, черт меня возьми, я осторожно, неслышно вышел из своего укрытия. Благо оно располагалось за спиной у здоровяка. Но приближаться к нему я все равно не стал.

– Я здесь, – тихо сказал я.

Он резко обернулся и рука его явно натренированным движением отбросила полу пиджака дернулась к поясу. И мне, обученному Виктором, не надо было говорить что у него там висело. Черт и движение-то какое профессиональное… Однако, увидав меня, он медленно отвел руку.

Так мы и стояли какое-то время, рассматривая друг друга. У него было тяжелое не лишенное, как ни странно, привлекательности лицо с резкими, крупными чертами – мясистый крючковатый нос, большой рот, нависающие брови. И глаза. Вернее – взгляд. Цепкий, пристальный, изучающий.

Виктор говорил мне, что по-настоящему опасного человека можно отличить по взгляду. Правда, совсем не так как принято считать. Посмотри в глаза кошке, тигру, волку. Взгляд умный, холодный, изучающий и какой-то… острый, что ли. Так вот, у здоровяка был такой взгляд.

– Красавец, – сказал здоровяк, и я, если честно, не понял до конца что он имел в виду. – Ну и откуда ты такой взялся?

– Тебя интересует мое происхождение? – удивился я.

– Старшим лучше говорить «Вы», – сообщил здоровяк, и я ему простил этот воспитательный рефлекс. – Полезно для здоровья.

– Со старшими лучше вообще не разговаривать, – парировал я. – Как и с людьми. Иногда это для здоровья намного полезнее. Но приходится.

На некоторое время он опешил, а потом проговорил:

– Ну ты даешь! Где ж тебя такого обучали?

– Не где, а кто, – возразил я.

– Хрен с тобой – кто?

Но я не собирался говорить больше, чем уже сказал. Спустя минуту он понял, что не дождется продолжения сам спросил:

– Кто тебя прислал?

Странно, я как-то и не предположил, что именно такой вывод может прийти ему в голову после всего произошедшего. И неизбежно возникал вопрос – сказать правду или соврать? С одной стороны, Виктор учил, что правду говорить часто небезопасно для здоровья. С другой, как говорил один рок-идол «Чтобы быть хорошим лжецом, надо обладать прекрасной памятью. А у меня вообще нет никакой памяти⁹». В моем случае, у меня не было информации. Но и правду говорить…

– Это не важно, – сказал я ему.

Он изумленно задрал бровь, а потом сказал:

– Ну, ладно, ладно. И зачем ты покалечил пацана?

– Я его не калечил. Пара царапин. Отбитое самолюбие, мокрые штаны.

– Зачем?

– По своим причинам.

– Ушам своим не верю, – пробормотал здоровяк. – И чего теперь тебе надо?

– Денег, – честно признался я.

Он присвистнул.

– А почему бы мне попросту не надавать тебе по шее и не сдать в полицию?

– Ни то, ни другое, – спокойно возразил я. – Ты даже не станешь пытаться меня поймать.

– С чего это ты взял?

Я просто пожал плечами. Откуда я все это знал? Просто знал и все. И он явно видел, понимал, что я это знаю.

– Ну, ладно, пацан. А с чего это я должен давать тебе денег?

– С того, что я знаю про это место многое. И про тебя, и про этих малолеток, и про полицейского, которому ты платишь. А еще я знаю, что его пасут. И если заплатишь, я расскажу кто пасет. И много еще чего расскажу.

Некоторое время он молчал, а потом проговорил осторожно:

– А вот теперь, пацан, серьезно. Откуда ты такой взялся?

Я не ответил.

– Не зли меня, мальчик, – сказал он. – А то, клянусь Богом, я тебя поймаю и вышибу всю дурь. Я так разукрашу твою смазливую мордашку, что она навсегда перестанет быть смазливой.

– Нет. Не станешь ты меня ловить. И разозлить тебя мне вряд ли по силам.

Настал его черед замолчать. Я прекрасно понимал, что сейчас он пытается вычислить, сообразить что я за фрукт такой. Я это знал, потому что сам занимался тем же самым. Но у него было преимущество – опыт. Он был попросту старше и больше повидал в жизни. А мне не с чем было сравнивать, кроме того, что говорил Виктор.

– И сколько ты хочешь? – поинтересовался он, наконец.

– Десять.

Он усмехнулся.

– Что? – не понял я.

– Разумная цена. Слишком разумная для такого сопляка. Вот как мы поступим. Я тебя просто отпущу и ты исчезнешь. Мне очень хочется с тобой поговорить, но я не уверен, что это хорошо закончится.

– Мне нужны деньги…

– А я точно знаю, что этот мир устроен так, что всем плевать, что там тебе нужно. Ступай с миром.

И вот в этот момент я понял, что совершенно не знаю, не предусмотрел, как поступить в такой ситуации. Если бы он попытался меня поймать, я бы убежал. И он это знал. Если бы он попытался подстроить мне какую-то каверзу, пообещав деньги, я бы постарался его перехитрить. Не то чтобы мне так уж нужны были эти десять тысяч, но… А впрочем, почему бы и нет? Деньги для меня немалые.

– Что? – удивился здоровяк, – ты все еще здесь? Ладно, для придания тебе ускорения, скажу, что это я пас моего полицейского. И все, что тут происходит, происходит либо с моего ведома, либо под моим присмотром. Так что вали давай.

И я, как ни странно, ушел. Почему? А что еще мне оставалось делать? Вступить с ним в неравный героический бой? Продолжать попытки его убедить или перехитрить? Я не выиграл и не проиграл. Виктор не говорил мне про такое, но сейчас мне не нужен был Виктор, чтобы понять – в жизни все не ограничивается простыми понятиями «проиграл-выиграл», «хорошо-плохо» и прочим максималистским бредом. Я ушел, потому что не мог больше ничего сделать. Точнее – не мог придумать что еще сделать. Упрямство – тоже не всегда положительное качество. Как говорила та змея? «Если тебя не съест кто-нибудь побольше – приходи, расскажи о своих похождениях»¹⁰. Я не собирался позволять кому-то явно больше и сильнее меня съесть.

После всего произошедшего мне многое надо было обдумать. Боксеры говорят «У каждого есть свой план на бой, пока он не окажется в нокауте». Кто-то из великих (кажется, Наполеон) говорил «Ни один военный план не выдерживает столкновения с реальностью». Вот это было вернее.

Почему произошедшее так на меня подействовало? Отчасти потому, что этот здоровенный хозяин рынка оказался совсем не тем, кем я его считал. Я крепко ошибся на его счет. Впрочем, у меня была мыслишка, что и он явно ошибся на мой. В чем именно сказать было сложно. Но сдается мне, поговори мы подольше, отпускать меня ему бы расхотелось. Может быть, я почувствовал это, и, руководствуясь этим самым неосознанным чутьем решил свалить вовремя? Эх, если бы так…

После обучения у Виктора, после осознания себя таким, какой я есть, приходило ли мне в голову, что я, благодаря тому, что мое мышление не находится в рамках правил и условностей под названием «общечеловеческие ценности», могу оказаться… нет, не умнее, не лучше, не сильнее и не хитрее других людей, а… эффективнее, что ли? Любой человек – нормальный или ненормальный – в состоянии признать, что всегда есть кто-то больше. Кто-то умнее, хитрее и опаснее. И чем человек обычнее, тем легче он это признает. А чем больше у него в башке бродит эта смесь из гордости, амбиций и прочего – тем труднее. И потом, одно дело – признать. И совсем другое – столкнуться в реальности. Этот человек не принял меня всерьез. Черт побери, кто мог предсказать такое развитие событий? В моих планах (которые теперь предстали не более чем наивными мечтами) он мог испугаться и выполнить мои требования – заплатить за информацию. Мог разозлиться и попытаться надавать мне по ушам, даже убить. Но чтобы вот так проигнорировать, отмахнуться как от надоедливой мухи…

Правда, было еще кое-что. Я не смог бы вразумительно это объяснить, но хозяин рынка был в чем-то похож… да, похож на Виктора? Разумеется, ничем внятным – ни внешне, ни голосом, ни манерами. Но от него исходило похожее ощущение. Только похожее, не более того.

И теперь мне требовалось время не что-то там обдумать и понять, а попросту пересмотреть свою жизненную позицию. Только откуда ж мне было знать, что времени у меня почти нет. Потому что спустя буквально несколько дней случилось происшествие с сутенером. А потом я совершил свое первое осознанное убийство (ну, если считать осознанным убийство ополоумевшего брата Капитана – второе). А потом… Закончилась эта глава и началась другая.

27

«Что бы ни случилось, всегда найдется сволочь, которая знала, что так и будет».

Закон Мэрфи… в некотором роде

В тот вечер я вернулся в квартиру Дары до неприличия поздно. Почему – теперь уже не помню. То ли тусовался с новыми знакомыми – я сошелся парой компаний таких же подростков как я (ни с кем, впрочем, не сближаясь). То ли просто шатался по улицам.

Я вошел в квартиру и как-то сразу почувствовал, что что-то не так. Дара была дома, но… ее как будто не было. Я чувствовал ее присутствие, но она не вышла меня встречать, не поприветствовала хотя бы криком из ванной. Ничего. То есть, можно было предположить, что она попросту спит, но я чувствовал, что все не так просто.

Да, Дара была дома, она лежала на кровати, укрывшись с головой нелепым клетчатым пледом. Но я точно знал – что-то произошло. Приблизившись, я осторожно откинул край пледа и… Сперва я почувствовал запах – тяжелый запах избыточного алкоголя. Потом увидел ее голову, спутанные черные волосы на затылке. Но потом я осторожно повернул ее голову…

Нет, можно было все понять – Дара сама себе хозяйка, взрослая женщина, вполне имеющая право напиться как под настроение так и без оного. Но я, если честно, не помнил, чтобы она позволяла себе вот так. И, когда я увидел ее лицо, то понял, что не просто так.

Лицо опухло полностью. Правый глаз совершенно заплыл и представлялся узкой щелочкой не более морщины. Губа рассечена. Кажется, сломан нос. Я осторожно повернул Дару на спину и расстегнул на ней блузку. Она тихонько застонала. Я не обратил внимание. На ее левом боку чернел жуткий кровоподтек. Я осмотрел и ощупал ее всю, но руки и ноги, кажется, были целы.

Дара, тем временем, проснулась и посмотрела на меня мутным взглядом единственного глаза.

– А-а, красавчик, – невнятно пробормотала она. – Что, хочешь меня?

– Нет, – спокойно сказал я. – Кто это сделал?

Она хрипло рассмеялась.

– Ну-у, у женщин моей профессии всегда есть возможность нарваться на неприятности. Издержки. Так ты точно меня не хочешь?

– Нет, – снова сказал я. – И ни с какими женщинами нельзя так поступать.

– Правда? – удивленно спросила она заплетающимся языком. – Удивительно. А мне казалось, ты первым ударишь женщину, если только появится необходимость.

Я не обиделся. Почему-то я знал, что женщинам это свойственно – злиться не на какого-то конкретного мужчину, а на всех мужчин вообще. Что бы ни случилось.

– Тебе нужно к врачу, – сказал я.

Она снова рассмеялась.

– Что? – поинтересовался я.

– Несколько месяцев назад на моем диване валялся до полусмерти избитый мальчишка. И тогда я тоже говорила ему, что нужно к врачу. А он не соглашался. С мальчишкой, кажется, все обошлось.

Тут мне крыть было не чем. Поэтому я снова спросил:

– Кто это сделал?

– Не важно, – пробормотала она.

– Важно, – возразил я.

– Ну, ладно, может и важно. И что ты будешь делать? Пойдешь к нему и попытаешься набить ему морду? Ты не сможешь. Вызовешь полицию? Кажется, для нас обоих полиция – не союзник.

– Я что-нибудь придумаю, – искренне пообещал я.

Тут она протянула руку, взяла меня за ладонь и с силой сжала.

– Нет. Не надо ничего придумывать. Такое бывает время от времени. Просто забудь. Если ты захочешь отомстить – ты можешь пострадать. Я не хочу, чтобы из-за меня… Так только хуже…

И она разревелась. Я обнял ее и терпеливо ждал, когда закончится истерика. Она плакала долго, потом рыдания перешли во всхлипы и она, кажется, опять начала засыпать. Хорошо, что она была пьяна. Я включил прикроватную лампу, осмотрел ее раны, сбегал за аптечкой, промыл, замазал и заклеил все, что смог. Забавно – пришло мое время отдавать долги. И я отдавал. Хотя, ни о чем таком и не задумывался.

Потом я сел на пол у кровати и стал смотреть в окно на ночное небо. Впрочем, небо было пустое и мутное – по нему ползли жирные тучи, подсвеченные городским освещением. Тогда я достал плеер (Дара подарила), вставил наушники и включил. Мик Джаггер сообщал мне, что нельзя получить все, что хочешь. Но, если очень хочется – то можно.

А наутро Дара проснулась с больной головой, совсем уж опухшим лицом и прочим набором человека накануне вернувшегося с войны. Кажется, я удивил ее тем, что не стал ни о чем расспрашивать – только настоял на том, чтобы осмотреть и снова обработать раны. Потом попросил у нее денег, сбегал в аптеку и купил кучу лекарств. Обезболивающее, антисептик и прочее.

– Ну ты прям фельдшер, – невнятно говорила Дара.

Говорила она невнятно, губы опухли, и, очевидно, каждое слово причиняло боль. Поэтому я не стал тянуть ее на разговор – только пожал плечами.

– Ты больше не спрашиваешь меня что произошло? – удивилась она.

– Нет, – сказал я.

– Почему?

– Потому что сомневаюсь, что ты сможешь достаточно долго говорить без приличной дозы морфина. А морфина у нас нет.

Она улыбнулась – через силу – и спросила:

– Я сильно жутко выгляжу?

– Да, – прямо сказал я, и тут же соврал: – Потому что жутко представить себе, что кто-то способен так обойтись с женщиной.

Это была ложь для успокоения. Я напал с ножом на преподавателя физкультуры и перерезал ему сухожилия. И глотку бы перерезал, если бы меня не остановили. Меня пытались изнасиловать когда мне было тринадцать. Я воткнул простую ручку в сонную артерию человеку, пытавшемуся меня застрелить. Черт, да меня воспитывал и учил жизни серийный убийца. Так что я мог представить себе вещи пострашнее разбитого женского лица. Но в тот момент это было лучшим ответом.

Она снова усмехнулась – мне показалось, что печально, но было не разобрать – и кивнула. А потом снова взяла меня за руку и привлекла к себе. Я послушно приблизился. Сел перед ней на корточки.

Она провела пальцами по моей щеке и сказала:

– Только пожалуйста, не пытайся найти и отомстить. Он тебя убьет.

– Хорошо, – сказал я. – Но ты две недели из дома ни ногой. Ни на работу никуда.

Она рассмеялась, но тут же ойкнула и схватилась за разбитую губу.

– На какую работу? Кому я такая нужна?

– Точно, – согласился я. – Такая ты нужна только мне. Настал мой черед с тобой нянчиться.

Дара посмотрела на меня долгим одиноким взглядом не заплывшего глаза, потом притянула мою голову и прижала ее к груди. Я чуть не свалился – ведь я все еще стоял на корточках. А она обнимала меня так сильно, что я буквально на уровне тактильных ощущений чувствовал все – и ее любовь, и благодарность, и боль, и одиночество… А может, у меня воображение разыгралось? Все-таки отношения у нас были более чем странные.

Потому что сама того не желая, Дара сказала мне многое всего одной фразой. Она сказала «Он тебя убьет». Выходит, она знала того, кто с ней это сделал. А раз знала она, наверняка знали и другие девушки – ее коллеги по стыдливому цеху. И я ни на секунду не задумывался о том, чтобы выполнить ее просьбу – не вмешиваться. Дара могла предполагать, что тот, кто ее избил для меня опасен. Ей даже могло казаться, что она это точно знает. Но она, к счастью, не знала насколько опасным могу быть я. В некоторых обстоятельствах.

Поэтому вечером, выделив ей изрядную дозу успокоительного, снотворного и обезболивающего, я вышел из дома и направился к постоянному месту ее работы. На точку.

Девушки, разумеется, дежурили. Есть вещи, которые должны оставаться неизменными что бы ни произошло.

Я подошел к ним не сразу – сперва долго осматривал окрестности. Зачем? Да очень просто – кто бы ни избил Дару, он вполне мог сейчас находиться поблизости. Потому что, как мне казалось, я знал кто это сделал.

И я не ошибся. Я подошел к девушкам, готовясь преодолеть ожидаемое «Привет, красавчик!», «Ты хорошо себя сегодня вел? Кушал манную кашу? Слушался маму-Дару?» со стандартным потрепыванием по волосам и по щеке. Они меня, конечно, знали, и всегда так приветствовали. Если честно, я этого совершенно не понимал. Они не смотрели на меня как на ребенка. Я им нравился – в том или ином виде. Некоторые, как мне казалось, сами от себя прятали желание повторить поступок Дары. Может, за таким подчеркнутым отношением ко мне как к ребенку, они прятали сами от себя свои истинные чувства? А может, я просто тщеславный мальчишка, который все усложняет?

Правда, приколы про маму-Дару сегодня не звучали. Все спрашивали как она там и, кажется, искренне за нее переживали. Так что я мог уже ни о чем у них не спрашивать. Девушки своим поведением мне все рассказали. Но я все же спросил. И получил ожидаемый ответ. Не сразу, очень неохотно, посредством пронзительного и тщательно сфокусированного непреклонного взгляда моих прекрасных глаз малолетнего паршивца.

Да, Дару избил ее сутенер. Их общий сутенер. Да, она задолжала ему денег. Как так получилось? Да что я, совсем дурак? Я и сам прекрасно понимал как так получилось – деньги она тратила на меня. На одежду, еду… Жру я много, а одежду она всегда старалась мне покупать получше. Так что, выходит, Дару избили из-за меня.

Вообще-то мне не свойственно чувство вины, я уже говорил. Но мне знакомо острое ощущение дисбаланса. Нарушения равновесия в мире. Пусть это звучит глупо и пафосно. А еще я чертовски опасен в этом состоянии дисбаланса. Нет, во мне не живет жажда крови как в серийном убийце, но и лишить человека жизни я способен не моргнув глазом. Во всяком случае, после убийства брата Капитана я прекрасно спал и кошмары меня не мучили.

Итак, сутенер. Я его видел несколько раз – громадный мужик, тяжелый, из бывших опустившихся спортсменов. То ли боксер, то ли борец. Он вечно ходил в белоснежном спортивном костюме. Ездил на шикарном старом Мерседесе – черном с серебром. Не так чтобы хрестоматийная сутенерская машина (тут больше бы подошел какой-нибудь розовый «Эльдорадо»), но тоже подходит.

Спрашивать у девушек где он живет было бессмысленно и опасно. Я бы не добился ничего, кроме многоголосой отповеди в том смысле, что «И думать забудь, красавчик! Ты что, с ума сошел? Да он от тебя мокрого места не оставит!».

Выследить избивающего женщин придурка в белом спортивном костюме на черно-серебряном Мерседесе я мог и сам. То есть, если бы он разъезжал верхом на белом дромадере, было бы попроще, но и так сойдет. Кроме того, те, кто ездит на белых дромадерах, насколько я знаю, намного опаснее. Но они, как правило, не бьют женщин. Хотя, откуда мне знать о нравах погонщиков элитных верблюдов?

Итак, спустя пару дней я уже знал, где он живет. Знал, когда он бывает дома, когда уезжает, когда возвращается. Знал какие продукты покупает в супермаркете и что предпочитает на ужин. Знал, где он паркует свой Мерседес.

Честно сказать, этого было мало, но я чувствовал, что за это можно зацепиться. В конце концов, я должен был еще ухаживать за Дарой, лечить ее, по мере сил, и все это так, чтобы она ничего не заподозрила.

Наверное, именно в то время я впервые ощутил что чувствуют серийные убийцы. Скрываясь у всех на виду, вводя в заблуждение каждого. Вот он образцовый служащий, примерный муж и отец, прекрасный семьянин, ходит в церковь, жертвует на благотворительность, соблюдает правила дорожного движения… А вечером выслеживает своих жертв. Выслеживает, потому что не может без этого обойтись. Потому что желание убивать – единственное чувство, которое у него есть. Все остальное – маска, прикрытие, грим…

Во наколбасил! Бывает ли такое в реальности? Я думаю, нет. Вряд ли окружающие – родные, близкие, друзья – при всех стереотипах, которыми забиты их мозги, при всех технологиях, призванных отучить человека самостоятельно мыслить, при всем при этом все равно я не думаю, что они могут оказаться такими идиотами. Человек может верить политикам – это нормально. Люди сами создали политику и поэтому верить подлецам и лгунам – часть нашей природы. Как говорил Виктор, в борьбе подлецов с идиотами победила дружба. Вот что такое политика. Человек верит мошенникам, потому что мошенники – тоже люди, их желания и позывы только человеческие. Человек верит только тому что может понять и что может себе представить. Даже веря в Бога человек воображает себе нечто понятное и конкретное, связанное со знакомыми образами. Но серийный убийца… Человек – животное, как ни крути. А животные чувствуют опасного хищника. Так что я не верю в способность серийных убийц достаточно долго скрываться на виду.

Но зачем мне все-таки понадобилось становиться таким? Ведь во мне не живет та неодолимая жажда крови, которая толкает маньяков на их преступления. Что за чушь? В каждом человеке она живет. Просто мотивация у обычных людей другая. Разве не обычные люди управляют бомбардировщиками и сбрасывают бомбы на мирные города? Разве не обычные люди отдают им приказы? Разве не обычный человек смотрит на других таких же обычных в прицел пулемета и кладет обычных сотнями, покрывая пространство свинцовым огнем?

Жажда убийства – обычное дело. Просто у кого-то это включается по одним командам, у кого-то – по другим. И тогда одни становятся героями войн, а другие – маньяками. Психическая патология? Может быть. Патология – убивать без причины. Это, пожалуй, единственное точное определение. Но человек ведь причину найдет всегда – не найдет, так выдумает. Маньяки не выдумывают. В этом вся разница.

Я хотел добраться до сутенера, потому что хотел добраться именно до него. Маньяку все равно кого сцапать.

И вот наступила та самая ночь.

28

«Месть, правосудие и возмездие отличаются лишь статусом и возможностями того, кто их осуществляет».

Мемуары Эдмона Дантеса

Чем сутенеры хороши – поздно домой возвращаются (или, согласно теории относительности, рано). Обычные люди в такое время уже спят, так что шанс нарваться на случайного свидетеля минимален.

Моя потенциальная жертва обитала в дорогом многоквартирном доме в центре города. Подземный паркинг, квартиры по двести квадратных метров, бассейн на крыше и все такое. Ну и охрана, разумеется. Камер наблюдения тогда нигде почти не было – это позже на каждом перекрестке, на каждом столбе повесили недремлющее око. Но и на них нашлась управа. А уж на ночных охранников с их смешной зарплатой…

Разумеется, я не мог просто так ввалиться на подземную парковку пусть и не элитного, но достаточно дорогого кондоминиума. Это был бы идиотизм. Да и зачем? Эти парковки предназначены для защиты машин – чтобы не угнали. И для их охраны достаточно заткнуть все щели в которые может пролезть авто. Щели в которые протиснется человек – тем более такой юркий и подготовленный четырнадцатилетний пацан как я – никого не интересуют.

И я пролез. И притаился за колонной. И стал ждать. И разумеется, тут же в темноте недалеко от меня я заметил знакомую фигуру. Само-собой, такое призрак пропустить не мог.

Мне, если честно, не хотелось с ним разговаривать. Но если разобраться, что еще делать с призраками? Особенно если они сами начинают говорить? Что шизофренику делать с голосами в его шизофренической башке? Беседовать. Виктор как-то пошутил, что для него шизофрения, наверное, не была бы проблемой. Он бы не то что не стал выполнять приказы этих голосов – он сам бы заболтал их до полного смущения. И я в это верил – Виктор был способен заболтать и запутать кого угодно. А этот призрак… Он был Виктором и не был им одновременно. Вопрос был только в том насколько он является Виктором и в какой момент становится проекцией моих мыслей о нем. Не слишком сложно?

– Ты уверен, что тебе это нужно? – спросил призрак.

Я не отвечал. И опасался, что нашу беседу могут услышать посторонние – я все еще не мог определить насколько все происходящее в связи с призраком реально. И просто не желал вступать в философский диспут находясь в засаде. Настроение не то.

Некоторое время подождав моего ответа и осознав, видимо, что не дождется, призрак сказал:

– А тебе не кажется, что игнорировать меня еще более глупо чем со мной говорить?

– Кажется, – не выдержал и ответил я. – Но какая разница?

Он хмыкнул.

– Разница в том, что болтовня со мной – даже если при этом ты говоришь с самим собой – может помочь тебе что-то осмыслить и до чего-то додуматься. А игнорируя меня, ты выглядишь как надутый индюк. К тому же буквально на уровне крика признаешь в себе шизофренические наклонности. Как по-твоему, я больше галлюцинация, твое подсознание или некое явление природы, снизошедшее исключительно на твою персону?

– По-моему, ты зануда, – фыркнул я.

– Не без этого, – легко согласился он. – Ты знаешь хоть одного священника, чтобы не был занудой? А политика? А школьного преподавателя? А врача, который талдычит пациенту «Бросай пить, бросай курить…» Все, кто пытается что-то понять и заставить понять других в итоге оказываются занудами. Потому что на фиг им это вообще надо – непонятно.

– Слушай, а ты уверен, что сейчас подходящее время для подобных бесед? – спросил я.

Странно, я никогда не мог его толком разглядеть, но всегда отчетливо видел все его эмоциональные проявления и жесты – удивленно забранную бровь (это при совершенной невозможности толком разглядеть лицо), неопределенный взмах рукой. Вот и сейчас я отчетливо видел как он пожимает плечами.

– Это время ничем не лучше и не хуже другого.

– Тебе так приспичило поговорить именно сейчас? Когда я…

– Когда ты на деле? – подсказал призрак. – Ага. Мне приспичило узнать на кой ляд тебе это нужно. Я уже говорил. Ты ведь не морду ему набить хочешь, не ноги переломать, не отправить на больничную койку. Зачем?

– А зачем человек, способный на завтрак обойтись куском хлеба заказывает себе к этому куску еще яичницу с беконом, икру и фрукты?

Призрак снова пожал плечами

– Белки, жиры, углеводы. Плюс вкус.

– Вот и мне нужны белки, жиры, углеводы… И витамины… И микроэлементы. Моему…

– Духу? – снова подсказал призрак.

Настала моя очередь пожать плечами. Ну в самом деле, какая разница как это называется? Не он ли сам – то есть сам Виктор – сто раз говорил мне, чтобы я не стремился для всякого явления подыскать название и втиснуть все в некие непонятно кем придуманные рамки. С одной стороны, конечно, удобно, с другой – ограничивает ментально до уровня воспитанника детсада.

– Я такой, какой я есть. И я хочу это сделать.

– Почему?

Я молчал.

– Нет, правда, почему тебе это так необходимо?

– Не знаю, – с трудом признался я. И повторил: – Просто я такой, какой я есть. Даре кажется, что она меня понимает. Но я сам себя не понимаю.

– Не надо, – отмахнулся призрак. – Ты – такой, какой ты есть. Этого достаточно.

Я раздумывал стоит ли ему отвечать, а если и стоит, то что. Но тут вдали парковки послышалась приближающаяся машина.

– Не передумал? – спросил призрак.

Я не передумал. Наоборот.

– Тогда иди. Время взрослеть. И еще кое-что. Не думай о себе как о маньяке. Это не так.

Я уже отчетливо слышал уверенное урчание старого, но великолепно отлаженного двигателя. В Штутгарте тогда фуфла не делали. Мелькнул, высветив окрестности, свет фар, и шикарное ожидаемое мною авто встало на свое место.

Я оставался в тени. Водитель заглушил двигатель и выбрался на волю. Расслабленный, спокойный, уверенный в себе. Ну а, собственно, что, приезжая домой и выходя из машины он должен был осматривать окрестности взглядом волка, учуявшего другого хищника? Он же не шпион, не гангстер, не какой-то там… не знаю кто. Просто сутенер.

Когда-то давно я спросил у Виктора, что же, согласно его философии, человек должен всю жизнь красться, прятаться и ждать подвоха за каждым углом? Да нет, возразил тогда Виктор. Зачем любой человек? Только ты. Я обиделся и поинтересовался – что ж я, урод какой-то. Ну, это смотря с чьей точки зрения, усмехнулся он. С точки зрения какого-нибудь голубого или бойлавера – ты просто чудо. Сокровище из сокровищ. С точки зрения впервые увидевшей меня девчонки или женщины моя внешность включает в них такие глубокие инстинкты, что только держись. Но все это имеет значение только до того момента, пока они не узнают тебя поближе. Сколь красива твоя морда и насколько ты вообще хорош внешне, настолько же твои поступки – и те, что ты уже совершил, и те, что неизбежно совершишь, могут показаться им ужасными. Значит, я вынужден буду жить таким вот замаскированным уродом? – обиделся я. Не обязательно, успокоил меня Виктор. Можно работать над собой, стараться измениться и привить себе – путем мучительного насилия над личностью – и все те качества, которые в обычном человеке воспитываются естественно и легко. Но у всего есть цена. В твоем случае цена – стать таким как все. Обычным. Не факт, что у тебя это получится, но… Вопрос – захочешь ли ты потерять себя только чтобы интегрироваться в общество и обеспечить ложный покой окружающих? Одиночество – плата за свободу. Банальщина.

И вот я стоял тут, в тени и ждал, когда моя первая осознанная (потенциальная) жертва выползет из машины. И она – то есть, он – таки выполз.

Если надо, я умею передвигаться бесшумно. Замусоленное сравнение, но как тень. Правда, посреди безлюдной ночной парковки, где все вокруг бетонное и эхо гуляет такое – хоть в привидение играй – сделать это было достаточно сложно. Мне удалось наполовину. Нет, я не надеялся на удачу и беспечность моей жертвы. Виктор учил меня, что кладбища забиты теми, кто надеялся на удачу. Повезет – порадуешься. Но никогда на это не рассчитывай и не строй на этом планов. Ну, по мере возможности.

Итак, на полпути, когда я крадущимся шагом приближался к своей жертве, он все-таки услыхал (или почуял) мое приближение. И резко, можно сказать испуганно обернулся. В самом ли деле он испугался? Насколько я успел усвоить из уроков Виктора и своего личного опыта, наша душа намного ближе к пещере, чем наш разум. И она с легкостью туда возвращается при любой удобной возможности. Животные инстинкты – это не только жрать и совокупляться, это еще и убегать от опасности.

Однако же, увидав меня мой клиент очевидно расслабился. Ну, строго говоря, его можно было понять. Я никогда не выглядел грозным и опасным. В конце концов, мальчишка. А с учетом того, что он был головы на две выше меня и точно раза в два тяжелее…

– О, пацан, ты чего тут делаешь? – беззлобно, но чертовски пренебрежительно поинтересовался он.

Я не ответил и продолжил приближаться. Не стремительно – это могло бы его насторожить. И не крадучись – я бы выглядел как идиот. Но спокойно и уверенно. Как призрак. На мне была толстовка с капюшоном и очевидно, он не мог рассмотреть моего лица. Однако, разумеется, он не боялся. Только приблизившись, я скинул капюшон и посмотрел ему в глаза.

– О! – снова сказал он. – А я тебя знаю. Ты тот приблудыш, который живет у Дары. Или лучше сказать – с Дарой? – фыркнул он.

Я молчал, разглядывая его снизу-вверх.

– Ну, и чего ты сверлишь меня взглядом? – усмехнулся сутенер. – Смотри – зенки-то выну. Что, пришел заступиться за нее? Не поздновато?

Я молчал.

– Ну и что ты тут изображаешь? – поинтересовался он. – Если хочешь знать мое мнение (Бог ты мой, ну как кто-то во Вселенной может не захотеть узнать его мнение!), так это твоя вина. Если бы она тебя не подобрала, все было бы в порядке. А так – она мне задолжала, я привык свои деньги возвращать.

Я по-прежнему молчал. Кажется, это начинало его нервировать.

– Ну, и что ты собираешься делать? – нарочито пренебрежительно осведомился он. – Прочитать мне лекцию о том, что я поступил нехорошо? А может, не дай Бог, хочешь поговорить со мной по-мужски? То есть – как мужчина с мужчиной?

Эта мысль, кажется, его позабавила и он заржал. Впрочем, лучше бы он этого не делал – смех был нервный. Почему – трудно сказать. Вряд ли он меня всерьез боялся. Но мое молчание… Интересно, способен ли я вызывать у людей приступы совести или чего-то в этом роде? Я – призрак раскаяния. Немезида. Хотя, Немезида все-таки баба.

– Ты с ней трахаешься? – спросил вдруг сутенер. – Или у тебя еще и не стоит толком? Хотя, по виду уже должен бы.

Сейчас нападать нельзя было ни в коем случае. Он специально это сказал – явно провоцировал. И я отчетливо видел, ждал от меня стандартной реакции – что я слечу с катушек, начну орать и наброшусь на него с кулаками. Ага. Ща.

Так и не дождавшись никакой реакции, сутенер вздохнул и сказал:

– Ладно, пацан. Давай вали отсюда. Я устал и не в настроении. Не зли меня – надаю по…

Виктор учил, что наносить неожиданный удар лучше всего на середине фразы. Вообще все эти трусливо-агрессивные люди обожают поболтать. Они будут грозиться, хамить, издеваться – только бы не переходить к действиям по собственной инициативе.

И вот, почувствовав, что можно, я шагнул вперед – аккурат поместился под его руку, указующую мне чтобы я шел вон отсюда. Сделал я это настолько спокойно и плавно, что он даже не успел насторожиться. Рука была громадная, толстенная, я поместился под ней как под крылом самолета. Правда, достать до крыла я бы не смог, а тут в самый раз – выхватил свой нож и резким движением воткнул клинок ему под мышку. И сразу вырвал.

Виктор учил, что клинком не надо действовать с усилием, и если нож не вошел так, как тебе надо, надо его сразу отдергивать и бить в другое место. Тут нож вошел как надо. Клиент заорал благим матом. Но я был проворен – отскочил в сторону (но не назад) и полоснул его сзади по коленям. Почти как тогда преподавателя физкультуры.

Сутенер взвыл и повалился на асфальт. Вокруг него начало расползаться темное пятно. Кровь.

В отличие от большинства всевозможных как описанных, так и не описанных и не сыгранных в кино маньяков, кровь не вызывает у меня никаких особенных эмоций. Ну, кроме, разве что, потребности не испачкаться. Потому что кровь липкая, теплая, скорее неприятная, как и всякая густая липкая жидкость. Мазут, например. Ее трудно отчистить, почти невозможно отстирать. И она оставляет след. И своим цветом вызывает тревожную заинтересованность у окружающих.

Я успел отскочить так, чтобы не запачкаться. Мое поверженный враг валялся на земле и выл, ревел, матерился и грозил мне всем, что только мог вспомнить. Встать он не мог. Правая рука его не слушалась. Но инстинкт выживания… Короче, я ждал, что он постарается хотя бы уползти. И он, не прекращая ругаться и звать на помощь, именно это и сделал.

Мне нужно было чтобы он отполз от лужи собственной крови. Я не хотел оставлять следов, не хотел, чтобы, когда я уйду, за мной еще полкилометра тянулись кровавые отпечатки. Не хотел чтобы остались пятна на одежде.

Наконец, он отполз достаточно, чтобы я, не запачкавшись в крови, смог к нему приблизиться, схватить за волосы, задрать голову и ударить ножом по артерии. И снова отскочить, чтобы не запачкаться. Я очень быстрый, не забыли?

Расчетливо, спокойно. Наверное, у многих кровь бы застыла в жилах от всего этого. Четырнадцатилетний мальчишка выследивший и убивший человека. И при этом озабоченный тем, чтобы не испачкать одежду в крови жертвы. Кошмар. Может быть. Согласен. Сам я ничего подобного не чувствовал. Стандартные реакции для меня труднодоступны.

Через минуту все было кончено. Я осторожно приблизился к телу поверженного врага и вытер клинок о его одежду. Блин, при этом я размышлял в каком месте это сделать лучше всего, чтобы не предоставить грядущим полицейским излишнюю пищу для размышлений. Потом осторожно – опять-таки чтобы не запачкаться – обшарил его карманы. При нем были деньги. Тысяч пять. Хорошо. Тяжеленный безвкусный золотой перстень на мясистом пальце, золотая цепь на шее (вся в крови, но я ее смог забрать и почти не запачкаться).

В машине я не нашел ничего ценного. Разве что в бардачке покоился жутковатого вида «Пустынный орел». Хромированный, с белыми костяными накладками на рукояти. Ну а какое еще оружия могло быть у такого типа? Ствол я оставил.

Я был очень аккуратен, все трогал через платок, ни к чему не прикасался руками. Потом выбрался из машины и осмотрелся. Никого. Кроме призрака, разумеется.

– Ну, как тебе? – спросил я его и голос показался мне не совсем моим.

Он пожал плечами.

– Разве мое мнение имеет значение?

– Не знаю. Думаю, да.

– Иначе бы не спросил?

– Иначе бы не спросил.

– Тогда я могу сказать, что наблюдаю у тебя некоторые признаки шока. Тебе бы убраться отсюда побыстрее. Пока признаки не стали явными. Но ты повзрослел.

– Это плохо?

– И теперь ты спрашиваешь что хорошо, а что плохо? Не поздновато ли?

– В самый раз.

– Совершенный поступок потому и называется совершенным, что изменить уже ничего нельзя. Да ты и во второй раз поступил бы так же.

– Почему?

– Позже сам поймешь.

– А ты сказать не можешь?

– Могу. Но важно, чтобы ты сам сформулировал это. Только для себя. Мои слова могут не подойти.

– Забавно звучит, – сказал я. – Учитывая, что ты – плод моего воображения.

– Ты до сих пор так думаешь? – удивился призрак.

– А разве не так?

– Сейчас это не имеет значения. По-моему. А следуя твоей логике, и по-твоему, сейчас надо думать о другом. А точнее – валить тебе надо.

Но я напротив, опустился на асфальт подальше от сотворенного мной трупа.

– Почему я решил поступить именно так? – спросил я то ли у призрака, то ли у самого себя.

– А почему бы и нет? – поинтересовался он.

– Потому что были другие варианты.

– Да, множество вариантов, – согласился призрак. – Можно было попытаться поговорить с ним по-мужски и получить по роже. Можно было попробовать сдать его полиции. Можно было попробовать натравить на него конкурентов. И то и другое, и третье… Ну, ты сам понимаешь. Я же – твое воображение, – с издевкой добавил он.

– Можно было сделать все то же самое, но просто начистить ему рыло, – возразил я.

– Да. И что бы он потом сделал с Дарой? Да и с тобой, если бы нашел. Но с тобой-то вряд ли. И вообще, странно все это звучит.

– Почему?

– Потому что ты сделал именно то, что сделал только чтобы не просто защитить, а окончательно избавить Дару от этого типа. Забавно, что ты захотел позаботиться о ком-то.

– Почему – забавно?

– Не твой стиль.

– А какой стиль мой?

– Стиль волчонка в джунглях. Маленького зверя, который может стать большим. Если его до того момента не сожрет кто-то побольше. Ведь всегда есть кто-то побольше. Но даже если так, волчонок будет драться за свою жизнь до последнего. И уж точно не станет звать на помощь.

– Почему?

– Потому что для волчонка в джунглях помощи не бывает.

– Но мы же не в джунглях.

– Это как посмотреть. И как посмотрит на это Дара, когда узнает.

– А она узнает? – Странно, меня такая перспектива совсем не тревожила и не пугала.

– Конечно. А то ты не понимаешь. Тебе давно пора уходить. Засиделся. И все равно ты не сможешь ей объяснить что ты за зверь и почему поступил именно так. Хорошо хоть сам понял, наконец.

– А я понял?

– А ты еще не понял, что понял? – передразнил меня призрак.

Да, я понял.

В тот момент я понял почему я должен был это сделать. Почему мне надо было это сделать. И я вдруг почувствовал, что понимаю многих… Не убийц, нет, а многих людей с даром… Ну, хорошо, пусть не дар. Дар считается чем-то от Бога, а с чего бы это Ему даровать что-то пасынку вроде меня? Способность. Иного позже один великий писатель сформулировал это, сказав, что если у тебя есть талант, ты не можешь его спрятать от самого себя. Талант не может сидеть спокойно – он кричит «Используй меня». В книге того писателя талант заключался в том, чтобы разрушать мир. И они разрушали. Уничтожали¹¹. Талант. Дар. Проклятье. Способность. Я не стал в тот момент жаждущим крови маньяком, но я так хорошо понимал их суть. Я был коварен, но мне так и не удалось стать безумным. Ни тогда, ни потом.

Странно. Впервые в жизни мне захотелось просто плакать. Даже в детстве такого не было. Тут было все – и осознание своего одиночества, непохожести, а в чем-то даже уродства. И осознание того, что ничего тут не изменить. Никогда. Как не воскресить этого человека. Я раскаивался? Не знаю. По-моему, раскаяние – самое бесполезное и дурацкое чувство. Оно как болеутоляющее при безответственности от которого только делается еще больнее.

Взросление – болезненный процесс сам по себе. А в моем случае – мучительный. Способный оборвать жизнь в любую секунду.

Я посмотрел в темноту парковки. Призрак уходил. Странно, сегодня он не исчез, не растворился – просто брел странной чуть кособокой походкой совсем не похожей на походку настоящего Виктора. Будто всю прошлую жизнь он летал и только теперь осваивал этот в высшей степени неудобный способ передвижения.

– Эй, – позвал я его.

Он остановился.

– Мы с тобой еще увидимся? – спросил я.

– Тебе это нужно?

– Думаю, да. В сущности, кроме тебя у меня никого нет.

Призрак помолчал, а потом проговорил:

– В сущности, у тебя даже меня нет.

– Да, я знаю. Ты не он. Я хотел, чтобы на твоем месте…

– Его не будет. Может, намного позже, не в этой жизни.

И призрак ушел. А через минуту убежал и я.

29

Формула: Правда всегда всплывает. У чего-то еще есть похожая характеристика.

Дара узнала через день. Все это время я исправно за ней ухаживал, покупал лекарства и продукты, прибирался в квартире. В общем, вел себя как хороший мальчик. Можно сказать – железная выдержка. А можно не говорить. Я не знаю, железная у меня выдержка или нет – просто я не знал что мне делать, как себя вести, как и что ей сказать и стоит ли что-то говорить вообще. Так что скорее это была позиция труса, чем супермена с железными яйцами. И я ждал. Потому что рано или поздно она должна была узнать. И узнала.

Видимо, когда меня не было дома, ей позвонил кто-то из девушек. Не знаю уж насколько она была красноречива в описании подробностей и знала ли вообще какие-то подробности, но я застал Дару сидящей на кровати в напряженной позе белую как мел, смотрящую в никуда пустым взглядом. Помню еще мне подумалось мельком – счастлив тот, кто может пережить все тяжкие моменты жизни на собственной кровати. Не каждому дано, между прочим.

Я сразу увидел в каком она состоянии, и конечно сразу все понял. Но не стал ничего говорить – прошел на кухню и принялся выгружать покупки в холодильник. Дара не издавала ни звука. Можно было подумать, что ее вообще нет дома. Но я умел чувствовать присутствие рядом живого существа… А может, просто легко себя в этом убедить, заведомо зная, что это существо есть.

Наконец, я разгрузился и вынужден был таки пройти в спальню. Поначалу она никак не отреагировала на мое появление. Я ждал. Мерзко ждать, зная все наперед, но я ждал.

– Это ты сделал? – спросила она, наконец. Сухим голосом, почти мертвым.

Я молчал. Ответ был очевиден. Но не для Дары. Не для обычного человека. Обычному человеку свойственна такая разновидность большой и прекрасной лжи как надежда. Вопреки логике, вопреки здравому смыслу, всему вопреки. И я знал, что скажи я сейчас, что это был не я, Дара поверит. Будет знать, что это вранье, но все равно поверит. Убедит себя. Правда, вряд ли ей от этого станет легче.

Она посмотрела на меня огромными блестящими сухими глазами и спросила снова:

– Ты?

Я пожал плечами. Но этого было мало. Ей нужен был ответ.

– Ты знаешь, – сказал я.

Да, я в курсе, я безжалостная скотина. Теперь я в лучших традициях сволочизма предоставлял ей самой выдернуть на поверхность этот груз. А чего вы от меня хотите? Пусть сперва вас подбросят в приют, а потом отдадут на воспитание серийному убийце, а потом отберут даже его, а потом убьют единственного друга, а потом определят в исправительное заведение, а потом попытаются изнасиловать, а потом станут в вас стрелять за то, что вы не позволили этого сделать, а потом-потом-потом, когда вы раз двадцать чуть не сдохнете, пытаясь выжить на улице… Понимаю, понимаю. Надоело уже выслушивать эти оправдания. Но я и не оправдываюсь, собственно.

– Зачем? – спросила она.

Я молчал.

– Если ты хотел меня защитить…

– Нет, – резко ответил я. – Защищать надо было до, а не после.

– Хотел отомстить?

– Нет.

– Наказать его? Что ж, ты его наказал.

– Я не суд, чтобы наказывать.

– Тогда зачем? И зачем так… зверски?

Я снова пожал плечами.

– Ты когда-нибудь задумывалась, что чувствует таракан, когда его давишь пальцем? Представь себе человека на его месте. Огромный палец опускается сверху, трещат кости, лопается череп, кровь брызжет изо всех щелей… Так что я еще проявил милосердие.

– Прекрати!

Я прекратил. В самом деле, ну что я пытаюсь ей объяснить и доказать? Глупо.

– Он не был тараканом. Он был человеком.

– С точки зрения таракана разница весьма сомнительная.

Она посмотрела на меня диким взглядом и прошептала:

– Ты сумасшедший.

– Может быть, – согласился я. – А может, просто не такой как все. Какая разница?

– Уходи. Я хочу, чтобы ты ушел.

И я стал собираться. Не говоря ни слова. А что надо было говорить? Оправдываться? Во-первых, я никогда не понимал что такое чувство вины. А во-вторых, это было бы бессмысленно. И я молчал.

Это тоже одна из моих способностей. Молчать. Большинство людей продолжают говорить, оправдываться, пытаются доказать что-то, прекрасно понимая, что доказывать нечего, что все очевидно и сами они не верят в свои слова. Но остановиться не могут. Я могу. Какой смысл что-то говорить, если все и так понятно?

Я собрал свои вещи – в основном, те, что купила мне она.

– Я почти полюбила тебя, – проговорила она тихо.

– Нет, – сказал я. – Не надо. Меня не стоит любить.

Она посмотрела на меня полным боли взглядом.

– Не надо меня любить. Я скажу тебе напоследок. Есть люди у которых нет музыкального слуха. Бывают люди не различающие цвета. Некоторые рождаются слепыми, некоторые – парализованные. У кого-то нет ног, рук, мозгов. А я… Я родился таким, что для меня нет любви. Так было всегда и лучше пусть так остается.

Она все смотрела на меня и взгляд ее стал потрясенным. Кажется, все-таки лучше было промолчать.

– Боже мой, мальчик, – прошептала она. – Ты всерьез так считаешь? Так о себе думаешь? Настолько себя ненавидишь?

Я себя ненавижу? Такая постановка вопроса никогда не приходила мне в голову. Ненависть к самому себе. Есть в этом что-то нездоровое. Безжалостность – так точнее. Когда-нибудь я умру и скорее всего не своей смертью (вот еще термин, которого я напрочь не понимаю «своя смерть – не своя смерть»). Но даже я не буду в числе тех, кто станет об этом сожалеть. Забавная логика.

– Как ты могла меня любить? – спросил я. – Как мужчину? Как ребенка? Как кого?

– Не знаю. Просто любила и все.

– Как приблудного пса? Не любила – жалела. Все всегда путают. Но вот пес показал, что у него есть зубы и все заужасались.

– Что ты…

– Покупая своим детям маленького пушистого щеночка или котенка, надо помнить, что покупаешь хищника.

– Уходи! – крикнула она.

– Да, – согласился я. – Пора. Я только хотел сказать – спасибо тебе за все.

Она посмотрела на меня непонимающим взглядом, и я ушел. Больше я ее никогда не видел.

30

«Я бы вас послала… да вижу – вы оттуда».

Фаина Раневская

Я ушел. Не попытался оправдаться, не попросил денег в дорогу, ничего такого. Я не горевал, не переживал особо то, что произошло и реакцию Дары. Чувствовал себя немного опустошенным и в преддверии нового этапа жизни, но не более того.

Наверное, мне стоило убраться из города – больше меня тут ничего не держало. Но я у меня не было ни денег, ни документов, ничего. Шляться в таком виде по улицам – это одно. А разъезжать по всей стране…

Я совершенно сознательно пришел к рынку. И привели меня сюда две причины. Вторая – любопытство. И я укрылся неподалеку, но все же на безопасной дистанции от разгрузочных ворот рынка и служебного входа. Спешить мне было некуда, а ждать я, как и всякий хищник, умел, видимо, от рождения.

И вот он появился. В переулок ввалился его громадный джип, подкатился, мягко переваливаясь на неровном асфальте, и замер у служебного входа в административное здание. Здоровяк выбрался наружу и тут же посмотрел по сторонам. Странно, раньше я за ним не замечал такой бдительности.

Я вышел из своего убежища, позволяя ему меня заметить. Он и заметил. Взгляд его буквально вцепился в меня. Я уж на секунду испугался, что сейчас он бросится за мной вдогонку. Но он не двинулся с места – просто стоял и смотрел. Потом поблизости появился один из рыночных мальчишек. Здоровяк подозвал его, ткнул пальцем в мою сторону и что-то сказал. Мальчишка посмотрел на меня и встрепенулся – явно узнал. Но здоровяк продолжал говорить и мальчишка послушно кивал. Засим, бросив на меня последний задумчивый взгляд, здоровяк скрылся за дверью служебного входа, а мальчишка направился в мою сторону. Ему явно не хотелось ко мне приближаться, и более эмоциональное существо это бы позабавило. Но я просто ждал. Пацан так и не смог заставить себя подойти близко – остановился метрах в пяти, явно готовый в любой момент дать стрекоча. Откуда ж ему было знать, что на такой дистанции я его достану играючи? Но разве мне это надо?

– Ну? – сказал я.

Пацан махнул рукой куда-то в сторону.

– Там, в конце улицы. Через час, – с усилием проговорил он.

Я кивнул. Знал это место. Там есть и где укрыться и куда убежать в случае чего. Вот ведь вопрос – здоровяк специально выбрал такое место для встречи, чтобы мне было удобнее, или у него само собой так вышло?

И я пошел в указанную сторону, и укрылся уже там, в переулке за мусорными контейнерами.

Ровно через час знакомый джип подкатил на указанное место. Но я не вышел из укрытия. Здоровяк выбрался из машины. Он не озирался, не пытался высмотреть меня по темным углам и среди немногочисленных прохожих. Черт, он явно понимал меня лучше меня. И явно давал себя рассмотреть. Я буквально чувствовал его терпение – он знал, что я рядом, знал, что я наблюдаю и давал мне шанс убедиться, что это не ловушка. Непростой тип, ох непростой. Он тогда спросил откуда я такой взялся. А мне было чертовски интересно откуда такой взялся он. На рынке.

Я чувствовал в нем то, что нельзя было просто объяснить. Все то же ощущение… Не знаю, он, конечно, не был похож на Виктора ни в чем, но… они казались слепленными из одного теста, что ли.

Как мне казалось, у здоровяка были ответы на вопросы, которые я так и не смог для себя сформулировать. Ведь Виктор меня явно чему-то учил – это не было ни просто воспитательными беседами и разговорами обо всем и ни о чем, какие происходят между хорошим Учителем и способным учеником. Он словно к чему-то меня готовил. К чему?

Как-то я спросил у него можно ли научиться такому самостоятельно.

– Можно, наверное. Даже наверняка. Чаще по жизни так и происходит. С тем у кого достанет на это ума, времени и возможностей. Привходящие обстоятельства, знаешь ли. Ну и желание учиться, само собой. Тоже редкая штуковина. Современный мир, при всех благах, кои он обрушил на голову человека, оставляет очень ограниченный круг возможностей. И для безопасности, и для комфорта трусости – по многим причинам. Но для этого ведь сперва надо признать, что тебе есть чему учиться. А мы же все такие умные. Такие гордые. Мы скорее сдохнем, чем признаем, что в чем-то не разбираемся. Как это говорится – у нас все разбираются в медицине, политике и педагогике. То есть, в том, в чем не разбирается вообще никто. Удобно-то как… И эта идиотски-горделивая формулировка «Мне это не надо», или «Это не мое». Ты хоть представляешь себе скольких людей озарение о смысле жизни и прочей фигне посетило на больничной койке, когда уже понятно было, что им не жить? И тут их пронимает. Я понял! Я понял! Усе… Поздно. Пора на кладбище. Как говорил Лис «Если дырка в голове – поздно пить зеленку».

Я не знал кто такой Лис¹², но Виктор его упоминал часто. Должно быть, веселый был тип.

Наконец, я заставил себя выйти из укрытия. Он меня, разумеется, заметил сразу. Посмотрел пристально и полез обратно в машину. А я, нарушая все заповеди, сел на пассажирское место.

Здоровяк потянулся было к ключам зажигания, но я его остановил:

– Не надо.

– Пацан, ты сам ко мне пришел, – удивился он.

– Но это не значит, что я вам доверяю.

– О! – усмехнулся здоровяк. – Мы перешли на «вы». Прогресс. Становишься вежливым, как человек загнанный в угол.

Я счел за благо промолчать. Он тоже какое-то время ничего не говорил, откровенно меня рассматривая, а потом не выдержал:

– Ну? И что тебе надо?

– Мне надо убраться из города.

Он поморщился.

– Звучит как реплика из дешевого боевика.

– Плевать как звучит. Мне надо исчезнуть.

– Дело твое, – он пожал плечами. – И при чем тут я?

– Мне нужны деньги, документы и все такое…

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Ага. А еще явки, пароли, места закладок оружия и имя связного.

– Оружие – это неплохо. Но лучше не надо. Я заплачу.

– Слушай, пацан, ну откуда ты такой взялся? – вздохнул он.

Но я уже понимал, что поступил правильно, обратившись к нему. Он не собирался ни сдавать меня в полицию, ни хватать и бить морду. На подобный случай, моя рука в кармане сжимала рукоять ножа… Правда, в данном конкретном случае и против этого типа, я не думаю, что он бы позволил мне им воспользоваться. Но он со мной говорил. Не дал пинка, не отмахнулся – он говорил. Я его чем-то зацепил. И я подозревал чем. Он чувствовал во мне примерно то же, что я чувствовал в нем.

– Вас интересует история моего происхождения?

– Для начала было бы неплохо, – согласился он.

Я посмотрел прямо перед собой. На улице начинался дождь и первые капли обосновались на черном блестящем капоте джипа и на лобовом стекле.

– Меня учили ничего о себе не рассказывать.

– Кто учил?

– Один человек.

– Только один? – удивился он.

– Да, а что?

– Да нет, просто ты ведешь себя как агент Союза Девяти и общества девочек-скаутов одновременно. Я уж подумал грешным делом, что некое тайное общество использует тебя для достижения своих до поноса коварных планов.

Я встрепенулся. На секунду он заговорил, как говорил обычно Виктор. Даже голос как будто стал похож. А может, у меня воображение разыгралось, выдавая желаемое за действительное. В самом деле, если мне чего-то по настоящему и не хватало в этой жизни – так это общества Виктора.

– Нет, – ответил я. – Это был один человек.

– Хороший человек? – поинтересовался здоровяк.

– Не знаю, – я пожал плечами. – Хороший для кого?

– Вообще.

– Вообще не бывает. Но тогда скорее нет.

– Почему?

– Потому что его арестовали как серийного убийцу, – сказал я, глядя здоровяку в глаза.

Кажется, это на него произвело впечатление. Он долго ничего не говорил, а потом спросил осторожно:

– Ты сказал «арестовали как». Думаешь, он невиновен?

– А какая разница? – вскинулся я. – Его приговорили и, наверное, уже казнили. Какой смысл теперь гадать?

– Тихо, пацан, тихо.

– Это не имеет значения, – с нажимом проговорил я.

Он усмехнулся.

– Пользуясь твоими формулировками – не имеет значения для кого?

– Теперь уже ни для кого.

– Правда? – хитро глянул на меня здоровяк. – А по мне так для одного человека точно имеет значение. Ну, все, молчу. А то еще поколотишь.

– Вы издеваетесь? – удивился я.

Он пожал плечами.

– Я ничего о тебе не знаю, пацан. Кроме того, что ты какой-то не такой. Ну, то есть насколько я могу судить. Ты вот и красивый, и умный, и весь из себя… Но как-то все у тебя не правильно. И у тебя, и вокруг тебя. Как будто…

– Пасынок Господень, – сказал я.

Здоровяк удивленно посмотрел на меня и спросил:

– Ты это сам придумал?

– То, как складывается моя жизнь… Это единственный вывод, который напрашивается. Вы ведь тоже совсем не тот, кем вас все считают.

Он изумленно задрал бровь, посмотрел на меня с этаким прищуром, подумал, а потом спросил:

– И кем, по-твоему, меня все считают?

– Ну, не знаю. Этаким негласным императором рынка.

– Хм… Император рынка – это комплемент или издевка?

– Это термин. У каждого свое отношение. Я слыхал про одну мудрую старушку, которая говорила, что не видит чем слово «жопа» хуже слова «фельдмаршал» – все зависит от способа применения¹³.

Тут он откровенно заржал.

– Нет, слушай, в самом деле – откуда ты такой взялся?

– Вы уже спрашивали, – напомнил я.

– И ты не ответил.

– И не отвечу.

– Почему? А, да, точно. Тебя так учили. Ты прям какой-то… Давай так. Попробуем нарыть компромисс. Тебе нужна от меня некая услуга. Но тебе придется заплатить.

Я насторожился. Он был чертовски непрост и вполне мог придумать такую плату, которая поставила бы меня в тупик. Поэтому я поспешил сказать:

– У меня есть кое-что.

– Да ну?

И тут я совершил ошибку. Я полез в карман и выволок оттуда золотую цепь, перстень и еще несколько достаточно дорогих, на мой взгляд, побрякушек снятых с сутенера. Они были чистые – кровь я давно смыл. Но он каким-то способом догадался, понял, как-то узнал. Помрачнел и спросил:

– Тот сутенер два дня назад – это ты?

Я слишком поздно понял, что сглупил. Но что ж теперь было делать?

– Парень, да ты настоящий монстр.

Действовать мы начали почти одновременно.

Он схватил меня за руку.

Кончик моего ножа застыл в миллиметре от его горла.

– Шустер ты, – похвалил он.

– Я монстр, ты прав, – прошептал я. – Но монстрам тоже надо выживать. Тот, кто меня учил, говорил, что мы вынуждены играть с теми картами, которые сдает нам Великий Обманщик. Я такой, какой я есть. Таким уродился. Так что ж мне теперь, покончить с собой ради всеобщего блага?

Он задумчиво смотрел мне в глаза. Так, словно не было этого лезвия у его горла.

– Покончить с собой? – переспросил он. – Нет, это как-то совсем радикально. Можно по-другому…

Я так и не понял что произошло. Рука у меня онемела, а нож каким-то немыслимым образом оказался у него в руках. У него даже выражения лица не изменилось. Виктор учил бить на середине фразы. Но это… Это был высший пилотаж.

Он сидел и задумчиво рассматривал мой нож. Словно это была некая подделка ценного артефакта.

– У меня только один вопрос, – спокойно сказал он. – Все это – про то что ты монстр и все прочее – ты это сам придумал? Ты действительно так думаешь, или ты себя в этом убедил?

Я не отвечал. У меня появилось знакомое неприятное чувство. Я про него почти забыл, но вот теперь, когда оно вернулось, до меня дошло, что раньше я его не понимал, а потом не замечал его отсутствия. Но теперь, когда ощутил это снова… Я был в чьей-то власти. Сперва приют, потом Шестерка. Черт, вот чего я не осознавал. Я не могу больше оказаться в клетке. Виктор мог быть кем угодно и каким угодно, но он никогда не вызывал у меня чувства несвободы. Он никогда не давил и не приказывал, что я должен делать. Он просто объяснял про действия и последствия. Решения я всегда должен был принимать сам. Да, это было тяжело, неудобно и страшно. Но теперь я не мог жить по другому. Поневоле начинаешь понимать зверье, которое не размножается в неволе.

– Так что? – сказал загадочный здоровяк. – Сам придумал для себя это амплуа?

– В вас когда-нибудь стреляли? – поинтересовался я.

– Много раз.

– Пытались изнасиловать?

– Н-нет, до такого не доходило.

– Вы умирали на улице от голода?

– На улице – нет.

– Вашего лучшего друга убивали? Вашего Учителя объявляли серийным убийцей?

– Я сам серийный убийца, – сказал он странным голосом. – Был когда-то.

Если бы я уже не сидел, то непременно бы сел.

– Всякий профессиональный солдат, если рассуждать строго в соответствии с определением, – серийный убийца. Ни один маньяк не покрошил столько народу, сколько простой солдат на войне. Дальше идут оправдания, есть тысяча причин, чтобы одних объявить психопатами, а других героями. Но, с точки зрения определения…

– Одни убивают, другие придумывают для них обвинения или оправдания, – сказал я.

– Точно, – согласился он.

В машине повисла какая-то мрачная тишина.

– И что теперь? – спросил я, наконец.

– А что теперь?

– Потащите меня в полицию?

Он задумался, и я снова ощутил приступ несвободы. Когда твоя судьба в чьих-то руках… Черт, хоть кто-нибудь из обывателей задумывался насколько это неприятно? Как гиря, привязанная к мошонке.

– Зачем мне это? – спросил он, наконец. – По всем признакам, ты своей судьбы не избежишь.

– Как и все прочие.

– Может быть, – согласился он.

– А с документами поможете?

Он бросил на меня косой взгляд.

– Что? – спросил я.

– А ты готов заплатить?

Я неуверенно посмотрел на жалкую кучку золота у меня в руках.

– Убери эту бижутерию, – посоветовал он мне. – Может, еще пригодится.

– Так чего же вы хотите?

– Чего я хочу, – задумчиво проговорил он. – Я сделаю тебе документы, дам денег на первое время и прочее, как ты выразился. И я найду где ты сможешь переждать, пока все это будет готово.

– А взамен?

– А взамен, если ты не хочешь говорить о себе, ты мне расскажешь о том, кто тебя обучал.

– О Викторе? – растерялся я.

– А, так его звали Виктор. Тоже неплохо. С этого и начнем. Я хочу знать о нем все. Готов поделиться?

– Зачем вам это надо? – растерялся я.

Он задумался. Думал долго, глядя куда-то перед собой, в дождь за стеклом, а потом спросил:

– Этот твой Виктор, как он выглядит?

– Зачем вам…

– Невысокий, крепкий, коротко стриженный? Волосы пегие от проседи?

– Но как вы…

– Кажется, его не казнили.

– Почему?

– Я уже минут пять за ним наблюдаю, – сообщил мне здоровяк.

Я глянул в ту сторону куда он пялился. Чтоб я с табуретки навернулся. Там, за пеленой дождя, как всегда на границе света от фонаря и только наступившей темноты маячил мой призрак. Но что же тогда получается?

– Вы его видите? – растерянно проблеял я.

– Ну, я же не слепой, – удивился здоровяк.

Он вдруг неожиданно шустро распахнул дверь и выскочил из машины. Но куда ему было угнаться за призраком. Того уже и след простыл.

– Вот, слинял, – удивленно проговорил здоровяк, возвращаясь в машину.

– Это не Виктор, – трясущимся голосом повторил я.

– А кто? Ты словно призрак увидел.

И тут я заржал. Это было что-то типа истерики – ну насколько я мог позволить себе истерики. Здоровяк терпеливо ждал, пока я успокоюсь.

– Так кто это был? – спросил он, когда мне полегчало.

– Я не знаю, – честно признался я. – Честно сказать, все это время я был уверен, что он мне мерещится.

Здоровяк смерил меня оценивающим взглядом, потом сказал:

– Вот что, парень. Нам обоим не помешает успокоиться и подкрепиться. А ты давай, начинай рассказывать.

– Зачем вам это?

– А зачем тому трупу с которого ты все это стянул, – он кивнул в сторону золотых побрякушек у меня в руках – нужны были эти цацки? Хочу. А тебе нужны документы. И помощь.

Ненавижу, когда мне нужна помощь. Я мог бы дать себе слово, поклясться, что никогда больше не буду нуждаться нив чьей помощи. Наивные клятвы наивного мальчишки. Но чувство все-таки мерзкое.

Если тебя не съест кто-нибудь побольше, – говорила та змея. Что ж, попробуем сделать так, чтобы не съел. Кажется, ко мне возвращалось присутствие духа. Я готов был врать и обманывать. Но не сейчас. Пока это не требовалось. Тот редкий случай, когда чтобы получить информацию, надо сперва рассказать правду. И, поскольку я не знал и не мог предположить какая часть правды может оказаться важной, я решил не врать. До поры.

И я начал рассказывать.

31

«Не полагайтесь слишком сильно на кого-нибудь в этом мире, потому что даже ваша собственная тень покидает вас, когда вы в темноте».

Шейх-уль Ислям ибн Таймийя

Его звали Грэг. Не знаю почему, мне это имя показалось не подходящим. Ну да откуда родителям было знать? В мире куча людей таскают неподходящие имена. Дело привычки.

Он поселил меня в тихом загородном доме. Поначалу я постоянно искал подвох, ловушку в каждом его действии, но потом решил – вряд ли. Зачем ему это надо? Он мог бы просто скрутить меня и отволочь в полицию, Мог просто дать по башке и выбросить труп в канаву. С его силищей и навыками это не составило бы труда.

Грэг ничего такого не сделал. И на тайного педофила и бойлавера он был похож примерно так же как слон на балерину.

Он привозил мне еду, и мы подолгу беседовали. Я рассказал ему про Виктора, про то чему он учил и как учил.

– Этот человек – монстр, – задумчиво проговорил Грэг, когда я закончил свой рассказ.

К слову, удивительно, но это заняло у меня три дня. То есть, не буквально три дня, но по быстрому не получилось. Я и сам не осознавал до этого момента сколько всего рассказал мне Виктор, сколько показал и сколькому научил. И все это при том, что я не знал о нем самом ровным счетом ничего.

– Монстр, – повторил Грэг, явно смакуя этот термин.

И вот что странно – в нем не было ничего уничижительного, ужасного или злого. В устах Грэга это звучало как… Ну не как восхищение, но уж точно уважительно.

– Был, – поправил его я.

– Что? – не понял Грэг.

– Про мертвых надо говорить «был», – объяснил я. – А то поднимутся из могилы – хлопот не оберешься¹⁴.

Грэг оценил мою шутку неопределенным хмыканьем, а потом спросил:

– Ты уверен, что он мертв?

– Ну… насколько я знаю… А с другой стороны… Кого тогда мы видели там, в переулке?

Грэг долго молчал, глядя в пустоту. Очень долго.

– Странная история, – сказал он, наконец. – Конечно, никакой он не серийный убийца. Просто не вписывается такой типаж в образ маньяка.

Я не знал что ему ответить. С одной стороны, я тоже не вписывался в типаж, наверное. Но за мной уже было два трупа.

– То, чему он тебя учил… Проклятье, если даже всего лишь треть того, что ты мне рассказал – правда… И как у тебя мозг не закипал?

Я пожал плечами. Кто сказал, что он у меня не закипел? И кто сказал, что то, какой я теперь есть, это, хотя бы отчасти, не последствия этого закипания. Мозг кипит у взрослых. У обычных людей. Потому что у них есть сформировавшееся мироощущение, есть принципы, есть броня самообмана за которой они прячутся от реальности и от самих себя. Все это – как кастрюля в которой что-то может закипеть. Но у ребенка, подростка, сознание в тысячу раз гибче. Так что не думаю, что мне грозило закипание мозга. А если и грозило, я бы этого попросту не заметил.

– Жить с такой философией и таким багажом… – не унимался Грэг. – Да еще научить этому пацана… Да еще так, чтобы пацан хоть чему-то научился… Да еще сохранять такое чувство юмора… Каждый из пунктов в отдельности – просто охренеть. А все вместе… И ты о нем ничего не знаешь? Совсем?

– Это часть искусства, – сказал я, пожимая плечами. – Никто о тебе ничего не знает.

– Искусство? Он это так называл?

– Он вообще это никак не называл. Говорил, что пытаться придумать название когда оно не нужно – идиотизм.

– А ты называешь это искусством?

– Первый раз сегодня назвал, – сказал я. – Для краткости. А как еще называть? «Эта хень»?

Грэг поглядел на меня пристальным взглядом и сказал:

– Ты достойный ученик своего учителя.

– Мне этим стоит гордиться? – осведомился я.

– Ты же говорил, что не умеешь, – удивился Грэг.

– Чего не умею?

– Гордиться.

– Откуда мне знать? – усмехнулся я. – Никогда не пробовал.

Грэг серьезно кивнул.

– Мн-да. Странная история.

– Вы что-нибудь узнали? – поинтересовался я.

– Ничего сверх того, что ты уже рассказал. Да, он работал в школе, да вел какие-то там занятия. Никого не совратил, ничего плохого не сделал.

– Кроме того, что его обвинили в серии убийств.

– Спецдепартамент, – сказал вдруг Грэг.

– Что? – не понял я.

– Ты говорил, что они вас всех допрашивали.

– Ну да.

– Никогда не слышал, чтобы спецдепартамент занимался такими делами. Тут и полиции бы хватило. Это вообще не их сфера интересов. Хотя, поди ж ты определи их сферу.

Он снова надолго задумался, глядя перед собой отсутствующим взглядом.

Я подождал какое-то время, а потом осторожно напомнил:

– У нас был договор.

– Что? – встрепенулся он. – Ах, да, точно.

Он полез во внутренний карман своего обычного кожаного пиджака и извлек оттуда конверт.

– На вот.

Я вскрыл конверт. Там был паспорт с моей физиономией на фотокарточке и не моим именем, свидетельство о рождении, изрядно денег и некая странная бумага, согласно которой я признавался дееспособным и свободным от опеки. Оказывается, бывает и такое. Я ничего про это не знал и не подозревал даже, и Грэг вполне себе мог таким и не заморачиваться – а на тебе, заморочился и позаботился. Мне от заботы окружающих всегда становилось тревожно и неуютно. Я внимательно осмотрел паспорт. Согласно ему, мне было шестнадцать лет. Затем пересчитал деньги. Двадцать тысяч. Ничего себе.

– А почему мне шестнадцать? – поинтересовался я.

– А сколько тебе? – делано удивился Грэг.

– Ну, где-то четырнадцать.

– Ты что, даже даты своего рождения не знаешь?

– Не-а. Я ж подкидыш, помните?

– Ну да, точно. Идеальный материал для твоего Виктора. Никаких личностных характеристик.

– Вы о чем?

Грэг задумчиво посмотрел на меня.

– Слушай, вот как ты сам думаешь, то, что между вам происходило – обучение, дружба, дрессировка – не знаю даже как это назвать.

– Но уж точно не дрессировка, – фыркнул я.

Грэг усмехнулся.

– Я достаточно долго служил в армии, был в спецвойсках. А потом прошел обучение в том самом спецдепартаменте. Правда, работать там не смог. Мозг дымится. Там работают либо исполнительные идиоты-роботы, либо чертовски умные и информированные люди. Я не то и не другое. Но все это – армия, спецназ, департамент – изрядно напоминало дрессировку. Обучение выживанию для человека вообще во многом дрессировка, тебе не кажется?

– Это потому что вас там учат выживать для чужих целей, – возразил я. – А в случае с Виктором… Он всегда говорил, что ему плевать пойму я его или нет, научусь или нет. Он говорил, что это моя жизнь, а не его.

– Удобная позиция.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что он снял с себя всякую ответственность.

– А почему он должен был ее на себя брать?

– Потому что ты пацан, а он взрослый. Да еще взявшийся тебя учить всей этой дичи.

– Это не дичь, – совершенно по детски обиделся я.

Грэг усмехнулся.

– Не дичь, говоришь? Тогда ответь мне на простенький вопрос. Как по-твоему, он делал все это для тебя или для себя?

– Не знаю, – медленно проговорил я. – Могу только сказать, что я извлек из этого пользы намного больше, чем он. Мне так кажется. А что до него… Это… Ну, это как художник, или поэт, или музыкант.

– В смысле? – спросил Грэг.

– Ну в смысле, что они рисуют, пишут стихи и музыка. Для кого?

– Для людей, – сказал Грэг. – Иногда ради денег. Иногда ради славы.

Я усмехнулся.

– Фигня. Они делают это потому что могут делать. Ну, или потому что не могут не делать. Плевать им на людей, на деньги, на славу. То есть, им все это нравится, но даже если этого не будет, они все равно не остановятся. Такой склад. Виктор говорил, что талант чешется.

– Что? – не понял Грэг.

– Чешется, зудит. Никакой это не дар – это способность, которая не дает покоя и постоянно просится наружу. Требует, чтобы его… обслуживали, что ли. Как машина, которая требует, чтобы на ней ездили и закатывает истерики стоя в гараже или музее.

Грэг вздохнул и спросил:

– Ну а твой талант?

– А кто вам сказал, что он у меня есть? – удивился я.

– Ну… – Грэг заулыбался. – Достаточно на тебя посмотреть и немного с тобой пообщаться. Ты не просто достойный ученик своего Учителя. Ты… Мне вот, например, до смерти интересно – знал ли он о твоем потенциале и прочем?

– Какой там потенциал, – отмахнулся я. – Жить на помойке? Болтаться бомжом без дома, без денег.

– И выжить в таких условиях. И сделать выводы, для некоторых из которых большинству людей требуется прожить целую жизнь. И то редко помогает. А ты так походя… Ты несомненно талантлив.

– И в чем мой талант? – ощетинился я. – В выживании? Да любая бездомная кошка в сто раз талантливее меня. Любого из нас. Это не талант – просто большинство людей настолько разжирели и обленились, что на их фоне быть суперменом – как два пальца…

Грэг покивал, а потом спросил:

– Ты хоть понимаешь, что вот только что наговорил кучу такого до чего большинство людей вообще бы никогда не додумалось?

– Если честно, мне плевать.

– А зря. Как ни странно, ты мне нравишься. Я хочу тебе предложить…

– Нет, – отрезал я.

– Что – нет?

– Я не останусь.

Грэг печально посмотрел на меня и вздохнул.

– Странно, – проговорил он. – У меня есть куча способов тебя удержать… Но мне не хочется.

– Потому что вы понимаете, что не сработает, – сказал я. – А тот кого вы удержите уже не будет мной. Потому что вам не удержать меня хочется.

– Да? И чего же мне хочется?

– Вы думаете, что сможете заменить Виктора. Не сможете.

– Да я и не собирался…

– Просто вы этого не осознаете. У вас ничего не выйдет. Я все равно сбегу. Так что лучше не ссориться напоследок.

Грэг долго молчал, а потом решительно кивнул.

– Да. Ты, наверное, прав. Но у меня к тебе будет одна… Нет, не просьба, не напутствие… Просто мне кажется, у тебя есть великолепный шанс попасть в беду или оскотиниться.

– Я уже оскотинился. А насчет попасть в беду… Это моя естественная среда обитания.

– Да, тебе так кажется. Но… Просто имей в виду. Есть такое понятие «Розовые очки». Это значит…

– Я знаю.

– Да. Но у тебя эти очки черные. Пойми, парень, как правило, люди не такие уж и сволочи. И если уж ты сталкиваешься с человеком, может, не следует исходить из твоей презумпции его виновности в том, что он свинья?

– Это я свинья. И это не важно.

32

«У меня был друг – он меня предал. Была любимая женщина – она отказалась от меня. Я улетаю налегке».

Григорий Горин «Тот самый Мюнхгаузен»

Я ушел утром. Не попрощался, не предупредил. Уместно было бы вспомнить про каких-нибудь там англичан, которые обычно, согласно официальной версии, только так и сваливают. Но я фактически сбежал, и прекрасно осознавал, что бегу. Почему? Во-первых, потому что так было проще. А как говорил Виктор, если нет смысла усложнять – не усложняй. Большинство усложнений – агенты лени и самообмана. Во-вторых… Может, это паранойя, может самомнение – не знаю, если честно, бывает ли паранойя основанная на самомнении. Но в какой-то момент мне почудилось, что Грэг начинает относиться ко мне, в каком-то смысле, как Дара. То есть, я понимаю как это звучит и пусть те у кого мозг заточен в этом направлении идут в то самое направление. Разумеется, Грэг не собирался по второму кругу лишать меня невинности, но с другой стороны. Упаси бог. Поганая мыслишка. Но он… Может, и глупо прозвучит – он начинал, в каком-то смысле в меня… влюбляться, что ли? Опять-таки, понятно какие ассоциации возникнут в башке избыточно озабоченного недотыкомки, но мне плевать. Если бы я был нормальным пацаном, если бы Виктор был обычным человеком – наверняка мы бы тоже любили друг друга. Как ученик любит Учителя и наоборот. Кас Д Амато любил непутевого мальчишку с тогда еще никому не известным именем Майкл Джерард Тайсон. Это та самая любовь, наверное, про которую говорят, что она есть Бог. И наоборот. Странно, наверное, принимая во внимание мою личность и судьбу рассуждать в мою сторону таким образом. Только вот… Как бы мне (обычному пацану) ни хотелось обратного, Дара меня действительно любила, только не как мужчину. Тот единственный раз нашего с ней секса был совершенно неконтролируемым порывом. Это была и естественная реакция и невозможность отказаться от чего-то. Но как мужчину она меня не воспринимала. Сперва – как очаровательного, красивого и необычного мальчишку. Потом – как очаровательного и красивого монстра.

Не в первый раз я замечал подобную реакцию людей на… Нет, не только на мою внешность. На что-то внутри меня. На некое… биополе, что ли? Не знаю на что именно. Но раньше, как правило, после более близкого общения, люди начинали от меня шарахаться. Пугались. Очевидно, подсознательно чувствовали опасность того, что им могут резануть по сухожилиям и воткнуть что-нибудь этакое в артерию. Я же монстр. Виктор выбрал меня по каким-то своим причинам, но Виктор бы непостижим в принципе. Какие там у него были резоны, получал ли он удовольствие от нашего общения, чувствовал ли что-нибудь в мою сторону – загадка. Но многие другие…

Примерно так за меня зацепился Капитан. Не так уж прямо плотно, но я его явно интересовал и он мне явно сочувствовал. Тогда я этого не понимал, совершенно сознательно относя себя к той категории существ, которые сочувствия вызывать в принципе не могут в каком бы положении ни находились. Ну, как не вызывает сочувствия раздавленный паук, раненный крокодил или змея. Не потому что они гады, не потому что опасные, а потому что чуждые. Не вызовет же у нас сочувствия раненный демон или инопланетянин. В большинстве случаев мы даже не поймем – раненный он, или просто в такой вот позе пытается сказать «Здрассте».

Но теперь я понимал – людей может привлекать моя персона. Я могу вызывать отклик на эмоциональном уровне и даже глубже – на уровне чувств. И не просто отклик – положительный отклик. Так было с Дарой, и это начинало проявляться, как мне показалось, в нашем общении с Грэгом. Кажется, еще немного и он принялся бы меня опекать, а то и вовсе усыновил бы. Мне такое совершенно не улыбалось. Единственный кого я потерпел бы в роли подобного опекуна был признан серийным убийцей.

Но я людям нравился. Не всем, не всегда и не всегда достаточно долго и сильно. Но нравился. И мне предстояло разобраться, нравится ли это мне самому или нет. Нужно ли? Впрочем, тут у меня тоже была точка зрения от Виктора. «Нравится-не нравится – терпи, моя красавица». Вопрос был в том можно ли все это использовать, а если можно, то как именно.

Однако же… Я не знаю каким боком, но общение с Грэгом заставило вспухнуть в моей беспокойной башке очень непростой вопрос. Вопрос, который никогда не всплывал в нашем общении с Виктором. Виктор учил меня выживать, учил реально смотреть на вещи, учил цинизму, потому что если цинизм спасает тебе жизнь, а лицемерие требует твоей смерти, любому же идиоту понятно что выбрать. Виктор учил меня выживать, но никогда не говорил для чего я должен выжить. Я понимаю, дурацкий вопрос – ни волку, ни медведю, ни простой кошке такое в голову не придет – для чего выживать. Но если вот пришло в голову?

Спустя годы я начал отчетливо (или просто мне так кажется) понимать, что Виктор никогда не говорил со мной об этом потому что не хотел влиять на мой выбор. Не хотел направлять меня в ту или иную сторону. Он считал, что перед каждым человеком – даже перед таким как я – есть сотни возможностей и путей. Но выбрать их он должен сам. Виктор пытался всего лишь подготовить меня к большинству возможных вариантов, объяснить, что такой выбор не просто есть – рано или поздно любой человек вынужден его делать. Даже ничего не делая. Насколько это вообще возможно – подготовить к подобному такого как я. Я не знаю, считал ли он мое обучение законченным. Не знаю возможно ли закончить такое вообще. Как-то раз Виктор сказал мне, что такое обучение заканчивается только на кладбище. То есть, можно было бы сказать традиционно «Век живи – век учись», но это было не в его стиле.

Я решил сбежать от Грэга, исчезнуть, потому что мне необходимо было во всем разобраться. Потому что я чувствовал, что многое еще не закончено, мне многому надо научиться, а Грэг, в отличие от Виктора, неизбежно будет влиять на мои суждения, мой выбор и мою судьбу. Единственный способ этого избежать – исчезнуть. И еще я чувствовал, что еще немного – и Грэг не сможет меня просто так отпустить.

Неприятное ощущение. Потому что Грэг, все-таки, мне нравился и был интересен. Он тоже мог многому научить, но цена для меня была слишком высока – свобода.

И я ушел. Широко размахивая высоко задранной башкой. В никуда.

И первым делом, само собой, я должен был убраться из города. Что я и сделал, сперва сев на один пригородный поезд и добравшись до конечной станции, потом пересев на другой и повторив процесс…

К чему такие сложности? Да никаких сложностей – для покупки билета на пригородный поезд не нужны документы. Я вообще собирался быть очень осторожен с документами, которые сделал мне Грэг и при первой же возможности поменять их вместе с именем и прочим. Как это сделать я пока не представлял, но точно знал, что сделать это надо. Грэг сам проболтался… ну, ладно, ладно, обмолвился, что имел отношение к Спецдепартаменту. Работал он там или нет, имел связи или нет (какие-то уж точно где-то имел), но отследить мои передвижения было в его силах. Он доверился мне, рассказал больше, чем стоило бы. Это, конечно, можно назвать приятным, но все-таки зря. Я общался с ним несколько дней и знал о нем в сто раз больше, чем о Викторе с которым мы вместе провели годы. Из чего я неизбежно делал вывод, что Виктор бы его на завтрак съел.

Кстати, о Викторе. Что же все-таки за призрак ходит за мной по пятам? То есть, я и раньше понимал, что не все с ним так просто (о какой простоте тут вообще может идти речь) и это ни в коей мере не однозначное проявление моего безумия и не галлюцинация. Вернее – не просто галлюцинация. Но Грэг ведь тоже его видел. А раз видел, то почему отнесся к его появлению так спокойно? Или не отнесся? И почему до сих пор призрака не видел никто другой? Но ведь это же не может быть Виктор! Откуда-то я точно это знал. Я был уверен, что Виктор мертв? Понятия не имею.

Но среди моих многочисленных уродливых талантов есть умение переворачивать страницу. Закрывать прочитанную книгу. Тосковал ли я по Виктору? Думаю, тосковал. Хотел ли я, чтобы он вернулся в мою жизнь? Думаю, хотел. Но ведь именно Виктор приучил меня к тому, что наши желания сами по себе мало чего стоят. Значение имеет только наша способность их реализовать. А раз так… Виктор в тот самый момент стал для меня прошлым. Воспоминанием. И именно согласно его учению, которое я для краткости для себя теперь называл Искусством, я смирился с этой потерей и пошел дальше. Можно было, конечно, похныкать еще какое-то время, но это ничего бы не изменило.

И вот я почти сутки болтался в поездах и размышлял обо всем об этом. Я пытался понять суть призрака, но от этого у меня закипали мозги. Призрак говорил словами Виктора, что надо просто принять его существование и успокоиться. Нет смысла докапываться до сути. То ли подразумевалось, что я этой сути не смогу понять, то ли что ее вообще нет – непонятно. Я пытался определить какое отношение имеет призрак к реальному Виктору – я все-таки понимал, что они не одно и то же, – и обусловлен ли этот образ непосредственно моей личностью и моим отношением к Виктору. Мозги закипали еще больше. Воистину, безделье и размышления утомляют больше действия.

В итоге я оказался в другом городе. Чего и добивался. И снял номер в мотеле. И мне этот номер дали. И не было никаких косых взглядов, никаких расспросов. Человеку за стойкой – средних лет, пузатому, с изрядной плешью и стойким запахом немытого тела – было на все глубоко наплевать. Кроме наличных. Так что я начертил в регистрационной книге какое-то вымышленное имя, тут же приказав себе его запомнить и на него отзываться, и пошел в свой номер. Там я полез под душ и долго поливал свое измученное ездой на поездах тело горячей водой. Потом заказал прямо в номер пиццу. Потом…

Потом я пошел обратно в контору и поинтересовался где тут поблизости какой-нибудь туристический или рыболовный магазин. Человек за стойкой – вот нравятся мне такие люди – не отрывая взгляда от экрана маленького портативного телевизора, невнятно объяснил мне дорогу.

И я пошел в этот магазин, и я его нашел, и я в нем закупился. А потом вернулся в отель – набрав по дороге еще еды – и снова поел.

Меня уже давно клонило в сон, но надо было подготовится к ночлегу.

Среди моих трофеев из магазина была парочка ножей – один весьма приличный с очень удобной рукоятью и полированным хищного вида лезвием. Второй – обычный складной мультитул. Собственно, выбирая нож я мало внимания обращал на его внешность. Виктор научил меня разбираться в оружии и всегда говорил, что надо позволить руке выбирать нож. Моя рука выбрала.

Кроме того, я приволок из магазина несколько мотков тонкой плетеной лески. Зачем? Да все просто. Я соорудил пару совсем несложных ловушек, натянув пару рядов этой самой лески перед дверью и окном. На тот случай, если кто-нибудь захочет меня побеспокоить. Как говорил Нат Пинкертон «Если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят». Засим я повалился на кровать и забылся сном праведника.

33

«В нашем законодательстве есть пункт, где сказано, что все имеют право на идиотизм.

Кажется, вторая поправка».

Грегори Хауз. Доктор медицины.

Наутро я пошел побродить по городу. На самом деле, разумеется, меня не интересовали красоты и достопримечательности. Я не собирался тут надолго задерживаться. А если бы собирался, то стал бы первым делом искать библиотеку. Я чувствовал, что мне необходимо учиться, необходимо больше знать. Виктор говорил мне «Я постараюсь помочь тебе сформировать скелет, но мясо на него наматывать ты будешь сам». Когда я спросил у него о каком мясе идет речь, он сказал: «Читай, Как можно больше читай. Ничего тебе больше не надо делать – только читай¹⁵». Сказал так, чтобы я понял, что это цитата. Потом он мне объяснил, что не книгой единой, конечно, – есть еще много источников информации, и уж точно я должен буду сам делать выводы. «Никогда не иди на поводу у автора. Даже если тебе этого очень хочется. Всегда имей свое мнение. Но если оно совпадает с мнением автора – в этом тоже нет ничего плохого. Главное, чтобы это было твое мнение». Книга дает удивительную возможность подключить свое воображение к чужой мысли. Кино – нет. Театр – нет. Появившиеся позже компьютерные игры – точно нет. Потому что там ты видишь и слышишь, а книга заставляет воображение все делать самостоятельно.

Но в этом городе я задерживаться не собирался, так что время для моего самообразования еще не настало. Ну, в таком виде, по крайней мере. Я собирался кое-что попробовать, и это тоже могло сойти за самообразование, но тут книгами и не пахло. Я искал ломбард. Причем совершенно определенный ломбард – я искал ломбард в котором скупали краденое. Предполагалось, что я смогу его отличить от прочих. И я смог. Достаточно было определить район в котором он находится. Сейчас было утро, но было очевидно, что по вечерам тут маячат на углах проститутки и подозрительные личности отслеживают случайного прохожего пристальным взглядом хищника. Я знаю такие районы. Я ведь жил на улице. Технически, я и сейчас там живу.

Итак, ломбард был найден. Я сделал вокруг него несколько кругов, посмотрел возможные пути отхода на случай мало ли чего и удалился. Сюда приходить имело смысл только вечером. После чего я вернулся в отель, снова поел и завалился спать. Вот со сном у меня все в порядке. Кошмары не мучают, совесть не тычет локтем под ребра в самый неподходящий момент. Как говорил все тот же Лис, когда его спрашивали есть ли у него совесть «Не-а. В третьем классе на красный карандаш променял». Мудрый обмен.

Вечером я проснулся. Подумал было снова перекусить (что-то меня пробрало – расту что ли?), но решил не нагружаться. Мало ли что. Просто принял душ, оделся и вышел на улицу. Человек за конторкой снова не обратил на меня никакого внимания. Как нарисованный.

По моим расчетам, я должен был войти в ломбард за полчаса до закрытия. Самое то. И я вошел. Подозрительные личности на улице обращали на меня мало внимания, да и не так уж много было на улице личностей каких бы то ни было – подозрительных или нет. А те что были… Ну, да, ну чешет себе пацан, ну поздновато для него, может быть. Кому какое дело? Что с пацана взять?

Итак, я вошел в ломбард. Все было как в кино. Звякнул колокольчик, тяжелая дверь натужно закрылась за моей спиной, управляемая, должно быть, какой-то могучей пружиной.

Разумеется, я сразу осмотрелся по сторонам. Освещение тут было слабое и в нем совершенно неуместно выглядела камера наблюдения в углу под потолком. Муляж камеры, разумеется. Такие вещи Виктор меня научил различать. Зато всю противоположную от входа стену занимала могучая совершенно хрестоматийная решетка крашеная в замогильный зеленый цвет. Мне подумалось, что даже краска на танке, наверное, выглядит веселее. А тут… Вообще весь ломбард был какой-то похоронно-зеленый. И стены и пол. И издевательское разделение посреди стены на отвратно зеленый посветлее и такой же потемнее. Декор, елки. И кому он понадобился? Потолок, правда, был все-таки белый, но грязный, почти неразличимый. Короче, в этом помещении у тебя возникало стойкое ощущение, что ты тонешь в болоте.

В решетке имело место окошко вполне приличных размеров в котором торчал здоровенный, толстый, давно не бритый тип. Щеки его нависали, лысина гротескно блестела в свете направленных вниз плафонов, во рту дымилась вонючая сигара. Он восседал в своей крепости и читал газету.

Когда звякнул колокольчик, этот приемщик, или как там его называть, равнодушно посмотрел в мою сторону, слегка удивился, судя по выражению лица – ну, той части выражения, которая смогла пробиться сквозь сигарный дым и жирные щеки, – потом задумался ровно на три секунды и проворчал:

– Брысь.

Я, на всякий случай, огляделся в поисках кошки, которая могла прошмыгнуть вслед за мной через дверь. Кошки не было.

– Добрый вечер, – сказал я, подходя к стойке.

– Вали отсюда, – проворчал толстяк. – Малолеток не обслуживаем.

Я сделал паузу, размышляя, а потом поинтересовался:

– А вам не плевать?

– Чего? – наконец, он оторвался от газеты, чтобы более отчетливо на меня отреагировать.

– Я говорю, вам не плевать, сколько мне лет?

Он задумался. Я не знаю над чем – над тем плевать ему или нет, или над чем-то еще.

– У меня есть кое-какие вещи, – сказал я. – Хотел узнать сколько можно за них получить.

– Какие еще вещи? – фыркнул толстяк. – Использованные памперсы?

Видимо, это ему показалось смешным. Но он не засмеялся – только самодовольно фыркнул и снова уставился в газету.

Я подошел к окошку и выложил на стойку перстень сутенера. Я не знал что за камень в перстне, но камень был изрядный. Я даже не знал настоящее это золото или нет. Я ничего не понимал в камнях и драгоценных металлах. Но я умел смотреть на людей. И я внимательно наблюдал за толстяком. Видел как сверкнули его глаза, каким нервным и стремительным движением он потянулся к перстню. Уж он-то во всем этом разбирался.

С профессиональной жадностью он изучил перстень, потом посмотрел на меня, а потом совершил ошибку. То есть, несколько ошибок. Во-первых, очень уж заметно заставил себя имитировать скуку и незаинтересованность. Во-вторых, когда делаешь вид, что некий предмет тебе не интересен, не стоит его так сжимать пальцами, словно боишься выпустить.

– Ну и где ты это взял? – с натужным фальшивым равнодушием поинтересовался толстяк.

Ну вот, теперь он даже забыл про сигару. Не затягивался.

– Какая разница?

– Разница? Ну, если, скажем, вызвать полицию…

Я счел за благо промолчать. Грозить он не умел – во всяком случае, правильно грозить. Я, на самом деле, часто с таким сталкивался. Люди, которые, в общем-то, наверное, умеют угрожать взрослым и даже пугать их становятся совершенными идиотами в этом вопросе имея дело с подростками. Все угрозы становятся какими-то глупыми, и звучат так, что всем сразу становится понятно, что угрозы эти пустые.

Не дождавшись от меня ответа и, видимо, правильно оценив мое молчание, толстяк сказал:

– Это рандоль. И стекляшка. Дам тебе за них десяток монет. На чипсы и газировку хватит.

– На чипсы и газировку у меня есть, – сказал я и протянул руку.

Но толстяк явно не собирался расставаться с кольцом. Голум хренов.

– Давай честно, пацан, – проговорил он. – Ты стянул его у отца? У мамы?

– Стащил с пальца позавчера умершего дедушки. Кольцо верните.

Толстяк самодовольно усмехнулся.

– Вот пусть дедушка придет – ему и верну. А, да, забыл, Он же умер. Тогда пусть папа. Интересно, что будет, когда он узнает что его сын дедовские сокровища по ломбардам таскает? Выпорет тебя, небось.

– Кольцо верните, – я начинал терять терпение.

– Пошел вон, – фыркнул толстяк. – Отцу верну. Тебя явно давно пора выдрать.

Я смотрел на него и пытался определить свои эмоции. Злость? Бешенство? Ярость? Само собой. Раздражение от его неумелого актерства – он прекрасно понимал, что никакой отец за кольцом не придет. И это тоже. Но еще… Я ощутил как хищник внутри меня зашевелился. Нет, он не рвался на свободу, не стремился взорваться и наломать дров, не бесился в клетке – он, строго говоря, никогда и не был в клетке. Но он просто зашевелился, проснулся и уставился холодным изучающим взглядом сквозь мои глаза на этого поганого толстяка. Хищник был терпелив, но он уже почуял добычу. Я мог бы его остановить, но у меня никогда не было особенного желания это делать. А сдерживать его и вовсе не стоило – он умел ждать и был осторожен. Не требовал немедленной самореализации.

– Давай, молокосос, вали отсюда, – проворчал толстяк. – Я скоро закрываюсь. А завтра отца приведешь. Ну… или можешь не приводить – только сочини историю поскладнее куда колечко пропало.

Я пристально посмотрел на него, потом снова быстрым взглядом осмотрел помещение – чтобы запомнить. А потом сказал тихо, но отчетливо:

– Голум.

И вышел.

Мне предстояло задержаться в этом городе еще на один день.

34

«Золото на нашу планету завезли пришельцы, чтобы нас подразнить»

Усталый золотоискатель

Много позже, когда появились компьютеры, планшеты, сотовая связь, интернет и Реал Доллы, когда переоценка человеческих ценностей зашла в тупик и цивилизованное общество ударилось в гомосексуализм и в защиту прав уродов как во спасение, эпический герой грядущей современности Декстер Морган осчастливил нас откровением, что подготовка к убийству так же занимательна как само убийство. Мне сложно об этом судить. По мне это все равно что сказать, что процесс приготовления пищи так же занимателен как ее поглощение. Может быть, только это совсем другая опция, по-моему. В общем, тут нет ничего удивительного. Это нормально. Просто это… Банально. Суть в том, что нравится тебе это или нет, но если ты пищу не приготовишь, то ты ее и не съешь. Все остальное – лирика.

Я готовился не потому что тащился от этого процесса, а потому что это было необходимо. И я убивал не потому что не мог не убивать, не потому что не убивая я слетел бы с катушек. Отнюдь. Я уже говорил – я не маньяк. Просто у меня другая система ценностей. И человеческая жизнь совсем не является в ней неким Абсолютом. По секрету скажу – она вообще мало для кого является Абсолютом. Но обычному человеку необходимо соблюсти ритуал, придумать оправдание – что-нибудь там про высшие ценности, еще какую ерунду. Мне – нет. Мне надо изучить место, пути отхода и жертву. И с моей точки зрения, охотник, убивающий оленя, волка, медведя ради развлечения уж точно не меньший придурок чем я. Но тут уж как посмотреть. А вообще-то, мне плевать. Соотношение с системой ценностей и вынесение суждений – не мой конек.

Так вот, я изучал. Я изучил окрестности ломбарда, изучил задний двор, изучил дверь служебного входа. Определил для себя, что замок на ней для меня слишком сложный, но никакой навороченной сигнализации нет. В те времена увидеть сигнализацию было намного проще, чем теперь. Как и выключить. Но сигнализации не было. Впрочем, я мог предположить, что тут не принято решать дела подобным способом и как замена сигнализации у хозяина ломбарда, скорее всего, обнаружится ствол под стойкой. Ну и что? Да хоть обвешайся ты стволами. Если опасность приходит откуда не ждешь, стволом воспользоваться будет непросто. Я, во всяком случае, не собирался предоставлять ему такую возможность.

И вот наступил вечер, а за ним ночь. Я прятался в переулке неподалеку и ждал. Ждал, когда улицы достаточно опустеют, чтобы я смог, не привлекая ненужного внимания, пересечь улицу и приблизиться к черному входу.

Ломбард работал как и вчера – иногда туда входили какие-то подозрительные личности. Иногда – не очень подозрительные. На короткое мгновение мне стало интересно вспомнил ли хозяин меня хоть раз? Понятия не имею. Лучше бы не вспоминал. Лучше бы он обо мне и думать забыл.

И вот наконец ломбард закрылся. Опустились стальные жалюзи, погас свет, клацнул замок. Все стихло. Я, как какой-нибудь хренов ниндзя бегом пересек улицу и приблизился к черному ходу. По идее тут должно было быть достаточно света не только от лампочки на дверью, но и он уличного фонаря. Но фонарь я предусмотрительно расколошматил еще днем, а лампочка… Не знаю зачем, но мне почему-то очень важно было увидеть хозяина и чтобы он увидел меня. Для чего? Я еще не знал. Да и призрак – постоянный спутник моего буйства и нехороших поступков – всегда появлялся на границе света и тьмы. Как позже скажет все тот же Декстер Морган «Свет определяет границы тьмы. Значит, сама по себе, без него тьма не существует». Так что лампочку я оставил.

Итак, я приблизился к заднему входу и отошел в тень, чтобы меня не было видно до поры до времени.

Обычно, когда человек попадает на ярко освещенное пространство вокруг которого темным-темно, даже если у него есть возможность увидеть что-то в темноте, ему для этого требуется время. Пусть немного, но я рассчитывал, что мне хватит. Для чего? Для идиотизма, разумеется. То есть, для создания драматического эффекта и соблюдения совершенно никому не нужных условностей.

Когда хозяин вышел, я дал ему возможность сперва запереть дверь и лишь потом проговорил из темноты:

– Перстень вернуть не хочешь?

Он дернулся как ужаленный и рука его метнулась к поясу. Это движение сказало мне многое и о нем и о том, что у него там висит. Может показаться странным, но Виктор научил меня распознавать такие вещи. По этому движению всегда можно определить навыки вооруженного человека и даже – если повезет, конечно – какой ствол у него в наличии и где. Грэг, при первой нашей встрече, протянул руку к поясу справа. Причем не резко, но очень быстро и уверенно. Странно звучит, знаю, но специалисты меня поймут. Это сказало мне что человек он серьезный и в кобуре у него, скорее всего, очень рабочая машина. Хозяин ломбарда дернулся, за что-то там зацепился, и рука его потянулась к пояснице. Насколько мне было известно, кобуру на пояснице мало кто носит, а без кобуры оружие таскают только идиоты. Да и амплитуда его движения говорила, что он готовится выволочь на свет лампочки некоего стального монстра.

Впрочем, увидев меня, хозяин заметно расслабился и не стал ничего вытаскивать из за пояса.

– А-а, это ты, пацан, – проворчал он. – Ну, чего приперся? Отца привел?

– Я пришел за кольцом, – спокойно сказал я, делая маленький плавный шаг в его сторону.

– Я же тебе сказал, – устало проговорил хозяин. – Отцу отдам.

– А если у меня нет отца? – Повторил я все тот же вопрос. И еще один шаг.

Он крепко задумался, что позволило мне сделать еще несколько незаметных шагов. Мастер Синанджу, светлая память его одиозной фигуре, учил почтенную публику, что расстояние между тобой и жертвой нужно сокращать либо очень быстро и неотвратимо, либо незаметно и постепенно – так, чтобы жертва ничего не заметила, пока не будет поздно. Виктор объяснял это по-другому, но суть оставалась примерно той же.

– Нет отца, – хмыкнул толстяк. – Сирота, стало быть?

– Ага, – согласился я и напомнил: – Кольцо.

– Ну, тогда даже и не знаю, – толстяк сделал вид, что задумался. Потом его как будто осенило: – Тогда маму приводи.

Для чего я затеял этот идиотский разговор? Неужели я не понимал, что кольцо он мне точно не вернет. Если я скажу, что у меня нет матери, он вспомнит про бабушку и дедушку. Но я, почему-то, думал, что обязан дать ему шанс. Идиотская позиция. Опасная. Гораздо проще было бы прирезать его, выскочив из темноты неожиданно. Но подобному образу действий недоставало… Даже не знаю. Какого-то драматизма, что ли? Глупо звучит, согласен. Только вот другого объяснения у меня нет. Или оно не влезает в слова.

А еще я, благодаря толстяку и этой нашей бредовой беседе, понял вдруг одну интересную вещь, о которой Виктор не говорил мне никогда. То ли потому что сам не знал (вот это вряд ли – в таких вопросах он был великим специалистом), то ли просто не успел, а может, потому что невозможно предугадать и предварить все возможные ситуации. Так вот, оказывается, даже самые последние уроды и подонки (ну, может, и не совсем последние) избегают смотреть в глаза человеку, которого обманули. Даже такому пацану как я? Почему? Нешто так сильны в них те самые стандартные стереотипы человеческого мироощущения, что даже при отсутствии совести в них все-таки включается некий похожий функционал? Ответа на этот вопрос мне не узнать никогда. Я родился без совести, как некоторые рождаются без конечностей или мозгов.

Но то, что толстяк избегал смотреть мне в глаза и вообще в мою сторону, позволило мне подойти достаточно близко.

– Значит, кольцо ты не вернешь, Голум? – спросил я, подойдя к нему уже почти вплотную.

Только теперь он обнаружил, что я оказался так близко. Он встрепенулся, но увы, мой вопрос был риторическим. Иногда обученные люди выхватывают ножи из ножен намного быстрее, чем среднестатистический лох способен вытащить оружие из за брючного ремня.

Главное – не испачкаться. Кровь – чертовски прилипчивая и марающая субстанция. Говорил уже. Но два быстрых удара в нужные места позволили мне вовремя отскочить. Главное – не давать волю гневу и не пытаться всадить нож слишком глубоко. Это совершенно не нужно и вытаскивать его потом замучаешься. Кроме того, надо знать куда бьешь. Если кто не в курсе, удар ножом – это, как правило, очень больно. Палец порезать – и то больно. И как некоторые орут и дергаются при порезанном пальце? А тут вам не пальчик порезать. Все эти картинные умирания в кино – чушь собачья. Кто видел – тот понимает. Поэтому надо было сделать так, чтобы толстяк не смог заорать. Я сделал и он не смог. Ни единого звука, кроме негромкого шума от повалившегося на асфальт тучного тела.

Не знаю сразу он умер или нет. Да и не интересовался. Когда тело упало на асфальт я поймал себя на очень нехорошем действии. То есть, действие было правильным – я осмотрелся по сторонам. Но глупым – осматриваться нужно до, а не после того как воткнул в человека нож. А кроме того, я осматривался не для того, чтобы оценить обстановку. Я искал призрака. Черт, я пообещал себе никогда больше так не делать. Виктор как-то сказал: «Иногда я не понимаю как можно быть таким умным и таким дураком одновременно. Таким классным и жутким. Таким прекрасным и неправильным. Но ответ простой – надо быть тобой». Кто бы говорил, запоздало подумал я.

А призрак был на месте. Стовбычил в своем обычном укрытии на границе света и тьмы.

– Кто бы говорил, – повторил я вслух.

– Ты о чем? – шепотом спросил он.

– Ни о чем, – сказал я, удивляясь что он не сумел прочесть мои мысли и попутно пытаясь припомнить мог он делать это раньше или нет.

– Ага, удобное время чтобы поболтать, – согласился призрак. – Ты бы хоть лампочку разбил.

– Сам знаю, – отмахнулся я.

Но разбивать лампочку было рано. Сперва надо было убедиться, что толстяк мертв и обыскать труп.

Как и ожидалось, за поясом на пояснице я обнаружил громадный блестящий револьвер. Не хромированный – такое исполнение называют сатиновым. Смит и Вессон 686. Нечеловеческого 55 калибра. Я обшарил карманы трупа и обнаружил несколько мятых купюр и связку ключей. Связку я забрал, и принялся быстро, но без суеты подбирать ключ к ломбарду. Только открыв дверь, я вернулся, вытащил револьвер из за пояса у толстяка, откинул барабан и высыпал патроны. Потом перехватил револьвер за ствол и, подпрыгнув, расколошматил рукояткой лампочку.

– Только для этого ты и годишься, – сказал я револьверу, швырнув его в кусты.

Потом, правда, я кое-что вспомнил. Пришлось слазить в кусты, отыскать револьвер и стереть с него свои отпечатки.

Войдя в дверь ломбарда, я обернулся, размышляя, стоит ли пытаться затащить труп внутрь. Решил, что не стоит. Весил он изрядно больше сотни килограммов, и я скорее наживу себе грыжу, чем сумею его сюда вволочь. Но в крови извазюкаюсь однозначно. Да и время потеряю. Так что я просто запер дверь и принялся осматриваться.

Грабить ломбарды и мародерствовать Виктор меня не учил. То есть вот так конкретно не учил. Но он учил искать важное. Важным были деньги в кассе, которую я откровенно раздолбал с помощью пыльного топора с пожарного щита. Важным была стальная дверь в подсобку, которую я открыл с помощью одного из ключей на связке. Важным был жуткого вида охотничий капкан притаившийся прямо за порогом. Его я, признаться честно, ждал. То есть, не конкретно капкан, но, благодаря Виктору, я всегда жду подвоха. Капкан я разрядил при помощи того же топора. Важной была проволока, натянутая на высоте щиколотки в дверном косяке. То есть, капкан предназначался не для ноги, а для того, чтобы незваный гость, запнувшись о проволоку, рухнул бы прямо… Ну и у кого тут была паранойя? По мне толстяк был явным извращенцем.

В боковой стене подсобки оказалась еще одна дверь. На этот раз не просто металлическая – по-моему, бронированная. Один из ключей подошел и к ней, но, помимо простого замка тут был еще и кодовый. Я шепотом выматерился и принялся думать.

Покойный толстяк не производил впечатления интеллектуала. Но его неуверенность в себе была очевидна даже для такого сопляка как я. Иначе объяснить это систему бредовой защиты с капканом и проволокой было невозможно. А посему…

Пришлось вернуться и снова обыскать труп. В темноте, не рискую включать фонарь, чтобы не привлечь чье-нибудь внимание. И – о чудо! – в потайном кармане бумажника, который я так небрежно уже обыскал, обнаружилась бумажка с кодом.

Я вернулся в подсобку и открыл эту дверь, явно потянутую при капитальном ремонте Форт-Нокса с ближайшей свалки. Внутри комнаты я посветил фонарем по сторонам, на стену, обнаружил выключатель, и, решив, что это достаточно безопасно, нажал.

Ожидал я увидеть то, что увидел? И да и нет. Несколько стеллажей, заставленные коробками с ювелирными украшениями. Парочка суперновых телевизоров и магнитофонов (тогда телевизоры и магнитофоны еще были ценным предметом)… Сейф в углу? Он что, охренел? – подумал я про покойника. На сейфе точно так же светился кодовый замок. Блин, ну офонареть. А внутри что? Еще один сейф поменьше?

Я знал, что обыскал труп тщательно. Бумажник толстяка был при мне. Ну и что теперь? Еще один потайной карман с еще одной бумажкой. Впрочем…

– Проверь дату его рождения, – подсказал призрак.

– Точно! И что б я без тебя делал, дорогая ты моя шизофрения.

– Я не шизофрения, – возмутился призрак.

– Ага. Ты мятежный дух моего дедушки. Потом обсудим.

Дата рождения, как ни странно, подошла. То ли я сегодня был такой везучий, то ли толстяк был совсем уж идиот.

В сейфе я обнаружил толстенную пачку обычной наличности, такую же пачку долларов, стопку поменьше английских фунтов. Это я забрал. Еще там была лакированная деревянная коробка набитая золотыми монетами примерно с дюйм в диаметре. Каждая монета была упакована в отдельный пластиковый футляр. На монетах был изображен индеец в профиль с надписью прямо перед мордой «Либерти». На другой стороне торчал в неудобной позе (видимо, поднатужился, чтобы влезть на монету) бизон. Над бизоном было написано «Соединенные штаты Америки», а снизу – «Троицкая унция». Я присвистнул и решил забрать коробку с собой.

А еще я нашел в сейфе горячо мной любимый Глок-19, кожаную кобуру (экий моветон), несколько магазинов и пару коробок патронов. Оставалось только гадать, зачем толстяк таскал за поясом это страшилище, если в сейфе у него хранился вполне рабочий ствол.

Сложив добычу в рюкзак, я направился к выходу. Надо было валить из города. Если бы я смог втащить толстяка внутрь, имело бы смысл поджечь ломбард. Но я не смог. Так что я крался пару кварталов, а потом направился на вокзал.

Я был богат, молод свободен. Я понятия не имел чем теперь займусь и как буду жить. Понимая, что с таким богатством и Глоком на дне рюкзака мне следует быть вдвойне осторожным, но я все равно… Был счастлив? В какой-то степени – да. Я так думаю, что полностью счастливым в то время меня могло бы сделать только возвращение Виктора и его объяснение по поводу того что с ним произошло. Нет, я по-прежнему не думал о нем и не мечтал как о потенциальном отце или опекуне. Я вообще мало мечтаю – жизнь заставила меня стать холодным и безжалостным даже по отношению к самому себе. Или я таким уродился? Но я хотел бы снова обрести его как друга. И я по-прежнему не считал, что мой странный призрак может быть хоть сколько-нибудь адекватной заменой.

Но я точно знал – этот этап моей жизни заканчивается. Я начал убивать свою юность еще тогда, когда полоснул по ногам преподавателя в школе ножом. Потом я добавил ей, воткнув ручку несчастному обезумевшему от горя отцу в сонную артерию. И после, зарезав сутенера Дары я почти не оставил ей шансов. А вот теперь добил ее окончательно.

Юность кончилась. Но я был по-прежнему жив. Да еще свободен и богат. И вооружен. Что-то теперь будет.

Часть вторая
Узник

Факт: на Земле живет порядка семи миллиардов человек.

Вывод: почти семи миллиардам человек на тебя наплевать.

Статистическая магия.

1

Как проходило мое взросление? Как я мужал, набирался опыта и прочая стандартная ахинея? Вы смеетесь? Задай подобный вопрос любому нормальному человеку – он тут же примется нести чушь. Без остановки. Пока и ему самому и окружающим не станет понятно, что ничего внятно он объяснить не может. У Кастанеды описана такая форма вывиха мозга – называется перепросмотр. То есть это когда ты день за днем садишься, тужишься страшнее чем на унитазе, и вспоминаешь шаг за шагом свою прошлую и позапрошлую жизнь. Зачем? Ну, тут можно придумать гору объяснений. От психоанализа до фальшивой магии (как будто бывает другая). Суть в том, что на самом деле никто ничем подобным заниматься, скорее всего, не станет. Не думаю, что это форма лени провоцирующая склероз. Скорее уж непонимание на кой ляд кому надо так напрягаться. Вот на унитазе – понятно, а тут…

Мы состоим не из сплошного потока действий и событий – мы состоим из неких ключевых моментов в которые произошло с нами нечто от чего в дальнейшем и пляшут либо наши обстоятельства, либо наша психика. Либо и то и другое. И если мы не можем вспомнить все эти события и действия, даже если прячем их от самих себя – вот тут являются в нашу жизнь психиатры. Ребята с целым набором то ли землекопа, то ли археолога (зависит от квалификации и хитрости морды). Они помогают нам копаться с собственном черепе и находить скрытую подоплеку причины того, что я вот такой получился. Люди по разному развлекаются и тратят свое время. Это их дело.

До того момента когда я осознал себя взрослым человеком… Да нет, чушь собачья. Кто-нибудь вот так одномоментно осознавал себя взрослым человеком? Отмечал с помпой – вот мол я повзрослел и поумнел. Навались девки – теперь все можно! Я и сейчас частенько ощущаю себя тем четырнадцатилетним пацаном, тем гадёнышом, улепетывающим из города с карманами полными наличности, рюкзаком набитым золотыми монетами и Глоком на самом его дне. А, да, еще с руками по локоть в крови. Ну, фигурально выражаясь.

Почему так? Потому что мне все еще нравится тот пацан. У него большой потенциал и яростная звериная тяга к жизни. Да, он пасынок нашего лицемерного Бога, ну и что? Если разобраться, все мы…

За годы я успел многое. Я повзрослел, пообтерся, научился многим вещам. Одно время даже верховодил бандой уличной шпаны, состоящей, в основном, из беспризорников. Я направлял их, учил охотиться. Не знаю как до меня и после, но при мне в этой банде все были сыты и вполне довольны жизнью. Девчонки, сбежавшие от насильника-отчима. Пацаны, сорвавшиеся, как я из приюта или даже из дома от побоев и издевательств вечно пьяных родителей. И вполне даже приличные мальчики и девочки из вполне приличных семей. Что тянуло их на улицу? Я не знаю. Может, обрыдлая скука и постоянное вранье взрослого мира? А может, возраст такой? Черт его не разберет. Не знаю, что там они думали на мой счет, но сомневаюсь, чтобы где-нибудь еще банды беспризорников проворачивали то, что творили мы.

Потом я просто оттуда сбежал. Я не командный игрок, мне нельзя надолго интегрироваться в общество – в какое угодно общество.

Убивал ли я? Было и такое. Не раз и не два. Иногда – после тщательной подготовки, реже – спонтанно, на нервах и от злости. Испытывал ли я от этого удовольствие? Даже не знаю. Вы испытываете удовольствие, проходя через турникет в метро? А расплачиваясь за ужин в ресторане? То есть, от самого ужина вы, может, и кайфанули, но расплачиваясь? А по утрам принимая душ, бреясь, чистя зубы и натягивая чистые трусы? Есть вещи, которые просто приходится делать. Они не то чтобы напрягают, но и радости особой тоже не приносят. Обыденность? Не думаю, что это тот термин. Я уже объяснял – у кого-то психологическая и моральная планка висит повыше, у кого-то пониже, у кого-то это не планка даже, а самая настоящая стена в психике. У меня ничего такого нет.

Социопат? Не-а. У меня нет осознанной злобы ко всем людям подряд, к человечеству. Я вообще не понимаю кто это такой – человечество. Мизантроп? Вне всякого сомнения. Но моя мизантропия, видимо, активнее и опаснее прочих ее проявлений среди людей. Никто не режет глотки в отрицании законов человеческих. Я могу. Не обязательно, не на уровне наркоманской тяги, но могу.

Я бывал в разных городах, проворачивал разные делишки, учился, смотрел по сторонам.

Как и планировал, в шестнадцать лет поменял паспорт, все документы, сменил имя… Была мысль – правда, несерьезная – насчет пластической операции. Зачем? Чтобы с концами обрубить мое прошлое. Я даже ходил на консультацию к пластическому хирургу, который уставился на меня изумленным взором и сказал, что он скорее оставит свою практику, чем позволит себе кромсать и пытаться хоть как-то исправить такую красоту. Короче, херувим я был, херувимом и остался. Объяснять какой слог в этом слове ключевой? Потом я сообразил, что визит к хирургу был глупостью – в конце концов, люди хотят изменить такую внешность как у меня только по одной причине, и причина эта – скрыться. В общем, все это выглядело подозрительно как Гитлер, занимающийся благотворительностью. Я даже подумывал не пришить ли хирурга, но потом решил, что это перебор. В конце концов, не ему расплачиваться за мои ошибки.

Я изучал компьютеры, программное обеспечение, интересовался новыми технологиями. Достиг на этом поприще некоторых успехов. Зачем? Да все за тем же. Если раньше тебя окружали только любопытные глаза, то теперь всюду стали появляться всякие возможности удаленного доступа, камеры слежения, беспроводные сигнализации и прочая мерзость. А мне с моими наклонностями и нестандартной как черт знает что психикой надо было выживать в этом мире.

Когда появилась возможность, я решил, что пора перебираться в более крупный город и выбрал столицу. Почему? Некоторые американцы говорят «Хочешь оказаться в одиночестве – поезжай в Нью-Йорк». Не помню у кого я это вычитал. У Кинга, кажется. За что-то сей достойный автор очень сильно не любит Большое Яблоко. Мне там, наверное, было бы хорошо. Никому до тебя нет дела, всем на все плевать, все очень заняты, а смотреть по сторонам считается попросту неприличным занятием. Впрочем, я думаю, так устроены все мегаполисы. Чуть больше, чуть меньше. Где-то можно прирезать человека прямо на улице и никто из прохожих не обратит никакого внимания на твои действия. Где-то так поступать не стоит. Где-то тебе даже станут помогать советами и терпеливо ждать, пока ты натешишься, чтобы потом пошерстить по карманам жертвы что после тебя осталось.

Посещал ли меня призрак? Ну а куда ж без него? Чаще он появлялся, когда я задумывал недоброе. Иногда – когда мне угрожала опасность. Однажды я его спросил, почему он не появляется всегда, когда мне что-то угрожает на что он в неистребимой манере от Виктора ответил, что тогда я перестану смотреть по сторонам и оценивать окружающую обстановку, а вместо этого стану тупо искать его как индикатор надвигающейся угрозы.

Правда, когда я перебрался в столицу долгое время я обходился без крови и без убийств. Ничего такого коварного не замышлял и не исполнял. Нужды не было. Почему? Ну, стартуя от того что я награбил в том ломбарде и приумножив капитал некоторыми иными своими… мн-н… проектами, я стал достаточно небедным человеком. У меня просто не было нужды в тот момент выживать, бороться, сражаться и заниматься прочей романтической фигней. Как-то все устаканилось. Но призрак продолжал приходить. Правда, теперь реже и ненадолго.

Зато теперь я точно знал, что он призрак. Откуда? Все очень просто – я нанял частного сыщика. Через подставное лицо, разумеется. Частные сыщики – ушлые ребята и зачастую читают клиента с не меньшим энтузиазмом чем объект наблюдений. Мне это было совершенно ни к чему. Все закончилось бы смертью сыщика. Так что я ему даже не показывался. И он исправно отработал мой заказ, собрав немногую информацию. Разумеется о Викторе.

То есть как информацию. Что смог то и собрал. К немалому моему (через подставное лицо) изумлению, ничего про биографию Виктора этот сыщик нарыть не смог. Ни откуда родом, ни где учился, ни откуда у него все те жутковатые волшебные навыки и понимания, коим он меня обучал выяснить сыщик не смог. А что смог? Смог достать копию личного дела местной полиции, кое передал туда после своей отработки Спецдепартамент. Кстати, узнав, что в деле замешана эта жутковатая контора, мой сыщик собрался было пойти на попятную, но тридцать процентов от суммы сверху его переубедили. При этом правда он все равно пообещал, что свалит как только запахнет неприятностями. В личном деле было совсем немного информации. Были факты о двадцати жутких убийствах, и просмотрев описание всех этих зверств, я окончательно убедился, что это не дело рук Виктора. Он, как и я, очевидно, не так чтобы высоко ценил любую человеческую жизнь априори, но и бессмысленные зверства и даже разговор о них были не в его стиле. Он частенько цитировал сэра Уинстона Черчилля «Даже если вы собираетесь кого-то убить, это не должно помешать вам быть с ним вежливым». И тут эта кровавая баня? Даже я не смог читать описания трупов без содрогания. Не в стиле Виктора – вернее, в моем стиле – быстро, чисто, четко и только по делу. Убийство ради убийства?.. Ну, не знаю. Может, и возникнет когда-нибудь такое желание. Пока не возникало. И Виктор меня уж точно такому не учил. А если бы был тем, кем его считали, не смог бы учить меня именно так. Почему я так в этом уверен? Просто уверен.

Но Виктора не казнили. Согласно материалам дела, он отказался давать показания, на суде не проронил ни слова, а после вынесения приговора скончался в камере. Согласно заключению врача – от обширного инсульта. Странно как-то все это выглядело. Нелепо. Но это была вся информация, которую удалось раздобыть сыщику.

И теперь я точно знал, что призрак – это призрак. Идиотское утверждение. Я и раньше это знал. Но на все мои попытки выяснить природу этого прицепившегося ко мне загадочного явления, призрак достаточно ловко уклонялся. На прямые вопросы не отвечал. И вообще – говорил только о том о чем хотел говорить и только так, как хотел. Мудак.

В определенный момент моего пребывания в столице у меня в распоряжении было две квартиры, фальшивый диплом университета (которым я совершенно не пользовался), более-менее складная фальшивая биография (которую я практически никому не рассказывал). В общем, я ассимилировался. У меня не было достаточно близких друзей, которые могли бы заподозрить в моей истории как и во мне самом подвох. Я никого не подпускал близко. И очень-очень-очень был осторожен с женщинами. Собственно, с женщинами я вообще старался не заводить отношений, романов и прочего симбиоза тщательно избегал. Почему? Ну, потому что это же я. Да, я нравлюсь женщинам, да, помимо приятной морды у меня еще подвешен язык, я умею красиво говорить (короче, самообразование на высоте), в отличие от большинства мужчин не особенно труслив и все в таком же духе. Подарок, короче. Но отношения… Женщина стремится влезть в душу мужчине глубже, чем колоноскопия в задницу. И при длительных отношениях еще большой вопрос кто кого трахает. То есть, для нормального человека это, наверное, хорошо – быть на виду, вокруг тебя семья, дети, родственники… И все про тебя все знают, всем кажется, что они тебя понимают, стараются поддержать или отыметь в той или иной мере. Ну и кто рискнет представить меня в такой среде и жизненных обстоятельствах? Я просто для этого не рожден, как слепой не рожден чтобы ценить красоту. Не какой-то там дар и исключительность – скорее уж некое такое вот уродство увидал во мне, в сопливом злобном мальчишке, Виктор. И именно такого вот меня он учил выживать. Не стремился переделать, объяснить необъяснимое – просто учил как выжить таким, какой я есть. Или так, или всю жизнь в психушке на транквилизаторах.

Но я был свободен, вполне себе обеспечен, сделал пару удачных вложений, поиграл немного на бирже… Короче – наслаждался жизнью. До поры до времени. Пока не купил себе этот долбанный Ягуар.

2

«Чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сперва купить что-нибудь ненужное»

Эдуард Успенский «Дядя Федор, пес и кот»

Когда волк, медведь, росомаха, еще кто-то из животных заняты своим выживанием, это занимает у них практически все время. В на досуге они размножаются, заботятся о потомстве, либо спят. Но в человеческом обществе бывают периоды, когда обстоятельства настолько смягчены, что времени для выживания практически не требуется. Некоторые люди – коих я уважаю, ибо они стоят на эволюционной лестнице много выше всех прочих, включая меня, – находят для себя дело жизни. Дело. Великие художники, писатели, гениальные финансисты, врачи, ученые, торговцы, создатели лекарства от рака, атомной бомбы, Ай-фонов и прочего. Остальные же, в большинстве своем, удовлетворяются хобби, покупкой ненужных безделушек, либо еще чем. Некоторые искусственно создают для себя какое-то псевдо «дело». Военные, политики, всякие там религиозные деятели.

У меня нет хобби. То есть, у меня есть коллекция оружия, но это скорее объект утилитарного назначения. В моей коллекции нет ничего что называется «для души». Каких-нибудь там легендарных стволов, исторических и совершенно бесполезных на фоне современных высокотехнологичных композитных инструментов смертоубийства. Я как-то слышал как один такой фанатичный коллекционер оружия называл подобные стволы «мужскими игрушками». Не знаю как у кого, но у меня при словах «мужские игрушки» возникли нехорошие ассоциации.

Однако же, иногда я склонен себя побаловать. Ягуар был из серии такого вот баловства. Модель 1957 года, кабриолет, черный, в идеальном состоянии… Вот на кой ляд он мне сдался? Два ответа. Хочу. И могу себе позволить. То есть, я даже не миллионер, конечно, но у меня свое отношение к деньгам. В основном, правда, мое особое отношение к деньгам заключается в отсутствии той распространенной паранойи большинства людей, симптоматизируемой в виде «Заботы о завтрашнем дне». Некоторые граждане в этом вопросе перегибают, честное слово. Ты не голый, не голодный, у тебя есть крыша над головой… Нет, человек требует гарантий, что так будет продолжаться и завтра, и послезавтра, и через сто лет… и вообще, что он будет жить вечно и счастливо. Как будто они бывают – такие гарантии. Кто жил на улице и смог вырваться, тот меня поймет. А раз так, почему бы мне не позволить себе приобрести в личное пользование кусочек красоты? И я приобрел.

В салоне молодой парнишка-менеджер сам не верил в свое счастье, когда я заявил, что забираю этот вот шедевр. Они вообще не собирались выставлять его на продажу – подразумевалось, что он должен просто стоять тут «для красоты». Но раз наступило такое время, кризис… Вот еще забавная особенность – как бы ни шли дела в мире, всегда найдется кто-то у кого кризис. По-моему, нормальное состояние расстройства воображения нашем варианте реальности. Мы без кризиса не можем. Хочешь, чтобы человек творил чудеса и рвался прыгнуть выше собственной головы (или просто поднял задницу с дивана) – убеди его, что у него кризис.

В общем, сделка была оформлена стремительно, словно молодой менеджер опасался, что я в любой момент могу передумать. Документы оформляли каких-то полчаса. На вопрос хочу ли я, чтобы машину перегнали ко мне домой или куда я укажу или нет, меня поначалу озадачил. А когда я сообщил, что намерен вот просто взять, сесть в машину и уехать, озадачился сам менеджер. Насколько я понял, по его представлениям, такую машину следует любить, пылинки с нее сдувать, хранить в гараже, хвастаться перед друзьями. Но ездить?!..

А я вот сел и поехал, оставляя вдали обалдевшую физиономию менеджера. А через пару дней мне позвонил владелец салона и принялся невнятно бормотать в том смысле, что вот их молодой сотрудник допустил страшную ошибку, что Ягуар нельзя было продавать, что он уже куплен другим человеком, у него уже есть владелец. Ну и что? Мое какое дело? Я заплатил, документы оформлены – машина моя. Хозяин все бормотал и бормотал, меня же интересовали две вещи. Первое – как он узнал мой телефон. Насколько я помню (а я такие вещи запоминаю, приучен), свой номер в салоне я никому не сообщал. И второе – мне показалось, или он был до смерти напуган? Интересно, чем?

В любом случае, возвращать машину я не собирался. Даже после того как владелец салона предложил мне выкупить машину обратно в полтора раза дороже. Удивительно – на тот момент я не нуждался в деньгах. И я повесил трубку. Он несколько раз перезванивал. Я видел на определителе его номер и не отвечал. Пару раз он перезвонил с другого номера. Я вешал трубку. В итоге он отстал.

А потом… Да, прожив некоторое время в благополучии я не то чтобы разучился считать варианты – я просто обленился и время от времени этого не делал. Отследить меня было достаточно сложно – адреса нет, квартиры куплены на другое имя. Но как же легко отследить коллекционный Ягуар 1957 года!

И вот однажды я обнаружил, что за мной следят. Сперва я глазам своим не поверил. Но все было очевидно – во всяком случае, для меня. Жутко недоброго вида верзила в черном внедорожнике. Память на лица у меня хорошая, и когда ты видишь такую страхолюдную рожу несколько раз за день, даже дурак сообразит, что это неспроста.

Это не спецслужбы и не полиция – слишком по дурацки выглядел мой хвост. Тогда кто? Мафия, какая-нибудь? Тоже идиотское словечко «мафия». Кто под ним подразумевается – одному автору понятно. А после появления в обиходе таких перлов как «русская мафия», «кавказская мафия» и прочее… Интересно, с какого похмелья сицилийские традиции так проколбасили цивилизованный мир? С гениальной подачи Марио Пьюзо с Копполой вдогонку? Нет, ну понятно – кто еще у нас создает стереотипы кроме Голливуда?

Но все же – кто меня пас? Первым моим порывом было нагло подойти к следующему за мной по пятам джипу, постучаться в окно и поинтересоваться – какого черта, собственно? И это было бы элегантным решением в духе того же голливудского боевика. Красиво. Правда, у голливудских героев есть существенное преимущество – они бронированные, заговоренные, неубиваемые и вообще. Бессмертные по сценарию, а значит, абсолютно. Ну, или, как стали говорить позже – у них врублен чит-код. Иначе как объяснить тот факт, что они ухитряются, совершая совершенно идиотские поступки, не то что достигнуть своей цели в виде хронического торжества справедливости в одном отдельно взятом мире одного отдельно взятого вот этого самого фильма, а просто прожить те немалые два часа, что идет сам фильм? Так что мне подобная линия поведения не подходила. Информация. Кто владеет информацией – тот владеет миром. Не всегда и не обязательно, но как правило.

И я на протяжении необходимого мне для осознавания времени собирался усиленно делать вид, что никакого хвоста не заметил и вообще, что я самый обычный лох и ничто лоховское меня не минует. Как говорил Виктор, убедить противника в том, что ты лох – хороший шаг к тому, чтобы его отыметь.

Однако же, все кончилось неожиданно быстро, как-то совсем не по шпионски. Однажды вечером, придя к себе домой (в одну из квартир) я обнаружил, что все «маячки» на моей двери сорваны. В квартире кто-то побывал, а может, был до сих пор. Для чего я ставлю «маячки»? Да вот как раз для таких случаев. Параноика можно обвинять в паранойе только до тех пор, пока его страхи не начинают сбываться. А тут…

Я стоял перед дверью и мучительно пытался сообразить как поступить. Прикинуться ничего не подозревающим и войти? Один из вариантов. Самый предпочтительный. Еще бы знать кто там, в квартире, побывал (или есть?). Нет, точно есть. Черт возьми, работал телевизор! Ну и что это за засада? Вряд ли это какие-то серьезные люди. То есть, сами-то они себя наверняка считают серьезными, только вот серьезные ребята наверняка заметили бы мои маячки и сделали все, чтобы вернуть их на место. Как выглядят серьезные ребята в данном контексте я, правда, представлял себе слабо. Полиция? Нет, это вряд ли. Что в них серьезного? То есть на своем уровне вполне, но… Спецдепатрамент? Ну, эти бы меня на завтрак схряцали не отвлекаясь от серьезных дел. И маячки бы не повредили, и своих бы навтыкали… Только вот на кой ляд бы я им понадобился? Информации мало. Мафия? Опять эта мафия?

Как говорил все тот же Виктор: хочешь оценить масштаб личности – посмотри кого эта личность раздражает. Масштаб человека можно понять из масштаба людей, которых он выводит из себя. И уж высшая форма – это когда он не просто раздражает, а побуждает их к неким действиям. Вот мне и стало интересно – кого ж это и на что я побудил.

И я решил войти.

Итак, я вошел, и увидел.

Их было двое. Один – здоровенный, недружелюбный, широкоплечий и явно очень сильный развалился на моем диване и, видимо, чувствовал себя на нем чертовски неудобно. И немудрено. По моим прикидкам, весил он не меньше килограммов ста тридцати. Не обезображенная интеллектом, но очень впечатляющая суровостью физиономия была… Нет, не «будто бы высечена из камня» – банальщина, – она напоминала некую заготовку из папье-маше для провинциального театра. Как-то все кособоко, гипертрофировано. Если бы не пустоватый взгляд выцветших глазок и бурая щетина на щеках, его вполне можно было бы принять за такой вот театральный муляж. Второй был относительно молод, одет ярко и как-то… не по идиотски даже, но… как человек, который в модном магазине сметал с полок не все самое лучшее, а все самое яркое и кричащее. Реинкарнация сороки из мифологии инков. Белый кожаный пиджак (Кто-нибудь видел белые кожаные пиджаки? Я, до этого момента, ни разу.), багровая атласная сорочка с распахнутым воротом, брюки с отливом и немыслимые туфли из змеиной кожи. Мне как-то сразу подумалось, что наряд его стоит, наверное, целое состояние и что место ему в таком наряде на ярмарке. И еще золотая цепь толщиной с карандаш на шее, и золотой браслет толщиной с не знаю что на руке, и золотой Ролекс (Ну конечно Ролекс, что же еще? Уверен, что про «Патек Филипп» И «Вашерон и Константин» он и слыхом не слыхивал.) на другом запястье, и золотой перстень с громадным камнем (обязательно бриллиантом) на пальце… Боже ты мой, из какого детского сада он ко мне сюда ввалился? И эта серьга… Серьга в ухе – массивная, золотая, висячая, даже не пиратская, а… Туда бы жемчужину побольше – ну чисто Генрих Анжуйский. Прынц хренов.

Но я постоянно напоминал себе, что должен выглядеть встревоженным и напуганным. Ржать категорически запрещалось.

– Ну, а вот и ты, – сказал бандит с отливом и легко поднялся с дивана.

У его напарника (подчиненного, телохранителя?) на это ушло несколько больше времени и усилий. Большой, могучий, но неуклюжий. Годится скорее для запугивания, нежели для какого-то внятного действия.

– Э-э… Здрассте, – промямлил я, стараясь выглядеть хотя бы растерянным.

То есть, строго говоря, таким я и был. Ибо сколь гротескно ни выглядели мои незваные визитеры, я все никак не мог понять одного – на кой ляд я им понадобился?

– А вы, собственно… кто? – поинтересовался я, стремясь придать своему голосу этакие нотки трусливого возмущения обывателя, готового и отстаивать свои права в суде и обосраться при первой же возможности от страха.

– Мы? – переспросил тот что с отливом. – Поверь, это не так уж важно.

Его коллега наконец освободил зад от объятий моего дивана, и теперь картинно возвышался посреди комнаты. Огромный, устрашающий, грозно таращащийся на меня с высоты немалого своего роста… Нет, ну правда, это что, до сих пор на кого-то производит впечатление?

– А что важно? – неуверенно поинтересовался я.

Отлив плавно двигаясь подошел ко мне вплотную.

– А важно то, что ты ездишь на моей тачке, – ласково сообщил он.

Но взгляд был совершенно не ласковый. Холодный взгляд хищника. Я этот взгляд знал достаточно хорошо, чтобы различить его за всем блеском и сверканием в которое он был облачен. Правда, это был взгляд хищника, который явно никогда не охотился на по-настоящему опасную дичь. И отлив со всем прочим говорил именно об этом.

– Я? – страшно изумился я. На этот раз – совершенно искренне. – Я езжу на своей. Это какое-то недоразумение!

Мне понадобилась секунда, чтобы сообразить, что сейчас просто необходимо выдохнуть с облегчением и надеждой одновременно. Задача непростая, скажу я вам. Но этому Виктор меня как раз обучил. Он придумал для меня (или не для меня и вообще ничего не придумывал) понятие «многослойной искренности». Ничего нового в этом не было – этим нехитрым приемом пользуются все мало-мальски сведущие актеры, называя это «Вжиться в роль» или еще как-то. Суть в том, что ты сам должен верить в любую ахинею и вранье, которое из себя вываливаешь. Твое сознание становится как бы многослойным, и на определенном уровне ты – именно тот человек, которого изображаешь. А реальная опасность вполне может прибавить искренности и вдохновения. Сейчас, несмотря на вид этих расфуфыренных клоунов, опасность была вполне реальная. То есть, должна была быть. Эти люди пришли сюда явно не по ошибке и не для светских бесед. Другой вопрос, что они не знали к кому пришли. Но просвещать на эту тему я их и не собирался.

– Ты чертовски прав, – поддержал меня тот что с отливом и хищно улыбнулся. Его напарник, кажется, разговаривать не умел вовсе. Или реагировал только на команду «Голос». – Ты ездишь на моем Ягуаре и это явное недоразумение. Так что я пришел за своей машиной. И недоразумение разрешится само-собой. Все просто.

– Но… – Мне все стало понятно, но для обычного человека время понимания еще не пришло, так что я решил потупить. – Но я купил эту машину!

– Ты купил мою машину! – не так чтобы громко, но ну очень уж понятно проговорил Отлив. – Она ждала меня. Этот тупой продавец уже свое получил. – Он усмехнулся. – Не думаю, что он скоро сможет ходить и сам расстегивать себе ширинку.

Бог ты мой! Он что, в самом деле свалился со страниц некоего дешевого боевика? Что за попсовые фразы? Неужто на кого-то еще действует?

– Я купил эту машину! – неуверенно, но тем не менее уперто проговорил я. – Все законно. Если у вас претензии – давайте вызовем полицию. Пусть она разбирается.

Отлив печально вздохнул. Он был плохим актером – ему явно хотелось, чтобы я упирался и спорил. Ну, хотя бы чуть-чуть. И я прекрасно понимал, что не стоит обманывать его ожиданий. До определенного момента.

– Вот вечно они так, – непонятно кому сообщил он и сделал знак здоровяку.

Здоровяк сделал шаг вперед – якобы стремительно. И резко ткнул меня немереным кулачищем под ребра – якобы больно. То есть, я, как и ожидалось, охнул, схватился за ударенное и рухнул на колени, внимательно при этом следя, чтобы не задеть кофейный столик и вообще ничего не поломать, не попортить и не перевернуть. На самом деле, очень просто погасить удар в корпус. Тем более, если тебя бьет просто увалень, а не профессионал этого дела. Но я не собирался тут демонстрировать партизанскую крутизну и стойкость перед рожей… то есть, лицом врага. Мне нужно было совсем другое. На данном этапе – вывести их из квартиры.

– Ну, – проговорил отлив, – еще кого-нибудь позовем? Полицию, соседей, маму?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот и славно, – обрадовался он. – Я пришел за своей тачкой, и я ее заберу. Ты ведь не против?

Я был не против. Даже более того – я бы с радостью проводил их до машины. Собственно, таков и был план. Но не мог же я так вот прямо об этом заявить. Даже они могли при таком раскладе что-то заподозрить. Поэтому я посоображал и, собравшись с мужеством так, чтобы было заметно, сказал:

– Я за нее заплатил двести тысяч.

– Да что ты говоришь? – делано удивился отлив. – И правда обидно.

Я не знаю как с его точки зрения – заметил я или нет жест, который он сделал в сторону здоровяка. Виктор учил меня распознавать движение пальца по смещению стопы и так далее. Так что у меня было время подготовиться и благополучно смягчить второй удар, который явно был призван опустить мне почку.

Я застонал и аккуратно повалился на бок.

– Я никак не пойму, – фыркнул Отлив, – ты что, решил меня разозлить?

Я замотал головой так отчаянно, что они засмеялись. То есть, Отлив засмеялся. Звуки, которые издавал здоровяк я бы идентифицировать не взялся.

В общем, я был сломлен, растоптан и унижен. Такой человек ни у кого не вызывает никаких подозрений – одну брезгливость. На мой взгляд, это странно, ибо из таких людей по большей части состоит наша цивилизация, но это не моя забота.

Здоровяк неуклюже растопырил свои копыта сорок распоследнего размера, ухватил меня за шиворот и принялся поднимать на ноги. Делал он это чертовски неуклюже и его действия доставили мне много больше неудобств, нежели предыдущее избиение. Интересно, ему приходило в голову, что сам я бы поднялся быстрее? Даже избитый. Впрочем, что это я – в эту голову вообще разве что-нибудь приходит? Да и кому какое дело, когда речь заходит о демонстрации власти и силы?

В общем, меня подняли на ноги и установили в таком положении. Я изо всех сил старался сохранять вид побитый и несчастный, покорный судьбе и все такое. И тут прозвучала фраза на которую я так надеялся:

– Ну, пошли, – сказал отлив. – Я же должен посмотреть в порядке ли моя тачка. И если хоть одна царапина… Короче, тогда ремонт за твой счет. Возражения есть?

Я снова отчаянно замотал головой. Вот что значит дрессировка. Всего пара плюх – и я мотаю башкой не хуже цирковой лошади.

– Да, и вот еще что, – продолжил отлив. – Если у тебя в голове крутятся какие-нибудь там глупости вроде как позвать на помощь соседей, поднять шум… – Он выразительно посмотрел на меня. – То не надо. Мой друг свернет тебе шею гораздо быстрее, чем ты успеешь вякнуть. Но даже если успеешь, даже если соседи засуетятся – вряд ли они высунут носы. Сам понимаешь.

Я понимал. Одна из причин по которой я купил квартиру именно в этом доме и районе. Случись что – никто ничего не видел, не слышал и вообще это не их дело.

– Но даже если и высунутся, – не унимался отлив, – даже если вызовут полицию… Ты же понимаешь, что полиция приехать не успеет?

Я понимал. Шел бы он уже, наконец. Сколько можно языком чесать. Мне становилось скучно.

– Но даже если полиция успеет…

Да твою ж мать! – подумал я. Почему из всех бандитов ко мне приехало главное трепло криминального мира?

– Даже если успеет. Даже если нас арестуют. Мы будем на свободе через час. Максимум – два. И представь что тогда произойдет с тобой, с твоими родными и близкими.

Я на секунду даже растерялся. Нет, вот так просто взять и спалиться? Взять и рассказать мне, что он вообще ни черта обо мне не знает, не удосужился даже… Интересно, а он знает как меня зовут? А если знает, то какое именно из имен? Вот же идиот.

Подождав какое-то время – вдруг он еще что захочет высказать, еще на какую тему пооткровенничать – я, сообразив, что он, наконец, закончил, пошел к двери. Они за мной следом.

Так мы и тянулись похоронной процессией моей гордости и уверенности цивилизованного человека в собственной безопасности. До самой стоянки тянулись. И они настолько были уверены в том, что я полностью сломлен и все у них идет прекрасно, что я аж не знал – хвалить себя за прекрасно сыгранную роль или благодарить их просто космический кретинизм.

Машину я всегда ставил как можно ближе к выезду. С одной стороны – опасность угона возрастает. А с другой – в случае чего я смогу быстро слинять, не болтаясь на пути к выезду. Не настолько я ценю вещи, чтобы ради них пренебрегать основными навыками выживания. Правда, удирать от гипотетической погони на коллекционном Ягуаре тоже как-то…

– Вот она, красавица, – проворковал отлив. – Иди подгони нашу тачку, – это уже здоровяку.

Я с трудом удержался, чтобы не заверещать и не замахать на здоровяка руками с воплями «Как, оно водит машину?».

– А ты стой спокойно, – отлив распахнул полу своего клоунского пиджака и показал мне заткнутый за пояс ствол.

Одного взгляда мне хватило, чтобы… Так, спокойно, спокойно. Только не стонать, не закатывать глаза и не ржать конем. Тут у нас все серьезно. Тебя тут грабят.

Девяносто вторая Беретта. Хромированная. С кастомными костяными накладками на рукояти. Нет, ну кто хромирует Беретту? Кто лепит на нее… А главное – ну какой кретин в наше время таскает подобный ствол за поясом? Ты же скорее трусы на себе порвешь, чем сможешь ее оттуда извлечь.

Здоровяк подъехал на здоровенном черном внедорожнике, чему я несказанно порадовался. То есть внедорожнику порадовался, не здоровяку.

Теперь главное… Но – о снова чудо! – здоровяк сам вышел из машины и мне не пришлось мучительно размышлять как бы его оттуда заставить извлечься самостоятельно.

– Ну, вот и славно, – сказал явно довольный жизнью и собой отлив. – Сам понимаешь, позарился на чужое…

Я молчал, уткнувшись взглядом в асфальт. Только что ножкой не шаркал.

– Машина в порядке, – развивал свою мысль отлив. – Все прекрасно. Без обид?

– Без обид, – покорно согласился я. – Коврики пропылесосить?

Они как будто сперва не смогли даже понять что я сказал. Я быстро стрельнул взглядом по сторонам. Призрак был на месте – стоял у колонны на своем обычном месте, разграничивая, как пограничный столб свет и тень.

– Чего? – неуверенно спросил отлив.

Но я уже начал движение.

Ударить такого здоровяка в висок достаточно непросто – рука вскинута слишком высоко, угол не тот, не вложишься… Вот открытой ладонью под срез носа снизу-вверх, с хрустом. А потом с глубоким прицелом в пах. А что там у нас делает отлив? А, ствол из памперса выковыривает. Ну, его достаточно просто срубить. Все, прилег. И сверху-вниз, с прицелом в асфальт. Так, хрустнуло, затих. Здоровяк еще шевелится. Непорядок.

И тут мне в голову пришла мысль. Я подошел к ничего не соображающему здоровяку и… Помог ему подняться. Черт, и он встал! Зачем? Да затем, чтобы, пока он приходит в себя, распахнуть дверь багажного отделения джипа.

Но вот здоровяк немного пришел в себя и с ревом бросился в мою сторону. То что нужно. Я встретил его острым ударом по глазам, а когда он, ослепший и потерявший ориентацию, завертелся на месте, бережно подвел его к этой самой распахнутой двери, дослал вперед рывком, опрокинул горлом на ребро проема и опустил свой локоть на шею. Щитовидный хрящ хрустнул. И сразу, пока не осел – максимально дослать валящееся тело в недра машины.

Даже в таком положении мне стоило немалых трудов закинуть его тушу в багажник. С отливом было попроще. А если бы мне пришлось тащить их сюда из квартиры? Скрытно? Не, здоровяка я бы не то что не допер – и не поднял бы.

И вот, дело сделано. Чисто, аккуратно. И нечего пытаться у меня машину отбирать. Не так давно один хозяин ломбарда попытался отобрать у меня золотой перстень. Очень плохо все кончилось. С тех самых пор я очень расстраиваюсь, когда меня пытаются нагло обобрать.

И тут вдруг до меня дошло, что я не могу вспомнить – забрал я тогда перстень обратно, или нет. Странно.

Я усмехнулся и посмотрел по сторонам. Призрак кивнул мне из своего убежища.

– Молодец, – сказал он.

– Это точно. Я молодец.

Засим я забрался на водительское место джипа и погнал на окраину города. К озеру. Там я столкнул джип с обрыва, посмотрел какое-то время как он погружается, как поднимаются на поверхность громадные пузыри. Потом все стихло и я направился домой.

Был ли я доволен собой? А с какой стати? Вы по утрам собой гордитесь, если не навалили мимо унитаза? То есть, некоторые очень даже может быть, но это особый случай. В основной массе, надеюсь, нет. Хотя, современные психоаналитики каких только поводов для гордости не придумывают. Суть в том, что для меня подобный образ действий является естественным. Попал ложкой в рот – ну и попал. Ничего особенного. Промахнулся – ну и идиот.

Так я устроен. Так я живу. Может, могло бы сложиться по другому, но я не знаю хочу ли я этого. И гадать, строить предположения мне не очень нравится.

3

«Когда ты без мозгов, куда бы ты ни шел – получается вперед».

Михаил Жванецкий

Поначалу я ожидал какое будет продолжение у этой истории и будет ли оно вообще. Мысль о том, чтобы бежать, прятаться, засесть в глуши и прочая чушь не рассматривалась мной ни разу. Но и просто так, в своем праве, сидеть и ждать, переполняя штаны ожиданиями переходящими в предчувствие и дальше в фантазии… Я даже подумывал продать эту квартиру, но потом решил – да какого черта? Если за мной тянутся какие-то нити к этому делу, продавай-не продавай – меня все равно вычислят. Но и дергаться на ровном месте тоже… Я даже не стал загонять Ягуар на платную стоянку или как-то от него избавляться. Суета выглядит подозрительно, так чего суетиться? Я продолжал время от времени ночевать в этой квартире, катался на коллекционном Ягуаре… А если бы меня спросили (тут, правда, смотря кто бы спросил), я бы ответил, что ни о чем таком и знать не знаю. В конце концов, могли этих бандитов грохнуть какие-то там конкуренты? Работа у них опасная, нервная, сопряженная с многими рисками и трудностями – так каковы шансы, что их завалил тихий обыватель вроде меня и что он вообще причастен? Ни камер наблюдения, ни свидетелей визита гангстеров не было. В этом я был почти уверен. А если бы и были – не стали бы связываться ни с полицией, ни с другими гангстерами, решившими поинтересоваться судьбой коллег. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю и вообще – я целый вечер пьяный над унитазом тембр рыка проверял. Вон, сожительница моя подтвердит – она при сем присутствовала и очень была происходящим недовольна.

Спустя какое-то время, я, наконец, осознал, что пронесло. В новостях ничего не сообщали о выловленном в озере джипе с двумя трупами внутри него, подозрительные личности не следовали за мной по пятам. Ничего.

И я продолжал жить. Играл на бирже. Иногда выигрывал – иногда проигрывал. Играл в карты – точно так же. Но со временем, меня начала тяготить мысль…

Мы живем в мире торговли, говорил Виктор. Куда бы ты ни глянул, везде, так или иначе, работают законы больших продаж. И первейшим из товаров тут являются, разумеется, деньги. Потом уже все остальное – патриотизм, религия, война… Мысль о том, что деньги дают власть, свободу и все прочее, кажется такой верной и логичной на первый взгляд и оказывается такой наивной при ближайшем рассмотрении, что грех этим не воспользоваться. Продается и покупается все – нужно лишь определиться с валютой.

У меня были деньги. Не так чтобы много, но я никогда не бедствовал с тех самых пор как голодным мальчишкой мотался по улицам. Я был невосприимчив ни для политики, ни для патриотизма, ни для религии. Следовательно, следуя логике Виктора, вполне мог бы всем этим торговать. Нельзя доверять торговлю наркотиками наркоману – он сам весь свой товар усосет. Нельзя доверять торговлю образом Бога тому, кто всерьез в Бога верит. И вот в определенный момент жизни во мне созрела и расцвела паскудненькая такая мысль – я многое могу, у меня многое есть… Но чего я хочу? Зачем все это?

Кризис среднего возраста? По идее, даже такой мутант как я должен был озаботиться подобными вещами намного позже. Виктор как-то с ленцой сказал мне, что по его мнению, до сорока лет можно хвастаться способностями, но после сорока пора уже хвалиться достижениями. Зачем? Ну, может быть, чтобы доказать самому себе, что ты не зря потратил свою валюту, в чем бы она у тебя ни была – в здоровье, таланте, хитрости… А может, это очередной стереотип?

Мне не было еще тридцати, но я как-то вдруг озаботился простым вопросом. Вот я умею выживать, а иногда даже неплохо живу. Я доказал самому себе (а кому еще что-то надо доказывать?), что я вполне себе в этой жизни состоялся. Но зачем все это? Смысл жизни. Вопрос набивший оскомину во рту у изрядной части хоть на что-то способного мужского населения мира и так и оставшийся без ответа.

Почему мужского? Да потому что для женщин, как я успел понять, все-таки приоритетной функцией является размножение. Им проще – стала матерью, жизнь состоялась. То, что чадо вполне себе в состоянии оказаться уродцем и неудачником – этого можно попросту не замечать, один черт считая его самым умным, самым красивым и замечательным. Мужчины, вроде бы, как-то так тоже поддерживают эту линию, но… Вечно им чего-то не хватает, и женщины никогда не могли это понять и злились всегда страшно. Из этого «чего-то не хватает» время от времени появляются великие произведения искусства… или не великие произведения его же. Чаще – полный отстой. Возникают философские течения, религиозные течения, политические веяния, новые технологии и прочая фигня типа войн и терактов. Настойчивая потребность самореализации бьет мужика в темя изнутри точно так же как стремление размножиться бьет женщину резонансом из матки в то же место.

Я не женщина и в какой-то момент я начал понимать, что простого выживания для меня мало, а ничего более-менее интересного придумать я не мог.

Какое-то время мне казалось, что я попал в ловушку той философии и скептицизма, который пичкал меня Виктор. Найти смысл жизни – не более чем убедить себя в том, что у твоей жизни есть смысл. Всего-навсего самообман. Но я не умел, не был обучен себя обманывать. Не умел верить во что-то. А жить ради того во что не веришь… И я начал по особому смотреть на эту формулу, которую когда-то озвучил Виктор. Цивилизованность – балансирование между лицемерием и цинизмом.

Одни выбирают лицемерие и становятся патриотами, верующими людьми, еще кем-то. Другие – их гораздо меньше – выбирают цинизм. Так явился на свет эталон модели «Доктор Хауз». Чтобы прятаться за лицемерием нужно уметь быть идиотом. Это талант. Чтобы быть циником, нужно очень сильно разочароваться в жизни… Или быть таким как я – одиноким зверем, воспитанным серийным убийцей.

Хоть кто-нибудь представляет себе каково такому как я столкнуться с такой катастрофой в башке? Куда идти? Кто способен… нет, не дать смысл жизни моему шкодливому самосознанию, а просто таки убедить, доказать мне, что его товар – тот смысл жизни, который он реализует – не является откровенным дерьмом?

И вот тут я обнаружил за собой очень интересную особенность, которая, в принципе, хотя и косвенно, но доказывала мое скорее уродство, чем какую-то там избранность.

Что делает человек у которого есть болячка? Неаппетитный пример, но, черт побери, внятный и простой. Правильно – он ее ковыряет. То есть, если болит, он ее не трогает. Как только болеть перестала – ковыряет. Вот на кой ляд? Ответ – мы так устроены. Если велеть ребенку не смотреть в какую-то сторону, он будет всеми силами стремиться посмотреть именно туда – на голые сиськи на экране сквозь пальцы матери, высоконравственно прикрывшей ему глаза ладошкой. Впрочем, взрослые такие же. Не думай о слоне, короче.

Первое время после происшествия с бандитами, я постоянно ждал развития событий. Развития событий не последовало. Мне бы радоваться и все такое, продолжать жить и быть счастливым, что все обошлось. А вот ни фига. Я то ли растерялся, то ли возмутился, то ли обиделся – вот мол, завалил голыми руками двух мордоворотов, а этого никто и не заметил, и не похвалил, и не восславил мою неподъемную круть. И я стал осторожно так сам пытаться узнать что это были за бандиты, откуда они взялись и какого лешего никто не хочет мне за них отомстить.

Самое смешное, что на каком-то уровне своего сознания я прекрасно понимал, что эта моя возня, мои расспросы в определенных кругах могут иметь более серьезные последствия и привлекут больше ненужного внимания, нежели даже то, что я сотворил с теми двумя полудурками, которые ввалились в мой дом. Что это не просто противоречит науке выживания – это вообще обратный вектор приложения сил. Что я, в сути своей, сейчас уподобляюсь дурным патриотам, безмозглым героям, которые, вместо того, чтобы вырезать участок колючей проволоки и спокойно пройти куда им надо, ложатся на эту самую проволоку грудью и подставляют свою спину, чтобы по ней пробежали другие такие же. Называется подвиг. Я не считаю, что подвиг – это хорошо. Если возникла необходимость в подвиге, значит, до этого что-то было сделано не так. А если необходимости в подвиге не было, тот кто его совершает – просто идиот, который лезет куда его не просят.

Я все это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Можно считать, что я временно сошел с ума. Но, поскольку в своем уме, в обычном смысле этого слова, я никогда и не был, то нормально. В свое оправдание я мог бы привести слова все того же Виктора (хотя, я и без того постоянно его цитирую, вспоминаю и опираюсь на его несветлый образ), что, как ни странно, одной из главных опасностей для выживания человека является… скука. То есть, даже если ты протянул свою жизнь, дожил до глубокой старости и сдох в собственной постели (обычно под этим подразумевается больничная койка с капельницей сбоку), но на протяжении большей части этого времени тебе было скучно… Собственно, при таком раскладе ты мог бы и не рождаться вовсе.

Бог, – говорил Виктор. – Я не знаю кто это такой и что это такое. Но, поскольку этого никто не знает – что бы Он там ни говорил, – то все нормально. Я не очень четко понимаю что Ему от нас нужно, но и этого никто не понимает – так называемые священные тексты не в счет. Одно я знаю почти наверняка, потому что я это чувствую каким-то самым глубоким уровнем сознания. Как голод, боль, страх, или сексуальное возбуждение. Богу нужны наши переживания и впечатления. Может, Он наркоман, который тащится от наших душевных напряжений, как тот инопланетянин в кино от выделенных в отдельную баночку эндорфинов¹⁶, может еще что. Нашим куриным мозгам точно этого никогда не узнать. По-моему, это основное правило игры. Бог создал этот мир так, чтобы никто ничего не знал наверняка. Наверное, именно для того, чтобы мы постоянно переживали и мучились. А Он бы получал свою дозу.

Понятия не имея как нужно внедряться в мафию, надо ли мне туда внедряться вообще и существует ли мафия в обычном понимании этого слова, в нашем городе, я решил сперва просто присмотреться. Я кое-что знаю про гангстеров (или как их там), благодаря очень содержательной юности беспризорника, и я прекрасно умею чуять опасность, маскироваться и выживать в сложных ситуациях. Я обучен убивать и не умирать. Короче, если бы кому-то хоть на секунду удалось убедить меня в необходимости подчиняться приказам и умирать по команде, из меня, наверное, вышел бы неплохой спецназовец. Или что-то в этом роде.