Читать книгу: «Анатомический театр»
Предисловие
Перед вами не просто книга, а кровоточащая рана, которая не видна внешнему взору.
Та, что истекает кровью спустя годы, не заживая. Кроме того, этот сборник и о тех, кто пытается лечить эту рану чужими страданиями, жизнями, смертями и, конечно же, душами.
Четыре рассказа — четыре вскрытия одной раны. А имя ей — неизлечимая совесть.
Что движет человеком, когда он берёт на себя право судить других? Что происходит в душе, когда единственная цель — месть? Где та грань, когда мысль превращается в оружие, а любовь — в яд? И в какой момент человек забывает, что та реальность, которую он рисует у себя в голове, вряд ли сможет совпасть с той, где протекает его жизнь…
Во всех этих историях взгляд читателя должен проникать в глубину текста, выходить за пределы буквального смысла; читателю необходимо размышлять о каждой детали, о каждой мелочи, указанной автором. Только тогда суть выплывет наружу, а разум будет удовлетворён.
Но выбор всегда остаётся за вами.
Время в этой книге не течёт линейно. Оно замыкается в кольцо, напоминая: у зла нет ни начала, ни конца.
Я не моралист и не судья. Моя задача — показать, а не объяснить, предупредить, но не спасти.
Так что, читатель мой, предлагаю отправиться в вечернюю кутерьму бомонда, где отвращение и разврат переполняют души, отбивая желание существовать в этом мире. Прошу, читатель, и ты всё поймёшь…
ПЕЧАТКА «Б»
«Самые жуткие монстры живут
не в подземельях, а в человеческих душах».
Эдгар Аллан По.
Вечер. Кабинет.
— Добрый вечер, господин… — мужчина в белом, словно эмаль зубов, халате сидел за дубовым резным столом, перебирая бумаги перед собой.
— Феликс Шульц, сэр, — слегка улыбнулся пациент, приподнимая уголки губ.
— Точно, абсолютно точно, — врач поднял взгляд, смотря своими болотными глазами сквозь стекло очков в роговой оправе, и на лице проступила уставшая улыбка. — Что же вас привело сюда? — Мужчина откинулся на спинку кресла и пододвинул тетрадь для заметок.
— Знаете, доктор Вебер… — Феликс также расположился в мягком кресле, поглядывая на догорающий огонь в камине со старинной облицовкой и перебирая в своих костлявых пальцах серебряную печатку с вырезной буквой «Б». — Я обратился к вам, потому что слышал: вы один из врачей в нашем неприглядном городке… а может, и стране… кто способен понять. Не просто выслушать — понять. В чёрных, как смоль, глазах отражались пляшущие языки пламени; их танец был величавым, но в тот же момент ужасным — сливался воедино с тем, что исполняли древние племена, принося жертвоприношение, а после, поедая человеческое мясо, обгладывая кость за костью, словно хищники, утоляющие голод.
— Вы, доктор Вебер, верите в такое понятие, как «неизлечимо больная совесть»? — произнёс Феликс Шульц, притворно улыбаясь пламени. — То есть такое состояние души, когда терапия бесполезна, а остаётся только… хирургия? Представьте идеальную опухоль, — мужчина сложил бледные пальцы домиком и впервые встретился взглядом с врачом. — Она умна, профессионально маскируется под здоровую ткань; медленно отравляет организм так, что тот атакует свои же клетки, думая, что они враги. Вопрос к вам: обязан ли хирург испытать сожаление, удаляя такую опухоль, или же, наоборот, удовлетворение?
Крупные капли дождя барабанили по стеклу, точно военный марш перед атакой, стекая всё ниже и ниже и падая на лепесток старого кустарника, чьи ветви давно ссохлись, предвещая скорую гибель.
— Господин Шульц, я вас не понимаю, — непроизвольно улыбнулся врач, повторяя в голове одно и то же слово — «опухоль».
— Несколько лет назад, когда в нашем городе происходили беспорядки… — Костлявые кисти продолжали прокручивать кольцо, отражающее блики огня, — На пост судьи был поставлен Эрих Броннер — старый, алчный, но «справедливый» судья…
— Хм, да, был такой… О его смерти писали в газете…
Феликс Шульц улыбнулся, оскалив крошечные, но острые клыки, способные прокусить плоть и выпить всю кровь у своей жертвы.
— Вы правы… Его нашли мёртвым в собственном кабинете со вспоротым брюхом…
Врач Вебер хотел было спросить, но собеседник перебил его.
— Понимаю, у вас много вопросов, но послушайте меня… Я заплатил за сеанс, верно? — Тонкая бровь слегка изогнулась, приподнимаясь вверх. — Понимаете, любовь — возвышающее и окрыляющее чувство, ты ощущаешь непрерывное тепло и уют от своего возлюбленного, будто от мягкого пледа в холодный вечер перед камином и с бокальчиком глинтвейна в руке. Именно так я любил, был предан, как старый пёс своей хозяйке… Но её подставили, выставили воровкой… Я пытался помочь, заплатил адвокату, но… но всё было тщетно… Её расстреляли, приписав ещё несколько обвинений… Почему не меня? Она должна была жить, цвести, словно алая роза в тёплой теплице, но сейчас… — Пациент сглотнул, убрав локоны со лба. — Она лежит в холодной земле, её тело давно разложилось, а черви и опарыши полностью съели плоть… Но не только её… — Впервые за сеанс Феликс Шульц показал свою настоящую улыбку — ужасную и зловещую: она расширялась всё шире и шире, обнажая алые десны и длинный «кровавый» язык, точно у змеи. — Поздно вечером я постучал в дубовую дверь старинного особняка, и через мгновение её открыл хозяин дома. Я представился иностранцем и рассказал о поломке машины. Старик, как я и думал, не узнал меня спустя годы и вышел на дорожку, чтобы высмотреть автомобиль… — Бледные пальцы дрожали и прокручивали украшение всё быстрее.
— Я ударил его молотком, завёрнутым в тряпку… Наслаждение, словно рой муравьёв, пробежало по моей коже… Удовольствие ударило в голову, и я «опьянел»… Далее я видел лишь промежуточные моменты, которые запомнились мне на всю жизнь: отвратительно дряхлое тело, которое продолжало дышать, хирургический скальпель, перчатки и тряпки… — Мужчина спокойно вздохнул. — Какое же облегчение, ведь я никому об этом не говорил, абсолютно никому! — Он рассмеялся страшным смехом, похожим на звук старой мясорубки, которая жаждет кровавой плоти с жировыми прожилками. — Надев белоснежные перчатки, я взял скальпель и начал вскрывать «тушку»… Кровь алыми струями побежала по телу, стекая на пол и пачкая всё вокруг… Хриплый голос что-то произносил, но я резким движением открыл полость рта и отрезал язык, после чего вонзил лезвие в глаз, вырвал его, перерезав нерв, и бросил коту, который всё это время сидел в тёмном углу и боязливо посматривал своими зелёными глазами… Сделав пару лёгких движений скальпелем, точно дирижёр, взмахивающий своей палочкой перед огромным оркестром, я обнажил рёбра… Как же приятно было рыться в его потрохах, проникая всё глубже в ещё тёплое тело… Через несколько секунд я нашёл то, что мне было необходимо — уродливое и холодное сердце… Именно в нём хранилась моя любовь, мои чувства, которые он посмел вырезать и выбросить в помои… Но я отомстил! Провёл операцию, вырезал ту самую опухоль, которая принесла столько боли не только мне, но и многим жителям нашего города! Теперь я был судьёй, и мой приговор был исполнен собственными руками…
