Читать книгу: «Лабиринт «Возничего»»

ЧАСТЬ I
Планета Гирэ

1. Вернувшийся. Дознание

А ведь мне до пенсии уже чуть меньше года. Стало быть, это моё последнее дело? Смешно. То есть, как раз банально. Так и знал, что закончу на чем-нибудь в этом роде. Было время, казалось, вот завтра начнется, наконец, что-то стоящее, настоящее… Что же, в конечном счете, привык к рутинной, бесцветной жизни, да и к собственной бездарности, оказывается, можно. Занимаюсь всякой мелочевкой, ерундой и, в принципе, должен радоваться, что вообще востребован. Но я не радуюсь. По причине дурного характера, видимо.

Вот весь мой итог – я консультант экспертного совета, в чьих консультациях наши высокие эксперты, разумеется, не нуждаются, но на всякий случай, мало ли что, раз уж этого требует форма…

Если б это сознание своей неудавшейся жизни было источником сладости, что вроде как мне причитается здесь, или хотя бы основанием интереса к собственной персоне. Но нет же, нет. Теперь уже нет, если честно. То есть, я себя самого извожу теперь, вгрызаюсь в собственные кишки вообще задаром?

Передо мной все тот же Джон Гордон в который раз пытается достучаться до меня, возмущен моей тупостью, сдерживается в интересах дела.

– Все, что вы рассказали, мистер Гордон, – улыбаюсь я, мне отчасти приятно, что его раздражает моя улыбка, – полностью подтверждается архивными материалами. Действительно, триста лет назад вы стартовали в составе экипажа звездолета «Возничий» под командованием Марка Кегерна.

– Десятого марта две тысячи двухсотого года, – кивает Гордон.

Эту фразу в моем кабинете он повторял, наверное, сотню раз. И сами доказательства правдивости его слов теперь уже стали для него источником безнадежности. Доказательства при всей их очевидности ничего не меняли. Но в его голосе злость, а не безнадежность. И это меня раздражает.

– В составе экипажа также находилась Стоя Лоренс – биолог, генетик, бортовой врач. – Все-таки иногда неплохо чувствовать себя винтиком бюрократической машины.

При упоминании о Стое Гордон становится напряженным.

– Нас всего было трое, хотя первоначально планировалось шестеро. – Гордон говорит торопливо. Ему хочется побыстрее перескочить через дурную бесконечность протокола и начать наконец разговор со мной как с человеком.

– Это тоже подтверждается архивными данными, – я не тороплюсь становиться человеком, – но…

– Мистер Томпсон! – срывается Гордон. – Мы уже в сотый раз, наверное, доходим до этого вашего «но» и дальше начинается полный бред.

– Просто каждый раз вы перестаете меня слушать. – Я улыбаюсь усталой, не без претензий на мудрость улыбкой.

– С меня хватит! – Гордон ударяет ладонью по моему столу, вскакивает. Затем заставляет себя снова сесть. – Хорошо, Томпсон, давайте по пунктам. Что из всего рассказанного мною вызывает недоверие у членов этого вашего экспертного совета? Что?!

Кажется, Гордон прав. Это действительно дурная бесконечность и я здесь заложник. И не денешься никуда.

– То, что все это именно рассказано вами, и только. – Я говорю нарочито, можно сказать, демонстративно спокойно. – Как вы не понимаете? Неужели в ваше время, триста лет назад вам бы поверили на слово?

– В мое время? – Гордон задумался. – Я не мог бы уйти отсюда по своей воле до окончания расследования.

– А сейчас, пожалуйста. – Я указал на дверь все же несколько театрально. – Как-никак очевидный прогресс в смысле гуманности, и вообще. Согласитесь. Но вы же вот не уйдете.

– Получается, да. – Пожал своими острыми плечами Гордон.

– Ну конечно, вам же там открылось что-то такое насчет «истины» и «счастья».

– Послушайте, Томпсон! – он опять начинает клокотать. – Вы же умышленно искажаете мои слова. Я хочу, говорить с кем-нибудь из экспертов напрямую.

– Я бы тоже этого хотел и не меньше вашего.

У меня получилось просто. Его реакция на вырвавшуюся простоту? Он надеется, что вот, наконец-то начнется «по-человечески»? Я впервые почувствовал презрение к нему. До этого, весь этот месяц были злость, все то же раздражение, усталость, порой восхищение им как достойным противником. Был даже страх перед этими его бесконечными мистификациями, что мне не по зубам, я понимал. Но вот презрение? Хорошее чувство, дает свободу от ситуации. Жаль только, что оно у меня получается какое-то мелкое, гаденькое, но уж какое есть.

– Давайте так, Гордон, – начал я, – еще раз, не важно, по счету который, и всё сначала. Только теперь я буду говорить за вас, как я вас понял, а вы станете задавать вопросы.

– Вы так хотите, чтобы я влез в вашу шкуру, – усмехнулся Гордон, – проникся сочувствием ко всем вашим мукам со мной?

Я, пожалуй, поторопился со своим презрением.

– Приберегите-ка это для психолога, Гордон. Он у вас по графику, насколько я помню, завтра.

Кажется, я перебарщиваю с демонстрацией невозмутимости, и Гордон видит это.

– Итак, триста лет назад Джон Гордон принял участие в экспедиции, которая тогда считалась эпохальной.

– Она и была такой, – боль в голосе Гордона.

– Мы же договорились, что вы будете только спрашивать.

– В чем ее уникальность? – уныло спросил Гордон.

– Впервые полет на такое, превышающее продолжительность человеческой жизни расстояние.

– Благодаря чему это стало возможно? – Гордон, судя по всему, не верил не то что в успех, хоть в какую-то целесообразность этой моей затеи.

– Астронавты погружаются в такой своего рода анабиоз, при котором чрезвычайно замедляется старение организма. Так за первые сто лет полета Гордон постарел всего-то на полтора года.

– Почему старение вообще не сведено к нулю? – Гордон добросовестно отбывал свой номер. – Это же сделало бы возможности человека в дальнем космосе безграничными.

– Анабиоз такого уровня обернулся бы распадом нейронных связей. А это значит, при возвращении к жизни не только память, но и сама личность не была бы восстановлена. В лучшем случае мы получили бы тридцатилетних астронавтов с девственно чистым мозгом новорожденного.

– А в худшем?

– Об этом позже, – обрываю я – За полгода до цели астронавтов выводят из анабиоза. Этого срока достаточно, чтобы адаптироваться … к жизни.

– Эти полгода были адом, – буркнул Гордон.

– На сегодняшний день паспортный возраст Джона Гордона триста сорок лет при реальном биологическом сорок или же сорок с хвостиком.

– Почему путешествуя в звездном скоплении, экипаж «Возничего» не соизволил послать ни одной радиограммы? – перебил меня Гордон.

– Это скопление… э… как оказалось, в его глубине искажено не только пространство, но и время. Это ловушка для времени, временная петля, если говорить языком аналогий.

– Мы слишком поздно поняли это, – вклинился было Гордон.

– Все радиограммы с корабля до сих пор идут к Земле, но по этой петле, в том, отличном от нашего, времени. По расчетам самого Кегерна они дойдут до нас лет этак через восемьсот.

– На самом деле чуть меньше, – попытался поправить меня Гордон, – семьсот примерно.

– Кстати, – я все-таки не удержался от сарказма – вот доказательство, что время действительно есть и оно не только мысль о времени и все такое…

– Уже через семьсот лет будет ясно, что всё, о чем я твержу здесь целый месяц – правда. Но вот незадача, Томпсон – вам всего год до пенсии.

– После того, как вас всех посчитали погибшими, – я проигнорировал выпад, – звездному скоплению дали имя «Медея», впрочем, Большой Совет все равно не утвердил, хотя некоторые скопления уже имеют имена.

– Мы смогли выйти из искривленного, точнее сказать, из другого пространства-времени, избежав катастрофы, – Гордон говорит, демонстративно не глядя на меня.

Меня коробит это его механическое «мы». Никакого «мы» нет – есть лишь только непонятно почему живой Гордон и куда-то подевались командир корабля и бортовой врач.

– Как только «Возничий» вновь совпал с Землею во времени, – продолжаю я, – Гордон шлет в НАСА подробный отчет. Все в порядке, казалось бы. Но отчет, очевидно, был слишком подробен. Он вызвал лишь кучу вопросов и породил подозрения. А диалога с Гордоном, разумеется, не получилось. Он, как ему и положено, впал в анабиоз, дабы добраться до дома. Добравшись, обнаружил, что человечество потеряло всякий интерес к его эпопее. Забытая экспедиция, да? Он был готов, конечно, что через триста лет вряд ли найдет кого из своих знакомых и, скорее всего, не узнает самого земного пейзажа, но равнодушия он не ожидал никак.

– Неужели у вас настолько поменялись цели? – эти глаза Гордона.

– Дело даже не в этом. Мы разочаровались в космосе, – что я мог еще сказать ему. – Все эти столетия мы пытались заполнить космос собою, вынести в его пространства то, что было неразрешимым, неразрешаемым для нас на Земле. И у нас до поры до времени получалось. Это-то и сыграло с нами злую шутку. Не знаю, – тут я начал мямлить, – может, это такой виток, а на следующем все опять будет связано с космосом.

– То есть, я прилетел слишком рано? – попробовал улыбнуться Гордон.

– Возможно, – я уже досадовал на себя, что расслабился с ним, – более совершенные методы экспертизы будущего позволили бы установить, что там произошло у вас на самом деле. А сейчас что – все записи стерты. Причем, установлено – стерты специально. И обо всех ваших тамошних перипетиях, равно как и об обстоятельствах измены (мне это слово не нравилось даже чисто фонетически) командира корабля Кегерна и гибели Стои Лоренс мы должны судить исключительно с ваших слов.

– Вы знаете, Томпсон, я уже как-то догадался, что меня подозревают в двойном убийстве.

– Не торопитесь с выводами, мистер Гордон. Здесь не всё так просто, – сам не ожидал, что выдам такую пошлость.

– Ну а этот Джон, как его, Гордон. – Гордон решил вдруг вернуться к предложенному мной формату, одновременно пародируя его – он как, прошел все эти ваши детекторы лжи, процессоры правды?

– В том то и дело, что да! И это еще больше все усложнило.

– В смысле? – Гордон вышел из роли.

– Его показания слишком искренние. А это бывает…

– Подождите, – он останавливает меня. – Дайте, я отгадаю. У фанатиков и душевнобольных, так?

– Примерно.

– Следовательно, банальным преступником меня все-таки не считают. Польщен, конечно.

– Триста лет назад сидящий на моем месте ответил бы вам что-то вроде: «здесь вопросы задаю только я».

– Ах, так мы уже поменялись местами? – усмехнулся Гордон. – Хорошо, задавайте.

– Зачем вы стерли записи с первой планеты, Гордон?

– Я дал слово ничего не говорить на эту тему. А ваши датчики подтвердили, что это действительно так?

– То есть вы даете понять, что стерли не вы?

– Всё! – он показывает руками крест-накрест, больше ни слова.

– Ладно. – Я встаю, начинаю ходить возле своего стола. – Вы хотите человеческого разговора? Уже месяц как, да? Как вы думаете, почему полеты в состоянии анабиоза, начавшись с вас, на вас и закончились?

– Вы же сами говорили о новой телеологии, смене цивилизационной парадигмы.

– Всё несколько проще, Гордон. Эксперименты показали, в половине случаев вышедшие из анабиоза становятся другими. То есть, у нас есть основания подозревать, что Джон Гордон на самом деле не есть Джон Гордон. А это как раз тот самый, второй, худший по сравнению с выскобленным до первозданной белизны сознанием и подсознанием астронавта случай. И это куда серьезнее вашего фанатизма или же психического заболевания… Да, конечно, в вас живет тот поразивший вас когда-то запах сирени после дождя, пусть вы давным-давно забыли его. А стыд за то, что отняли игрушку у крупного, рослого, но совершенно беспомощного мальчика. Вы же знали тогда, что не получите отпора. Но та история с юной Линдой почему-то совсем вас не мучает, хотя должна бы, и вы помните о ней в подробностях даже, но так, формально. Такие вот формальные угрызения совести, да? А голограмма кинозвезды, что вы однажды увидели у отца в кабинете, предопределила ваши сексуальные пристрастия. Она-она. А не то, что вы всегда считали. Вы по-прежнему любите картофель, обжаренный в оливковом масле, пусть давно уже забыли его вкус. Тонкокожий картофель с кусочками сыра и бокалом красного.

– Какой прогресс в деле сканирования личности, – скривился Гордон.

– Вы разочаровались во всем, во что верили до полета. Посчитать ли это доказательством того, что вы не вы или же подтверждением вашей идентичности?

– Значит, я действительно люблю картошку? – как бы самому себе сказал Гордон. – Надо будет попробовать.

– Здесь неподалеку есть весьма неплохой ресторанчик, могу дать адрес, – я опять сажусь за свой стол.

– В чем же меня на самом деле подозревают, Томпсон?

– Вы неправильно формулируете вопрос.

– Хорошо, я скажу так: с моим появлением чего боятся?

– Мы – я начал с этого «мы», отвергая как бы эти его «подозревают» и «боятся», предлагающие они боятся, они подозревают.

Он понял меня и не протестовал. Что же, раз «человеческий разговор» уже закончен.

– Так вот, мы, – я знал, конечно, что с точки зрения тактики поступаю сейчас неправильно, – как ни смешно, просто не понимаем, чего бояться.

– Получается, для меня надежды нет?

Я впервые видел у Гордона не раздражение, не гнев или отчаяние – непроходимую усталость.

– Вы должны нас понять (да вы и понимаете!) вы были в ситуации, в которой равновероятно всё – всё что угодно. И всё недоказуемо, в смысле непроверяемо – я чувствовал, чем больше сейчас пытаюсь говорить сочувственно, человечно, тем суконнее, бездушнее у меня получается. – В конце концов, вы сами создали ситуацию, – я перешел в наступление – вы все трое, или же кто-то из вас, стерев записи, все материалы, уничтожив всякие доказательства.

– Ну да! – перебил меня Гордон. – Что если там мы имели дело лишь с миазмами собственного разума? И разыграли с ними ту жуткую драму… – он, было, осекся, но тут же продолжил. – А может контакт с инопланетной цивилизацией, о котором я твержу здесь уже целый месяц, был реальностью, но я принял за суть его мнимость? А на самом-то деле, меня запрограммировали на служение им. То, что я об этом ничего не знаю, лишь подтверждает изощренность инопланетного разума, не так ли?! К тому же моё постанабиозное состояние могло упростить им задачу. А Марка и Стою устранили как не поддающихся по каким-то причинам «программированию», логично? Причем, могли устранить моими руками. Будете возражать?

– У моих коллег есть куда как более экзотические версии, – отвел глаза я. – Что касается Гордона как исполнителя некоего замысла иной цивилизации относительно нас… Лично я не думаю, будто замысел обязательно должен быть зловещим. Но нам не нужны любые замыслы, пусть даже самые добрые, самые благостные.

– А если мы с вами, дорогой Томпсон, всё усложняем? Я просто-напросто убил своего командира и свою любимую, чтобы завладеть их кредитками. Как вы считаете, а?!

– Мне жалко вас, Гордон, – еще мгновение назад я не знал, что скажу это. И не знал, что мне жалко его. – Если бы вы вернулись лет так на пятьдесят раньше, вам по результатам такого расследования, скорее всего, предложили заняться научной работой где-нибудь на Плутоне – и гуманно, и достаточно далеко от Земли. Но сейчас даже об этом речи нет. Это вы, вы хотите донести до нас, – я на этот раз удержался от «истины» – некое знание, что должно предостеречь нас, удержать от непоправимого и всё такое. Но жизнь изменилась за триста лет. Вы же сами заворожены научными и технологическими достижениями земной цивилизации.

– Заворожен. – Кивнул Гордон.

– Вам еще только лишь предстоит узнать, понять, разобраться. И это займет целый отрезок вашей жизни, может, даже всю жизнь. И вы вполне отдаете себе в этом отчет. Вот, к примеру, – Европа. Для вас это что? Континент, история, культура, цивилизация. Но для ваших… э, – я попытался подобрать слово, – новых современников, это, прежде всего, спутник Юпитера, на котором на сегодняшний день проживает каждый десятый землянин.

– Я об этом уже читал, – пробурчал Гордон.

– Мы научились создавать искусственную атмосферу у более-менее пригодных для нас планет. Мы формируем эко и биосистемы на них, управляем климатом, – эта интонация экскурсовода, ораторствующего перед группкой инопланетных туристов меня самого покоробила. – Профессии сегодняшнего дня – астроархитектура и астродизайн. И по всему судя, Европа в следующем веке станет центром человеческой цивилизации. Кстати, покрой костюмов за это время тоже существенно изменился.

Гордон вяло кивнул. Я замолчал. Получилась пауза и довольно тягостная. Наконец, он сказал:

– Ну а как насчет «истин и смыслов»? – этими «истинами, смыслами» он пародировал меня.

– Да не особенно. Хотя каждый здесь сам по себе в большей мере, нежели раньше. Мы вроде бы поняли, что надо вглядываться вглубь самих себя и разочаровались в Космосе как в инструменте такого вглядывания.

Я видел, что Гордон удержался от усмешки.

– Космос, – спросил он, – это теперь то, что за пределами солнечной системы?

– То, что в пределах, уже дом.

– И в этом доме вы занялись «вглядыванием»?

– Вы несколько торопитесь с вашим сарказмом, Гордон. Мы не обольщаемся. И не слишком зависим от… – я запнулся, – от надежды, что ли… Если только сие не очередная иллюзия наша. А так – мы поверили, что надо «вглубь», а не «вширь» и не «вверх», и на этом пути тут же возникли свои школы, своя борьба самолюбий, своя мода, свои штампы. Но, кажется, мы настолько умны теперь, что не принимаем больше свое понимание всего этого за мудрость.

– Это и есть вкус вашего бытия?

Мне показалось, будто Гордону стало даже и легче. И это мне не понравилось.

– Привкус, наверное, – ответил я. – Это не катастрофа, не неудача даже – только лишь безысходность.

– Вы ее и добивались?

– Вряд ли. Но мы все-таки нравимся самим себе в безысходности.

– Я понял. – Сухо сказал Гордон.

– А космос мы, конечно же, продолжаем исследовать. – Это я уже дабы избежать новой паузы. – Просто несколько изменилась иерархия целей.

– И вы не ждете от него чудес? Не обольщаетесь насчет Контакта. А на этой вашей Европе… кстати, как надо говорить: «на» или же «в» Европе?

– Все-таки «на», но мы ее обжили настолько, что все чаще говорим «в».

– Так вот, актов суицида на сто тысяч населения, если верить вашим газетам, там в три раза больше, чем на Земле.

– В три с половиной, – поправил я.

– Ладно, давайте адрес – вдруг сказал он.

– Какой? – не понял я.

– Ну, адрес ресторанчика, вы обещали.

– Хотите проверить, в самом ли деле любите картофель в оливковом масле?

– Я хочу есть.

Он ответил резко, резче, чем следовало. Я дал ему карточку ресторана.

– Ну что, мистер Гордон, до завтра?

– Не знаю, – ответил он.

– Гордон! – Я окликнул его, когда он был уже в дверях, – я сегодня пытался показать вам, что понимаю ту вашу правду, что вы принесли с «Медеи» – это мое «принесли» показалось мне выспренним, а «правда» кольнула фальшью – А теперь не уверен. Но я попытаюсь еще раз. Единственное только: пока вас не было, мы научились жить без болезней и умирать без боли. Вы что-то еще можете добавить к этому?

– Когда вы доложите Экспертному Совету? – ему, в общем-то, удалось спросить без мольбы в голосе.

– Сроки доклада, как вы теперь уже знаете, устанавливаю не я.

2. Письмо

Гордону хорошо, он сейчас уплетает картошку, а у меня уже в пять отчет. Член экспертного совета миссис Фледчер милостиво уделяет мне и консультанту Меерсу целый час своего бесценного времени… м-м да.

Ее всегдашнее требование, докладывать только самое главное, минуя детали. А мы с Меерсом совершенно по-разному определяем, что здесь детали, а что как раз главное. Она как обычно терпеливо выслушает нас, потом скажет мне: «Таким образом, вы до сих пор так и не выяснили, кем и как на самом деле были убиты Кегерн и Лоренс?» Глянет на Меерса: «У вас есть идеи?» (От меня уже давно никто не ждет идей.)

Что все-таки хорошо в моей работе (это я уже открываю дверь своего дома), я вижу миссис Фледчер только раз в месяц.

Прихожая приняла мою одежду, подала халат и начала чистить обувь. Процессор гостиной как всегда отреагировал на мое появление включением звездного неба на потолке. Датчики кухни оценили мое настроение, и к моему обычному ужину была добавлена бутылка коньяка. Только мне хотелось, чтобы салфетки сегодня были? Да какими угодно, только не желтыми. Кухня сразу же заменила салфетки на зеленые и заварочный чайник тоже был подан зеленого цвета.

В моем микрочипе запиликало. Ну, конечно, процессор спальни запрашивает, нужна ли мне сегодня киберженщина и если да, то к которому часу и в каком облике? Иногда я заказываю в виде миссис Фледчер, но что-то давно не было той высокой мулаточки. Ладно, все зависит от того как пойдет коньяк, скорее всего, ограничусь легким чтивом перед сном. Ставлю процессор спальни в режим ожидания.

Коньяк пошел хорошо. Не всегда так бывает. Уже со второй рюмки на душе так тепло и жалость к себе самому становится светлой. Я научился ценить простые радости жизни и они (как ни комично, конечно) иногда примиряют с тем фактом, что смысл этой самой жизни не про нашу, как говорится, честь. А радости и должны быть простыми именно, этак ценнее и, в общем-то, слаще. Слава богу, эпоха безудержного гедонизма уже ушла и в наше время умеренности и сдержанности наслаждения не подвергаются безудержной инфляции. А почему бы сегодня киберженщине не быть старой девой, такой вот трогательной, с комплексами.

Снова пищит микрочип. Наверное, это ванная. Нет. Компьютер спешит сообщить о новом письме. В кабинет идти неохота, вставать за пультом тоже, я кричу в дверной проем «ко мне!» Компьютер выкатывается из кабинета на всю длину провода и замирает перед обеденным столом.

Так я и знал! Это Гордон. И ведь придется читать. Ладно, потом запьем коньяком. Ну и что там?

от: Gordon@son.com июль 9, 2500

19.30

Кому: консультанту первой категории У. Томпсону.

Тема: слишком экстравагантна, чтобы ее формулировать.

Добрый вечер, мистер Томпсон!

Я благодарен вам за все, что вы сделали, пытались сделать в данной ситуации, но боюсь, что на этом наши с вами возможности исчерпаны. Мы будем только лишь ходить кругами, повторяться без конца до самой вашей пенсии. И так очень быстро истреплется то, что вроде бы установилось сегодня между нами. Не сочтите меня навязчивым или же сентиментальным (я не собираюсь извинять самого себя тяготами трехсотлетнего перелета, драматизмом событий на открытых нами планетах, влиянием на организм анабиоза). К тому же я не склонен преувеличивать значение того, что было сегодня у нас. И, тем не менее, закончить на взаимном раздражении и колоссальной, опустошающей усталости друг от друга было бы жалко. Это я к тому, что не приду завтра.

Завтра я начну жить. Попробую. Мне действительно надо будет многому научиться, многое понять, может быть даже слишком многое – боюсь не справиться.

Уровень гуманизма вашего времени я оценил, на него и надеюсь. Ни на что другое, собственно, не приходится. Но не хотелось бы все-таки злоупотреблять.

Весь этот месяц я писал. Получилось что-то вроде повести. В ней в литературной форме есть все то, что я пытался сказать вам и вашим коллегам. (Чем меньше у нас с вами становилось понимания, тем больше было у меня литературы.) Написал вот и написал. И что? А сегодня вдруг: если мы зашли в тупик с фактологической правдой, может правда художественная станет прорывом здесь? Возможно, я тороплюсь, опять обольщаюсь, но, похоже, у меня нет выбора.

Вы прочтете и то, о чем я еще не рассказывал вам – где-то вы с Меерсом мне не дали, а где-то у меня просто не повернулся язык. Есть вещи, о которых я смог сказать лишь вот так, в форме вымысла, как оказалось. Кстати, о вымысле, его достаточно много, этого требовала сама логика написания (не насчет кто кого убил и прочее – не пугайтесь). Но у художественного вымысла есть своя правда, иногда даже высшая, извините за банальность (разумеется, я не претендую и вообще). Это во мне видимо, заговорили рудименты той прежней, книжной культуры.

Искренно

Астронавт Д. Гордон

P. S. Жаль только, что гуманизм не есть противоядие от догматизма и не гарантирует хорошего вкуса.

P.S. P.S. Что касается экспертного совета, мне это уже не интересно.

P.S. P.S. P.S. Название для своего опуса так и не придумал. Если что придет в голову, вышлю вам отдельным письмом.

Как он меня подставил! Это же надо, а! Совет теперь обвинит меня. Дескать, пережал, загнал в угол или, напротив, вступил в неформальные отношения, подал необоснованную надежду. Они умеют! Из ничего соорудят трагедию. А уж здесь, когда они будут правы! Надо как-то подстраховаться. Точно! Весь вопрос только как?

Если бы Гордон по-прежнему ждал решения экспертного совета – это было бы более-менее предсказуемо… Надо читать его текст, вступить в переписку, задавать вопросы по ходу, втянуть в дискуссию – глядишь что-то и получится, как-нибудь обойдется. Мягко, ненавязчиво подвести его к тому, что он зависит от решения Совета по его делу, не может не зависеть, и даже должен зависеть. А пока что? Я становлюсь всецело зависимым от гуманизма миссис Фледчер? Да нет, никакого гуманизма не хватит, чтобы в этой ситуации мне позволили спокойно доработать до пенсии.

Вдруг я понял: он держался покуда боролся с безликостью, бюрократией, канцелярией и тому подобным. И вот я наконец-то поговорил с ним как человек. И он понял – человечность здесь ровным счетом ничего не меняет. Весь этот месяц у него был выбор: пойти на компромисс с нами за ради более-менее приемлемой интерпретации того, что случилось с их экспедицией (здесь есть надежда, что завтра экспертный совет поймет, а сегодняшний компромисс подготовит экспертов к этому), или же требовать, колотиться об стену, добиваться принятия полноты его правды (так можно вообще потерять все, он сознавал это). И вот он ломает рамки, уходит в сторону. То есть, в никуда. В пользу свободы? Как же! Это упрямство мессианства. Что он такое возомнил о себе?! А-а, наверное, понял, что мы не готовы к его истине! Но, между прочим, подозрения в том, что он «работает» на другую цивилизацию с него никто не снимал. И вот тут мне стало дурно: весь этот месяц мы все исходили из того, что инопланетный разум использует Гордона, не ставя его в известность, независимо от его воли, а что если он сознательно служит им?! Ради той своей туманной истины, которую обрел, передвигаясь по планетам «Медеи»? Вряд ли. Кое какая истина, конечно, была у него, но чтобы из-за нее переходить на «другую сторону»?! А что, если он уходит, потому что как раз усомнился в своей правоте? Он же изволил заняться литературой, а литература, пусть не «выше», не «глубже», но все-таки «шире» истины. Я представил, как все это излагаю миссис Фледчер и на душе сделалось кисло. Налил рюмку коньяка, но теперь это была вода. А не кажется ли вам, консультант Томпсон, что ваш подопечный просто-напросто издевается?! Только много ли это меняет теперь?

Открыл его файл. На первой странице большими буквами по центру стояло архаичное слово «Рукопись», внизу значок авторского права, видимо, это автоматизм человека двухсотых годов. Собственно текст начинался, как ему и положено, со второй страницы, но почему-то сразу с третьей главы.

3. Иная реальность

Наша посадка была вынужденной. Требовался кое-какой ремонт. Мы не знали тогда, что нам повезло и повезло дико – вхождение в «искривленное пространство-время» могло обернуться вообще катастрофой.

Планета, размером чуть больше Земли, под неярким местным солнцем. Леса, реки, холмы и скалы. Кое-где ледники между скалами. Почва, камни и склоны, поросшие мягким полуметровой толщины мхом. И голоса птиц в этом холодном, гулком, синеватом воздухе.

Это жизнь, боже!

Обнаружить ее так сразу, не пытаясь даже – случайно и просто. И такая, минуя детали, земная. Мы как будто попали в земное прошлое, правда, ели и сосны этой земли оказались не-совсем-елями и не-совсем-соснами. Здесь все было не-совсем-землею.

– А и лучше, что так, – говорит Марк, – иначе я бы подозревал, не имеем ли мы дело с проекциями наших воспоминаний и фантазий на эту планету.

– То есть, не галлюцинируем ли мы все вместе? – Стоя любит называть вещи своими именами. – После анабиоза это вполне возможно. Я бы даже сказала естественно.

Планета доказывала нам свою реальность, подтверждая тем самым нашу вменяемость.

– Как мило с ее стороны. – Говорит Марк.

Мы каждый день находили то, что не смогли бы придумать сами или же незаметно для самих себя вытащить из собственной подкорки.

Наш корабль был, условно говоря, самовоспроизводящийся – системы и механизмы ремонтировали, обновляли себя сами лишь под общим надзором Марка, и потому ничто не отвлекало нас от исследований. Этот пафос первооткрывателей – всё, что мы когда-то читали на эту тему то, что уже успели пережить в своей прежней жизни сами – всё казалось бледным и плоским сейчас. Теперь я знаю, мы были не слишком готовы. Нас учили «решать задачи», может, даже «делать открытия», но не постигать «новый мир» и уж тем более не обживать его.

Здесь был какой-то другой масштаб: так, сосна здесь настолько превосходила земную секвойю, насколько секвойя была грандиозней обычной земной сосны. Но ландшафт не подавлял. Его мощь, казалось, была доброй. Покой, умиротворенность, сила, глубина непомерная для себя самой – на Земле это все было метафорами все-таки, а вот здесь….

Мы делали срезы, брали пробы, ставили датчики, проводили эксперименты, измеряли, считали, моделировали и в то же время благоговели, сознавали присутствие того, что не измерить, не просчитать, не выявить.

Сутки на этой планете были на три часа длиннее земных, а год будет в полтора раза длиннее земного. Порой мы вели себя так, будто не открываем, а создаем – и эта грань нам казалась тогда условной. Мы давали имена вещам, постигали явления, которых не было на Земле. Как много мы уже знали о звездах, что никогда не будут видны в земных телескопах. Эта внезапная для нас свобода от земного времени. Я не о мертвом времени анабиоза, а о времени жизни, здесь в какой? не в параллельной даже – в другой реальности. Сочетание «почти своего, земного» и «совсем другого» – мы не были готовы к этому. (Психологически куда проще было бы, если «все совсем как у нас» или «все здесь совсем чужое»). Мы приняли реальность, не пытаясь подогнать под себя, приспособить к своим представлениям, сознавая ограниченность своего понимания.

Мы отправляли на Землю подробнейшие отчеты (мы не знали еще о «временной петле», «витках времени» и т. д.), пытались представить, насколько изменится земная наука после того, как наши сигналы дойдут до нее. Марк предвкушал новую космологию. (Если б мы знали тогда, насколько она окажется новой!) Стоя разрабатывала план переселения с Земли сюда, то и дело одергивая себя, дабы остаться на «почве реальности».

Ночь. Сухие голоса бессчетных, почти что земных цикад и бессчетные звезды (в таком количестве и такой яркости они могут быть только здесь – в шаровом скоплении). И совсем неземные луны над почти что земными лесами и фьордами.

В одну из таких ночей мы со Стоей перестали сдерживаться.

Это было чисто и правильно. Мы не могли больше обманывать самих себя и друг друга. Марк, как писали когда-то в романах «отошел в сторону». Сказал Стое: «Обычно разводятся после долгого полета на одном корабле и я думал, что мы с тобой успели отдохнуть друг от друга за сто лет анабиоза», нам обоим: «новая мораль нового мира, почему бы и нет». И еще сколько-то фраз, делающих ему честь в смысле самоиронии. Я б на его месте, наверное, так не смог. Эта его выигрышная маска самоиронии.

4. Разум?

Зверь возник ниоткуда. В трех шагах перед нами. Больше бизона, но меньше слона. Наши бластеры способны в мгновение испепелить хоть диплодока, а у меня все равно чуть ли ни инфаркт.

Уже в следующее мгновение, успокоившись сколько-то, мы его разглядели. Он был лишь чуть-чуть побольше бизона и намного меньше слона. Похож на мамонта. Это мамонт и есть! Вот такой вот. Только его рыжая шерсть была короткой. И бивни… да нет, бивни такие, как и положены мамонту, просто маленькие. А в лице (у меня так и мелькнуло – «в лице») что-то было от сенбернара. Что-то было в нем человеческое!

Он указал кончиком хобота на бластер. Я убрал, сгорая со стыда.

– Ты что! – злой шепот Марка.

Он имел ввиду двадцать восьмое требование Устава: «Самое доброе на вид может оказаться самым смертоносным и наоборот. Не принимай решения об отношении к объекту, пока не установишь, что в нем суть, а что кажимость».

Марк и Стоя только сделали вид, что убрали оружие. На самом деле держали взведенные бластеры за спиной, при этом стараясь как можно приветливее улыбаться. Мне вспомнился какой-то старинный фильм, где гангстеры (если я правильно употребляю слово) с выражением невинности на лице держали свои револьверы (кажется, это так тогда называлось) накрытыми газетой. Как я только мог думать об этом тогда (!)

Я сознавал прекрасно, что Марк и Стоя правы, но взяться вновь за рукоятки оружия теперь уже не мог.

Я увидел вдруг, что «мамонт» понимает все это наше. И он кивнул нам, как мне тогда показалось, сочувственно. (Уже много позже я узнал, что это было не сочувствие, а сострадание).

Он начал чертить на песке. Это была приблизительная карта континента, на котором находились мы и континента соседнего, отделенного от нас небольшим морем. «Мамонт» тычет кончиком хобота в одну и ту же точку возле самого побережья той, другой части суши и издает звуки – это было какое-то всхрюкивание. Вскоре мне стало казаться, что это речь, только весьма неестественная для нашего уха. А интонация была одна – смесь требования и мольбы.

Он все тыкал и тыкал в ту же самую точку у побережья.

– Да-да, конечно. – Я не сразу понял, что это я сам говорю и киваю.

– Только не сразу. Не сразу. – Марк начинает говорить и жестикулировать как мы обычно общаемся с иностранцем.

– Он говорит, что чуть позже. – Стоя ведет себя как переводчик.

– Мы при-дем к ва-а-м. – Марку казалось, если он будет говорить медленно, по слогам «мамонт» лучше поймет. – По-то-м.

«Мамонт» сунул хобот в заросли шерсти на животе и достал увесистый свиток. Протянул нам на всю длину хобота. Хобот так и остался, как рука протянутая для рукопожатия и не получившая ответа. Марк показал ему, куда он должен бросить (не у наших ног, а сбоку). Он покорно исполнил. Затем вытащил еще два примерно таких же свитка и положил рядом с первым. Издал какой-то прощальный звук, повернулся (его лапы в движении гнулись не как у земных слонов, а в другую сторону), исчез в лесной чаще, как и положено зверю, абсолютно бесшумно.

Сколько мы уже разбираемся с этим. После целого фонтана гипотез, немыслимого числа логических построений наступила какая-то мертвая точка, и все.

– Нас готовили к контакту, так? – говорит Стоя. – Но разве мы верили в его реальность?

– Это имитация Контакта, – отвечает Марк. – Нечто выслало нам навстречу биоавтомат. И правильно сделало, между прочим. Предположим, где-нибудь в Юте высаживаются три монстра. Так я к ним хоть игровой автомат пошлю, хоть кассовый. Лишь бы только представить уровень опасности. Для первичного зондажа как раз. Надо же оценить ситуацию – собираются монстры есть нас живьем или же после термической обработки, например.

– Неплохо также разведать, съедобны ли монстры сами. – Непонятно было, Стоя это всерьез или же издевается.

– Марк, ты не понял, кажется! – возмущаюсь я. – Наша аппаратура исключила какую-либо двусмысленность. Мы имели дело с живым существом, с кровеносной и нервной системой, метаболизмом и, надо полагать, со всем, что из этого следует.

– Наша аппаратура способна распознать лишь земной биомуляж. Мы ничего не знаем о силе цивилизации, с которой мы сейчас столкнулись, – перебил меня Марк.

– Уже самое первое знакомство с его ДНК (он имел неосторожность уронить волосок) показывает – это жизнь. И весьма близкая к земной. – Говорит Стоя.

– Здесь все к ней близко, – бросает Марк. – Это мы открыли еще вчера.

– Я бы даже сказала слишком близко, – кивнула Стоя.

– Они звали нас. – в который раз повторяю я. – Мне кажется, им нужна помощь.

– Никто никуда не полетит, – в который раз отвечает Марк, – пока мы не разберемся.

– Мы сумеем хоть что-то понять только там, у них. – Почти что кричу я. – Он. (Я не хочу говорить «мамонт») переплыл море, чтобы позвать нас. Это не может быть просто так.

– Почему-то вы все как-то отталкиваете тот факт, что в этих его свитках ни много ни мало их алфавит, грамматика и словарь.

– Это мы то отталкиваем?! – мы со Стоей возмутились в один голос.

– Существа, доросшие до языка, – проигнорировал нашу реакцию Марк, – вполне вероятно могут говорить не то, что думают.

– Исключительно тонкое наблюдение, – язвит Стоя, – это из личного опыта, да?

– Ты помнишь его глаза, Марк, – я так устал от этого бесплодного спора, – они не могут врать.

– Ты что, и вправду считаешь, что я, командир звездолета «Возничий», приму решение, исходя из выражения глаз какого-то слона? Ответь, пожалуйста, почему наши зонды, обследуя тот, второй материк, не обнаружили там ничего такого? Точно тоже, что и здесь – ни меньше, ни больше. И вдруг на тебе – хоботные со словарем в пятьсот тысяч слов.

– Но наша подручная аппаратура все фиксирует, все подтверждает – я включаю дисплей, – вот, пожалуйста, тепловые поля нашего «гостя».

Марк выходит на связь с зондом.

– Видишь, «гостя» нет на том континенте, может быть, он не доплыл? – Марк включает записи с зонда вчерашней, позавчерашней, недельной давности – его не было никогда. Он пришел не оттуда и ушел не туда.

5. Контакт

Мы пытались посадить наш «Возничий» так, чтобы это не выглядело как светопреставление и космическая катастрофа.

От кромки моря метров двести белого песка, а за ним громадный лес. В точности такой же, как на оставленном нами материке.

Наш «гость» возник внезапно, как только мы вошли в лес. Чувствуется, он был потрясен зрелищем нашего приземления. Пригласил нас идти за ним. Мы, увешанные приборами и оружием, что призваны гарантировать нас от любых случайностей, шли за ним, торящим для нас тропу в непролазной чаще. Он тут же оборачивался, стоило кому-нибудь из нас чуть споткнуться, убирал с дороги упавшие стволы, поднимал мешавшие нам ветки, чтобы мы могли пройти, не нагибаясь.

И все-таки эта мысль, казавшаяся то вполне обоснованной, то низкой или же и той, и другой одновременно: «а если Марк прав и с нами играет какой-то иной разум. Мы под его изощренным гипнозом? В поле созданных им виртуальных мнимостей? (Зонд по-прежнему показывал – нас сейчас никто не ведет!) Что мы поймем в этих играх? Отличим ли зло от блага? Есть ли цель у этого «играющего» или же он собирается переставлять нас на своей доске просто, чтобы развлечь себя?» Правда, на этот случай мы приготовили кое-что.

На поляне нас ждали несколько десятков таких же «мамонтов». Взрослые и старые, подростки и дети с коротенькими хоботками. (Теперь стало ясно, тот, кто позвал нас, был еще очень юным.) Нас встречали в благоговейной тишине.

Не знаю. Прилети на Землю негуманоидный пришелец, показались бы мы все ему на одно лицо… Но в этих существах мне виделась индивидуальность. Марк включил лингвотрансформер, машина усвоила словарь и грамматику с тех свитков и теперь худо-бедно будет переводить.

Вперед вышла большая (я подавил в себе слово «слониха») с седой спиной и седыми волосами на кончиках ушей и вокруг глаз. (Наши приборы показывают – всё здесь настоящее, всё живое). Ее голос, наверное, про него можно было сказать, дрогнувший:

– Меня зовут госпожа Хейя, я мэр этого городка.

Так началась наша жизнь среди них.

Вас, кажется, можно поздравить, консультант Томпсон, клокотал я. Нет, ну надо же, нарваться на писателя, который в угоду своим литературным претензиям уничтожил документальные свидетельства целой космической экспедиции. Вот такая вот высшая правда художественности в ее торжестве. А что если гибель Кегерна и Лоренс тоже во имя этой же самой правды?! Литература требует человеческих жертв?

Представляю лицо Меерса. Каково ему будет теперь настаивать, что Гордона завербовали слоны! Боюсь, он сильно разочарует миссис Фледчер. И, чудовищно конечно, но она вряд ли будет теперь требовать с него «новые идеи».

Хотя что? Они с Меерсом просто-напросто поймут, что я поверил Гордону и всё. И используют это против меня. Но разве я поверил?

Мы имеем дело с цивилизацией. И с цивилизацией древней. Ей уже пятьдесят тысяч лет. Они произошли от гигантских вымерших хоботных, что были только в линейных своих размерах в четыре раза больше их (вот кто был соразмерен этим ландшафтам, этим деревьям и камням). Они называют себя народ гирэ. Они жили в просторных пещерах со стесанными стенами. У них были каменные орудия. Но они не знали оружия, и, кажется, не хотели знать. Они не боялись огня и использовали огонь. Их скребки и рубила в лучшем случае были на уровне нашего неолита. И ясно, что их орудия такими останутся навсегда. На этой планете не так много железа, да и не хоботным добывать и обрабатывать руду. Предел был задан их цивилизации изначально.

Пещеры гирэ расположены над термальными водами, это самое теплое место на их неуютной планете. Там где воды подходили вплотную к жилищу, гирэ взламывали камни и делали купальни. Термальные ванны, кажется, были единственным излишеством у них.

Ели гирэ два-три раза в день и весьма немного для их размеров. Их пища – лишайник и хвоя, которые были везде. Им не надо было ни бороться за пищу, ни пастись (роскошный подарок от эволюции). Стоя правда считала, что первое не подарок вовсе, а ловушка, пусть и весьма приятная для них. Она намеревалась даже замедлить процесс воспроизводства лишайника и хвойных на континенте (стандартная процедура генной модификации в форсированном варианте). Пусть поборются за ресурсы, глядишь и очеловечатся. Я ужаснулся, вправе ли мы провоцировать прогресс?! А Марк рявкнул на нее так, что она и думать не смела о реализации.

Так! Все понятно. Этот Гордон проповедник цивилизации умеренности, экологической благодати и еще чего-нибудь в этом роде. Я читаю сейчас его идеологический манифест. И чего тогда стоят все его словеса о правде художественного и поэтического вымысла, претензии на нечто, что выше, важнее факта, глубже правильности и очевидности. А я-то за год до пенсии на это купился. Точнее, почти купился.

Их было всего-то около трехсот тысяч. Они освоили только один континент из четырех имеющихся на этой планете. (Правда, он был самым комфортным). И это имея позади пятьдесят тысяч лет цивилизации!

Гирэ медленно размножались, но продолжительность их жизни в пересчете на земное время составляла где-то сто двадцать лет. У них были какие-то неизлечимые, смертельные заболевания, пред которыми бессильны их знахари и врачи, но, насколько мы поняли, гирэ никогда не знали эпидемий, пандемий, мора и прочего. (Мы сразу же проверили себя – слава богу, наша микрофлора для них безопасна. Мы их даже насморком не могли заразить.) «Кстати, что-то не видно повода для вымирания их исполинских предков», – недоумевает Стоя, – «неужели только, чтобы освободить место для разумных гирэ, весьма благородно конечно с их стороны». Я робко пытаюсь о том, что, может быть, все-таки гигантов сгубили болезни, а гирэ сумели выработать иммунитет, пусть и не стопроцентный. Стоя исследует ископаемые останки (представьте, бивни длиной шесть-семь метров, черепные коробки размером с автомобиль), оказывается, они не болели вообще. «Так чего же им не хватало?» – возмущается Стоя. И это при том, что биосистема здесь все та же. В отличие от Земли, в последние сто миллионов лет на планете не было катастроф, климатических потрясений, оборачивающихся сменой планетарной фауны и флоры.

– Это какой-то получается рай, – у Стои действительно часто бывает не понять, серьезно она или же это сарказм.

– Только все же унылый, – говорит Марк, – а если вспомнить, что его нашли только мы, но не наш зонд, то боюсь, как бы рай не оказался еще и зловещим.

– Это в тебе заговорили средневековые фобии. – возмущается Стоя.

– Вы, кажется, забыли! – возмущаюсь я. – Мы наткнулись на Цивилизацию! Мы обнаружили Разум! Это первый в земной истории Контакт. Как быстро мы привыкли. Неужели такое вот привыкание и есть наш видовой предел? Приговор для Homo sapiens?

– Ну, началось, – морщится Стоя. – Дело надо делать, а … – она ищет более-менее деликатное слово для обозначения того, чем я сейчас занимаюсь.

– Контакт то, контакт, – задумывался Марк – но уж больно он какой-то… нелепый? – он сам изумляется слову. – Но если бы… э… зависело от меня, я бы специально так сделал.

– Почему? – вцепляюсь в него я.

– Мне трудно сформулировать, – задумывается Марк. – Но я понял, пусть будет нелепость именно.

– Значит, тебе не повезло, – говорю я, – Гирэ – это серьезно. Может, даже слишком серьезно для нас.

– Ну, конечно, мы же не готовы к Контакту. – Передразнивает меня Стоя.

Гирэ жили в небольших пещерных городках, рассредоточенных по огромной территории. У них что-то вроде конфедерации городов.

У них было свое право. (Мы не успели разобраться здесь, оставили на потом. Но после того, что случится – это «потом» не наступит никогда.) Их культура оказалась настолько личностной (многое из того, что относится к гирэ, приходится объяснять языком аналогий и метафор, но это метафорой не было), но у них – внимание – не было зла. Это не только повергло всех нас в глубокое изумление, но и вызвало самые худшие подозрения. Марк, не говоря ни слова, поднял в воздух еще один зонд. Он, как и его предшественник, тоже не обнаружил ничего, кроме нас троих слоняющихся по пустым пещерам. Дрожащими руками мы схватились за оружие и медицинскую аппаратуру.

Глубокое сканирование показало – мы психически нормальны.

Ни единому слову не верю. Гордон пытается высмеять наше расследование, и только. Неужели он не понимает – дальше меня это все равно не пойдет? И даже если б пошло. Миссис Фледчер этим не проймешь (притом, что она все поймет, разумеется). Ну а что касается Экспертного Совета, так я для того и существую, чтобы ограждать его от подобного.

У них была порода дерева, гирэ обрабатывали ее своими скребками, после чего на этом материале можно было писать. (Мы назвали его книжным деревом). В библиотеке этого городка хранились миллионы свитков. Кстати, письменность у гирэ появилась примерно так на десять тысяч лет раньше нашей.

Их язык – в нем были тысячи слов, обозначающих неведомые нам, неразличаемые нами запахи. И тысячи слов для осязательных впечатлений, переживаний – целый мир на кончике хобота гирэ. А у нас даже нет соответствующих ассоциаций. То есть, нам не даются их тексты во всей полноте. Но и то, что было доступно нам, поражало.

Красота чужого. Откровение, усилие чужого, нам непонятного духа. Мне казалось, мы вплотную подошли к тому, что важнее, значимее понимания. Не знаю, конечно, но чувство было такое, что им это же в отношении нас дается как бы само собой, изначально.

Это была цивилизация созерцания. Поэзия, философия, живопись были для них не занятием и даже не смыслом жизни, а ее способом (на языке гирэ это звучит менее пафосно).

Это царство Гармонии, Целостности – мы поняли так. Но оказалось, что нет. Они из Раскола. Сознают себя отделенными от природы, от Космоса и от самих себя. Только, в отличие от нас, у них не было сладострастного наслаждения глубиной Раскола.

Эта их жажда Бытия – вот так, «напрямую», без посредничества таких вещей как истина, смысл… как вечность и время (?!) Они как будто пытались всё это снять в самом Бытии, как в чем-то самом глубоком и безнадежном, может быть, беспощадном… Нам показалось, им дана какая-то немыслимая, недоступная для нас чистота… чего вот только? Тоски? Неудачи? Бездонности?

– Может, еще Ничто, – продолжает этот мой ряд Сури (это их философ).

– И в то же время ваше благоговение перед полнотой жизни, неисчерпаемостью бытия, – говорю я, – А мы всё это только лишь провозглашаем.

– Мы тоже, – отвечает Сури. – Полнота и неисчерпаемость из неудачи и безысходности, то ли нашей, то ли того, что превыше нас, предельно для нас.