Читать книгу: «Монады»

Ирина Прохорова
Предуведомление издателя

Посмертное собрание сочинений автора – серьезный вызов для издателя, ибо он берет на себя смелость ввести умершего в круг «бессмертных», обеспечить ему место в пантеоне. Миссия в любом случае сложная и ответственная, но представляется почти невыполнимой в случае с Дмитрием Александровичем Приговым (1940–2007), чуравшимся ложноклассических котурнов и поведенческого модуса «великого русского писателя».

Каким образом репрезентировать творчество «неканонического классика», оставившего свой след практически во всех видах искусства: поэзии, прозе, видеоарте, графике, инсталляции, перформативных художественных практиках? Ренессансный (не побоюсь этого слова) размах его личности и жанровое многообразие им содеянного не позволяет организовать тома по традиционному принципу: от ранних произведений к поздним, от стихов к прозе и письмам. Насильственное же усекновение визуальных и перформативных опытов в пользу письменных неизбежно нарушило бы смысл деятельности и волю автора, который «всю свою жизнь старался транспонировать визуальные идеи во все время отстававшую сферу вербальности»¹.

Вероятно, наиболее адекватное представление о человеке, ставшим, по мнению многих уважаемых специалистов, стержнем российской художественной креативности второй половины ХХ века, смог бы дать интернет-портал, объединяющий все направления его творческого эксперимента. Бог даст, такое виртуальное собр. соч. еще появится, а нам пока предстоит неблагодарная задача уложить это многомерное пространство в линейную логику бумаги.

При формировании собрания сочинения Дмитрия Александровича Пригова (далее – ДАП), мы выдвинули следующую рабочую гипотезу. С нашей точки зрения, к творчеству ДАПа более всего применим термин Gesamtkunstwerk (единое художественное творение), введенный в оборот в середине XIX века немецким композитором Рихардом Вагнером, но получивший широкое хождение в российской интеллектуальной среде благодаря классической работе «Gesamtkunstwerk Сталин» философа и теоретика искусства Бориса Гройса. Действительно, если попытаться объять почти необъятное наследие ДАПа, то становится понятно, что это количественное и полижанровое изобилие подчинено одному сверхзамыслу, единой художественной сверхзадаче – созданию своеобразной «Божественной комедии», нового антропологического универсума. К слову сказать, метафора «Данте ХХ века», применимая к Пригову, не кажется нам таким уж большим преувеличением². Дмитрий Александрович мыслил все свои бесчисленные мультимедийные проекты как набор строительного материала для сотворения собственной (основанной на трагическом советском опыте) вселенной, о чем недвусмысленно свидетельствуют его творческая стратегия и многочисленные высказывания.

Рассмотрение творчества Пригова как демиургического проекта³ открыло нам дорогу к неканонической организации текстов для собрания его сочинений. Внимательное прочтение четырех его романов, опубликованных в 2000-х годах, позволило сделать вывод, что поздняя проза ДАПа улавливает и структурирует все основные тематические линии его многовекторного художественного опыта. Так возникла идея в основу каждого тома положить один из романов, круг тем которого предопределяет отбор стихотворных, драматических, визуальных и перформативных произведений.

Том «Москва» опирается на первый роман Пригова «Живите в Москве» (2000), описывающий тайный внутренний алгоритм российской жизни как серийное чередование конца света и его нового сотворения. Смыслопорождающим центром тома «Места» стал второй роман ДАПа «Только моя Япония» (2001) где автор пытается найти новую метафору существования, исследуя границы «своего/чужого», преломляя жизненный и эстетический опыт сквозь призму «ориентальной» культуры. Содержание тома «Монстры» группируется вокруг романа «Ренат и дракон» (2005), разрабатывающего проблематику божественного и чудовищного в человеческой природе. Настоящий том – «Монады» – развивает антропологическую линию повседневности, автобиографичности, интимности, телесности, опираясь на последний роман «Катя китайская» (2007).

По некотором размышлении, к четырем основным томам решено было добавить пятый том, чье название тоже начинается на «м», – «Мысли», в котором собраны аналитические тексты Пригова, позиционирующие его как философа и теоретика искусства.

Разумеется, распределение текстов и иллюстраций по томам носит условный характер, и, несомненно, вариативность тематических констелляций может быть при желании довольно широкой. В этом пересечении смысловых полей есть и свои преимущества: по существу, каждая из пяти книг может рассматриваться как целостный и самодостаточный проект (ввиду этой особенности нумерация у томов отсутствует). Изначально планировалось к каждому тому прилагать CD с перформансами Пригова, отсылающих к заданной концепции книги. Сожалеем, что по ряду причин объективно-субъективного характера на данном этапе реализовать эту идею не удалось, и мы вынуждены были ограничиться одним диском, приложенном к тому «Мысли». Надеемся, что в будущем, при переиздании пятитомника, мы восполним этот пробел.

Собрание сочинений Дмитрия Александровича Пригова мыслилось в первую очередь как исследовательский проект, как часть общей стратегии издательства «Новое литературное обозрение» по изучению наследия неофициального советского искусства (включая московский концептуализм, к которому себя причислял сам автор), по созданию «другой» истории культуры. Посему каждый том предваряется концептуальной вступительной статьей составителя, вводящей творчество Пригова и его современников в европейский художественный контекст.

В заключение хочу искренне поблагодарить Надежду Георгиевну Бурову и Андрея Пригова, без всесторонней помощи и поддержки которых этот проект был бы неосуществим.

Марк Липовецкий
Практическая «монадология» Пригова

МОНАДА

Несмотря на то что Пригов, по крайней мере однажды, прямо ссылается на Лейбница – «А много ли мне в жизни надо? – / Уже и слова не скажу. Как лейбницевская монада / Лечу, и что-то там жужжу…» – его представления о монадах довольно существенно отличаются от первоисточника. У Лейбница, как известно, монада является не просто мельчайшей, элементарной и неделимой первочастицей всего сущего: от природы до человека; каждая монада обладает индивидуальностью (отсюда многообразие мира) и даже способностью к восприятию и памяти. Неуничтожимые и элементарные лейбницевские «простые субстанции», они же – монады, плотно изолированы друг от друга: «Нет также средств объяснить, как может монада претерпеть изменение в своем внутреннем существе от какого-либо другого творения, так как в ней ничего нельзя переместить и нельзя представить в ней какое-либо внутреннее движение, которое могло бы быть вызываемо, направляемо, увеличиваемо или уменьшаемо внутри монады, как это возможно в сложных субстанциях, где существуют изменения в отношениях между частями. Монады вовсе не имеют окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти»⁴.

А у Пригова? Продолжим цитату:

 
                …Лечу, и что-то там жужжу
                 Какой-то там другой монаде.
                 Она ж в ответ мне:
                 Бога ради,
                 не жужжи
 

Налицо коммуникация, да еще и между монадами!

Категория «монады» вообще пережила второе рождение в контексте постмодерной культуры. Так, Жиль Делёз в своей книге о Лейбнице писал о том, что эта категория оказывается чрезвычайно продуктивной для понимания минималистского и концептуального искусства: «Каждая монада… выражает целый мир, но смутно и темно, поскольку она конечна, а мир бесконечен… Вне монад мир не существует, монады суть малые перцепции без объектов, галлюцинаторные микроперцепции. Мир существует только в своих репрезентантах – именно таких, какие включены в каждую монаду. Это плеск, гул, туман, танец праха. Это нечто вроде состояния смерти или каталепсии, сна или засыпания, исчезновения, ошеломленности»⁵. Другой известный современный философ, Славой Жижек, описывает монаду как «момент разрыва, разлома, в котором линейное “течение времени” подвешивается, останавливается, “свертывается”… Это буквальная точка “остановки диалектики”, точка чистого повторения, в которой историческое движение заключается в скобки»⁶.

По-видимому, архаическая категория монады приобретает новую актуальность вследствие постмодернистского переосмысления категории реальности и ее констант: если все, принимаемое нами за действительность, по знаменитому выражению Деррида, не выходит за пределы текстуальности, являясь продуктом языка и дискурсивных игр, то монады возвращаются как нерастворимый остаток или осадок недискурсивного реального, как культурные «атомы» вечного – неосязаемо-крошечные, но почему-то значимые для современного самосознания.

Такой подход не чужд и Пригову, всегда чутко реагировавшему на общее состояние мировой культурной среды. Тексты, собранные в этом томе, объединены интересом Пригова именно к «простым субстанциям»: к личному и повседневному, к автобиографическому и «домашней семантике», к жизни тела и даже его отдельных органов, к примитивистским философским афоризмам и наставлениям… Именно такие стихи принесли Пригову известность и застряли в памяти его читателей (нередко заслоняя все остальное).

Достаточно начать – и продолжение само возникает в памяти:

 
                 Килограмм салата рыбного
                 В кулинарьи приобрел…
 
 
                 Вот я курицу зажарю
                 Жаловаться грех…
 
 
                 Я всю жизнь провел в мытье посуды…
 
 
                 Только вымоешь посуду
                 Глядь – уж новая лежит…
 
 
                 В полуфабрикатах достал я азу…
 
 
                 Веник сломан, не фурычит…
 

Это действительно замечательные стихи (многие из них представлены в разделе «Домашнее хозяйство). Но в чем секрет их обаяния? Андрей Зорин еще в 1991 году так писал о них: «…Пригов идет на небывалый эксперимент – он отдает своему детищу собственное имя и собственную жизнь: жену, сына, друзей, квартиру в Беляево, привычки и вкусы. Одновременно слепленный таким образом литературный персонаж начинает индуцировать энергию обратно в реальность, и в настоящем Дмитрии Александровиче Пригове, которого интересующийся читатель может увидеть, услышать, а при очень большом желании и потрогать, поступают черты его героя, сумевшего своим творческим гением освоить и отлить в стихи весь речевой массив, созданный коллективным разумом “народа-мифотворца” в его современном государственном состоянии»⁷.

Александр Бараш, через без малого два десятка лет после Зорина, доказывает, что Пригов в своих «домашних» стихах создал «Энциклопедию Маленького Человека. Тезаурус житейских ситуаций (улица, магазин, очередь, готовка еды, сидение у окошка) и остановленная радуга мыслей и чувств, которые проскальзывают по ходу существования, проблескивают на внутреннем горизонте “и плачут, уходя”, чаще всего остаются незафиксированными – что не мешает им отражать архетипы наших отношений и выходить наружу в действиях»⁸. Причем, сравнивая Пригова с другими поэтами, живописавшими «простую жизнь» (в диапазоне от поэтов-лианозовцев до К. Ваншенкина), критик приходит к выводу, что «Пригов смотрит на них <простых людей> с концептуалистской дистанции, которая, казалось бы, еще дальше, чем традиционная, характерная для предшествовавших эпох дистанция между автором и образом, но выходит, что такая оптика – после искусственного и фальшивого сокращения расстояния… – помогает вернуть систему взаимоотношений на оптимальное, естественное и здоровое место», что в конечном итоге приводит «к легитимации человеческого – того, что от него осталось после всего того, что с ним сделали. И в том виде, в каком осталось. Если не нравится, то – претензии не к тому, кто это показывает и помогает увидеть, а к истории»⁹. При всем уважении к точным и тонким наблюдениям коллег, все же что-то смущает в самой их логике. Концептуализм Пригова и у Зорина, и у Бараша становится еще одним методом «отражения действительности», которая как будто бы существует где-то в готовом виде, только и дожидаясь, чтобы быть «отраженной». Между тем концептуализм вряд ли что отражает вообще и уж тем более не допускает и мысли о «готовой» действительности. Будучи версией постмодернистского сознания, он скорее дестабилизирует представления о том, что есть действительность, обнажая мыслительные и бессознательные конструкции, формирующие то, что сообща считают «жизнью». Само собой разумеется, что, интерпретируя действительность таким образом, концептуализм не может не подрывать претензии (реалистического) искусства, желающего во что бы то ни стало что-нибудь отражать.

В то же время, задумавшись над тем, что же именно «концепируют» эти приговские тексты, приходится отметать многие заранее известные варианты. Стихи, включенные в циклы «Домашнее хозяйство», «Личные переживания», «Стихи для души», как, впрочем, и многие другие в этом томе и за его пределами, по большей части не разрушают авторитетные дискурсы и не материализуют скрытые мифологические конструкции, как это делают знаменитые стихи о Милицанере и Пушкине (см. том «Москва»). Они не строят синтетические супер-модернистские мифологии, как тексты, объединенные мотивом чудовищного/трансцендентного (том «Монстры»). Они не обнажают культурные стереотипы «своего» и «чужого», как те сочинения Пригова, которые войдут в том «Места».

В 1998-м Зорин писал, что смех, вызываемый этими «домашними» стихами Пригова, был рожден радостью открытия – «открытия в лживом и идеологизированном мире советской социальности сферы незамутненно чистого личного переживания»¹⁰. Однако, кажется, и сегодня эти тексты звучат свежо. Возможно, потому, что «идеологизированный мир советской социальности» легко заменить на, скажем, «тоталитарность гламура», точно так же исключающего из своей сферы такие «низкие» предметы, как толкотня в метро, вынос мусора или мытье посуды. Но Пригов в интервью с тем же Зориным предупреждал, что его интересует не «свобода “oт”» – oт советского идеологического контекста или гламурной гиперреальности, – «а абсолютно анархическая, опасная свобода». «Я думаю, – добавляет он, – что человек должен видеть ее перед собой и реализовывать в своей частной жизни»¹¹.

Собственно, в своих «домашних стихах», – программных для его последующего творчества – Пригов предпринимает радикальный эксперимент по соединению «анархической свободы» с частной жизнью. Коротко говоря, в этих стихах Пригов не столько вводит в культуру спектр тем, лишенных дискурсивного оформления (обычное дело), столько открывает область (впоследствии расширяющуюся), которая решительно не нуждается ни в каком дискурсивном оправдании:

 
                 И уселись у окошка
                 У прозрачного окна
                 Словно две мужские кошки
                 Чтобы жизнь внизу текла
 

Какие оправдания нужны кошке – пусть даже и мужской – в том, что она смотрит в окно? Скорее, это она (или он) становится оправданием течения жизни!

Все эти стихи строятся на комическом переходе от описания рутинных, самодостаточных операций – к нарочито неадекватным (а какие адекватны?) дискурсивным «рамкам». От «Вот и ряженка смолистая» – до «Уж не ангелы ли кушают ее / По воскресным дням и по церковным праздникам?». От «Вот в очереди тихонько стою» – до Пушкина с Блоком: «О чем писали бы? – о счастье». От «В полуфабрикатах достал я азу» – до «я ведь поэт, я ведь гордость России я». От «Вот я курицу зажарю» – до благодарности родине за заботу: «Вот поди ж ты – на/ Целу курицу сгубила / На меня страна». От подметания пола – до борьбы с энтропией. От мусора, выброшенного в соседний детсадик, – до воззвания к Высшему суду: «Господи, реши мне / Иль умереть, или на Твой лишь зов / Вставать». И так далее. Иногда это столкновение осуществляется на пространстве строфы, а то одной-двух строк: «На маленькой капельке гноя / настоян домашний уют»; «Я понял как рожают, Боже / когда огромным камнем кал / Зачавшись по кишкам мне шел…». Или —

 
                 Такая сила есть во мне
                 Не выйди вся она
                 В нечеловечий запах ног
                 Убийцей стал бы я
 

Комический эффект во всех этих текстах как раз и возникает в силу того, что логика дискурса, придающего смысл, вписывающего повседневность в некие метафизические или этические координаты, накладывается в этих стихах на мытье посуды, зверский аппетит, запах ног, вонь из помойного ведра, постирушку, испражнение или физическую усталость (а шире – жизнь тела) – одним словом, на все то, что существует само по себе, без всяких дискурсивных оправданий. Иронически являемый стихами Пригова комический зазор между всеми этими «монадами» и их дискурсивным оформлением и являет пример «анархической свободы».

Свободы не столько от социального давления, сколько в первую очередь от власти языка, понимаемого в постмодернистском контексте как главный и самый могущественный источник несвободы.

Предлагая такое понимание свободы, Пригов, конечно, радикально переворачивает русскую культурную традицию, которая редко интерпретировала «быт» иначе, чем бремя, отвлекающее от свободных парений духа. Для Пригова же, наоборот, выбор того, что можно определить как «физиологию частной жизни», в качестве области радикальной свободы от власти дискурса, принципиален не только как отражение очень рано осознанной им связи между дискурсом и репрессией, но и как наиболее чистое, лабораторное, воплощение совершенного им открытия, смысл которого становится понятен только в свете современных теорий социальных и культурных практик.

ПРАКТИКА И ПЕРФОРМАНС

Возникая в поздних работах М. Фуко, исследованиях П. Бурдье, Д. Батлер, Б. Латура, М. Де Серто, Л. Болтански и Л. Тевено, а также ряда других социологов и антропологов, теория практик противостоит как семиотике, придающей верховный смысл надличным культурным моделям, так и поструктуралистскому текстоцентризму¹². В центре внимания исследователей социальных, культурных и дискурсивных практик оказывается область «имплицитных, молчаливых или бессознательных слоев знания, обеспечивающих символическую организацию реальности»¹³. «Практики… формируют, так сказать, “блоки”… которые невозможно редуцировать до составляющих их элементов. Аналогично, практика представляет собой модель, паттерн, который может быть наполнен множеством значений и часто уникальными действиями, репродуцирующими данную практику… Практика может быть понята как регулярно повторяемый, мастерский “перформанс” (человеческого) тела… Эти телесные действия также включают в себя рутинизированные ментальные и эмоциональные действия, которые – на определенном уровне – являются также телесными» (НК, 251).

Эти характеристики практик удивительно перекликаются с приведенными выше характеристиками монад (Делёз, Жижек): в практиках рутинная повторяемость создает эффект остановки истории, их несводимость к составляющим – и вместе с тем их синтетический характер – обеспечивают способность «смутно» моделировать всеобщую связь вещей и явлений, в то же время сохраняя независимость от конкретных дискурсивных оправданий и оформлений. Взгляд на «монадологию» Пригова, на его тексты о «простых субстанциях» как на особого рода художественную «теорию практик» объясняет многие важные особенности его метода.

Правда, следует иметь в виду, что Пригов занимается прежде всего дискурсивными практиками. То есть, иными словами, пытается осуществить свободу от конкретных дискурсов, играя на дискурсивном же поле; ищет свободу от языка, оперируя исключительно языком.

Уже в стихах 70-х годов он смещает фокус от понимания творчества как производства смыслов, коммуникации с другим или трансцендентным – к дискурсивным практикам как совокупностям рутинных повторяемых операций: словесных, ментальных, телесных, подобных стоянию в очереди или выносу помойного ведра. В качестве блестящего (и очень раннего – из 70-х) манифеста этого радикального смещения точки зрения может быть прочитано известное приговское стихотворение:

 
                 Я устал уже на первой строчке
                 Первого четверостишья
                 Вот дотащился до третьей строчки
                 А вот до четвертой дотащился
 
 
                 Вот дотащился до первой строчки
                 Но уже второго четверостишья
                 Вот дотащился до третьей строчки
                 А вот и до конца, Господи, дотащился
 

Перед нами иллюзия почти бессознательных жестов языка, не порождающих и не передающих никаких новых смыслов, а лишь воспроизводящих (и остраняющих) «поп-механику» культурного говорения как практики. Пригов как бы доводит культуру до состояния холостого хода: авторитетные культурные логики, прилагаемые к бессознательным жестам языка, лишаются смысла и становятся смешными, при этом ни на секунду не переставая работать. Скажем, судя по «Я устал уже на первой строчке», поэзией – со всеми вытекающими символическими атрибутами – может быть всё (особенно ритмически организованное), в том числе и тавтологическое самоописание письма. Перестановка «татар» и «русских» ни в коем случае не реальных, а дискурсивных, бумажных, в классическом стихотворении «Куликово поле» (1976) аналогичным образом обнажает скрытую рутину исторического – он же, впрочем, и метафизический – дискурса в той же мере, в какой «Я устал уже на первой строчке» – поэтического. А, предположим, стихи из цикла «Не все так в прошлом плохо было» – раздевают до бессознательных жестов ностальгические дискурсивные практики. И т. д.

То, что Пригов называл «имиджем» – важнейшее понятие в его лексиконе, «Я работаю имиджами», – вопреки устойчивым (само)описаниям не сводится к какому-то конкретному дискурсу. Допустим, о своей «женской поэзии» (представленной в данном томе) Пригов говорит: «Я нисколько не притворяюсь ни Ахматовой, ни Цветаевой, ни даже некоей женщиной – Черубиной де Габриак. Это не входит в мою задачу. Есть мои герои, мои персонажи» (НК, 437). Стало быть, имидж – это вполне безличный субъект дискурсивной «практики», состоящий из набора определенных рутинных риторических жестов, поз, вещей, интонаций. Разумеется, сам этот субъект не существует где-то абстрактно, а все время создается, рождается в процессе перформанса – прав И.П. Смирнов: «Каждый стихотворный цикл в приговском творчестве – это перформативный акт заново созидающего себя субъекта» (НК, 193).

Перформанс «практического» субъекта – это наиболее близкий к самой практике, изоморфный ей, способ художественного исследования. Вот почему Пригов такое значение придает перформатизму, отождествляя художественную позицию с системой жестов. В сущности, одновременно с открытием практик частной жизни Пригов делает еще один важный шаг, превращая свое творчество в перформанс дискурсивных практик.

Взгляд на тексты Пригова как на перформансы дискурсивных практик объясняет не только его настойчивое внимание к языковым know-how: паттернам, грамматикам, азбукам, «исчислениям и установлениям» и проч. Как поясняет современный теоретик: «Дискурсивные практики также состоят из телесных паттернов и рутинизированных ментальных жестов – способов понимания, know-how (включающих грамматические и прагматические модели) и мотивировок, а также, сверх того, включают в себя разнообразные взаимосвязанные объекты (от звуков до компьютеров)…С точки зрения теории практик язык существует только в своем (рутинном) употреблении… Концепция дискурсивных практик не предполагает идеи “передачи значений от я к другому” – скорее, каждая практика уже содержит в себе рутинизированный, не-субъективный принцип понимания, так как передавать, строго говоря, нечего» (НК, 255). И это описание удивительно резонирует с тем, что находим в стихах Пригова. «Пригов называл творчество “убиением времени жизни”, – замечает М. Рыклин, – и расшифровывал это определение следующим образом: посредством многолетней художественной практики творческий организм приучается “реализовывать себя в узком дапазоне жизнепроявлений”. Никакой другой цели у практики нет» (НК, 84).

В том глобальном контексте модернистско-авангардной культуры, в котором Пригов себя и мыслил, различия между литературой и «жизнью» незначительны, и потому перформанс литературности это в равной степени – перформанс существования, в первую очередь социального:

 
                 По сути дела жить здесь невозможно
                 Я и не обольщаю никого
                 Но я здесь лишь свидетельством того
                 Что в высшем смысле жизнь везде возможна
                 Где и по сути дела невозможна
                 И даже там где нету ничего
 

Радикальность этого проекта, аукающегося и с Розановым, и с Хармсом, не вызывает сомнений.

Превращение литературы в перформанс культурных практик было с наибольшей наглядностью осуществлено Приговым в его монументальном проекте ежедневного написания стихотворения – т. е. в буквальном превращении поэзии в совокупность практик, состоящих, одной стороны, из рутинных жестов, а с другой – из колоссального, не поддающегося освоению количеству текстов – манифестаций данных практик. О том же свидетельствуют его частые выходы за пределы вербальности – отсюда его «кричалки» и «оральные кантаты», «гробики» отвергнутых стихов, сборники «вырванных, выдранных, выброшенных, измятых, истертых и поруганных стихов».

Вместе с тем Пригов с комической прямотой разыгрывает и другое – невозможные в традиционной культурной парадигме отношения между стихами и житейской прагматикой:

 
                 Мои стихи жене не нравятся
                 Она права, увы, при этом
                 Стихи женатого поэта
                 Должны быть по природе нравственны
 
 
                 Смыслу семейному способствуя
                 Должны ему в подмогу быть
                 Хотя бы как, хотя бы косвенно
                 Хотя бы деньги приносить
 

Но сделаем следующий – необходимый – шаг: постоянно устраивая перформансы дискурсивных практик и их субъектов, Пригов своим творчеством создает не отдельные тексты, а именно культурную практику, чье наличие как раз и подтверждается необозримым множеством текстов. Свою собственную действующую модель культуры (как практики, а не музейной коллекции шедевров).

Отсюда колоссальный размах Пригова – тысячи и тысячи написанных им текстов не претендуют на индивидуальное внимание к каждому из них; нет, они стремятся создать новое культурное пространство – комического двойника всей современной культуры в целом. Создать практику-пересмешника. Практику-трикстера.

Более того, по аналогии с «домашними» стихами можно предположить, что замена «искреннего» творчества на перформанс литературы как практики, как, впрочем, и переориентировка всего творчества – с создания шедевра на создание культурной практики (или многчисленных практик) парадоксальным образом указывает у Пригова на возможность (только возможность!) анархической свободы от власти языка, культурной традиции, авторитетных дискурсов. Свободы – находимой в зазоре между мифологиями и «физиологиями» творчества, обнажаемой путем превращения искусства (со всеми его риторическими ритуалами) в своеобразный социальный экскремент, бессознательный продукт социума и культуры. Непредсказуемая и дестабилизирующая сила такого взгляда на свободу осознана у Пригова очень рано. Еще в 1976 году (!) он пишет впоследствии часто цитируемое стихотворение:

 
                 Нам всем грозит свобода
                 Свобода без конца
                 Без выхода, без входа
                 Без матери-отца
 
 
                 Посередине Руси
                 За весь прошедший век
                 И я ее страшуся
                 Как честный человек
 

Никогда, ни до, ни после перестройки, ни в «лихие девяностые», ни в «тучные двухтысячные», Пригов не откажется от убежденности в том, что как поэт он «являет свободу» – прежде всего свободу от власти языка – со всеми опасностями и угрозами, ей присущими. Это «тотальная, абстрактная и действительно ужасающая свобода», которую Пригов считает «императивом для художника» (НК, 68).

Такова одна из констант приговского проекта. Но у него были и переменные.

«ИСКРЕННОСТЬ НА ДОГОВОРНЫХ НАЧАЛАХ»

Пригов обычно говорил о так называемой «мерцательной стратегии» как о том, что приходит на смену концептуализму. Однако его ранние «домашние стихи» и другие тексты 70 – 80-х годов демонстрируют «мерцание» субъекта с максимально возможной полнотой. Ведь субъектом этих стихов оказывается «архетипический», кондовый субъект советских повседневных практик – и одновременно вполне конкретный и уникальный поэт Дмитрий Александрович Пригов, с биографией, привычками, кругом друзей и знакомых. «Мерцание» становится и ключевой стратегией приговской апроприации – и одновременно деконструкции важнейших практик модернистской культуры и, прежде всего, авто-мифологизации.

Казалось бы, внутренняя полемика с модернизмом была неуместна в атмосфере советского «зрелого социализма». Однако Пригов решал иные задачи и мыслил свое творчество в контексте глобальной истории культуры. По его логике, центральным продуктом и высшей ценностью всей культуры Нового времени, от Возрождения – через романтизм – до модернизма и авангарда становится собственно образ художника:

С определенного времени культура секуляризировалась, и, секуляризировавшись, она объявила своим пафосом нахождение некого автора-художника… Вначале гений понимался как тот, от кого рождаются стиль, школа, потом критерием гения стало считаться неожиданное умение владеть словом и прочим, и вот так сжималось, сжималось и оказалось в результате, что искусство пришло к такому предельно тавтологическому выражению, что художник – это есть тот, кто художник. Что внешних опознаний его практически нет, кроме собственного называния себя художником (…) Когда дошло до этого периода, оказалось, что любой жест, текст – это просто частный случай (практики) художника как особого типа поведения (НК, 25–26).

Автомифологизация, доведенная до открытого и программного жизнестроительства в модернизме и авангарде, представляет собой последнюю по времени фазу в развитии этого глобального «проекта». «Проекта», который, как полагал Пригов, в современной культуре оказался в тупике, придя «к предельно тавтологическому выражению». И хотя размышления о тупике возрожденческо-романтически-авангардного типа культуры выходят на первый план в теоретических текстах Пригова 1990 – 2000-х годов, истоки этих идей – именно в егоранних стихах. Ведь в них он «обнажает прием» – каждое стихотворение или цикл содержит в себе с обескураживающей прямотой предъявленный «назначающий жест», превращающий любого и каждого в «гения» – так сказать, по факту поэтической практики.

Например, так:

 
                 Говорят, что Андрей Белый
                 Совершенно не изучен в нашей стране
                 И то считается пробелом
                 Как у нас внутри, так и вовне
 
 
                 А я думаю так: пока буду изучать Белого,
                 Я помру в нашей стране.
                 Это разве не будет пробелом?
                 Лучше сначала позаботиться обо мне.
 

Или так:

 
                 Вот он ходит по пятам
                 Только лишь прилягу на ночь
                 Он мне: Дмитрий Алексаныч —
                 Скажет сверху – Как ты там?
                 Хорошо – отвечу в гневе
                 Знаешь кто я? Что хочу? —
                 Даже знать я не хочу!
                 Ты сиди себе на небе
                 И делай свое дело
                 Но тихо.
 

Или так:

 
                 Возле станции Таганской
                 Пополудню проходил
                 Смерть свою там находил
                 В виде погани поганской
                 Напрягая грудь и шею
                 Говорил ей: Отойтить!
                 Вот иду я к Рубинштейну
                 Кстати, вопросы жизни и смерти обсудить
 

Не случайно рядом с этими стихами, в цикле «Дистрофики» (1975) помещен текст, непосредственно обнажающий механизм «назначающего жеста»:

 
                 Какой красивый бантик! —
                 Вот я и весел.
                 А может не бантик, а пуговица —
                 Вот я и застегнут.
                 А может не пуговица, а орден —
                 Вот я и знаменит.
                 А может, не орден, а пуля —
                 Вот я и умираю
 

При этом «любой и каждый» для наглядности представлен простецким «Дмитрием Алексанычем» – а перформанс художественного поведения соткан из синтезированных и нарочито негладко состыкованных дискурсов, по-разному, но однонаправленно трансформирующих практическое во «что-то неземное». В результате возникает «драматургия смены, размывания одного стиля другим, причем не средствами мультипликационной последовательности, но как бы кустового внедрения в центры жизни одного метастазов другого (простите столь неприглядное сравнение)»¹⁴. И в то же время – по принципу мерцания – эта культурная «онкология» апроприирована «мной», «Дмитрием Алексанычем». Как поясняет Пригов в предуведомлении к циклу «Личные переживания» (1982): «Это не лирические, не духовные, а личные переживания. Может показаться, что запечатлены они каким-то чуждым, посторонним языком, ходульными фразами, непрочувствованными словами. Но именно встреча этих языков, бродячих фраз, неприкаянных слов и есть мое глубоко личное переживание».

Все стихи этого типа могут быть определены приговской формулой «искренность на договорных началах». Надо учесть, что сама категория искренности, начиная с «оттепели», со знаменитой статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе» (1954), понимается в советском контексте как синоним подлинного искусства, противостоящего фальши официальных дискурсов. Пригов не только первым посягает на святость этого понятия, помещая «искреннее» высказывание «поэта Димы» в иронические кавычки и тем самым обнажая конвенциональность «искренности» как особой, поддающейся имитации, риторической позиции. В более поздних текстах он рассматривает веру в «искренность» как проявление глубокой культурной невменяемости: «…по-прежнему в расхожих беседах и пафосных заявлениях искренность поступков является индульгенцией всему переживаемому и пережитому. И так же спокойно служит отрицанию или незамечанию всего сопутствующего и неприятного к поминанию».

Однако приговское покушение на искренность имеет и более глубокий смысл. Ведь за риторикой искренности кроется как бы аксиоматическое представление об аутентичном «я», якобы обладающем некой изначально цельной истиной восприятия жизни. Именно эту фундаментальную мифологию не только советской, но и модернистской культуры в целом Пригов подвергает самому радикальному пересмотру.

Начинает он с того, что демонстрирует фиктивность риторики искренности. Допустим, демонстрирует, что возможно сочетание такого сильного маркера искренности, как собственное (имя друга, художника Бориса Орлова), с абсолютной безличностью высказывания:

 
                 Текла старинная Ока
                 Со всем что есть в округе новым
                 И мы с товарищем Орловым
                 Следили неиздалека
                 Сидели мы на берегу
                 Средь лодок въехавших в крапиву
                 Сидели, попивали пиво
                 А дальше вспомнить не могу
 

Аналогичный прием используется в «паттерне» – т. е. цикле текстов, воспроизводящих аналогичную грамматико-риторическую структуру, – «И я жил не в последнем веке и я знал замечательных людей». Здесь, казалось бы, величие «поэта» воплощается через контекст, составленный из личных имен – известных художников-нонконформистов Булатова, Орлова, Шелковского, литературоведа С.Г. Бочарова, с мало что означающими, почти идиоматическими характеристиками: «Бочарова – в Пушкине знающего толк», «Орлова – мастера скульптурных затей», «Фрэнка – мастера собачьих затей»… Постоянное присутствие в этом списке «Сталина – с котороговзятки гладки», а также «Платона – в Сократе знающего толк» или «Онегина – в Ленском знающего толк» ничего не меняет в паттерне, который неизменно заканчивается утверждением: что «И я был не последнего десятка / И всеми ими уважаем при том». Набор собственных имен, как выясняется, никак не индивидуализирует центрального субъекта, да и сами эти имена опустошаются до безличных индексов.

Другой прием: в текст вводится исключенная из литературного поля «ненормативная лексика» – как предельное выражение «аутентичных» переживаний. Однако, в результате возникает совершенно безличный, обобщенно-«народный», а вернее, ничейный, лишенный какой бы то ни было индивидуальности голос «протестной искренности»:

 
                 Тучи шустро набежали
                 И испортили весь праздник
                 Эти тучи – паразиты
                 Этот праздник – безобразник
                 Этот праздник – черт те что
                 Падла – если разобраться
                 Эта жизнь – сплошное блядство
                 Праздник тоже! – твою мать!
 

В этом контексте не кажется странным и то, что «высшее» проявление «искренности» – акт трансцендентального прозрения – сочетается у Пригова с полным разложением субъекта, лишающегося не только дара речи, воли и памяти, но и грамматического рода:

 
                 Словно небесной службой быта
                 Вся жизнь моя озарена
                 То слышу со двора копыта
                 То со двора колодца дна
                 Доносится мне трепет крыл
                 Я вся дрожу и позабыл
                 Что я хотел, и мог, и должна была сказать
 

Вместе с тем, верный логике «мерцания», Пригов методично разворачивает в своих текстах перформанс «биографического мифа», перформанс поэта и гения. Причем, по условиям перформанса, в этот метатекст включаются друзья, коллеги и знакомые «поэта Димы», фигурирующие под своими собственными именами – что, казалось бы, должно свидетельствовать о чуть ли не документальности нарратива, а на самом деле лишь обнажает комическое противоречие между знаками «аутентичности» – и безличными, анонимными и синтетическими дискурсивными практиками, манифестирующими «жизнь поэта» в культуре. Заостряя это противоречие в предуведомлении к поэме «Разговор с друзьями» (1978), Пригов пишет: «… люди-то реальные, а все-таки, где-то, по правде говоря, в некотором роде и отношении, при ближайшем рассмотрении, при некоторых допущениях, с поправками и замечаниями, при условии и принимая во внимание – выходит, что и не реальные. Да кто же этому поверит! Но все же!»

А сама поэма – о своем: о пространстве и пути художника. Предложены разные варианты: от долга перед местом, определенным судьбой, до поисков «любви» в любой точке мира. В сущности, вопрос вполне животрепещущий, особенно для конца 70-х: уезжать или оставаться. Но построенная как симпосион поэма соединяет круг друзей и «открытый мир»: именно через перспективы разных, но близких людей происходит высвобождение от власти места – иначе говоря, социума, политического режима, времени – и одновременно осуществляются многообразные сценарии «пути художника». Друзья, таким образом, выступают как мистические медиумы, позволяющие общаться с иными мирами. Такова вполне «серьезная» интерпретация приговского перформанса практик биографического мифотворчества.

Одновременно и в «Открытом письме (к моим современникам, соратникам и ко всем моим)» (1984), и в более позднем цикле «А вот и другие» (1995) этот мотив трансформируется в гипертрофированную романтико-модернистскую мифологию художника как монстра, священного чудовища, обладающего фантасмагорической биографией и супер-эксцентричного в повседневной жизни, но именно в силу этих особенностей и способного вступать в коммуникации с «иными мирами». (Как монстры близкие друзья изображаются Приговым и в цикле визуальных работа «Бестиарии»):

 
                 Булатов грозный, не губи
                 Мою погубленную душу!
                 Но он хвостом лишь крепче бьет
                 Плотнее прижимая уши
                 На лапках скрюченных сидит
                 Его астральное же тело
                 Уже летит, уж улетело
                 И сверху строго так глядит
                 Страшно!
                 Да всем страшно
 

Обнажая безличность этой дискурсивной практики, в цикле «Лирические портреты литераторов» (1992) – в том же фарсово-мифологическом виде, как некие пародийные демоны, предстают и классики: от Пушкина до Ахматовой. Характерно, что среди этих фантасмагорических текстов присутствует и «хармсовский» анекдот про Рубинштейна, якобы обвиняющего Пригова в краже некой (все возрастающей по ходу повествования) суммы денег. При этом внезапно происходит вторжение «хронотопа» XIX века: «Ему неприятен мой тон! – воскликнул Лев Семенович, обращаясь к обществу, собравшемуся в гостиной, мужчины оторвались от карт, дамы, придерживая кринолины, пытались из-за спин разглядеть участников скандала». Зачем это делается? Ради того же зазора: «искреннее» повествование о близком друге построено по тому же принципу, как и гипермифы о великих, являющих свое величие перформансами чудовищности (неважно, бытовой или «онтологической»).

Возможно, наиболее радикальный вариант подрыва как искренности, так и автомифологизма (как уже говорилось, по Пригову, фундаментального для современного состояния культуры) явлен в пьесе «Катарсис, или Крах всего святого», написанной в середине 70-х и впервые публикуемой в этом томе. Пьеса относится к тому периоду, когда Пригов активно сотрудничал с театром МГУ, выступая и как драматург, и как режиссер. Два главных персонажа этой пьесы – сам Пригов и известная острохарактерная актриса Елизавета Сергеевна Никищихина (1941–1997), покинувшая в момент написания пьесы Театр им. Станиславского, где проработала много лет. Как и в стихах, добиваясь максимального обострения противоречия между «реальной» личностью и культурной ролью, Пригов подчеркивает в предуведомлении к пьесе: «События эти реальны не случайно, не потому, что они подходят для некоего сценического действия, но потому что они прямо рассказывают про меня и прямо про Елизавету Сергеевну Никищихину, а не про каких-то там сценических героев Дмитрия Александровича и Елизавету Сергеевну Никищихину. Так что Елизавета Сергеевна Никищихина не играет Елизавету Сергеевну Никищихину, а она и есть прямая Елизавета Сергеевна Никищихина и знает про себя, естественно, больше и лучше, чем любой автор, даже если он и Дмитрий Александрович Пригов, и чем любой уж режиссер, с любой там знаменитой фамилией. (…) Это не театр, это акция». Акция, собственно, состоит в том, что, моделируя ситуации из личной жизни актрисы, вовлекая ее в них, «Пригов» провоцирует «Никищихину» на то, чтобы она убила его. Что и происходит.

Иными словами, сам ход действия в «Катарсисе» нацелен на откровенное и демонстративное разрушение границы между «культурным» и «приватным» существованиями. Личные события и переживания выносятся на сцену, и в то же время, казалось бы, интимные признания актрисы оказываются сочиненными Приговым. Но несмотря на игровой характер действия, оно тяготеет не к драматургии, допустим, Пиранделло, а, скорее, к странному психоанализу, завершающемуся убийством «терапевта». По логике приговской акции, разрушение границы между сценой и «повседневной» жизнью автора и актрисы сходно с (анти)ритуалом и потому непременно требует жертвоприношения – в данном случае убийства Пригова (убийства самого жреца-провокатора). Но жертвоприношение всегда является означающим сакрального, следовательно, оно указывает на то, что именно граница между «культурным» и «приватным» и формирует сакральное, лежащее в основании современного понимания искусства. Недаром вторая часть названия пьесы – «Крах всего святого», вот почему и осуществляемая в пьесе акция самим Приговым интерпретируется как попытка «убить театр и все искусство целиком».

Именно это «убийство» является фундаментальной предпосылкой того, что Пригов делает в своих стихах, помещая перформанс художественного (литературного) в гущу повседневной практики, создавая себе перформативного «монадного» двойника – Дмитрия Алексаныча и, в конечном счете, превращая «искренность» (вернее, иллюзию последней) в набор сильнодействующих приемов, направленных на подрыв разнообразных культурных мифологий власти – в том числе и символической власти поэта, гения, творца, художника и т. п.

ПРАКТИКИ СУБЪЕКТИВНОСТИ

Вокруг концепции «новой искренности», появившейся в лексиконе Пригова в середине 80-х, существует немало недоразумений. Так, в популярных интерпретациях, царящих в Интернете, эта категория интерпретируется как отказ от постмодернизма.

Например, так:

Человек уже достаточно наигрался в искусство, расширяя его возможности до предела. Настало время, когда ему хочется говорить не о чём-то отстранённом, но о самом себе. Автор перестаёт фильтровать свои мысли, пытаться взглянуть на них со стороны и заботиться об их оригинальности и актуальности. Он искренне изливает на бумагу свой мыслепоток, стараясь не упустить ни единой эмоции и с прустовской педантичностью запечатлеть любое движение души, но пишет при этом он легко, свежо и быстро… В изобразительном искусстве «новая искренность» знаменуется возвращением интереса к предметной живописи, в театре – шокирующей откровенностью «новой драмы» и социального театра вербатим. В кинематографическом застое струю живительного кислорода пускают (?! – М.Л.) бывшие постмодернисты, а ныне – каннские лауреаты Аки Каурисмяки, Педро Альмодовар, Ларс фон Триер с идеологией «Догмы» и всеми близкими ей (например, Ульрихом фон Зайдлем и его шокирующей «Собачьей жарой»)¹⁵.

Не стану спорить относительно Каурисмяки и Альмодовара с фон Триером, хотя сдается мне, что и их «искренность» не стоит принимать за чистую монету, однако могу уверенно сказать, что к Пригову (на которого ссылается автор заметки) этот набор слов точно не имеет никакого отношения.

В «Словаре терминов московской концептуальной школы», на который ссылаются все подобные интерпретаторы, приведен следующий текст: «Новая искренность – в пределах утвердившейся современной тотальной конвенциональности языков, искусство обращения преимущественно к традиционно сложившемуся лирическо-исповедальному дискурсу и может быть названо «”новой искренностью»¹⁶. В этом издании в качестве источника цитаты указывается Предуведомление к сборнику «Новая искренность» 1984 года. Однако в архиве ДАП данный сборник помечен 1986-м годом, да и текст там другой: «Поэт, как и читатель всегда, искренен в самом себе. Эти стихи взывают к искренности общения, они знаки ситуации искренности со всем пониманием условности как зоны, так и знаков ее проявления»¹⁷.

Для Пригова, разумеется, самое важное здесь: «в пределах тотальной конвенциональности» или «понимание условности как зоны (искренности), так и знаков ее проявления», хотя многие предпочли этого не замечать, обратив внимание исключительно на «лирически-исповедальный дискурс». Как уже говорилось, для Пригова «искренность» – это одна из важных культурных конвенций, некий механизм, который позволяет придать любому, в сущности, высказыванию статус истинности, причем особого рода – субъективной. Он четко проясняет этот смысл «новой искренности» в разговоре с М.Н. Эпштейном:

В чем заключается проблема новой искренности? В том, что она – не искренность, а новая искренность. Искренность заключается в том, что вообще моя деятельность очень далека от наивности. Она предполагает, что все эти модели поведения суть культурные конструкты. Поэтому если ты точно угадываешь дискурс, скажем, искренности какого-то высказывания, то для человека они, собственно говоря, моментально служат триггерами, включателями этой самой искренности. (…) В этом отношении у искренности есть два модуса: один как действительно социокультурно сконструированный, и второй – некое неартикулируемое уже начало, общечеловеческое или доартикуляционное, которое есть фундамент и питательная среда, как и у всего. Я еще раз говорю: я работаю в зоне культуры, а вот с первопричинами метафизическими и всякими такими вещами я не работаю.(НК, 69)

Строго говоря, в этом понимании «искренности» нет ничего нового по сравнению с текстами Пригова 70–80-х годов. Если что изменяется, так только вектор, который Пригов придает «искренности». Если в 70–80-е годы Пригов разрабатывает целую разветвленную систему приемов, обнажающих конвенциональный и сконструированный характер любой «истины» – от политической до поэтической – то в творчестве 80 – 90-х годов он, можно сказать, концентрируется на практиках субъективности, на способах производства и разновидностях «субъективных истин». Эти новые субъективные практики и оформляющие их синтетические дискурсы и принимают на себя функцию «монад» в постсоветском творчестве Пригова.

Вот почему важнейшие принципы «новой искренности» приходят именно из «домашних» стихов – в текстах Пригова конца 80–90-х различные типы субъективности моделируются автором точно так же, как создавался его «Дмитрий Алексаныч». В разговоре с Эпштейном Пригов говорит о том, что, работая над текстами этого типа, он «в какой-то момент искренне впадает в этот дискурс» (НК, 69), стремясь совместить временное «влипание» с необходимым отчуждением и критикой дискурса (именно такую стратегию он и определяет как «мерцание»).

Не удивительно, что, с точки зрения Пригова, тексты такого типа требуют от автора решения «психосоматической, почти медитативной задачи»: необходимо стать другим «экзистенциально» – только так возможно разгадать и воспроизвести риторический «код» искренности, присущей данному типу субъективности и данному субъективному дискурсу с его субъективными истинами, и благодаря этому коду развернуть практику чужой – да и своей собственной! – субъективности как перформанс.

Однако есть еще одно важное отличие «новой искренности» от приговской «искренности» 70–80-х годов. В 1993-м Пригов напишет:

 
                 В первый раз, в возрасте почти 55 лет почувствовaл
                 себя оставленным мощным советским мифом
                 Бывало, я плакал как ребенок брошенный
                 Бывало, летал над ним, как властительное облако
                 И вдруг ощутил себя никак
                 И надо переучиваться
                 Вот незадача
 

Судя по текстам «новой искренности», это чувство посетило Пригова гораздо раньше – в начале перестройки (1986), если верить архивной датировке сборника под этим названием. А его поворот к разнообразным и многообразным практикам субъективности и стал реакций на распад единого советского мифа. «Новая искренность», таким образом, оказывается способом исследования разных, «точечных» дискурсивных практик, развивающихся при отсутствии идеологической доминанты. С этой точки зрения понятно, почему стихи Пригова 90-х годов обманывают ожидания поклонников его ранней поэзии. Он в них не столько «пародирует» властные дискурсы, сколько «проявляет» во многом еще не оформленные, но на глазах оформляющиеся практики и дискурсы разных типов субъективности. При этом он отчасти «цитирует» культурные прецеденты, а отчасти, подчиняясь риторике искренности, сам конструирует новые дискурсивные практики.

В поисках этих, ранее затененных советским метанарративом, мифов субъективности Пригов начинает с «нередуцируемого опыта женщины», создавая такие сборники, как «Жизнь Любовь Поруганье и Исход женщины» (1984), «Женская лирика» (1989), «Сверхженская лирика» (1988 – 89), «Невеста Гитлера» (1989), «Девушка и кровь» (1993), «Герой и красавица» (1995), «Мать и дочь» (1996), «Она в смысле они» (2003) и целый ряд других. Особую группу образуют стихи, разыгрывающие субъективность старушки: от «Старой коммунистки…» (1989) до «Изъязвленной красоты» (1995). Еще один большой цикл приговских деконструкций субъективности связан с детским опытом – а вернее, с культурными представлениями о детстве (см. раздел «Детские стихи»). Политики homo eroticus и гомосексуальной субъективности моделируются и деконструируются Приговым в таких циклах, как «Мой милый ласковый друг» (1993), «Эротика исполненная прохлады и душевности» (1993) и «Лесбия» (1996). Ностальгирующий по прошлому постсоветский субъект выходит на первый план в таких сборниках, как «Ностальгия» (1991 – 93), «Не все так в прошлом плохо было» (1992); «Хулиганы моего детства» (1995), и др. А субъективность, сформированная рынком и рыночными отношениями, предполагающими в свою очередь постоянный перевод любых ценностей если не в денежный, то, по меньшей мере, в количественный эквивалент, – разыгрывается в текстах, включенных Приговым в сборник «Исчисления и установления» (2001) и частично вошедших в настоящий том.

Более того – Пригов предпринимает радикальный эксперимент, пытаясь смоделировать субъективность тела и телесной жизни (и всего связанного с ней: от наслаждений до болезней). И хотя мотив борьбы с телом присутствовал и в раннем творчестве («Пональюсь-ка жуткой силой», «Я понял как рожают, Боже», «Такая сила есть во мне», «Ах, мой зуб больмя болит» и др.), начиная с 91 года «телесная субъективность» становится одним из главных героев поэзии Пригова, как видно по разделу «Осколки коммунального тела¹⁸. Так называется и сборник, написанный именно в 1991 году: индивидуальные тела приобретают множество «субъективностей» только тогда, когда окончательно разлагается коллективное, советское тело, сплоченное мифологическим нарративом. Неудивительно, что именно с развитием этой, телесной, а вернее, психосоматической субъективности связаны приговские размышления о «новой антропологии» – теме, чрезвычайно занимавшей его в последние годы жизни¹⁹. Замещение телесной жизни виртуальной, клонирование, генная инженерия – все эти научные процессы, по мысли Пригова, полностью изменят саму логику субъективности, а вслед за ней и структуру общества, став «причиной возникновения уже ново-антропологических сдвигов, существенно перекроивших бы восприятие окружающего космоса и вместе с ним восприятие и квалификацию всего предыдущего культурно-эстетического опыта человечества». Как Пригов пишет в статье «Мы о том, чего нельзя сказать» (2004)²⁰:

Как известно, вся мировая культура и все мировые культуры построены, зиждутся, как бы подвешены, как на неких столпах, на трех основных экзистемах – травма рождения, травма взросления и травма смерти. В случае же с клонированными существами мы не имеем ни одной из этих травм. Даже травма смерти преодолима фактом параллельного существования другого клона либо воспроизведения нового из исчезающего. То есть не идет речь об исчезновении уникального и невоспроизводимого существа, даже в смысле идеи индуистского перерождения. (…) В каком виде и конфигурации предстанет в этой странной (на наш, конечно, взгляд) форме существования антропоморфных существ наша нынешняя культура и искусство в частности? Некие существенные позиции и болевые точки нынешней культуры, связанные с уже помянутыми, например, идеями, комплексами, травмами рождения, взросления и смерти, будут вполне неявны новому обитателю планеты. В то время как другие, спрятанные, неявные, неактуализированные, маргинальные и почти не воспринимаемые нами пласты художественных произведений и, вообще, культурного наследия неожиданно могут вырасти в своем необыкновенном значении и актуальности. Да, собственно, оно и не раз бывало в истории человечества, но, пожалуй, не в столь катастрофической форме и размере, предполагаемых нами. А, скорее всего, подобного и не будет. А если будет, то не в такой форме. И не вскорости, а постепенно-постепенно, что никто и не заметит.

Кажущиеся утопией, эти рассуждения (и другие «новоантропологические» тексты) на самом деле развивают приговскую тему новых субъективностей, возникающих на поле, не размеченном политическими идеологиями и порождающих свои собственные неоидеологические мифы. Ведь как подчеркивает Пригов: «Тело есть просто назначенный культурой предельный уровень идентификации»(НК, 26).

Впрочем, Пригов никогда не утрачивает способности к критической дистанции и всегда отчетливо демонстрирует, как в прошлом репрессированные, а ныне децентрализованные, эти субъективные практики и оформляющие их дискурсы неосознанно сохраняют внутри себя стремление к абсолютной власти – нередко оформляемое по образцу советского мифологического нарратива (претендовавшего, как помним, на роль «объективной истины»). Ведь по Пригову: «даже самый маленький дискурс, мелкий, он в момент своей борьбы за право на жизнь выглядит в качестве репрессированного и как бы угнетаемого. Но на самом деле внутри него уже есть амбиции тоталитарные, просто не замечаемые. И не дай Бог…» (НК, 68)

Однако, разыгрывая перформансы различных практик субъективности. Пригов не ограничивается деконструкцией тоталитарных амбиций, скрытых в любом постидеологическом субъективном дискурсе. Пригов преследует и другие цели – скорее связанные с его собственными практиками «само-иденти-званства». Особенно ясно это видно по «Кате китайской» – центральному прозаическому тексту тома, придающему «новой искренности» отнюдь не пародийное звучание. Основанная на биографии и личных воспоминаниях жены Пригова Н.Г. Буровой, «Катя китайская», вместе с тем, вряд ли относится к области мемуаристики. Это «чужое повествование» – такой подзаголовок Пригов дал книге – по существу, представляет уникальную попытку Пригова очертить контуры своего собственного философского мифа.

ЗАКОН ВСЕОБЩЕГО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Из «Кати китайской» можно узнать историю героини, которя родилась в Харбине в состоятельной русско-английской семье, мирно пережившей эпоху Второй мировой войны, но разнесенной по свету маоистской Культурной революцией когда Катя, в начале 1960-х, поддавшись энтузиазму, самостоятельно приняла советское гражданство и отправилась в СССР (ее путешествие поездом из Пекина в Ташкент пунктиром прошивает книгу), а ее родители и сестры были изгнаны из Китая как «английские колонизаторы», соответственно, в Англию. Пригов с величайшим проникновением и тщанием обрисовывает быт семьи, а главное, ту экзотическую культурную среду, в которой проходило детство Кати, постоянно сопоставляя ее опыт со своим («припоминается и мне…»); причем во второй части именно авторское «я» выходит на первый план. Это раздвоение повествовательного фокуса в сочетании с фрагментарностью и замедленным ритмом описательного, предельно внимательного к деталям, текста – «именно они, эти мелкие подробности, и являются главным» – заставляет читать «Катю китайскую» не столько как биографическое повествование, сколько как модернистскую философскую прозу, наподобие прустовской.

И. Кукулин, первым высказавший мысль о тесной связи прозы Пригова с эстетикой модернизма, считает, что «Катя китайская» – это «роман воспитания, но особый: центральное место в нем занимает “овладение поведенческими детальками, уловками и обманками”. Впервые в русской литературе использовал психику остро чувствующей интеллектуальной девочки как своего рода “микроскоп” для анализа каждодневной “мелкой моторики” души человека независимо от его пола Борис Пастернак в “Детстве Люверс”»²¹. Однако в романе воспитания непременно происходит эволюция центрального персонажа – а в «Кате китайской» ничего подобного не наблюдается. Катя дана сразу же сформированной, обладающей повышенной чувствительностью и отзывчивостью, она остается такой и в тех кратких сценах (даже обрывках сцен), где она фигурирует взрослой. При этом Катина чужесть советским «деталькам, уловкам и обманкам» видна даже случайным прохожим – и тогда, когда она впервые оказывается в «совке», и много лет спустя. Более того, выдвижение на первый план авторского «я», сформированного советской жизнью, иронически имитирует предполагаемую, но отсутствующую эволюцию героини: Катиным советским альтер эго становлюсь я»; однако, сама Катя навсегда остается в воображаемой ею картинке «вечного настоящего», в пронизанном солнцем и кишащем китайскими оборотнями русско-английском доме в Харбине.

Полагаю, в «Кате Китайской» риторика искренности заимствуется не у Пастернака, а у его антагониста – Набокова, и прежде всего, из «Других берегов». Отсюда, и поразительная, совсем не свойственная Пригову в других текстах изобразительность: черепашьи глаза, выпирающие «из-под тонких и шершавых на вид, как наждачная бумага, век», «голые шелестящие змеи», «кровь, смешанная со снегом, – слизь цвета черничного киселя» и т. п. Отсюда и постоянный райский мотив в изображении родительского дома и Китая в целом (несмотря на обилие всякого рода духов и страхов). Отсюда, и внимание к истории и образу отца при практически полном «забвении» матери. Даже свободное вторжение воспоминаний «я», рифмующихся с Катиными или, наоборот, противоположных детству девочки, соотносится с повествовательным устройством «Других берегов», где «я» то и дело перескакивает с детской точки зрения на взрослую и обратно.

Однако набоковский сюжет предстает у Пригова радикально перевернутым: не родина, а эмиграция, да еще и в такую «чуждую» культуру, как китайская, становится для девочки потерянным раем; возвращение же на родину понимается как изгнание из рая (хоть и добровольное, но явно опрометчивое), если не в ад, то в место, где страхи материализуются: китайские легенды о душах преступников замещаются будничными рассказами старушки-попутчицы о сыночке – убийце и воре, сгинувшем в тюрьме, а страшные фольклорные духи приобретают обличье пьяных советских командированных, возвращающихся из Китая и ломящихся в купе с беззащитными подростками. Более того, если для Набокова память является важнейшей творческой силой, то у Пригова на первый план выходит сила противоположная памяти – сила неведения и/или забвения, поглощающая всё и вся. Не случайно многие главки «Кати…» заканчиваются подобными сентенциями: «И забудем об этом», «Кто знает? Мальчик не знал. Так никогда и не узнал», «Кто это? И снова исчезали во всеобщем мареве», «В общем, все как и всегда, достаточно запутано», «Но что же все-таки там происходило? Какие все это имело последствия? Никто толком объяснить не мог. Все тут же вылетало из памяти».

Упорство, с которым возникает этот мотив, вступает в противоречие с тактильностью прошлого, воссозданного в «Кате…». Ведь раз воссоздано, значит, не забыто, не исчезло? Но Пригов не случайно ведет повествование о Катином детстве от третьего, а не первого лица, и не случайно в этнографически подробные описания вплетаются рассказы о всевозможных злых духах и демонах – существах явно фантастических, а не исторических. «Закон всеобщего исчезновения», если можно так сказать, компенсируется только работой творческого воображения, для которого нет разницы между историческим бытом, фантасмагорией и этнографией. Постоянные параллели с личным опытом автора, обычного советского мальчика, в сущности, обнажают прием, демонстрируя разрыв между памятью и воображением. Совпадения между Катей и «я» касаются, главным образом, экзистенциальных состояний, а не их конкретного воплощения. Воплощения, стало быть, с нуля создаются творческим воображением (чтобы вскоре опять вернуться в состояние нуля). Но, значит, экзистенциальные состояния остаются не подверженными закону исчезновения?

И да, и нет. Да, потому что они действительно остаются, и это вокруг них вырастает «мясо» экзотически-пряной, ностальгически-романтизированной «реальности». Нет, потому что важнейшие состояния, которые укрупненно выделяет повествование Пригова, – это именно состояния исчезновения, само-забвения: личного или исторического. Через всю книгу проходят описания девочки, случайно или сознательно шагнувшей в воду бассейна и счастливо зависшей в промежутке вне времени и места, с довольной улыбкой падающей в обморок, проваливающейся «в пульсирующую, мерцающую пропасть» во время урока каллиграфии, а главное, движущейся в незнакомый и страшный СССР, оставляя позади любимый и теплый мир: «Она представила себя маленькой, микроскопически удаляющейся фигуркой в засасывающей трубе пустынного пространства». Аналогичные состояния переживают и другие персонажи книги. Например, Катин отец: «Абсолютное безволие овладело им. Если не сказать, блаженство, но особого рода, граничащее с полным пропаданием». Или «я»: «…нет, нет, я ведь лежал в невеликой палате, переполненной такими же детскими бедолагами, как я сам. Однако вот это почему-тоне припоминается. Припоминается как раз тишина, пустота, доносящийся мерный шум моря, общее тихое свечение всех предметов и объемлющего их пространства».

Все эти состояния поразительно рифмуются с определениями «монады». Помните? «Момент разрыва, разлома, в котором линейное “течение времени” подвешивается, останавливается, “свертывается”… Это буквальная точка “остановки диалектики”, точка чистого повторения, в которой историческое движение заключается в скобки» (С. Жижек). Погружение в эти состояния в «Кате китайской», таким образом, соответствует проникновению к «первовеществу», к чему-то неразложимому на дискурсы – именно на этом пустом месте и строит Пригов свою философскую мифологию.

Рядом с этими описаниями – уже-исчезнувший мир «серебряного века», представленный приживалами в доме отца Кати. Та же судьба на наших глазах постигает мир харбинской русской коммуны, наподобие девочки, счастливо зависшей в промежутке между историческими катастрофами, чтобы моментально исчезнуть без следа в 60-х. А в кратких мемориях «я» возникают осколки исчезнувшего советского мира 50 – 60-х…

В «Кате китайской» постоянно упоминаются демоны и злые духи, ворующие детей и взрослых, стирающие память, забрасывающие людей неведомо куда, где человек не знает, откуда он и куда ему идти… Это прямая материализация сил забвения и пустоты, которые подстерегают тут же, рядом с осязаемо-прекрасным настоящим, только и дожидаясь, как бы сожрать его, не оставив и следа. Но все эти силы меркнут по сравнению с силами исторического насилия – всеми этими большевиками, хунхузами, красными кавалеристами, черными баронами, хунвейбинами, а главное, временами, когда обнаруживается «в человеке постоянно в нем присутствующее, но в иные дни если не сладко, то достаточно крепко спящее, упрятанное, экранированное нечто нечеловеческое. Вернее даже сказать, как это принято называть, сверхчеловеческое. Когда немалое количество вроде бы вполне доселе вменяемых людей становится обуреваемым вдруг (или не вдруг!) неземной идеей небывалого ближайшего человеческого счастья, правда, отделенного годами жестокостей, как всегда, представляющимися неизбежными и краткими». Вот почему в финале повествователь недоумевает: как могут старики, помнящие страшную конницу Буденного, всерьез удивляться какимто спецэффектам из голливудской поделки: «Господи, их поразили кукольные чудеса американских халтурщиков! Вся эта голливудская дребедень. А ведь они вживую помнили еще времена, когда славные конники Семена Буденного засыпали колодцы трупами их близких и дальних родственников».

Через эту переориентировку «набоковского» дискурса и происходит приговская критика последнего – от взгляда автора не ускользнет и колониальное высокомерие русских эмигрантов к «аборигенам», и сходство между укладом харбинской жизни и – современной Россией: «Школа же была странной смесью идеологических наставлений – Закона Божьего и коммунистических принципов… Начинались занятия с чтения “Отче наш”, затем следовало пение первого куплета гимна Советского Союза. Ничего, примирялось. И примирилось. Ну, собственно, в наши уже совсем ново-новейшие времена мы и есть прямые свидетели такого же всеобщего смешения (с теми же “Отче наш” и советским гимном)». Вообще же сходство между далековатыми состояниями и ситуациями постоянно подчеркивается Приговым: тот же Харбин сравнивается и с нейтральной Швейцарией, и с Африкой; советская школа соседствует с нацистской, в которую ходят Катины сестры; Урга напоминает Москву, а стиль русских художников-эмигрантов в Китае оказывается удивительно схож со стилем столичных художников, живущих в СССР, в среднеазиатской ссылке… Таких параллелей в «Кате» множество.

Думается за ними стоит еще один аспект «закона всеобщего исчезновения» (и еще один подрыв набоковского культа памяти, сохраняющей «бесконечное настоящее»). Речь идет об относительности когда-то незыблемых бинарных оппозиций – важная постмодернистская тема! Но у Пригова именно неумолимая логика забвения снимает прежние антагонизмы, создавая не виданные прежде гибриды… которые оказываются удивительно похожи друг на друга, ибо рождены одними и теми же процессами выветривания памяти. Однако остаются следы от исчезнувшего, пробелы, провалы, шрамы. Как ни парадоксально, именно в этих пустотах чудится Пригову и призрак абсолютной свободы, и единственное – предельно шаткое – основание субъективности.

ПОЛИТИКИ СУБЪЕКТИВНОСТИ

В одном из поздних интервью Пригов говорил:

Все мои занятия происходят в общепринятых, конвенциональных рамках данного вида деятельности. Когда я пишу стихи, и они попадают к читателям, которым совершенно безразлично, как именно и в сумме с чем они сосуществуют в пределах моей деятельности, то это просто стихи. Если роман попадает в руки к любителю романов, то есть такого вида текстов, ему совершенно необязательно знать, чем я там еще занимаюсь. Но для меня все эти виды деятельности являются частью большого проекта под названием ДАП – Дмитрий Александрович Пригов. Внутри же этого цельного проекта все виды деятельности играют чуть-чуть иную роль. То есть они есть некоторые указатели на ту центральную зону, откуда они все исходят. И в этом смысле они суть простые отходы деятельности этого центрального фантома. В будущем, может быть, возникнет специальная оптика для отслеживания данного фантома. Пока же она отсутствует, посему почти невозможно следить и запечатлевать эту центральную – фантомную, поведенческую, стратегическую – зону деятельности. Современное литературоведение обладает оптикой слежения только за текстами. А когда оно смотрит в эту самую обозначенную центральную зону, перед ним просто несфокусированное мутное пятно. Литературоведы не могут ничего разобрать. Посему они и занимаются отдельными окаменевшими текстами. Но если со временем наука или исследователи изобретут оптику, которая могла бы считывать вот эту центральную зону, тогда все остальное, как и было сказано, предстанет им как пусть порой и привлекательные и даже кажущиеся самоотдельными, но все-таки случайные отходы деятельности вот этой центральной зоны, где происходят основные поведенческие события. Возможно, все это лишь мои личные фантазмы – и слава Богу. (НК, 74–75)

Хотя Пригов утверждает, что все его тексты, перформансы, визуальные и театральные работы лишь указывают на некое нерегистрируемое «я» Дмитрия Александровича Пригова, вернее будет сказать, что эта «центральная зона» возникает лишь в результате взаимных наложений ее «случайных отходов деятельности». Как, например, в текстах «новой искренности», где освоение и конструирование политик субъективности «другого» основаны и на определенном резонансе с автором, на возможности «психсоматической» трансформации последнего, которая в свою очередь, проявляет нечто доселе не артикулированное в «центральной зоне» – как это происходит и в «Кате китайской».

Причем показательно, что сама эта «центральная зона» – а ведь это, конечно, зона субъективности – понимается Приговым как «фантомная, поведенческая, стратегическая». Сама неуловимость этой зоны субъективности указывает на то, что перед нами еще одна приговская «монада». Быть может, важнейшая в ряду аналогичных образований.

Во всяком случае, непосредственному исследованию этой «монады» – того, как и из чего складывается субъективность самого ДАП (а не его «беляевского» двойника), посвящены многие тексты Пригова постсоветского периода. Естественно, что (де)конструируя «чужие» политики субъективности, Пригов не мог не анализировать способы построения своей собственной субъективности. При этом, разумеется, Пригов никогда не обольщается возможностью создания некоего аутентично-уникального дискурса. Он трезво осознает, что «свое» в современной культуре, не может не быть соткано из фрагментов и осколков «чужого» – чужих слов, дискурсов, жестов и т. п. Или как сказано в цикле «На зимние вечера» (1994):

 
                 Они думают о жизни
                 Больше вот, чем жизнь о них
                 Потому и умирают
                 А я думаю о жизни
                 Намного меньше, чем она
                 Обо мне
                 Вернее, я и есть то, что она обо мне думает
                 Посему я и есть дума жизни о самой себе.
 

Недаром во многих текстовых ансамблях 1990 – 2000-х Пригов создает своеобразные «каталоги» субъективности, как, например, в монументальном цикле «Графики пересечений имен и дат», в котором собраны ежедневные тексты, которые поэт писал на протяжении десяти месяцев 1994 года в каждом описывается одна встреча или одно событие, пришедшееся на этот день, при том что все эти события не выходят за пределы круга друзей и знакомых автора, а дата входит в текст самого стихотворения²². К примеру —

 
                 Повстречалися со Львом
                 Лев немного опечален
                 Спрашивает: Что вначале
                 Было – слово или ОМ
                 Индусский! —
                 Лев, помилуй, ты ведь русский
                 Еврей
                 Всякой глупостью индусской
                 Епт
                 Голову-то забивать не стыдно?
                 Когда это у тебя началось? —
                 А сегодня какое?
                 5 марта 1994 года! —
                 Третий день уже
 

Нетрудно догадаться, что Лев, фигурирующий в этом тексте, – это Лев Рубинштейн, хотя по логике цикла это несущественно: все упоминаемые в цикле персонажи лишены фамилий и какой бы то ни было индивидуализации. Имя оказывается привязано к дате и, в сущности, равняется ей – будучи одновременно индивидуальным и обобщенным знаком. Аналогичное сочетание уникальности с безличностью подчеркивается и сюжетами стихотворений – с одной стороны, вполне конкретными, с другой, ничем не выдающимися. Таким образом, вместо «куска жизни» автора, запечатленного в этих текстах, мы (как и в «паттернах») получаем набор «индексов» – дат, имен и бессобытийных событий, – объединенных фигурой Пригова как невидимой, но явной «центральной зоной». По сходной логике строятся и такие «каталоги субъективности», как «О чем я думал в разные времена» (1994), «Где я и что я» (1997), «Что меня поразило» (1999), «Чего я стеснялся» (2000) и др.

Эффект всех этих каталогов парадоксален: эти собрания (или вернее, серии), казалось бы, предельно автобиографических сведений не столько «документируют» субъективность автора, сколько представляют ее как концептуалистскую экспозицию однородных, выбранных по формальному признаку элементов «я». Чем больше этих элементов, тем семантически менее значительную роль они играют, тем неопределеннее становится «означаемый» ими образ субъекта. В конечном счете во всех этих текстах каталогизация элементов субъективности приводит к демонстрации отсутствия самого субъекта, как бы заваленного грудой однородных «паттернов».

Особенно интересный случай представляет незакончeнный прозаический текст «Тварь неподсудная» (2004), также включенный в этот том. В этом тексте Пригов обращается к воображаемому литературному суду, якобы признавшему его чудовищем и преступником. В качестве своего «оправдания» Пригов приводит воспоминания о детстве (в духе фрейдистско-марксистского детерминизма: вот почему я стал таким), акцентируя внимание прежде всего на детской сексуальности. Сама эта тема достаточно табуирована, и сцены, изображающие подростка, залезающего под юбку взрослой соседке, пока та занимается с ним немецким (соседка тем временем делает вид, что ничего не замечает), или щупающего одноклассниц, увлеченных разглядыванием оставленного на столе классного журнала, – как бы подтверждают «чудовищность» поэта. Однако эти свидетельства не столько укрепляют модернистскую мифологию авторского «я» как священного чудовища, сколько вписывают ее в страшно узнаваемый и, в сущности, лишенный индивидуальной привязки опыт отрочества, усугубленный не менее безличным опытом послевоенного поколения.

Последнее подчеркивается пародийными ламентациям автора, обличающего своих судей как представителей нового поколения, у которого-де нет ничего святого, тогда как у него и его поколения и т. д. Таким образом, возникает парадокс: чем «искреннее» автор обнажает свой личный, к тому же «постыдный» опыт, тем менее индивидуальным тот оказывается. «Паттерн» проступает и тут, подрывая иллюзию автобиографизма, исповедальности и т. п. Иными словами, казалось бы, сугубо индивидуальное «я» предстает «практическим субъектом», только Пригов уже больше не изобретает для него двойника, простецкого «Дмитрия Алексаныча», а осуществляет эту операцию «по живому», на самом себе.

Все эти тексты также принадлежат пространству «новой искренности», представляя ее новый, отличный от «домашних» стихов аспект. Здесь Пригов интуитивно осуществляет именно ту интеллектуальную операцию, которая сегодня закрепилась в термине «политика субъективности». Правда, сам Пригов предпочитает термин «само-иденти-званство» (гибрид «самоидентификации» и «самозванства»).

Он обнаруживает, что любая рутинная практика субъективности – от попыток самоописания до меморий – всегда политична, поскольку сам факт артикуляции собственной субъективности есть акт власти и, соответственно, требует политической борьбы с другими, уже утвердившимися формами власти.

«Само-иденти-званство» предстает с особой очевидностью в поздних циклах Пригова – таких, как «Гибельная красота» (1995), «Дети жертвы сексуальных преступлений» (1998), «По материалам прессы» (2004–2005). В них субъект – уже непонятно личный или безличный – предстает каналом, по которому течет поток шокирующих, главным образом, криминальных (хотя и не только) новостей. Причем, новости, во-первых, как правило, включают в себя акт насилия, а во-вторых, само воспроизведение каждого такого сообщения сопровождается резонерской реакцией, по сути, манифестирующей «нравственное превосходство» – иначе говоря, символическую власть – субъекта:

 
                 Зверское убийство
                 Четырех невинных человек
                 Произошло вчера на улице Берсеньевской
                 Есть такая
                 В Москве
                 И все из-за квартиры
                 Проживало там четверо —
                 Осталось двое
                 Переедут на другую жилплощадь
                 Кому же достанется квартира
                 Политая столь многой кровью?
 
 
                 Свел счеты с жизнью прямо в тире
                 Двадцатилетний юноша
                 Приставив пистолет Марголина
                 К виску
                 И выстрелил
                 Оставил лишь записку:
                 Мама, я ухожу, прости!
                 И ушел
                 А мама – прощай его
 
 
                 Пока доктор измерял пульс
                 У 76-летнего пенсионера
                 Фельдшер рыскал по квартире
                 Потом пенсионер заметил
                 Что сервант открыт
                 И пенсия исчезла
                 Такая нынче вот медицина
                 В чем-то неплоха
                 А в чем-то – просто ужасна
 

Путем серийного повторения этого приема Пригов превращает саму резонерскую реакцию в необходимую часть «спектакля насилия» (если воспользоваться выражением Ги Дебора). Недаром в отдельных стихах погружение в поток новостей провоцирует ментальное превращение «человека новостного» не то в жертву, не то в преступника:

 
                 Уже дрожащим дряхлым стариком лет восьмидесяти
                 Ему горько-прегорько припомнилось
                 Как его, лет уж двадцать-тридцать назад
                 почивший дядюшка
                 В далеком-предалеком детстве
                 Домогался и домогался его
                 И он бросил разыскивать чью-то могилу
                 Разрывая ее старческими скрюченными пальцами
                 И вдруг представилось, что он все перепутал
                 Что это он в чужом детстве
                 Домогался тельца собственного племянника
                 И вот он теперь почти уже расслабленным скелетом
                 Забился в сырой угол им самим только что
                 выскорбленной могилки
 

В сущности, новостной поток оказывается ничем не хуже и не лучше текстов классической русской поэзии, «проходящих» через субъекта в цикле «Одно – такое. Другое – такое» (1993), или романтического «образа поэта», как в сборниках «Поэт как слабый человек» (1996) и «Поэт как слабое существо» (1996): все это авторитетные дискурсы, которые дают субъекту отсутствующие у него языки самовыражения, а главное, предоставляют площадку для утверждения собственной символической власти. Показательны в этом отношении и тексты, вошедшие в раздел «Максимы», – в них субъект Пригова занимает отчетливо дидактическую позицию, и вместе с тем эти тексты читаются как методичная деконструкция символической власти и сопряженного с ней символического насилия, воплощенных в традиционной позиции поэта – всезнающего учителя жизни.

Но может быть, принципиальный отказ, уклонение от всяческих, даже минимальных и потенциальных, манифестаций власти ведет к иной политике субъективности и по-иному формирует саму субъективность? Во всяком случае, на эту мысль наводят многие тексты Пригова.

Скажем, политические колонки Пригова, печатавшиеся на сайте polit.ru, а затем изданные как цикл под названием «ru.sofob» (2007 – частично включены в раздел «По материалам прессы»). В них Пригов, вопреки ожиданиям, практически ничего не «утверждает» и тем более не «проповедует». Кроме, разве что, единственного, но очень важного постулата – о миссии интеллектуала. Эту миссию Пригов понимает совершенно конкретно: интеллектуал это «такое специально выведенное существо для проверки и испытания на прочность всевозможных властных мифов и дискурсов. Как, скажем, собака натасканная на наркотики». Поэтому интеллектуал не может быть на службе у какой-либо, особенно властной, идеологии. Поэтому позиция интеллектуала чревата одиночеством.

Сам Пригов во всех своих текстах демонстрирует верность этой позиции. Именно поэтому он не столько утверждает, сколько вопрошает. Разыгрывая внутренние противоречия популярных идеологем, он доводит их до абсурдистского результата, который запечатлевает с помощью анекдота или какого-то смешного случая. Последний выступает как некий коан, открытый для многочисленных интерпретаций. И при всем этом, конечно же, позиция Пригова отличается последовательным либерализмом. Нет ли тут противоречия?

Собственно говоря, Пригов сам не раз артикулирует внутреннюю логику таких высказываний, впрочем, неизменно оставаясь в зоне пародийно воспроизводимого «чужого» дискурса. Особенно примечательны в этом отношении тексты из цикла «Что может значить» (1997; включены в раздел «Максимы»), среди которых встречаются, например, такие:

Что можно сказать о сумеречных зонах? – ну, это так называемые зоны неразличения, пограничные зоны, зоны непринадлежания (…) то есть мерцательности, говорения-неговорения, Двайты-Адвайты и одновременно все же именно то, о чем здесь говорится

Что значит: заполнить пустотой? – да практически ничего, просто некую пущую пустоту заполнить данной, которая по сравнению с иной оказывается и не такой уж пустотой, либо в отрицательном смысле имеет положительное действие, то есть подразумевает опустошение

Что может значить: апеллировать к истине? – это уж, действительно, практически, ничего не значит, кроме того, что предполагается наличие некой, общей для всех, даже перед лицом кого это все происходит, общей истины, что, понятно, чистый абсурд, но сама интенция обладает некой степенью изначальной убедительности и обращение к ней самому обращающемуся придает значительную степень уверенности в общезначимости своих апелляций, что несомненно имеет воздействие на противостоящую сторону

Все эти максимы, хоть и пародируют научный дискурс, тем не менее, в полной мере демонстрируют сам принцип, лежащий в основе их риторики – и шире, в основе приговской политики субъективности. А именно: методичный подрыв дискурса парадоксально сочетается с достижением его прямых задач. На первый взгляд, «пустое» высказывание «оказывается не такой уж пустотой», если оценивать его по его политическому эффекту – прежде всего, по воздействию на другие высказывания и дискурсы. Сознание отсутствия «общей истины» не мешает использовать апелляцию к последней в качестве инструмента, усиливающего убедительность собственного высказывания и т. п. Строго говоря, это и есть мерцательность, которая уже упоминалась не однажды. Но смысл ее по отношению к политике субъективности означает то, что целенаправленное обнажение и подрыв дискурсивных «заимствований», из которых складывается современный субъект, может стать способом построения вполне самостоятельной субъективной политики; что отказ от цельности способен стать основой цельной позиции; что трикстерское высмеивание всех «апелляций к истине», при последовательности осуществления, само вырастает до утверждения истины.

Приложима ли эта логика к поэзии Пригова? Думается, да. Неслучайно в своих поздних стихах Пригов часто возвращается к «возможности прямого и искреннего высказывания» – с необходимой оговоркой: «я, естественно, не говорю о чистой, невинной и невменяемой лирике» (предуведомление к сборнику «Возвращенная лирика», 2002). Он (тщетно) ищет грамматические структуры, обеспечивающие «процедуру грамматической и интонационной незаинтересованности» и даже пишет стихи «не для чтения» (вполне сознавая лукавство такого хода). Наиболее убедительным, впрочем, представляется такое самоопределение из предуведомления к сборнику «Почти ничего» (2003): «Классической интенцией классического поэта было создать некий незыблемый шедевр, переживающий все и всех на свете и светящийся одиноко среди исчезнувшей вселенной… Мои же слабые амбиции простираются ровно в противоположном направлении. Стихотворение должно уничтожаться, самоиспаряться в конце. Исчезать. Должен оставаться легкий дымок воспоминаний о чьем-то будто бы существовании. И снова, снова… Посему и такое огромное их количество, как актов, подтверждающих невозможность утвердиться».

Эта интенция действительно прослеживается во многих текстах Пригова, она объясняет обязательное наличие снижающей или комической, но, как правило, нарушающей ритм стихотворения концовки. Но за этой а-стуктурной структурой стоит и глубокое философское сознание, рифмующееся и с «Катей китайской» и, как всегда, воплощенное Приговым без пафоса и с самоироничным смирением.

С одной стороны, его философия доводит до конца постмодернистскую критику абсолютов, что самим Приговым определяется как «партизанский логос»:

 
                 Сжигать все до последней птицы
                 И убегать в свою берлогу —
                 Такой вот партизанский принцип
                 И выше – партизанский логос
                 Не то, чтобы здесь всякий занят
                 Подобным, но мы партизане
                 Отчасти
                 Все
                 Отчасти
                 Кроме тех редких, кто полностью
 

С другой, она вызывает в памяти барочное Vanitas – тщету человеческих усилий; только у Пригова эта аллегорическая фигура, ухмыляясь, указывает на неизбежное исчезновение, стирание, размывание под потоком времени любой власти, любого смысла, любого значения, любых убеждений – короче говоря, любой «монады» (тоже, впрочем, барочная категория). Это очень горькая философия, но за ней стоит радикальный отказ от наивности и самообмана. Именно способность Пригова смешно писать об этом пределе современного сознания определяет неповторимую интонацию, без преувеличения, шедевров его поздней, самоиспаряющейся лирики:

 
                 Вот в Беляево, скажем, иль ниже
                 Я стою прислонившись к плетню
                 И думаю:
                 Вот старушку я разве обижу? —
                 Обидишь, обидишь! – Вот ребенка ли уроню? —
                 Уронишь, уронишь!
                 Что за голос тяжелый и мрачный
                 Среди ясного летнего дня
                 Я в смятении оборачиваюсь
                 Никого, вроде, кроме меня
                 Не наличествует
                 И я прихожу в еще большее смятение.
 
 
                 Собака лает, дождик сыпет
                 Окрестность капель мелкой сыпью
                 Покрыта, пробегает дрожь
                 И шопот слышен вдруг: Не трожь
                 Не трогай меня
                 В минуту моей слабости
 
 
                 С папой в магазин идем
                 Там всего безумно много
                 А мы немногое берем
                 Этого и иного
                 Так рублей на двадцать в сумме
                 Папа, где ты? – А папа умер
                 Давно
                 Очень давно
                 Когда еще такие мощные деньги были
 
 
                 Вот все Макдональдсы поносят
                 А я, признаться, так люблю
                 Зайти – сижу, мне внук приносит
                 Бигмак и чипсы, я беру
                 Его кудрявую головку
                 И в лоб целую так неловко
                 И мы едим
 

Это и есть «искусство предпоследних истин» – ведь именно так Пригов определял поэзию.

Вместо автобиографии

От Пригова Дмитрий Александровича ²³

Родился я смиренно 5 ноября 1940 года в священном городе Москва. Родители моя: отец – инженер, мать – концертмейстер, оба, кстати, 1912 года рождения. Ничем не интересовался до лет 15–16. Потом поступил в скульптурный кружок Московского дома пионеров. Потом поступил на скульптурное отделение Строгановского училища. Работал как скульптор – делал всякого рода детские скульптуры: львы, крокодилы и пр. Потом испортил отношения с советской властью и через то имел всякого рода неприятности. Самой свой большой удачей считаю знакомство с художниками и литераторами московского концептуализма. После перестройки начались многочисленные выставки, саунд-перформансы с музыкантами, книги и лекции. Все перечислять бессмысленно, да и просто невозможно. Художественные влияния сменялись последовательно – от Микеланджело до Бойса. Литературные влияния почти неощутимы, так как всю свою жизнь старался транспонировать визуальные идеи во все время отстававшую сферу вербальности. Собственно, могу назвать только одну достаточно организованную и артикулированную группу художников и литераторов, к которым я и принадлежал – Московский концептуализм. Долгое время я описывал это как эстетику постмодернизма. Сейчас даже и не знаю. Могу только сказать, что в ней стратегия, культурно-эстетическое поведение (не путать с социокультурным, типа богемного) и жест доминируют над текстом, как частным случаем всего этого. <…>Премия DAAD, Пушкинская премия и премия Пастернака. Переведен на очень многие языки, уж и не припомню точно, на какие.

2003

Вместо эпиграфа

А много ли мне в жизни надо?

 
                 А много ли мне в жизни надо? —
Уже и слова не скажу.
Как лейбницевская монада
Лечу, и что-то там жужжу
Какой-то там другой монаде.
Она ж в ответ мне:
Бога ради,
                 не жужжи..
 

Монады

1994

Предуведомление

Монадология – вещь весьма темная и малоупотребительная как в ее эзотерическом, так и философском изводах. Оно и понятно. Она обращена от знающего к знающему, чье знание малопотребно в мире тяжелоагрегатных вещей и грубого сознания, определяющего такое же и бытие. Но все-таки в некоем притчеобразном обличии и в форме нехитрых сценок и разговоров посмеем явить это учение миру профанному, собственно, имеющему к потреблению подобные же образы весьма разнообразных и различающихся по форме скрытности и сложности вероучений и тайных систем. Ясно дело, не следует все воспринимать впрямую, как сказано. Надо воспринимать как не сказано. Да это понятно и любому непросвещенному.

 
1 |00001²⁴ Возле самого что ада
                 Одна бедная монада
                 Плачет, плачет убивается
                 Мила друга дожидается
                 Как Эвридика
                 Вернее, Орфей
                 Да ты не плачь, снедайма грустью
                 Поиграются, да и отпустят
                 Он ведь – Москва неодолеваемая
                 Как и мы с тобой
 

 
1 |00002 Кругом кричат: Убейте гада!
                 А я лечу и в ус не дую
                 Поскольку высшую идею
                 Имею
                 Поскольку – чистая монада
                 Неуничтожимая
                 И мне уже никто не страшен
                 Ни ветра вой, ни эти наши
                 В новом их порождении и обличии.
 

* * *

Представьте, что к вам прилетает монада и говорит: Я единая неделимая и неуничтожимая монада – что делать? пытаться уничтожить? оправдать ее? или обнаружив ее лживость, взять ее грех на себя? но и не испытывать ее значило бы через себя трансцендировать ее нечистоту

* * *

Представьте, что за вами гонятся люди, не зная, что вы – единая, неделимая и неуничтожимая монада – что делать? отдаться им и унизить их в их беспомощности перед лицом вашей неуничтожимости? или скрыться, оставив их в неведении относительно их беспомощности? или попытаться превзойти себя в своей неизничтожимости и попытаться самоуничтожиться в их руках, совершая подвиг смирения и самоуничижения в угоду их беспомощности

* * *

Представьте, что вам как монаде надо явить себя как монаду в чужой среде – что делать? явить себя через иное, тем самым отчасти изменить своей неизменяемой природе? или явить себя неявленной, тем самым несколько ослабив мир явлений и ожиданий всеобщего проявления

 
1 |00003 В небе после променада
                 Две прозрачные монады
                 Из наиважнейших, видимо
                 Вдруг застыли надо мной:
                 Что, возьмем его с собой? —
                 Послышалось
                 Я забился, словно мышь —
                 Что ж ты, глупенький, дрожишь?
                 Во спасение твое
                 Ведь! —
                 Не знаю! не знаю! в Библии вы не указаны!
 

 
1 |00004 Там, где кончалась колоннада
                 Храма
                 Она стояла молодая
                 Какой-то тайной привлекая
                 Я подошел – она монада
                 Оказалась
                 Чистейшая
                 Предвечная
                 Застенчивая
 

* * *

Представьте, что вам оказалось быть 13-й погибающей монадой, чтобы сохранить монаидальность, вы стараетесь исчезнуть стремительней, единоразово, что как-то сохраняет хотя бы не поспевающую за коллапсом форму, как потенцию

* * *

Представьте, что ничего вокруг не говорит о монаидальности, чтобы подсказать вам, что вы – монада, ваше же внутреннее знание стремится вовне, чтобы самоидентифицироваться через многоуподобление сходства и различий, но стремится так искренне, почти до опасной черты разрыва пределов аксиологического постулирования монаидальности – что делать?

* * *

Представьте, что вокруг одни лишь энергии и монады, лишь условные обозначения остановки пристального внимания чьего-то взгляда: сможете ли вы доказать, что этот останавливающийся взгляд обладает навязывающей энтелехиовидной мощью, или просто есть доказательство существования некой внешней ему монаидальности

Искренность на договорных началах

Из сборника «Стихи двадцати лет опыта»

1974 – 77

Предуведомление

Пиша… пися… писуя… пишая… В общем, обретя пагубную привычку почти каждому своему стихотворному сборнику предпосылать предуведомление, я не мог отказать себе в этом страннонамеренном удовольствии и на этот раз, но главное – не решился нарушить эту привычку, эту спасительную инерцию-балласт труда, известную прозаикам и представителям прочих искусств с основательным технологическим пластом, и так легко покидающий поэта после каждого завершенного стихотворения, создавая неимоверную качку в поэтическом житье-бытье. Правда, в отличие от единовременно созданных сборников, где предуведомления объясняют, вспоминают, подсовывают и протягивают все привходящие и обходящие моменты, в случае данного сборника, представляющего самого по себе отдельную жизнь, во всяком случае, воссоздающего ее, трудно представить, какие привходящие моменты могут еще ему принадлежать – разве что, предыдущего рождения или последующей жизни. Помимо того, если на коротком промежутке жизни (и, соответственно – на пределах одного сборника) можно проследить конструктивную идею, то проследить подобное на примере целой жизни – немыслимо, кроме, разве что, идею выжить.

Так что писать предуведомление необходимости не оказалось, но, поскольку выяснилось это в ходе написания самого предуведомления, оно-таки появилось. К тому же я давно уже заметил, что с чисто композиционной точки зрения, при небольшом количестве стихотворений хорошо смотрится большое предуведомление, а при большом – маленькое. Данный сборник велик, и ему, следовательно, приличествует скромное предуведомление. Не больше страницы. Ну, чуть-чуть побольше. Ну две, три. Но не больше. Ну, пять. Это максимум. Ну, шесть. И, поскольку ввязавшись в это дело, я рискую вылезти за пределы композиционно отпущенного числа страниц, то кончаю и отсылаю читателя непосредственно к стихам.

 
1 |00005 И все-таки она приятна – жизнь!
                 Как легкий запах-привкус чеснока
                 Сквозь груды обжигающего мяса —
                 Губительное прибавленье!
                 Она уютна, словно ухо зверя,
                 Большого зверя лакомое ухо
                 В щекотке, в завитушках, в духоте.
                 В ней все про нас – и боль, и придыханье,
                 И всхлипы, и в подушку утыканье,
                 И умиранье пульса – тик-тик-тик.
 

 
1 |00006 Войдешь в аптеку – что за имена!
                 Валокордин, глюкоза, барбамил,
                 Экстракт красавки, энтересептол!
                 И у болезней супротив не хуже —
                 Шизофрения, грипп, перитонит,
                 Холера, катаракта, висцеральный лейшманиоз.
                 А поле битвы – Петр да Иван.
                 Какая скука.
 

 
1 |00007 Но страх какой! Какой гигантской кнопкой
                 Душа к нему пришита на бегу?!
                 Я снег какой! И я бегу с охапкой
                 Горящих дров и бросить не могу.
                 И оборачиваюсь, но бегу,
                 И вижу: тень бежит с горящею охапкой
                 И как пришита кнопкой на бегу.
 

 
1 |00008 Черный ворон, черный ворон
                 Ах, какой ты серый ворон
                 Серый, серый, белый ворон
                 Непонятный пестрый ворон
                 Пестрая прелестная
                 Пташечка небесная
                 С черным клювом и пером
                 С черным глазом и крылом
                 С черным членом между ног
                 Ай, да голубь-голубок!
 
 
                 Сгинь, сила нечистая!
 

Долина Дагестана

 
1 |00009 В полдневный зной в долине Дагестана
                 С свинцом в груди лежал недвижим я —
                 Я! Я! Я! Не он! Я лежал – Пригов
                                                                   Дмитрий
                                                                   Александрович!
                 Кровавая еще дымилась, блестела,
                                                                   сочилась
                                                                   рана,
                 По капле кровь точилась – не его!
                                                                   не его!
                                                                   моя!
                 И снилось всем, и снится, а если и
                                                                   не снилась – то
                                                                   приснится долина
                                                                   Дагестана,
                 Знакомый труп лежит в долине той.
                 Мой труп. А может, его. Наш труп.
                 Кровавая еще дымится наша рана,
                 И кровь течет-течет-течет хладеющей
                                                                   струей.
 

Мне голос был

 
1 |00010 – Мне голос был.
                 – Ей голос был!
                 – Но он звал утешно.
                 – Утешал ее.
                 – Но он говорил: иди сюда.
                 – А он не говорил, мол, оставь свой край
                 Подлый и грешный?
                 – Нет, нет, нет! Что вы!
                 – А, мол, уезжай из России навсегда?
                 – Да что вы! Я простая советская
                                                                   женщина.
                 Вот только кровь от рук отмою
                 И брошу всяческий стыд.
                 – А что он там говорил насчет нового
                                                                   имени, фамилии,
                                                                   паспорта?
                 Каких-то там наших поражений, взаимных обид?
                 – Нет, нет, нет! Я не слышала!
                 Я заткнула уши руками,
                 Чтобы этот голос
                 не смущал меня.
                 – Так-то лучше будет, красавица.
 

 
1 |00011 Вот я беру газету и читаю
                 И всю ее до строчки понимаю
 
 
                 До самой темной строчки, до прокола
                 До пустоты, до черноты, до кола
 
 
                 О, как я ее страшно понимаю
                 Вот я беру газету и читаю
 
 
                 И не могу понять
                 ни малой строчки
                 На этом месте в жизни ставят точку
 

 
1 |00012 Эти ветви над почвою плоской
                 Эти ветви над почвою тощей
                 Эти гибнущие, как цветущие
                 Словно строки в печке поющие
                 В той проклятой стране Вавилонской
                 Непонятной проклятой и плоской
                 В непонятной стране Вавилонской
                 В той, где отроки в печке поющие
                 Словно гибнущие, а как цветущие
                 Эти ветви над почвою тощею
                 Эти ветви над почвою плоской
                 Как в проклятой стране Вавилонской
 

 
1 |00013 Сухих подбросить парочку поленьев
                 Все бросит жить и обретет дрожать
                 Такая будет сила разделенья
                 Что ангел, ангел бросится бежать
 
 
                 И только я не разлечусь настолько
                 Чтобы себя руками не обнять
                 И только я, и только я, и только
                 Я только и, и только я, и только я
 

 
1 |00014 Кукует кукушка
                 Тигрица тигрует
                 Зверует зверушка
                 Существо существует
 
 
                 И всяк – незаменный
                 В местах утвержденных
                 В земле чужеземной
                 В дали отдаленной
 

 
1 |00015 Часто наш людской народ
                 Мелкой мелочью живет.
                 Лист желтеет. Осень близко.
                 Этим и живет народ.
                 Выпьет водки. Выпьет виски.
                 Этим тоже он живет.
                 Потеряет родных-близких.
                 Разве ж этим можно жить?
                 Это лучше позабыть.
                 Потому-то наш народ
                 Мертвецами не живет.
                 Их ни выкрасть, ни спасти
                 С ними нам не по пути.
 

 
1 |00016 Я огляделся вкруг себя —
                 Туда, сюда, напротив —
                 Кто в этом мире за меня
                 Кто в этом мире против
                 Кто за меня, кто против
                 Вот этот лес – не за меня
                 Ни за меня, ни против
                 Вот эти посреди небес —
                 Ни за меня, ни против
                 Вода, трава, зола и лес —
                 Ни за меня, ни против
                 Ни за меня, ни против
                 Они живут напротив
                 Вот этот пес – он за меня
                 Вот этот пес – он против
                 Жена и сын – те за меня
                 Чужие жены – против
                 Я сам – я тоже за себя
                 Хоть и немного против
                 Как те трава, зола и лес
                 Которые напротив
                 Я крикнул: Эй! Кто за меня?
                 Вперед! Нам Бог поможет!
                 Мы победим! Кто за меня?
                 Но и погибнем тоже.
                 Как те трава, зола и лес
                 Как эти посреди небес
                 Которые не против
 

Куликово поле

 
1 |00017 Вот всех я по местам расставил
                 Вот этих справа я поставил
                 Вот этих слева я поставил
                 Всех прочих на потом оставил
                 Поляков на потом оставил
                 Французов на потом оставил
                 И немцев на потом оставил
                 Вот ангелов своих наставил
                 И сверху воронов поставил
                 И прочих птиц вверху поставил
                 А снизу поле предоставил
                 Для битвы поле предоставил
                 Его деревьями обставил
                 Дубами, елями обставил
                 Кустами кое-где уставил
                 Травою мягкой застелил
                 Букашкой разной населил
                 Пусть будет все как я представил
                 Пусть все живут как я заставил
                 Пусть все умрут как я заставил
                 Пусть победят сегодня русские
                 Ведь неплохие парни русские
                 И девки неплохие русские
                 Они страдали много русские
                 Терпели ужасы нерусские
                 Так победят сегодня русские
                 Что будет здесь, коль уж сейчас
                 Земля крошится уж сейчас
                 И небо пыльно уж сейчас
                 Породы рушатся подземные
                 И воды мечутся подземные
                 И звери мечутся подземные
                 И люди бегают наземные
                 Туда-сюда бегут приземные
                 И птицы собрались надземные
                 Все птицы – вороны надземные
                 А все ж татары поприятней
                 И лица мне их поприятней
                 И голоса их поприятней
                 И имена их поприятней
                 Да и повадка поприятней
                 Хоть русские и поопрятней
                 А все ж татары поприятней
                 Так пусть татары победят
                 Отсюда все мне будет видно
                 Татары значит победят
                 А впрочем – завтра будет видно
 

 
1 |00018 Большая, но объятная страна
                 Заселена зеленою природой
                 Смотрящейся то в небо, а то в воду
                 Странна она, ей-Бог, странна она
                 Странна она, да не она одна
                 И горная безмозглая порода
                 Где кость одна, ни выходу ни входу
                 Она ведь тоже донельзя странна
                 Или другая скажем сторона
                 Столица скажем полная народу
                 Она ведь не равна тому народу
                 А может я не прав – она равна
                 Да все одно – равна, да все – странна
 

Художникам Б.К. Орловуи С.П. Шаблавину

 
1 |00019 Художник нам изобразил
                 Пространство как изнанку шара
                 Его он яростней пожара
                 Куда-то в центр устремил
 
 
                 И утверждает, что он прав
                 Что человечий глаз так видит
                 Так мало ли чего он видит!
                 Так мало ли когда он прав!
 

 
1 |00020 В ней все – Господь, не приведи!
                 И как вошла и как приветствовала
                 И наполнение груди —
                 Все идеалу соответствовало
                 И мне совсем не соответствовало
                 Я тонок был в своей груди
                 Со впадиною впереди
                 И вся фигура просто бедствовала
                 Так что – Господь, не приведи!
 

 
1 |00021 Нам всем грозит свобода
                 Свобода без конца
                 Без выхода, без входа
                 Без матери-отца
 
 
                 Посередине Руси
                 За весь прошедший век
                 И я ее страшуся
                 Как честный человек
 

 
1 |00022 Не видно ни птцы и ни врна
                 Ни звря и ни звриной же млости
                 Ни члвека ни члвеческой вльности
                 Отчизна на время затврна
                 До времени будущей вльности
 

 
1 |00023 Вот розы нежные лежат
                 В водою полной ванне
                 Свет электрический, а они
                 Как будто бы в тумане
                 И губы все мои дрожат
                 О, Господи Исусе!
                 Я нарисую их сейчас
                 И может быть спасуся
 

 
1 |00024 Знакомы аллеи старинного парка
                 По детству проведенному рядом с ним
                 Здесь в детстве стояла знакомая арка
                 А после – вазон и дитя рядом с ним
                 А после – ларек и народ рядом с ним
                 И дворник в аллеях старинного парка
                 Сбирал свои листия и рядом с ним
                 Ходило дитя по прозванью Тамарка
                 А после – Тамара Иванна и с ней
                 Дитя непонятное, с виду – еврей
 

 
1 |00025 Да, время – сумчатый злодей!
                 То есть оно с огромной сумкой
                 Куда сбирает всех людей
                 Всех умных и всех недоумков
                 А мы-то самых недоумков
                 И не считали за людей
                 Но всех уравнивает сумкой
                 О, время – сумчатый злодей!
 

 
1 |00026 Он видит сон: жена уходит
                 С каким-то юношей младым
                 Она по комнате все ходит
                 Он ж слов достойных не находит
                 Она же ласковая с ним
                 Младого ж юношу-еврея
                 Как будто даже попрекает
                 На покидаемого ею
                 Так поучительно кивает
                 Каки-то вещи собирает
                 Он ж ничего не понимает
                 Он ждет единственный тот жест
                 Который скажет – это шутка
                 Но жеста нет, а ужас есть
                 Ему становится так жутко
                 И очи застилает дым…
                 Он просыпается, находит:
                 Жена стоит, она уходит
                 С каким-то юношей младым
 

 
1 |00027 Существо существует
                 И кажет нам сущность
                 Вещество веществует
                 И кажет нам вещность
                 Большинство большинствует
                 И кажет нам вещность
                 Меньшинство меньшинствует
                 И кажет нам сущность
 

 
1 |00028 От смерти умирает человек
                 Среди пожара ль освещенный гибнет
                 Где смерти нет, но жизни есть погибель
                 В гостинице – Россия человек
                 Среди большой России человек
                 Имеет смерть, но в основном —
                                                                   погибель
                 Где освещенный жив ли человек
 

 
1 |00029 За окошком ходит тьма
                 Предо мною, я же ма —
                 ленький у окна сижу
                 Тихо, тихо порою жу —
                 тко мне у окна
                 Кажется, что вот-вот на —
                 чнется и побольший страх
                 Кто-то памятный размах —
                 нется и прикончит все
                 А жизнь дальше понесе —
                 тся
 

 
1 |00030 Девица, девица, как тебе имя?
                 У тебя дивны груди, гордишься ты ими
                 А ведь это не твое – Божье!
                 Я тоже гордился
 

 
1 |00031 Что отличает женщину от нас —
                 Так спереди наплыв груди
                 Ответный сзади выход ягодиц
                 Подобно как строенье птиц
                 Имеет принципом своим полет
 

 
1 |00032 Ночная птица там кричит вдали
                 Она, возможно, в озере ныряет
                 Ночная птица, правда, я слыхал
                 Что водоплавающей не бывает
 
 
                 Тогда, наверно, это местный дух
                 Что поселился здесь, вдали райцентра
                 Из озера, из самоего центра
                 Выходит ночью он и кличет вслух
 
 
                 Постой, постой! Сейчас иду, иду!
                 Над этим местом вместе мы покличем
                 Дай Бог, что не накликаем беду
                 Дай Бог, в другом каком, не этом месте
 

Домашнее хозяйство

(из разных сборников)

1975 – 86

 
1 |00033 Я всю жизнь свою провел в мытье посуды
                 И в сложении возвышенных стихов
                 Мудрость жизненная вся моя отсюда
                 Оттого и нрав мой тверд и несуров
 
 
                 Вот течет вода – ее я постигаю
                 За окном внизу – народ и власть
                 Что не нравится – я просто отменяю
                 А что нравится – оно вокруг и есть
 

 
1 |00034 Вот что-то ничего не стало
                 В родимых полуфабрикатах
                 А может быть, пора настала
                 Что их упадка и заката
                 Но, может, что взойдет взамен
                 Иной какой там феномен
                 Может, уже нездешний совсем —
                 Четвертьфабрикат какой-нибудь
 

 
1 |00035 Килограмм салата рыбного
                 В кулинарьи приобрел
                 В этом ничего обидного —
                 Приобрел и приобрел
                 Сам немножечко поел
                 Сына единоутробного
                 Этим делом накормил
                 И уселись у окошка
                 У прозрачного стекла
                 Словно две мужские кошки
                 Чтобы жизнь внизу текла
 

 
1 |00036 Иные посуду не моют
                 И курам не режут живот
                 И все же им счастье бывает
                 За что же такое им вот
 
 
                 За то вот на том белом свете
                 Мы сядем за белым столом
                 Как малые чистые дети
                 Они же с разинутым ртом
                 Плевки наши в воздухе ловить будут
 

 
1 |00037 Я выпью бразильского кофе
                 Голландскую курицу съем
                 И вымоюсь польским шампунем
                 И стану интернацьонал
 
 
                 И выйду на улицы Праги
                 И в Тихий влечу океан
                 И братия станут все люди
                 И Господи-Боже, прости
 

 
1 |00038 Вот в очереди тихонько стою
                 И думаю себе отчасти:
                 Вот Пушкина бы в очередь сию
                 И Лермонтова в очередь сию
                 И Блока тоже в очередь сию
                 О чем писали бы? – о счастье
 

 
1 |00039 В полуфабрикатах достал я азу
                 И в сумке домой аккуратно несу
 
 
                 А из-за прилавка совсем не таяся
                 С огромным куском незаконного мяса
 
 
                 Выходит какая-то старая блядь
                 Кусок-то огромный – аж не приподнять
 
 
                 Ну ладно б еще в магазине служила
                 Понятно – имеет права, заслужила
                 А то – посторонняя и некрасивая
                 А я ведь поэт, я ведь гордость России я
 
 
                 Полдня простоял меж чужими людьми
                 А счастье живет вот с такими блядьми
 

 
1 |00040 Вот из очереди, гады
                 Выперли меня
                 Я стоял за виноградом
                 Полакомиться мня
 
 
                 Налетели злые бабы
                 Говорят, что не стоял
                 Ну, всю очередь-то не стоял
                 Но немножечко-то простоял
                 Рядом
 

 
1 |00041 Когда б немыслимый Овидий
                 Зверь древнеримского стиха
                 Ко мне зашел бы и увидел
                 Как ем я птичьи потроха
                 Или прекрасный сладкий торт
                 Он воскричал б из жизни давней:
                 За то ли я в глуши Молдавьи
                 Гиб и страдал! – За то, за то
                 Милейший
 

 
1 |00042 За тортом шел я как-то утром
                 Чтоб к вечеру иметь гостей
                 Но жизнь устроена так мудро —
                 Не только эдаких страстей
                 Как торт, но и простых сластей
                 И сахару не оказалось
                 А там и гости не пришли
                 Случайность вроде бы, казалось
                 Ан нет – такие дни пришли
                 К которым мы так долго шли —
                 Судьба во всем здесь дышит явно
 

 
1 |00043 Вот я котлеточку зажарю
                 Бульончик маленький сварю
                 И положу, чтобы лежало
                 А сам окошко отворю
                 Во двор и сразу прыгну в небо
                 И полечу, и полечу
                 И полечу, потом вернуся
                 Покушаю, коль захочу
 

 
1 |00044 Грибочки мы с тобой поджарим
                 И со сметанкой поедим
                 А после спать с тобою ляжем
                 И крепко-накрепко поспим
 
 
                 А завтра поутру мы встанем
                 И в лес вприпрыжку побежим
                 А что найдем там – все съедим
                 И с чистой совестью уедем
                 В Москву
 

 
1 |00045 Вот я курицу зажарю
                 Жаловаться грех
                 Да ведь я ведь и не жалюсь
                 Что я – лучше всех?
                 Даже совестно, нет силы
                 Вот поди ж ты – на
                 Целу курицу сгубила
                 На меня страна
 

 
1 |00046 Вымою посуду
                 Зимним вечерком
                 Еще лучше ночью
                 Когда спят кругом
 
 
                 Мою, вспоминаю:
                 С этим вот я ел
                 С этим выпивал
                 С этим вот сидел
                 А теперь где? – нету
 
 
                 Померли они
                 Вечер посидели
                 Вечерок один
 

 
1 |00047 Веник сломан, не фурычит
                 Нечем пол мне подметать
                 А уж как, едрена мать
                 Как бывало подметал я
                 Там, бывало, подмету —
                 Все светло кругом, a ныне —
                 Сломано все, не фурычит
                 Жить не хочется
 

 
1 |00048 Когда тайком я мусор выносил
                 Под вечер, чтоб не видели соседи
                 Неподалеку, в детский сад соседний
                 Поскольку не имея, подлый, сил
                 Вставать с утра на беспощадный зов
                 Мусоросборочной святой машины —
                 Я был преступник – Господи, реши мне
                 Иль умереть, или на Твой лишь зов
                 Вставать
 

 
1 |00049 Я с домашней борюсь энтропией
                 Как источник энергьи божественной
                 Незаметные силы слепые
                 Побеждаю в борьбе неторжественной
 
 
                 В день посуду помою я трижды
                 Пол помою-протру повсеместно
                 Мира смысл и структуру я зиждю
                 На пустом вот казалось бы месте
 

 
1 |00050 В последний раз, друзья, гуляю
                 Под душем с теплою водой
                 А завтра – может быть решетка
                 Или страна чужая непривычная
                 А может быть и куда проще —
                 Отключат теплую водичку
                 И буду грязный неприличный я
                 И женщине не приглянусь
 

 
1 |00051 Я целый день с винтом боролся
                 И победить его не мог
                 Он что-то знал себе такое
                 Чего никто уж знать не мог
                 И я вскричал: Железный Бог
                 Живи себе свое тая
                 Но ведь резьба-то не твоя
                 Хоть ее отдай! —
                 Но он не поддался и на эту хитрость
 

 
1 |00052 Вы слышите! слышите – дождик идет! —
                 Да нет – это плачет сторонка восточная
                 Вся
                 Как будто рыдает труба водосточная
                 Гулкая
                 Иль примус небесный на кухне поет
                 Как будто бы кто-то узлы увязал
                 Беззлобный уже и летит на вокзал
                 Казанский
 

 
1 |00053 Вода из крана вытекает
                 Чиста, прозрачна и густа
                 И прочих качеств боле ста
                 Из этого что вытекает? —
                 А вытекает: надо жить
                 И сарафаны шить из ситца
                 И так не хочется, скажи
                 За убеждения садиться
                 А надо
 

 
1 |00054 Вот плачет бедная стиральная машина
                 Всем своим женским скрытым существом
                 А я надмирным неким существом
                 Стою над ней, чтоб подвиг совершила
                 Поскольку мне его не совершить
                 Она же плачет, но и совершает
                 И по покорности великой разрешает
                 Мне над собою правый суд вершить
 

 
1 |00055 В ведре помойном что-то там гниет
                 А что гниет? – мои ж объедки
                 За ради чтоб я человеком был
                 О, милые мои! О, детки!
 
 
                 Как я виновен перед вами!
                 Я рядом с вами жить бы стал
                 Да не могу уйти с поста
                 Я человеком здесь поставлен
                 На время
 

 
1 |00056 Вот устроил постирушку
                 Один бедный господин
                 Своей воли господин
                 А в общем-то – судьбы игрушка
 
 
                 Волю всю собравши, вот
                 Он стирать себя заставил
                 Все дела свои оставил
                 А завтра может и помрет
 

 
1 |00057 Когда я помню сына в детстве
                 С пластмассовой ложечки кормил
                 А он брыкался и не ел
                 Как будто в явственном соседстве
                 С каким-то ужасом бесовьим
                 Я думал: вот – дитя, небось
                 А чувствует меня насквозь
                 Да я ведь что, да я с любовью
                 К нему
 

 
1 |00058 О, как давно все это было
                 Как я в матросочке своей
                 Скакал младенцем меж людей
                 И сверху солнышко светило
                 А щас прохожих за рукав
                 Хватаю: Помните ли, гады
                 Как я в матросочке нарядной
                 Скакал! ведь было же! ведь правда! —
                 Не помнят
 

 
1 |00059 Выходит слесарь в зимний двор
                 Глядит: а двор уже весенний
                 Вот так же как и он теперь —
                 Был школьник, а теперь он слесарь
 
 
                 А дальше больше – дальше смерть
                 А перед тем – преклонный возраст
                 А перед тем, а перед тем
                 А перед тем – как есть он слесарь
 

 
1 |00060 А что нам эта грязь – нищтяк!
                 Подумаешь – испачкал ножки
                 А то начнешь строить дорожки
                 Их строить эдак, строить так
                 Асфальтом заливать начнешь
                 А там глядишь – да и помрешь
                 Не прогулявшись
 

 
1 |00061 Что-то воздух какой-то кривой
                 Так вот выйдешь в одном направленье
                 А уходишь в другом направленье
                 Да и не возвратишься домой
                 А, бывает, вернешься – Бог мой
                 Что-то дом уж какой-то кривой
                 И в каком-то другом направленье
                 Направлен
 

 
1 |00062 Я гуляю по Садовой
                 Дохожу до Ногина
                 Головы моей бедовой
                 Участь определена
                 Вот я на метро сажуся
                 Доезжаю до себя
                 Прихожу домой, ложуся
                 Вот она и спит уж вся
                 Бедовая
 

 
1 |00063 Бегущий, ясно, что споткнется
                 Да и идущий, и летящий
                 Да и лежащий, и сидящий
                 И пьющий, любящий, едящий
                 О первую же кость преткнется
                 Поскольку очень уж бежит
                 Идет уж очень и лежит
                 Уж очень ест и пьет, и любит
                 Вот это вот его и сгубит
 

 
1 |00064 Заметил я, как тяжело народ в метро спит
                 Как-то тупо и бессодержательно, хотя бывают и
                                                                   молодые на вид
                 Может быть жизнь такая, а может глубина выше
                                                                   человеческих сил
                 Ведь это же все на уровне могил
                 И даже больше – на уровне того света, а живут
                                                                   и свет горит
                 Вот только спят тяжело, хотя и живые на вид
 

 
1 |00065 Женщина в метро меня лягнула
                 Ну, пихаться – там куда ни шло
                 Здесь же она явно перегнула
                 Палку и все дело перешло
                 В ранг ненужно-личных отношений
                 Я, естественно, в ответ лягнул
                 Но и тут же попросил прощенья —
                 Просто я как личность выше был
 

 
1 |00066 Какая стройная мамаша!
                 Какой назойливый сынок!
                 Ну что за жизнь такая наша! —
                 Уединиться б на часок
                 А в общем жизнь – она права
                 А то б такие вот мамаши
                 Обязанности и права
                 Позабывав, устои наши
                 Поколебали бы вконец
                 И что бы было? – был пиздец
 

 
1 |00067 Вот ведь холодно немыслимо
                 Что костей не соберешь
                 А бывает соберешь —
                 Что-то кости незнакомые
                 А одни вот сплошь берцовые
                 Как у петуха бойцового —
                 Может, оно и полезнее
 

 
1 |00068 Я немножко смертельно устал
                 Оттого что наверно устал
                 Жил себе я и не уставал
                 А теперь вот чегой-то устал
                 От того ли в итоге устал
                 Иль от этого просто устал
 
 
                 А после этого в песнях поют
                 Мол, в стране у нас не устают
 

 
1 |00069 Известно нам от давних дней
                 Что человек сильнее смерти
                 А в наши дни уже, поверьте —
                 И жизни тоже он сильней
 
 
                 Она его блазнит и манит
                 А он ей кажет голый шиш
                 Его ничем не соблазнишь —
                 Он нищенствует и ликует
                 Поскольку всех уже сильней
 

 
1 |0007 °Cколько милых и манящих
                 И вполне приличных дев
                 Они пляшут, они пляшут
                 Юбки ножкою поддев
                 Гармонически трясутся
                 И с улыбкой на устах
                 Мимо рук моих несутся
                 В чьи-то там объятья – ах!
 

 
1 |00071 Бывало столько сил внутри носил я
                 Бывало умереть – что сбегать в магазин
                 А тут смотрю и нету больше силы
                 Лишь камень подниму – и нету больше сил
 
 
                 Другое время что ли было, или
                 В другом краю каком чужом жил-был
                 Бывало скажешь слово – и уговорил
                 А тут что скажешь – и уговорили
                 Насмерть
 

 
1 |00072 Пональюсь-ка жуткой силой
                 Женщина вот поглядит
                 Скажет: экий вот красивый
                 Полюби меня, едрит!
 
 
                 Я весь вздрогну, засвищу
                 Да и силу всю спущу
                 Незнамо куда
 

 
1 |00073 Отойдите на пять метров
                 А особенно девицы
                 Я щас буду материться
                 Воздуха пускать до ветру
 
 
                 Отчего? – да просто так
                 Как бы некий жизни акт
                 Спасительный
 

 
1 |00074 Я понял как рожают, Боже
                 Когда огромным камнем кал
                 Зачавшись по кишкам мне шел
                 Все разрывая там, что можно
                 Я выл, рыдал, стенал, я пел
                 Когда же он на свет явился
                 Над ним слезою я залился
                 Прозрачной, но он мертвым был
 

 
1 |00075 Он испражнялся исправно
                 Работал исправно и ел
                 И пил и все-таки счастья
                 Он в жизни своей не имел
 
 
                 Судьба к нему что ли жестока
                 Иль счастия нет вообще
                 А может быть близость Востока
                 А может быть что-то еще
 

 
1 |00076 Вот стенами отградился
                 Понавесил сверху крыш
                 Заперся, уединился
                 И позорное творишь
 
 
                 И не видишь, и не слышишь
                 Что оттуда твой позор
                 Виден, словно сняли крышу
                 И глядят тебя в упор
 
 
                 Поднял очи – Боже правый!
                 Иль преступному бежать
                 Иль штаны сперва заправить
                 Или труп сперва убрать
 

 
1 |00077 Такая сила есть во мне
                 Не выйди она вся
                 В нечеловечий запах ног
                 Убийцей стал бы я
 
 
                 И всяк сторонится меня
                 Когда бы знать он мог —
                 Бежал б мне ноги целовать
                 Что не перерезал я здесь всех
 

 
1 |00078 На маленькой капельке гноя
                 Настоян домашний уют
                 Нас мало – нас двое! нас трое!
                 Нас завтра быть может убьют
                 Тю-тютю-тю
                 Кому нужны вы, чтобы вас
                 убивать? —
                 Вы! вы сами же нас и убьете! —
                 Тю-тю-тю-тю-тю-тю-тю
                 Ну, и убьем
                 Ну и что
 

 
1 |00079 Наша жизнь кончается
                 Вот у того столба
                 А ваша где кончается?
                 Ах, ваша не кончается?
                 Ах, ваша навсегда!
                 Поздравляем с вашей жизнью!
                 Как прекрасна ваша жизнь!
                 А как прекрасна – мы не знаем
                 Поскольку наша кончилась уже
 

 
1 |00080 Птицы весело поют
                 В небе поднебесном
                 А и следом разный люд
                 Распевает песни
 
 
                 Жизнь идет. А ведь вчера
                 Думалось: Кончаемся!
                 Конец света! Все! Ура!
                 Как мы ошибаемся
                 Однако
 

 
1 |00081 На счетчике своем я цифру обнаружил —
                 Откуда непонятная взялась?
                 Какая мне ее прислала власть?
                 Откуда выплыла внаружу?
                 Каких полей? какая птица?
                 Вот я живу, немногого хочу
                 Исправно, вроде, по счетам плачу
                 А тут такое выплывет – что и не расплатиться
 

 
1 |00082 Эко чудище страшно-огромное
                 На большую дорогу повылезло
                 Хвост огромный мясной пораскинуло
                 И меня дожидается, а я с работы иду
                 И продукты в авоське несу
                 Полдесятка яичек и сыру
                 Грамм там двести, едри его мать
                 Накормить вот сперва надо сына
                 Ну, а после уж их замечать
                 Чудищ
 

 
1 |00083 Вот он ходит по пятам
                 Только лишь прилягу на ночь
                 Он мне: Дмитрий Алексаныч —
                 Скажет сверху – Как ты там?
 
 
                 Хорошо – отвечу в гневе —
                 – Знаешь кто я? Что хочу? —
                 – Даже знать я не хочу!
                 Ты сиди себе на небе
                 И делай свое дело
                 Но тихо
 

 
1 |00084 Какие тут, право, права человека
                 Когда полсезона – зима
                 Природа премудрая знает сама:
                 Какого куда человека
 
 
                 Какую кому государственну власть
                 Какие названья и сроки
                 Природы должны изучать мы уроки
                 Чтоб в самодовольство не впасть
 

 
1 |00085 Отбежала моя сила
                 На полметра от меня
                 Я лежу, ее бессильно
                 Достопамятно браня:
                 Ах ты, подлая и рыжья
                 Ну, чуть-чуточку, едрит
                 Подойди ко мне поближе!
                 А она и говорит:
                 Пшел вон, старый
 

 
1 |00086 Вот правая нога шагает —
                 Я не люблю ее
                 А левая – она больная
                 И я люблю ее
 
 
                 И все мне левое дороже
                 По этой по причине
                 Все левое – оно больное
                 Вот у меня, во всяком случье
 

 
1 |00087 Вчерашний день в трамвае проезжая
                 На миг вдруг смысл жизни потерял
                 И легкий как растительный стоял
                 Почти что ничего не перживая
 
 
                 Уже потом я осознал сознаньем:
                 Такие ценности как смысл жизни
                 Таким вот легкомысленным созданьям
                 Как человек, в отдельное владенье
                 Нельзя давать
 

 
1 |00088 Когда из тьмы небытия
                 Росток взрастает бытия
                 И возлюбляет бытие
                 А темное небытие
                 Он отрицает
                 То Бог его за это порицает:
                 О ты, кусочек бытия
                 Над бездною небытия
                 Что прищурился
 

 
1 |00089 Возле станции Таганской
                 Пополудню проходил
                 Смерть свою там находил
                 В виде погани поганской
 
 
                 Напрягая грудь и шею
                 Говорил ей: Отойтить!
                 Вот иду я к Рубинштейну
                 Кстати, вопросы жизни и смерти
                                                                   обсудить
 

 
1 |00090 Куриный суп, бывает, варишь
                 А в супе курица лежит
                 И сердце у тебя дрожит
                 И ты ей говоришь: Товарищ! —
                 Тамбовский волк тебе товарищ! —
                 И губы у нее дрожат
                 Мне имя есть Анавелах
                 И жаркий аравийский прах —
                 Мне товарищ
 

 
1 |00091 Вот с женщиной лежишь в постели
                 И соловей в окно поет
                 И все он знает наперед
                 Все про тебя – что ты скудельный
                 И женщина твоя – скудельный
                 Сосуд! да ты и есть скудель!
                 С тобой и так уже все ясно
                 А женщина – вот ей в постель б
                 Да соловья – он ей бы внятно
                 Все бы и объяснил
 

 
1 |00092 Начальников я не ругаю
                 Я просто сзади подхожу
                 За плечи тихо обнимаю
                 И ласково в глаза гляжу
                 И словно снегом посыпаю
                  так посыпаю, посыпаю, посыпаю
                  и посыпаю, и так тихо-тихо
                  и тихо, и тихо, и посыпаю
                  и посыпаю, посыпаю, посыпаю
                 И они тихо засыпают
                 На руках моих
 
 
1 |00093 Словно небесной службой быта
                 Вся жизнь моя озарена
                 То слышу под собой копыта
                 То со двора колодца дна
                 Доносится мне трепет крыл
                 Я вся дрожу и позабыл
                 Что я хотел, и мог, и должна
                 была сказать
 

Катарсис, или Крах всего святого

на глазах у детей для Елизаветы Сергеевны Никищихиной и мужского актера

1974 – 75

Прежде чем все это начнется, хотелось бы кое-что сказать. Это, собственно, не пьеса. Вернее все-таки пьеса. Но не совсем. Так это и надо понимать. В том смысле, что здесь отсутствует не сцена, а зрители. То есть опять-таки они есть, но не в том смысле – они есть постольку, поскольку что-то происходит. Не важно что. И на пределе наблюдаемого события, те, кто попались нам на глаза, то есть герои события, не имеют целевыстроенных, но лишь акциденциальные характеры. Даже больше – эти местные случайно сценические характеры сугубо технологичны, то есть они провокационны. Любые слова и жесты имеют значение только как технические средства провокационной ситуации, которая, в свою очередь, необходима только для того, чтобы что-то совершилось. Иначе говоря, для зрителя, вернее, наблюдателя, характеры наших героев не должны быть ни привлекательны, ни отрицательны, и даже вообще не должны иметь никакого значения.

Это предпосылается в первую голову актерам, но и всем прочим тоже. Хотя, конечно, если настаивать на введении в правила игры всех присутствующих, то можно оказаться перед опасностью начать и кончить этим вот самым предуведомлением, поскольку дело доходит до описания того, что должен и не должен зритель, как ему полагается вести себя и т. п., то есть описания театрального события во всей его имманентной полноте.

Так что вычеркнем, насколько это удастся, повествователя из списка действующих лиц. Прислушаемся лучше к голосам на сцене, а вернее – к голосоведению.

Итак, остаются действующие лица: Он и Она. Сначала они просто Он и Она. Потом, по ходу действия, а вернее, в ходе наблюдения за ними, они приобретают имена собственные, но для простоты при печатании (а печатаю я сам) в левой стороне текста они по-прежнему именуются Он и Она. Хотя он – это уже Дмитрий Александрович Пригов (т. е. – Я), а Она – Елизавета Сергеевна Никищихина, лицо достаточно известное. Поскольку она достаточно известна, то нет нужды объяснять, что все события, понимаемые и происходящие – вполне реальные события из реальной жизни реальной Елизаветы Сергеевны (это всякий обнаружит и сам). События эти реальны не случайно, не потому, что они подходят для некоего сценического действия, но потому, что они прямо рассказывают прямо про меня и прямо про Елизавету Сергеевну Никищихину, а не про каких-то там сценических героев Дмитрия Александровича и Елизавету Сергеевну Никищихину. Так что Елизавета Сергеевна Никищихина не играет Елизавету Сергеевну Никищихину, а она и есть прямая Елизавета Сергеевна Никищихина и знает про себя, естественно, больше и лучше, чем любой автор, даже если он и Дмитрий Александрович Пригов, и чем любой уж режиссер, с любой там знаменитой фамилией. А я, если и не играю, то вовсе не потому, что кто-то, кто лучше играет, будет играть образ Дмитрия Александровича Пригова. Нет. Боже упаси. Я просто не играю. А тот, кто будет играть, он, в сущности, играть не будет, он просто назовется Дмитрием Александровичем Приговым и будет им. То есть он не играет, а обманывает, если хотите. Но это совсем неважно. Это же не театр. Это – акция.

Так вот. Он сидит за столом и просматривает какие-то мои бумаги. Еще один свободный стул. На столе видное пресс-папье. Вещь устарелая, но тем и привлекательная и заметная. Вокруг – ничего. То есть, конечно, полно всего: кулисы, занавесы, юпитера, люстры, потолки и все прочее, чего я даже и упомнить не могу. Но они и есть то, что они есть – они просто обстановка, где все это по случаю происходит. Он сидит и просматривает бумаги. Бумаги просматривает. Возможно, что-то думает про себя – с виду ведь не угадаешь. Справа входит Она в черном платье. Она входит и видит Его.

ОНА. Здравствуйте. Вы вызывали? Я – Никищихина.

ОН (прячет бумаги в стол, возможно, это стихи). А-а-а. Елизавета Сергеевна. (Она подходит в черном платье.) Садитесь. (Она неохотно садится.) Очень рад. Очень рад. (Она не понимает или делает вид, что не понимает, чему он собственно рад.) Я позвал Вас, уважаемая Елизавета Сергеевна, чтобы сообщить Вам… (В смысле цитирует из Гоголя. Сам смеется, давая понять, что именно цитирует и именно из Гоголя. Во время этого встает и намеренно непринужденно, как в старые добрые дворянские времена, обходит ее со спины, заходит слева. Она следит за ним напряженным поворотом головы.)

ОНА. Вы, вы…

ОН (продолжая смеяться, как мы все смеемся в подобных случаях). Я шучу, шучу, дорогая Елизавета Сергеевна. Конечно же, шучу.

Меня Дмитрием Александровичем звать. (Хочет доверительно коснуться ее плеча, что так естественно. Не правда ли? Она отстраняется, что тоже естественно. Он понимает. Понимает. Стоит недолго. Идет на свое место. По ходу продолжает.) Я позвал вас, Елизавета Сергеевна.

ОНА. Я хотела бы…

ОН…чтобы обсудить с Вами…

ОНА. Мне вот повестку принесли. Вы вызывали…

ОН. Да. Да. Меня Дмитрий Александрович зовут. (Его, то есть меня, действительно зовут Дмитрий Александрович.) Я хотел обсудить с вами одну вещь. Дело несколько необычное. Да. Вот. У вас ведь муж есть?

ОНА. Муж? Есть муж. (У Елизаветы Сергеевны действительно есть муж, Евгений Антонович Козловский зовут его). При чём тут муж? Вы меня из-за мужа вызвали?

ОН. Муж? При чем тут муж? Ах, да, да. (Ведь это он помянул про мужа.) Собственно, нет. Совсем нет. А он вроде сейчас без работы?

ОНА. При чем тут это?

ОН. Да, да. Это я так. Я вас хотел спросить: вы не спешите на работу?

ОНА. Работу? Нет. Вы мне повестку…

ОН. Да, да. Меня Дмитрий Александрович зовут. (Повторяется.) Давайте-ка повестку. Так, так. (Берет повестку, которую ему протягивает получившая ее вчера днем или вечером Елизавета Сергеевна, рассматривает ее. Поднимает пресс-папье, взвешивает в руке.) Старинная вещь. Красивая, не правда ли? Сейчас уж таких не делают. У всех ведь шариковые ручки. И тяжелая, даже непонятно, зачем такая тяжелая? А? Хотите попробовать? (Протягивает ей тяжелое пресс-папье.)

ОНА (раздраженно). При чем тут пресс-папье? (И действительно – при чем тут пресс-папье?)

ОН. Ну, как хотите, я же не настаиваю. Просто я хотел сказать, что оно тяжелое. Непонятно, зачем оно такое тяжелое? (Кладет повестку под пресс-папье. Я всегда маленькие всякие бумажки дома под него кладу.)

ОНА. Вы меня…

ОН (перебивает ее уже в который раз, что за мной водится). Меня Дмитрий Александрович зовут. Я слышал, вы из театра ушли? (Имеется в виду театр имени народного артиста СССР Константина Сергеевича Станиславского.)

ОНА. Я из театра?

ОН. Да, да, из театра. Ушли.

ОНА. Ну не то чтобы ушла, просто я…

ОН. Понимаю, понимаю – режиссеры там, роли там, интриги. Понимаю, понимаю. дело сложное. Вы извините, если я…

ОНА. Почему? Я просто.

ОН. Вот и хорошо. Это даже очень хорошо.

ОНА. Что хорошо?

ОН. Что вы ушли.

ОНА. Хорошо? (Спохватывается, и действительно – пришла-то ведь не для разговоров, вернее, для разговоров, но для других: по повестке ведь.) Вы меня вызывали? Я хотела бы узнать, вы…

ОН. Меня Дмитрий Александрович зовут. (Ну и назойлив же!)

ОНА. Послушайте, причем тут все это – муж, театр, Дмитрий Александрович…

ОН. Да, да, Дмитрий Александрович. А может вас за, как это у вас называется, за профнепригодность? А? Вы ведь без образования, кажется?

ОНА. Ну причем тут образование! Я ведь…

ОН. Да, нет, нет. Я не в том смысле. Это как раз хорошо. Я вот тоже без образования. (Это он говорит неправду, так как я имею высшее художественное образование.) Я как раз вас для этого и позвал. Как раз для дела это и хорошо.

ОНА. Для дела? Какого дела?

ОН. Вы ведь без работы сейчас?

ОНА. Да, я временно…

ОН. Вот и хорошо, хорошо.

ОНА. Хорошо? Вы, вы…

ОН. Меня Дмитрий Александрович зовут.

ОНА. Вы, вы… вы, Дмитрий Александрович, меня в связи с работой вызвали?

ОН. Да. Почти. Вы ведь со сценой знакомы?

ОНА. Конечно, знакома. Вы мне роль хотите предложить.

ОН. Почти. Я вас вызвал в связи с этим… (Начинает руками изображать нечто. Показывает достаточно долго, но непонятно. Я бы и сам не догадался, что он изображает, но Елизавета Сергеевна следит внимательно, и он этим удовлетворен.) Так вот, Елизавета Сергеевна, играли ли вы когда-нибудь убийцу? (Смеется. А в это время действие, изображаемое его руками, приобретает большую определенность, то есть ясно, что там происходит некое легкое, пока и неудручающее смертоубийство, где одна рука, скажем, правая, принимая зловещий скрюченный облик, душит другую, невинную и слабую, левую, скажем. Он смеется. Она тоже. Она смеется застенчиво.)

ОНА. Нет. Не играла. Почему-то, даже сама не знаю, не приходилось. Даже сама не знаю почему, не предлагали.

ОН (продолжая легко смеяться). Хорошо. Хорошо. Это очень даже хорошо, дорогая моя Елизавета Сергеевна.

ОНА (продолжая застенчиво улыбаться). Хорошо? А почему хорошо?

ОН. Видите ли, Елизавета Сергеевна, просто дело, для которого я вас позвал, несколько необычное. Как бы вам это объяснить? Это не то чтобы роль, хотя можно и так назвать, но не совсем так. Но все-таки нужен человек, привыкший к сцене. К зрителям, хотя они тоже не совсем зрители.

ОНА. Я не совсем вас понимаю.

ОН. Давайте лучше прямо сейчас начнем, и по ходу дела вам все станет ясно.

ОНА. Что начнем? Репетировать?

ОН. Нет, нет. Я же сказал, Елизавета Сергеевна, это не совсем роль. То есть даже совсем не роль.

ОНА. Я ничего не понимаю.

ОН. Вон, видите – люди сидят. (Показывает на зал, где действительно сидят люди, много людей сидит.)

ОНА. Да, вижу, но я не думала… я думала ведь на минутку, вы, вы, Дмитрий Александрович, ведь по повестке…

ОН. Ах, Елизавета Сергеевна, забудьте о ней. Я же для дела вас вызвал! Ну повестка, ну пресс-папье. (Снова поднимает пресс-папье.) Тяжелое, черт. Непонятно, зачем такое тяжелое. Но это и хорошо. Попробуйте.

ОНА. А зачем? Для роли?

ОН. Я же сказал, что это не роль. То есть в некотором роде вы уже играете роль. Ну, в смысле люди сидят, смотрят.

ОНА. Но как же? Я же пришла только для…

ОН. И хорошо. И хорошо. Вы не должны играть. Как бы это объяснить? Люди ведь любят смотреть. Они на все любят смотреть. На что они любят смотреть больше всего? А?

ОНА. Что любят?

ОН. Убийство! Убийство, Елизавета Сергеевна! Они больше всего любят смотреть убийство!

ОНА. Убийство?

ОН. Да, да, именно убийство! Не верите?

ОНА. Я не знаю.

ОН. Ну, ладно. Вы сейчас убедитесь сами. Значит, убийцу вы не играли?

ОНА. Нет, не приходилось.

ОН. Понятно, понятно. Хорошо. Давайте, для разгону, вспомним что-нибудь из личной жизни. Если не убийство, то что-нибудь такое, ну, мучили вы кого-нибудь?

ОНА. Я?

ОН. Конечно, вы. Вы же должны убивать!

ОНА. Я? Убивать?

ОН. Вы, вы. Ну, это потом. Мучили, может, там кого в детстве.

ОНА. В детстве?

ОН. В детстве, в детстве. Дети ведь такие жестокие.

ОНА. Да, дети действительно непонятно почему жестокие такие. Даже страшно иногда бывает.

ОН. Вот видите. Вот видите. Так может мучили кого? Птичку, может быть? Кошку, там.

ОНА (вспоминает). Кошку?

ОН. Кошку, кошку.

ОНА (вспоминает). Кошку. (Уже ясно вспоминает.) Да, да. (Она вспомнила, вспомнила, было дело.) Да, да. Кошку. В детстве у меня кошка была.

ОН. Вот и хорошо. Вот и хорошо. Рыжая? Кот?

ОНА. Да, да. Рыжий кот. Ласковый такой. И вот я, помню (движения ее становятся артистичными, она входит в образ, начинает играть, как она играла, и играла неплохо, Антигону, например, даже очень хорошо, или Вассу Железнову – еще лучше: хотя, трудно сказать, что лучше) маленькая я была, ну, маленькая-маленькая, даже для своего возраста такая маленькая. Меня еще крохотулечкой звали (смеется. И правильно, что смеется. Елизавета Сергеевна и сейчас росту невеликого. А зачем он нужен – рост-то? Вон сколько дылд понавыросло, а пользы?), маленького была росточку, да и несмышленая. Несмышленая была. А вот на всякие такие штучки там, как, впрочем, и все дети – ну, просто дьявольская какая-то выдумка была. И бессердечие. Ох, какие жестокие дети. Ох, какие жестокие.

ОН. Да, да, жестокие, жестокие.

ОНА. Жестокие! Жестокие! Представляете?

ОН. Представляю! Представляю! Сам такой же был! Я вам потом тоже расскажу. И ведь любили кота-то?

ОНА. Да! Да! Любила. Как я его любила! Как я его любила! О, жестокая человеческая натура! Особенно дети! И я тоже!

ОН. Да, да и вы тоже!

ОНА. Маленькие с виду, ангелочки – а какая жестокость! Чудовища просто!

ОН. Ну что вы. Вы же были, наверно, доброй девочкой.

ОНА. Нет! Нет! Не защищайте меня! Я очень жестокий человек!

ОН. Ну что вы! Ну что вы!

ОНА. Да, да. И тогда в детстве тоже. Жестокая была. Когда родители уходили из дома, брала я бедного котика на руки, ласкала – как жестоко! – ласкала: Котик ты мой! хорошенький ты мой, лапонька моя! (Одной рукой изображает любимого котика, а другой – свою собственную руку.) Прелесть ты моя! – а потом – страшно вспомнить! начинала в рот ему запихивать капусту!

ОН. Ай-яй-яй! Капусту? Кислую?

ОНА. Кислую, кислую, а вы…

ОН. Продолжайте, продолжайте. А кот…

ОНА. А кот, бедненький мой, сопротивляется, сопротивляется! Кошка ведь! Беззащитная ведь!

ОН. Да, да, беззащитная!

ОНА. Вот, вот, беззащитная. Кошка ведь. Зажимает свой ротик!

ОН. Вот так? (Тоже изображает своей левой рукой, которая была жертвой в предыдущем изображении, как котик Елизаветы Сергеевны зажимает ротик.)

ОНА. Да, да! А я ему сую, сую! А он сопротивляется. А я ему сую, сую! У него ведь сбоку зубов нет! Грызун ведь! Дырка там! (Уже показывает на своем лице, обнажая зубы, где, кстати, никаких дырок нет – ведь она же не грызун!) А я ему сую, сую! А он давится, бедный! Бедненький! А мне жалко его. Сама же мучаю и самой же жалко! Боже!

ОН. И слезы льются, а он царапается.

ОНА. Да, да, плачу! А он царапается. И кровь течет по рукам!

ОН. Да, да. По правой руке, а на левую вы варежку одевали.

ОНА. Да, да, варежку. (Запинается.) А откуда вы знаете?

ОН. Ах, Елизавета Сергеевна! Елизавета Сергеевна! Как это скверно!

ОНА. Но ведь в детстве, хотя и сейчас.

ОН. Да не то, не то. Я не о том! Скверно. Боже мой! Это же я написал!

ОНА. Что вы написали?

ОН. Это же я написал. Всю эту историю про кота, капусту, варежку.

ОНА. Как вы?

ОН. Ну да. Это мой рассказ. Понимаете. Мой рассказ!

ОНА. Вы, вы же… Но вы же меня…

ОН. Это я написал, Елизавета Сергеевна! Я! Это со мной было, я и написал.

ОНА. Но это же я сама…

ОН. Нет, нет, я написал. Я вас ведь не об этом просил. Это чушь какая-то.

ОНА (желчновато). Значит, вы автор. Понятно, понятно.

ОН. Что вам понятно? Что вам понятно.

ОНА. Все понятно. Вы автор. Вот людей и собрали. Авторский вечер, так сказать. (Хочу заметить, что Елизавета Сергеевна напрасно иронизирует по поводу авторства. Это нехорошо. Нехорошо. Историю про рыжего кота действительно сочинил я, поскольку в детстве у меня был именно такой рыжий кот, которого я по непонятной детской жестокости, уже описанной так выразительно Елизаветой Сергеевной, не только что кормил вышеупомянутой кислой капустой – это пустяки просто! – но, бывало, сажал в авоську, авоську привязывал к веревке, веревку прикреплял к крюку, который непонятно зачем пустовал посередине потолка в коммунальном коридоре, закручивал веревку, потом отпускал ее, веревка вместе с авоськой и незаслуженно мучаемым котом раскручивалась со страшной силой, и когда я вынимал животное из авоськи, оно, не чуя ни единой из своих четырех ног, слабовольно брело в неизвестном для него направлении, поминутно спотыкаясь само о себя, падая и бьясь мягкой мордочкой об пол, правда, небольно. Я не знал, откуда Елизавета Сергеевна узнала про это, поскольку я ей читал только свои стихи и пьески. А прозу не читал – помню точно. Но это неважно. Это так. Продолжим. Дмитрий Александрович начинает раздражаться и даже покрикивать на Елизавету Сергеевну, что выглядит из зала как-то неприятно.)

ОН. Нет, Елизавета Сергеевна, люди как раз из-за вас пришли.

ОНА. Из-за меня?

ОН. Ну да. Кто бы на меня пришел? Кто я? А на вас пришли. А вы…

ОНА. Что я?

ОН. Да ладно. Давайте еще разок попробуем. А? Ведь все равно уже пришли.

ОНА. Я не понимаю, что вы от меня хотите.

ОН. Убийства, убийства, понятно?

ОНА. Ну, понятно – вы хотите какого-то убийства.

ОН. Да нет, все дело в том, что не я хочу, а люди хотят. Они пришли посмотреть. А что они больше всего любят смотреть?

ОНА. Вы говорите, что убийства.

ОН. Вот именно. Вот именно. Они любят смотреть убийство. Но они пришли смотреть не убийство в театре. То есть они пришли именно смотреть спектакль, но я хочу показать им нечто иное.

ОНА. Так что же вы хотите?

ОН. Это… Это неважно пока. Потом, потом вы сами поймете. Давайте попробуем еще раз.

ОНА. А что же я должна пробовать?

ОН. Ну хотя бы… хотя бы вот. Вот. Давайте вот это: у одной девочки была стрекоза.

ОНА. Стрекоза, и что?

ОН. Вот, стрекоза была. Любимая.

ОНА. Любимая.

ОН. Любимая. Она ее в руке носила.

ОНА. Да, да, в руке носила.

ОН. А вы подошли к ней и сказали: Покажи мне стрекозу.

ОНА. Да, да, подошла и сказала: Покажи мне стрекозу? (Снова начинает вспоминать этот случай из своей детской жизни.)

ОН. Девочка и говорит вам: А зачем? А вы что?

ОНА. Да, да, а я ей говорю: Посмотреть хочется. Мне посмотреть хотелось.

ОН. Нет, нет, Елизавета Сергеевна, вам ведь совсем не этого хотелось.

ОНА. Ну, ну мне хотелось…

ОН. Вот, вот, вам хотелось совсем не этого.

ОНА (решаясь на откровенность) Да, да, мне не этого хотелось. Мне было завидно (с нарастающим горько-сладковатым возбуждением), даже отвратительно завидно, что у нее есть любимое что-то, любимая стрекоза. И откуда это у ребенка! Какая жестокость!

ОН. Да, да, жестокость!

ОНА. А расчетливость какая! Какая расчетливость! Я ей и говорю: Выпусти стрекозу, я только посмотрю! А сама прямо дрожу, дрожу! (Елизавета Сергеевна и впрямь начинает почему-то дрожать.) А девочка, видимо, почуяла что-то, у нее губки подергиваются.

А я сладенько так: Ну, милая, ну, выпусти, ну, покажи! О, коварство какое! Представляете!

ОН. Представляю! Очень даже представляю! Я сам такой! Вы потом увидите!

ОНА. Да. Да. А девочка смотрит на меня и словно завороженная, помимо своей воли разжимает ручку. А стрекозка, такая легкая, такая прозрачная, беззащитная такая, ползет по доверчивой ручке! (В это время Дмитрий Александрович с дальнего угла стола, насколько позволяет размах его неогромной руки, начинает изображать пальцами, как ползет прозрачная девочкина стрекоза, да так похоже! это я умею, я очень ловко показываю пальцами всякие живые существа на стене там, на столе там, и просто в воздухе. А Елизавета Сергеевна смотрит, словно видя воочью эту стрекозу, эту девочку, себя, и усиливает волнение в голосе и дыхание в груди.) А я смотрю и чувствую, как поднимается у меня в душе мерзкое, отвратительное, леденящее торжество! Господи! Я сжимаю ручонки, удерживаюсь, удерживаюсь и… (Голос ее на этом самом «и!» походит уже на взвизгивание, и к тому самому моменту, как рука-стрекоза вместе с этим самым «и!» подползает к старинному, тяжеленному пресс-папье, Дмитрий Александрович стремительным движением правой свободной руки, которая, помните, раньше уже душила левую руку самого Дмитрия Александровича, эта правая рука стремительно хватает пресс-папье и со страшной силой ударяет о стол перед самым носом стрекозы и Елизаветы Сергеевны, уже наклонившейся для своего, не менее страшного удара.)

ОН (в тон «и!» Елизаветы Сергеевны). А-а-а-х! (Елизавета Сергеевна отдергивает голову, с очумелым непониманием смотрит на Дмитрия Александровича, застывая на некоем душевном острие, так что любое легкое дуновение может качнуть ее и даже сбросить в ту или иную сторону.)

ОН (выдержав паузу). Нет, нет. Скверно! Скверно! Очень скверно! Еще сквернее! Ужас какой-то!

ОНА. Что? Что?

ОН. Это же ужасно! Как в самом отвратительном провинциальном театре! Да вы играли когда-нибудь на профессиональной сцене?

ОНА. Я… я… я…

ОН (передразнивая). Я, я, я! Стыд! Люди кругом!

ОНА. Люди? Да ведь это так и было!

ОН. Что вы плетете! Что вы плетете! Это же я написал! Я! Это снова мой рассказ! Господи!

ОНА. Ага. Значит, опять вы.

ОН. Я, я.

ОНА. Автор, значит.

ОН. Автор, автор. Я написал.

ОНА. На сцену, значит, вышли.

ОН. При чем тут сцена!

ОНА. Ну как же – сам написал, сам прочитал, сам раскланялся. Все сам.

ОН. Да нет же! Я же вам объяснил! Просто мне хотелось!

ОНА. Ему хотелось! Хотите! А я тут при чем?

ОН. Подождите, подождите. Вы не волнуйтесь.

ОНА. Я и не волнуюсь.

ОН. Вы такая впечатлительная.

ОНА. Впечатлительная?

ОН. Ну да. Прямо с пол-оборота заводитесь. Но это и хорошо, это как раз хорошо.

ОНА. Что вы все твердите: хорошо, хорошо.

ОН. Конечно, хорошо. Разве плохо? Вот вы и убить, оказывается, можете. Очень хорошо.

ОНА. Кого убить?

ОН. Ладно, ладно. Это потом. Давайте еще разок.

ОНА. Что, еще какой-нибудь ваш рассказ.

ОН. Ах, какая вы язвительная. Но это хорошо. Нет, давайте про вас.

ОНА. Что про меня?

ОН. У вас ведь мужа, кажется, Евгением Антоновичем зовут?

ОНА. Да. А при чем тут муж?

ОН. А дочка Катенька, да?

ОНА. Да. А при чем тут Катенька?

ОН. Дочка ведь от первого брака?

ОНА. Но при чем…

ОН. Вот видите, вот видите. Не от Евгения Антоновича. А это ведь сложно. Ведь так? Сложно.

ОНА. Что сложно?

ОН. И вы ее любите, Катеньку, очень любите?

ОНА. О чем вы?

ОН. Очень любите. Ну да это и естественно.

ОНА. Конечно, естественно. Она же моя дочка.

ОН. Я и говорю, я и говорю. А ведь девочка практически без отца. Отец-то ведь уехал. А отчим – это дело сложное.

ОНА. О чем вы?

ОН. Ведь отчим же, отчим. Не отец же. Подумайте!

ОНА. Но он к ней хорошо относится.

ОН. Хорошо-то хорошо. Все мы хорошо относимся. А ведь чужой. Девочка ведь ему чужая.

ОНА. Да что вы такое говорите?

ОН. Как что? Ведь ребенка любить надо. Любить. Хорошее отношение – это так. Ничего. Вот она из школы возвращается, а он ее ведь не пошел встречать. Ведь не пошел.

ОНА. Ну почему? Я, правда, не знаю.

ОН. Вот видите – не пошел. Не пошел. А она ведь маленькая, одна возвращается.

ОНА. Господи, о чем вы?

ОН. Как о чем? Ведь маленькая, второй класс только. Всех ведь детей родители встречают. Мало ли что может случиться.

ОНА. Господи, о чем вы?

ОН. Вот она идет (той же рукой-стрекозой с того же дальнего угла стола начинает изображать, как маленькая Катенька идет из школы по улице Вучетича, а вторая рука, неприятно скрючившись, откуда-то пока издалека, но по той же самой улице Вучетича, начинает приближаться к второкласснице Катеньке), а навстречу, прямо по улице Вучетича…

ОНА. Господи! Какого Вучетича.

ОН. Ну, улица Вучетича. Вы же на улице Вучетича живете?

ОНА. Да, да, Вучетича.

ОН. Ну вот, я и говорю, а навстречу по улице Вучетича…

ОНА. Перестаньте!

ОН…навстречу по улице Вучетича идет неприятного вида субъект, кепка на глаза, руки в карманах, оборванный, обтрепанный, он издали следит за Катенькой.

ОНА. Перестаньте! (Но внимательно и напряженно следит за событиями, развертывающими на улице Вучетича.)

ОН. Идет прямо на нее, а она ничего не подозревает. Ребенок ведь!

ОНА. Перестаньте!

ОН. Она перепрыгивает через лужицы и что-то там напевает: Тра-ля-ля!

ОНА. Господи!

ОН. А Катенька прыгает и напевает: Тра-ля-ля!

ОНА. Господи!

ОН. И тут злодей, поравнявшись с Катенькой, быстро оглядывает улицу Вучетича…

ОНА. Господи! Причем тут Вучетич?

ОН…злодей выдергивает руку из кармана и… (Тут рука-злодей, поравнявшись с рукой-Катенькой хищно и стремительно хватает Катеньку за шейку!)

ОНА. Стой! Стой! (Елизавета Сергеевна двумя своими маленькими, но цепкими руками вцепляется в злодея и изо всех сил оттаскивает от Катеньки. Но в это время Дмитрий Александрович неожиданно быстро и метко впивается зубами в нежную детскую шейку. Елизавета Сергеевна, не помня себя, кричит: «А-а-а!» – хватает пресс-папье и заносит его над головой Дмитрия Александровича. Ее рука застывает у слегка лысеющего его затылка. Пауза. Елизавете по-прежнему страшно, но по-другому. Пауза. Дмитрий Александрович ждет, ждет. Ждёт. Снова ждет. Долго ждет. Потом, неудобно выворачивая голову и отцепляясь от Катеньки, смотрит на занесенное над ним пресс-папье, затем на Елизавету Сергеевну, снова на пресс-папье, снова на Елизавету Сергеевну.)

ОН. Ну, ну. (Она не шевелится, только начинает дрожать от напряжения.) Ну, ну.

ОНА (сдавленным голосом, но уже приходя в себя). Зачем… зачем вам это нужно, Дмитрий Александрович?

ОН (медленно выпрямляется, оправляет рукава, берет у Елизаветы Сергеевны пресс-папье, крутит его, смотрит на него, ставит на место). Да-а-а. Да-а-а-а. (Молчит.). Да-а-а. Ох, это женское любопытство! Связался же я с вами! Разве можно так дело делать!

ОНА. Какое дело?

ОН. Какое? Какое? Так дела не делают! На лавочке надо сидеть, возле дома! Семечки лузгать! Сплетничать! Вот там свое любопытство и удовлетворите!

ОНА. Что вы такое говорите? Я могу и уйти.

ОН. Вот и идите, идите домой, на лавочку!

ОНА. Да, я пойду пожалуй.

ОН. Постойте. Вас все равно не выпустят.

ОНА. Как это?

ОН. Не выпустят без моего разрешения. Да вы постойте. Вы не волнуйтесь. В этот раз вы все равно еще не должны были…

ОНА. Что не должна?

ОН. Неважно. Потом поймете. Но надо сказать, что сейчас было уже почти то самое. Почти то самое. Почти хорошо. (Улыбается). Хорошо. У вас получится. Вы это можете.

ОНА. Что вы все время загадками говорите? Что у меня получится?

ОН. Какие загадки, Елизавета Сергеевна? Я же вам говорил, что мы тут не спектакль разыгрываем.

ОНА. Кто это мы.

ОН. Ну, вы и я.

ОНА. Я?

ОН. Это пока неважно. Вот вы знаете, Елизавета Сергеевна, что такое катарсис?

ОНА. Конечно, знаю.

ОН. Вот, конечно, и не знаете.

ОНА. Знаю.

ОН. Да, нет, не знаете. Все думают, что катарсис – это трагедия, страсти, герой погибает, а жизнь продолжается! И все глотают светлые слезы восторга. А глотают-то вовсе не потому, что жизнь продолжается. Нет! Нет! Это выдумка всяких там шекспироведов. Нет! Зритель просто всегда знает: вот актер умер, а сделал шаг в сторону – и снова жив! снова стоит улыбается! цветы, аплодисменты! И зритель все это на свою жизнь пересчитывает: значит и в жизни так: смерть, ужас, страх! А вроде бы всегда есть некая возможность сделать шажок в сторону – и снова жив! Стоишь в некоем райском пространстве среди ада! Легко, весело, и мухи не кусают! А нет этого в жизни! Нет! Нет! Нет!

ОНА. Да что вы так волнуетесь?

ОН. Потому что нет, нет этого в жизни! Нет! Нет! Ложь! Подлый обман! Все обманывают! Великие художники! Аплодисменты! Цветы! Пушкины! Памятники!

ОНА. Да что вы так волнуетесь? Причем тут Пушкин?

ОН. Ах, Пушкин при чем? Узнаете! Узнаете! Ложь все! Все рады быть обманутыми! А тех, кто им правду говорит – тех гонят, пинают. Вон, говорят, Пушкин!

ОНА. Вы о ком?

ОН. О ком! О ком! Катарсис – это ложь! И искусство тоже – ложь! Ложь! И все эти великие, в лавровых веночках – лжецы и проходимцы! Они умерли! Но они умерли ради себя, а не ради искусства. А мы с вами представим здесь искусство реальное, как жизнь! Без обмана! (Здесь следует ремарка, воспроизведение которой в сценическом действии, я понимаю, невозможна, тем более, что она касается не самого действия, не актеров, а нас с вами, хотя, я забыл, я же на сцене. Дело в том, что зрители, вернее, люди, собравшиеся в зале, должны быть мало заинтересованы во всех этих утомительных перипетиях и взаимоотношениях Елизаветы Сергеевны и Дмитрия Александровича, то есть меня. Они пришли смотреть, вернее им приготовляли, как уже не раз было помянуто со сцены, единоразовую и быструю реакцию. Их даже должно все остальное решительно утомлять. И действительно – чушь какая-то! Но дело это, акция, новое, во всяком случае, для нашего региона, и естественно, что Елизавета Сергеевна явно не готова. Ее даже толком не предупредили. Но ведь если бы предупредили, так она бы и не пришла. Дело-то новое, непонятное, для непривычного – чушь, идиотизм, издевательство, а для некоторых даже – крах всего святого! Но мы все-таки решились. И так как дело непривычное, новое, то поэтому и весь этот длинный сыр-бор. Но если само значение намечающейся акции перевешивает тягомотину словесной подготовки, то, как мне представляется, как замышлялось, задержавшийся зритель будет полностью вознагражден за терпение. Вот и все. А теперь скорее за дело.)

(Дмитрий Александрович возбужден, а Елизавета Сергеевна, не понимая причин его возбуждения, тем не менее сама поддается этому чувству и тоже переходит на повышенный тон.)

ОНА. Что это вы все твердите: мы! Кто это такие?

ОН. Я и вы.

ОНА. А-а-а. Вы и я.

ОН. Да, да! Я, я, я и вы.

ОНА. Понятно! Вы, вы и я.

ОН. А кто же еще! Вот мы одни на сцене. А там люди.

ОНА. Понятно, понятно. Подготовились вы хорошо. Да и методы у вас тоже соответствующие.

ОН. Какое это имеет значение! Вы все никак не можете понять, что нужно.

ОНА. Ах, как же нам понять (делает весьма театральный жест, ведь актриса все-таки, а актрисы, как и актеры, впрочем – всегда актрисы).

ОН. Вот этого как раз и не нужно (передразнивает ее жест и интонацию). Ах, как же нам понять! Вот этого как раз и не нужно. Это там, в театре нужно. А не здесь. Как в вас это въелось! Да не только в вас. Во всех. И в них тоже (указывает на зрительный зал, в который, естественно, тоже, и не по его вине, въелись эти традиционные представления о… ну, в общем обо всем). Во всех. Вы же сами видите. Их же миллионы! Миллионы. И чтобы перевоспитать эти миллионы, и не веками там, когда это все уже не нужно будет, когда все может и погибнуть уже, чтобы перевоспитать, приходится применять методы, с традиционной точки зрения, непривычные, что ли, насильственные, что ли. Но ведь люди кругом сидят, они же видят, вон их сколько, что все для пользы дела.

ОНА. Понятно, понятно. Но видно я трудновоспитуемая. Я не понимаю, что вам нужно. Я пойду, пожалуй.

ОН. Постойте. Я же сказал, что вас не выпустят. (Пауза.) А ведь у вас уже хорошо стало получаться. Ей-богу, хорошо.

ОНА. Ах, значит, я все-таки не безнадежная.

ОН. Конечно, конечно. Если бы я не верил в вас, я бы вас и не пригласил.

ОНА. Ну да, вы ведь все заранее узнали, вынюхали.

ОН. Опять вы! Ну, какая разница. Вы ведь человек известный – и так все известно. Я же объяснил вам, что дело непривычное, новое, естественное, что к нему и подготовиться надо тщательно. А куда вы спешите? Вас что, муж ждет?

ОНА. При чем тут муж?

ОН. Ну, в смысле, не знает, что вы ушли. Беспокоиться начнет. Разные ведь бывают. Есть ведь такие ревнивые. Ужасно бывают ревнивые. Может, и следит уже за вами.

ОНА. Это вы следите, а он все знает от меня самой.

ОН. Знает?

ОНА. Да, знает.

ОН. Точно?

ОНА. А что вы за него беспокоитесь?

ОН. За него? Помилуй Бог! Я за вас беспокоюсь. Разное ведь может быть.

ОНА. Что может быть?

ОН. А может быть уже и есть.

ОНА. Что есть? О чем вы?

ОН. Всякое, разное. Но раз знает – то хорошо. Хорошо. Очень хорошо. Прекрасно. А то знаете…

ОНА. Что знаете?

ОН (игриво). Вы ушли, а в это время к нему (еще игривее, тем голосом предвкушения реакции слушателя, каким мы рассказываем анекдоты, и вправду, ситуация ведь анекдотная), а в это время к нему идет соседка (многострадальными и многоопытными своими пальцами опять-таки с того самого дальнего ушла стола показывает, как к Евгению Антоновичу в отсутствие Елизаветы Сергеевны, которая сейчас сидит здесь, перед нами идет молодая, стройная, пышущая здоровьем и азартом белокурая соседка. Соседка идет, а Дмитрий Александрович посмеивается, и так приятно он посмеивается, так легко и прямо-таки артистично изображает чуть подпрыгивающую от переизбытка юного здоровья походку белокурой соседки, что Елизавета Сергеевна тоже невольно начинает улыбаться). А к нему в это время идет соседка.

ОНА (продолжая улыбаться). У нас много соседок.

ОН (тоже улыбаясь). Много-то много, но одна, самая привлекательная. Та, которая как раз над вами, молодая, красивая. У-у-ух.

ОНА (продолжая улыбаться, но несколько удивлена). Да. Молодая. Над нами.

ОН (продолжая улыбаться). И красивая. Красивая. Вы забыли. Очень красивая.

ОНА (продолжая улыбаться). Почему же забыла. Да, красивая. Но таких красивых полно.

ОН (продолжая улыбаться). Полно-то полно. Но эта рядом. Наверху.

ОНА (продолжая улыбаться). И рядом полно.

ОН (продолжая улыбаться). Полно-то полно. Но рядом и красивая, и незамужняя. Развелась. Незамужняя ведь? А?

ОНА (продолжая улыбаться, но уже несколько натужно). Ну да, незамужняя. А что?

ОН (продолжая улыбаться по-прежнему). Нет, ничего. И ведь тоже артистка. Но молодая. И красивая. И талантливая. Ее еще Ефремов отметил.

ОНА. Ну и что. Подумаешь тоже. Ефремов!

ОН. Вы ведь в кооперативном доме ВТО живете?

ОНА. Да, в кооперативном. Вы значит и это…

ОН. Что вы, что вы. Ведь так нетрудно догадаться. Вы ведь артистка. Она тоже артистка. Талантливая.

ОНА. Кто она?

ОН. Ну, соседка. (Снова смеется.) Это ладно. Это я так про нее. Да-а-а. (Смотрит на часы.) Э, да мы с вами задержались. А муж знает, куда вы пошли? Вроде дело такое, как бы это выразиться, деликатное – по повестке ведь.

(Да, пока не поздно, хочу принести свои извинения Евгению Антоновичу Козловскому, мужу Елизаветы Сергеевны, в том, что я без его ведома воспользовался достоверными и даже тайными событиями из его жизни, которые пока неизвестны и самой Елизавете Сергеевне. Но что поделаешь, это необходимо для правды и истинности нашей, то есть моей, акция. Приношу извинения и дочери Елизаветы Сергеевны, Катеньке, которая ей сейчас и ни к чему, но вырастет и, не дай Бог, попадется ей на глаза эта штука – вот и прочтет, может, и поймет даже мотивы, меня побудившие, пойти на это. Извиняюсь также и перед псом Елизаветы Сергеевны Атосом, который, правда, еще не упоминался. Но чем черт не шутит, глядишь, и возникнет необходимость в его появлении.)

(Дмитрий Александрович усаживается половчее, смотрит прямо в лицо Елизавете Сергеевне.)

ОНА. Знает, конечно.

ОН. Точно?

ОНА. Точно, точно. Вы не волнуйтесь.

ОН. Ну, прямо гора с плеч.

ОНА. Мы с ним вполне откровенны.

ОН. Во всем?

ОНА. Во всем. Вот когда вы его вызывали, он мне всякий раз говорил. Мы советовались. А когда приходил, все пересказывал.

ОН. Интересно, интересно. И что же это он пересказывал? Интересно.

ОНА. Я сейчас уж и не помню. Все пересказывал.

ОН. А все-таки интересно, что же это он мог пересказать.

ОНА. А что, нельзя было?

ОН. Отчего же. Правда, я не знаю, можно или нельзя. Но все же интересно, что он пересказывал. Прямо захватывающе интересно.

ОНА. А что там интересного. Вы же сами все знаете.

ОН. Но ведь Евгений Антонович человек артистичный, и рассказы, наверно, захватывающие были? А? Небось, насочинил с три короба? А вы и поверили.

ОНА. Да нет, он рассказывал очень обыденно, просто все, как было. Когда ему в следующий раз идти. Мы уж шутить даже начали: как на встречу с любовницей спешит.

ОН. С любовницей? Интересно.

ОНА. Да, с любовницей.

ОН. С любовницей? (Смеется.) Прямо так и говорил. Ну, наглец. (Смеется.)

ОНА. Да. (Тоже смеется.) Вы уж извините. С любовницей.

ОН (продолжает смеяться). Да что же мне извинять. Значит, с любовницей? Ишь ты.

ОНА (продолжает смеяться, но не очень уверенно). С любовницей, а что, может, мне не надо было вам говорить, но я думала, что вы такой.

ОН. Что вы, что вы, Елизавета Сергеевна. Я не о том. (Перестает смеяться, молчит, а потом серьезно, даже участливо.) А ведь я его, Елизавета Сергеевна, не вызывал.

ОНА. Как это? Он точно говорил, что к вам.

ОН (издали, легонько, что сначала не понять, но потом становится абсолютно ясно, снова начинает изображать стройный и обольстительный ход соседки). Помилуй вас Бог, Елизавета Сергеевна! Я же вам объяснил, даже теоретическую базу, можно сказать, подвел, может, и не столь умело, но все-таки, что я вас вызвал для вполне определенного дела, исключительно для дела, вызвал как автор, если можно так выразиться, то есть хотел с вами… (Соседка продолжает идти.) А прочих я даже и права никакого не имею вызывать. Кто я? Что я? Я своим делом занимаюсь. А ведь ваш муж, Елизавета Сергеевна (соседка продолжает идти), мужчина видный, независимый, кто я для него, он сам кого хочешь может вызвать! Да что вызвать! К нему побегут! Вы же знаете, Елизавета Сергеевна (соседка продолжает идти), женщины его прямо издалека… (Елизавета Сергеевна растерянно поначалу слушает его, в то же самое время с нарастающим вниманием следя за неумолимым ходом стройной соседки к ее единоутробному мужу, Евгению Антоновичу, сначала сомневаясь, но постепенно прозревая, утверждаясь в своем прозрении, расширяя глаза, уже почти не слушая воркование Дмитрия Александровича, что-то бормоча себе под нос, не то: «Как же это?», не то: «Да, нет же!», не то: «Но ведь!» Так она вживается, вживается в происходящую на столе акцию предательства, потом хватает пресс-папье и с дикой силой опускает его на стол прямо перед самой соседкой, поперек ее хода.)

ОНА. Перестаньте! Перестаньте!

ОН (отдергивая руку и дуя на нее, на руку. Улыбается). Ой, ой. Чуть не убили соседку. А вы это можете. Теперь я вижу, что можете. И правильно. Убили бы и за дело. За дело (по-прежнему улыбаясь, встает и уже своим собственным шагом продолжает грациозное движение соседки). Убили бы – и за дело. И правильно. Правильно. Так и надо. (Елизавета Сергеевна заворожено следит за ним, когда он заходит за ее спину. Она следит сначала через правое плечо, потом, когда он уходит от нее влево, за спину, чуть даже в глубь сцены – она следит за ним через левое плечо, притом не выпуская из своей правой руки пресс-папье: медленно поднося его к груди и прижимая к себе.)

ОН (по-прежнему соседка). Ну вот. Я пришла (оборачивается к Елизавете Сергеевне и ждет от нее ответа). Ну вот, я пришла. Ну же. (Елизавета Сергеевна замерла, следит за ним, но не понимает, чего Дмитрий Александрович ждет от нее.) Отвечайте же. Ну вот, я пришла.

ОНА (не своим, в смысле своим, но очень уж не похожим на свой обычный голос голосом). Что отвечать?

ОН (голосом, совсем немного отличающимся от голоса соседки, то есть его голоса, изображавшего соседку, теперь голос чуть отличается, но ровно настолько, чтобы не выйти полностью из образа). Вам лучше знать, что он говорит.

ОНА. Он? Кто он? Ах, да. Он. Он. Он говорит. (Проводит левой рукой по лбу, затем ведет ее ото лба к углу рта, там рука и застывает.) Он отвечает. Да, да. Отвечает. Проходи, проходи. давай, помогу раздеться.

ОН. Раздеться? Ха-ха. Что? Сразу же халат снимать?

ОНА. Ах да, да. Она же в халате.

ОН. В синем таком, махровом.

ОНА. Да, да. В синем. Проходи в комнату. Чаю хочешь?

ОН. А Лизка-то твоя где? Опять загуляла? Хороша.

ОНА. Кто? Ах да, да. Ее нет, проходи, не бойся.

ОН. Я и не боюсь. Еще не хватало бояться. Не боюсь я, а устала, устала, понимаешь. Устала. Скрываться, унижаться. Господи. Лебезить, притворяться – перед кем! Было бы перед кем! Перед Лизкой!

ОНА. Опять ты об этом. Надоело. Замолчи.

ОН. Ну что вы так грубо? Помягче, поласковей.

ОНА. Нет, он всегда так говорит.

ОН. Ну, раз всегда, так и ладно. Тебе не хочется слушать, а я устала! Устала! Я не могу так больше! Это же отвратительно! И Лизка твоя!

ОНА. Почему моя?

ОН. А чья же она? Моя, что ли? Дура же, дура. Дура! И бездарь. Вон из театра поперли.

ОНА. Ну, бездарь. Ну, поперли. Что же, я виноват, что ли.

ОН. Я и говорю. На тебе все и выезжает. Ну и бездарь! Не видеть, как под твоим носом муж с другой бабой… И я тоже хороша. Связалась! Надоело. Решай, либо я, либо она. Ой, эта собака! Чуть не наступила! (Дмитрий Александрович изображает, как соседка ногой пинает собаку.) У вас ведь терьерчик?

ОНА. Да, терьерчик.

ОН. Арамисом зовут, то есть Атосом, Атос, да?

ОНА. Атос.

ОН. Вот видите. А она его ножкой р-р-раз! А он и говорит: зачем ты собаку? Ну да, собаку ты больше всех любишь, больше Лизки, да и больше меня. Да, да, больше! А он ведь действительно собачку любит.

ОНА. Любит.

ОН. Вот-вот. Любит. И больше вас, а больше Катеньки – это уж точно.

ОНА. Что Катенька?

ОН. А что Катенька? Чужая дочка. Что она ему? Тьфу ведь. Чужая.

ОНА. Но ведь…

ОН. Одна надежда на тещу, на мать вашу то есть. Да с утра кто-то позвонил неожиданно, и она ушла. Вы ведь с матерью живете?

ОНА. Да, с мамой. Она утром ушла.

(Тут я должен сделать одно замечание. Собственно, можно было и перерыв бы сделать, ведь идет уже двадцать первая страница, печатаю я тесно и по пересчету на сценическое время, минут сорок пять что-нибудь. Но перерыв делать опасно, еще разойдутся все, да и не вернутся, а Елизавета Сергеевна – так первая. Нет, перерыв делать опасно, лучше сделаем замечание. Это вовсе не ремарка, а именно замечание. Действие тем временем так идет, а это замечание вроде бы в другом пространстве, его для действия и действующих лиц, да и для зрителей вроде бы и не существует, для них это как другой, загробный, что ли, мир, другое измерение, антимир, платоновский мир идей, мировая идея, что ли. Так вот. Я написал, что Елизавета Сергеевна живет со своей матерью и, соответственно, с тещей Евгения Антоновича. А на деле, мать Елизаветы Сергеевны живет от нее отдельно, не знаю где, но отдельно. Она приезжает, конечно, к дочери, с Катенькой погулять, помочь по хозяйству, но живет – отдельно. А я ведь уверял, что все здесь доподлинно. И вот теперь, по неумолимой воле проклятого сочинительства, попал я в ситуацию, где и сам не знаю, что здесь доподлинного и что же будет дальше. Ну, в смысле, как сочинитель, я, наверное, все-таки отчасти догадываюсь, но как автор задуманной акции оказываюсь перед лицом неустранимой неясности, нереальности. И тут становится вдвойне неясно: неясно, что же все-таки будет дальше, да к тому же неясно, зачем это отступление, не имеющее никакого отношения к действию, в котором, в конце концов, можно было бы и принять на веру, что мать Елизаветы Сергеевны, теща Евгения Антоновича, живет вместе с ними. Но все становится вполне ясным, если сознаться, что я вовсе не верю не в то, что мать Елизаветы Сергеевны, теща Евгения Антоновича, живет вместе с ними, а в то, что все, мной написанное, будет когда-либо представлено на сцене. Единственно, что будет, так это мое посещение Елизаветы Сергеевны, когда я приду к ней в гости и спрошу: «А хотите, Елизавета Сергеевна, я вам про вас же пьесу, мной написанную, прочитаю?» А она ответит: «Конечно, конечно. И прямо сейчас». – «Сейчас – так сейчас». Стану я читать и дойду вот до этого места и она скажет мне: «Дмитрий Александрович, вы же сказали, что все здесь взаправду, как у меня в жизни есть». – «Конечно, конечно, – поспешу ответить я, – все как у вас в жизни, Елизавета Сергеевна. В этом-то и есть суть моего текста». А она скажет: «А ведь мама, Дмитрий Александрович, со мной не живет». А я отвечу: «Да, Елизавета Сергеевна, но я этого просто не знал. Помните, Елизавета Сергеевна, на дне рождения Николая Юрьевича Климантовича мы сидели рядом и я еще спросил вас: «Елизавета Сергеевна, а ваша мама с вами живет?» А вы ответили: «Нет, Дмитрий Александрович. А зачем вам это?» А я сказал, что пишу пьесу такую, вроде как и не пьесу, где вся правда про вас и про меня. «Нет, – сказали вы, Елизавета Сергеевна, – мама со мной не живет». Да было уже поздно, Елизавета Сергеевна, я уже написал.)

(Дмитрий Александрович продолжает на глазах у Елизаветы Сергеевны и зрителей, хотя явно не для них, изображать соседку.)

ОН. Ну вот. Мать ушла. А Евгений Антонович говорит Катеньке: «Пойди погуляй. На улице солнышко, детишки играют». А она: «Не хочу». А он уже раздраженно: «Иди гулять, говорю!» А она в слезы: «Не хочу!» А тут звонок в дверь. Он хватает Катеньку, тащит в ванную, а она плачет и кричит: «Мама! Мама!»

ОНА (с дрожью в голосе). Мама?

ОН. Ну да. Мама! Мама! Он её запихивает в темную ванную, запирает, а она колотит ручонками в дверь и кричит: «Мама! Мама!»

ОНА. Мама! Мама!

ОН. Мама! Мама! Тут входит соседка. Она и говорит: «Как ты можешь это все терпеть? Не понимаю! Уму непостижимо! Лизка-дура, девка-дура, да и мать – старая дура. Слушай, она что сумасшедшая, как в дверь колотит. Вся в мать. Идиотка. Ведь чужая. И не любит тебя. Зверем смотрит». – «Замолчи». – «А что, неправда?» – «Замолчи!» А Катенька все колотит ручонками в дверь и кричит: «Мама! Мама!» Ну он уже разъяряется и орёт: «Я сейчас убью ее!» (Во время последних слов Елизавета Сергеевна тихо встает, медленно поднимает пресс-папье и, держа его высоко занесенным на вытянутой, словно закостеневшей руке, она начинает приближаться к стоящему к ней спиной Дмитрию Александровичу. Она шепчет: «Гадина! Гадина!»)

ОН (делая вид, что не замечает ее, но по спине, по напрягшимся голове и шее, по напрягшемуся голосу, по дыханию, по сглатыванию слюны, по острому запаху пота, вдруг ставшему исходить от него, ясно чувствуется, что он чует ее приближение). Ах, Женечка, ты же устал, устал! Она тебя замучила, бедного. А Катенька все кричит: «Мама! Мама!» Женечка, она же дура, дура, и бездарь, она не стоит тебя. И грязнуха. В квартире вечно все раскидано, немыто, нестирано. Ты вечно некормлен, замучен. А он отвечает: «Да, да! Да! Да! Я устал! Господи! Как я устал! Как я устал от Катьки, от Лизки. Господи! Оленька!»

ОНА (замирает, занеся пресс-папье над его головой). Оленька? Какая Оленька?

ОН. Оленька! Я устал! Устал!

ОНА. Какая Оленька?

ОН. Я устал, устал от всего?

ОНА (медленно опускает пресс-папье и дотрагивается до его рукава). Какая Оленька? Она же не Оленька.

ОН (уже прямо-таки в истерике). Я устал! Устал. Я уйду от нее!

ОНА (уже дергает его за рукав). Какая Оленька? Ее же Валька зовут. Та, которая наверху. Какая Оленька? Веселова?

ОН (стоит некоторое время в молчании, только видно, как наливаются кровью его шея и виднеющиеся части лица. Затем он резко оборачивается и кричит в ярости). Че-е-ерт! Че-е-ерт побери! (Хватает ее за руки, трясет, тащит куда-то, она вырывается, они оба что-то кричат невнятное, непонятное, несусветное, она вырывается, кидает в него его же пресс-папье, он стремительно и легко увертывается; прямо по-звериному. Он бежит за стол, стоит, упершись в него руками, тяжело дышит. Она в то же самое время тоже подбегает к столу, тоже упирается руками, так что их головы почти соприкасаются, и постороннему зрителю они напоминают двух микенских львов, ставших передними лапами на какие-то возвышения, а задними сильно упирающихся в каменистую почву Эллады, кстати, тоже родины и трагедии. Они тяжело дышат в лицо друг другу. Молчат. Успокаиваются. Она садится, прячет лицо в руки. Он тоже садится, безвольно откидывается на спинку стула. Сидят молча. Молчат. Снова молчат. Еще раз молчат.)

ОН. Черт побери! Невероятно! Невероятно! (Мотает головой, она молчит.) Невероятно! Нет, с женщинами нельзя иметь дела! Ужас какой-то! (Елизавета Сергеевна не реагирует.) Нет! Нет! Они никогда не поднимутся до настоящего дела. Тут самый решающий момент, а у них ребенок не кормлен! Картошка там нечищена! Прыщик там на губе! Прическа там испортилась! Нет! Нет! Женщины никогда не смогут совершить настоящего поступка!

ОНА (успокоившись, усталым и почти безразличным голосом). А зачем тогда женщину пригласили? То есть вызвали?

ОН (снова вскипая). Вызвал! Пригласил! Черт побери! Вы хоть что-нибудь понимаете?

ОНА. А что мне понимать? Это вы должны понимать!

ОН. Вот, вот именно! Зачем ей понимать! А чушь городить ей есть зачем! Кто же убивает мужчину? Кто? По сути? А мне не характер нужен! Не актерства разные! Ох да ах! Дама с камелиями! Риголетто! Люби меня как я тебя! Мне суть нужна! Понимаете! Суть! Это-то хоть понимаете?

ОНА. Понимаю, понимаю. Что же вы тогда увернулись? А? Подставили бы голову – вот и было бы то, что вам надо. Суть, как вы говорите.

ОН. О-о-о! Господи! Люди же смотрят!

ОНА. Вот как раз и увидели бы. Смерть на сцене!

ОН. Нет, она не понимает! Она не понимает!

ОНА. Да понимаю, понимаю.

ОН. Да не понимаете же!

ОНА. Понимаю, понимаю – увернулись.

ОН. Нет, не увернулся! Нет, совсем даже не увернулся. Ну, в смысле, увернулся, но ведь люди же смотрят! Они же подумают, что я вас схватил, изнасиловать, что ли, хотел, а вы меня и ударили – защищались. Как в какой-то жизненной сваре, или еще хуже, в дурном вашем спектакле.

ОНА. А какая разница? Ну, убила бы раньше, когда вы так нежно женщиной ходили.

ОН (чувствуя себя неловко). При чем тут, при чем тут женщина!

ОНА (словно о чем-то догадавшись, сама не зная о чём, не чувствуя, что догадалась и не зная поначалу, как это понять или использовать там). А вы ведь неплохой актер, Дмитрий Александрович.

ОН. Какой, какой актер?

ОНА. Самый натуральный. Так сыграть женщину – это ведь трудно. Очень даже неплохой актер. Именно Дама с камелиями!

ОН. Ну, при чем тут актер! При чем тут Дама с камелиями.

ОНА. Да вы сами ее помянули.

ОН. Господи! Какой актер? Ведь люди смотрят! Это же не театр! Я же вам говорил. Это же не театр! Люди же понимают, что я это я, натуральный, а никакая не женщина. Это просто, как бы выразиться, технология, что ли, как вот эта занавеска, пол, потолок. Я просто вызывал изнутри вас убийцу, чистого убийцу, который же ведь не обманулся изображением соседки. Он только рад обмануться, прикинуться обманутым! (Очень возбуждается.) Не обманулся же? Не обманулся же!

ОНА. Да вы актер, Дмитрий Александрович! Просто актер! Натужился, напружился. А как неожиданно – так и страх, инстинкт самосохранения. Увернулись-таки!

ОН. Нет, не увернулся, не увернулся!

ОНА. Увернулись, увернулись. Ну как же не увернулись?

ОН. Да, да, увернулся, но не в том смысле. Я же уже объяснял вам.

ОНА. Объяснял. В каком там ни есть смысле – а увернулись.

ОН. Да, да, да! Увернулся! И правильно сделал, что увернулся. Это вам не театр!

ОНА. А что же тогда актрису позвали? Взяли бы просто убийцу или алкоголика какого – он бы очень просто вас прибил без всяких там катарсисов.

ОН. Да нет же! Нет же! Вы не о том! Именно вы. Вы привыкли к сцене! А потом, люди нужны. Вы же известная, на вас пойдут.

ОНА (вскакивает). Ах, люди нужны! (Он тоже вскакивает и после этого они оба, Елизавета Сергеевна и Дмитрий Александрович, почти орут, опять стоя друг против друга и упершись руками в стол, опять напоминая тех же самых микенских львов, но уже орущих. Они орут. Они это умеют.)

ОН. Да, да, люди! Это им нужно, им нужнее, чем мне. Я им покажу, что все, что про катарсис…

ОНА. Уже слышали, слышали про катарсис. Я слышала, и они слышали!

ОН. Ах, она слышала. Она грамотная. Ей уже скучно. А они, между прочим, молчат, не возражают. Они жаждут убийства, а не ваших истерик.

ОНА. Это не они, это вы жаждете убийства.

ОН. Да, да! И я! И я! Я! Я! Я понял, что все эти театры, трагедии – чушь, обман, обман!

ОНА. Ну да, человечество жило, жило и не додумалось, а он додумался.

ОН. Да, да, додумался!

ОНА. Додумался, додумался! Первый додумался!

ОН. Да, я первый, первый! И буду первый! И последний буду! После меня это уже будет невозможно! Не нужно! Уже бессмысленно будет убивать на сцене! Бессмысленно! Я уже все доказал! Другим уже нечего будет здесь делать. Я так и останусь первым!

ОНА. Понятно, понятно. А я, значит, как это пресс-папье, технологическое средство, как вы говорите.

ОН. Да, да, технологическое средство! Я же придумал! Я! Пресс-папье, да!

ОНА. А я не стану убивать! Не буду!

ОН. И не надо! И не надо! Катись к черту! К черту все!

ОНА. И покачусь. Да только я теперь знаю!

ОН. Что ты знаешь? Что ты знаешь?

ОНА. Все знаю! Все про тебя знаю!

ОН. Что? Что ты про меня можешь знать?

ОНА. Все знаю! Все. Я сама умру первой и последней! Меня знают! На меня пойдут! ты же сам сказал! Пойдут? Ага, пойдут! Меня знают! Я знаю, что меня знают! На меня пойдут! А тебя никто не знает! А меня знают!

ОН. Ну и что, ну и что!

ОНА. А то, что знают! Меня знают! Вот! Знают! Знают! А тебя кто знает! Кто! Никто! Никто! Э-э-э! А меня знают! Я! Я буду первой! Я! Я! Я! Я! (Он хватает пресс-папье и замахивается на нее. Замирает. Она смотрит на него и начинает хохотать. Он стоит, стоит, опускает пресс-папье, сгибается, сжимается, сначала кажется, что он плачет, но нет – не похоже, потом кажется, что он кашляет, потом понятно, что он тоже смеется. Они оба одновременно садятся, смеются, смеются, долго смеются.)

ОНА. А у меня лучше получается. А?

ОН. Да, Класс! Мастерство! Профессионализм дело нешуточное.

ОНА. Ну какой профессионализм? Это же драматургия. Вы же автор, это вы профессионал. А я что? Актриса-неудачница.

ОН. Что вы, что вы. Вы знаменитость.

ОНА. Да. Была знаменитость.

ОН. Нет, нет, и сейчас. Вон сколько людей собралось.

ОНА. Сейчас я актриса-неудачница.

ОН. Ну что вы. Я же за вами давно слежу.

ОНА. Следите?

ОН. Не в том смысле. Хотя, конечно, писатели в некотором роде сыщики. Без этого нам нельзя. Но это даже хорошо, что вы, так сказать, неудачница.

ОНА. Неудачница? Да? Хорошо?

ОН. Что вы, что вы, я говорю «так сказать, неудачница». Это имеет совсем другой смысл. Но это действительно хорошо для нашего дела.

ОНА. Опять вы о нашем деле.

ОН. А куда же от него денешься? Ведь люди ждут. Да. Ждут. А я, право, даже не знаю, как продолжать.

ОНА. Да ведь, небось, текст есть. Вы загляните, я разрешаю.

ОН (виновато хихикая). И вправду. И вправду. Вы правы. Вы разрешите? (Вытаскивает из стола бумаги, отыскивает что-то.) А-а-а. Извините. Вы разрешите, я тут исправлю немного, а то у меня тут не так, как вышло. Я сейчас поправлю. Вы разрешите?

ОНА. Разрешаю, разрешаю. (Вынимает сигарету, закуривает, встает, прохаживается, забывается, начинает представлять что-то или репетировать что-то, не без аффектации, как-то трогательно и лирично.)

(Пока Дмитрий Александрович вносит свои поправки в свой неудавшийся текст, а Елизавета Сергеевна курит и, тихо напевая, бродит по сцене, я хочу ненадолго отвлечь ваше внимание и сообщить вам, что все дело подошло к одному из наиинтимнейших моментов в биографии Елизаветы Сергеевны, о чем она еще не подозревает, опасно расслабившись после своей такой явной победы в сценическом, а может быть, и в жизненном поединке. Дело в том, что для Елизаветы Сергеевны это не чужой, не выдуманный, пусть и изящно, пустячок, в который можно даже вполне искренне вжиться, а потом уйти и забыть. Нет. Далеко не так. Даже совсем не так. Это ее, ее собственный интимный момент. Что это значит? Пусть каждый из вас вспомнит, что у каждого из вас в жизни есть случаи, при воспоминании о которых, будь они даже отодвинуты стеною лет, шкафами полезных и добродетельных поступков, ворохом и пылью наросших отношений и переживаний, при воспоминании о которых мы невольно вздрагиваем, инстинктивно передергиваем плечами, и кровь бросается нам в лицо от живого стыда или отвращения. Ну, это ладно. Ладно. А сложность вся в том, что, окажись это, несмотря на все уже вышеприведенные сомнения, отговорки, убеждения себя и всех прочих, окажись это на сцене, и случись так, что Елизавета Сергеевна заболеет (это я только для примера, только для примера, упаси Господь!) или, скажем, рассорится со мной и не захочет участвовать в моих дурацких проделках, и выйдет на сцену какая-нибудь посторонняя женщина – что ей делать? что ей все это? какие у нее права? Даже не знаю, что насчет этого подумать. И никогда, признаться, ни над чем подобным не задумывался. Никогда я не писал для людей, для будущего, во имя долга или во имя еще чего. Всегда была у меня более или менее конкретная цель: порадовать и позабавить самого себя, своих друзей и знакомых. Вот думаю, завтра день рождения Елизаветы Сергеевны Никищихиной. Что бы такое подарить ей? Подарки я изобретать не мастак, а без подарка неудобно как-то. Дай-ка, напишу ей стихотворение:

 
                 Вот, Елизавета, вам пьесу пишу
                 Сергеевна, не то чтобы пьесу пишу я…
 

Нет, не получается стихотворение. Напишу-ка лучше пьесу. А там послушают и похвалят меня Евгений Антонович, Евгений Анатольевич, Евгений Владимирович, Евгений Федорович, Владимир Федорович, Николай Юрьевич, ах, да – еще и Борис Константинович, Людмила Викторовна, Ирина Викторовна и некоторые другие. Приятно. Очень приятно. Я и не скрываю. Ну а если все-таки так случится, что кто-то ради ретроградного интереса, скажем, в далеком их будущем, задумает воспроизвести все это на сцене, то ведь будет он уже изображать образ Елизаветы Сергеевны Никищихиной как некой древнесоветской героини, как, например, Антигоны, или Вассы Железновой, например. Да, конечно, изобразит он и образ Дмитрия Александровича Пригова, то есть меня, – куда от него денешься, коли вставил он себя в эту пьесу. И все это, естественно, приобретет совсем иной, неведомый мне, да и вам, смысл, как, собственно, происходит со всем, что переживает себя или даже просто – на минутку отделится, отвлечется от себя.)

(Дмитрий Александрович что-то записывает, потом поднимает голову, следит за мягкими, лиричными движениями Елизаветы Сергеевны, улыбается, отодвигает от себя бумаги со стихами ли, с диалогами, скорее всего, с диалогами, сам закуривает, говорит что-то вроде: «Да». Елизавета же Сергеевна почти докурила свою сигарету и, не замечая наблюдающего за ней Дмитрия Александровича, направляется к своему стулу, опасно расслабившись. Садится. замечает, что Дмитрий Александрович кончил записывать и смотрит на нее с нежной улыбкой. Она тоже улыбается, по-прежнему нежно и лирично.)

ОНА. А вы кончили?

ОН. Да. Да. Извините, что я вас оставил одну.

ОНА. Ничего, ничего. Я тут походила, вспомнила один случай из молодости своей.

ОН. Какое совпадение. Вот я наблюдал за вами, как вы замечательно и трогательно…

ОНА. Ну что вы, я просто вспомнила.

ОН. Нет, нет, действительно, замечательно и удивительно трогательно, по-девически прямо…

ОНА. Ну что вы.

ОН. Правда, правда. Так чисто и невинно что-то там изображали. Вы действительно талантливы.

ОНА. Спасибо.

ОН. Не за что. Я просто констатирую факт.

ОНА. Спасибо.

ОН. А что вы там изображали? Это же тайна?

ОНА. Какая тайна!

ОН. А надо бы иметь тайны. Надо бы.

ОНА (смеется). Да какая это тайна. Просто вспомнила, как в молодости со сцены стихи читала.

ОН. О, молодость-то и есть самая первая тайна.

ОНА. Какая уж теперь тайна. Просто вспомнила, как читала. Пушкина. «Евгений Онегин». Письмо Татьяны.

ОН. Письмо Татьяны? Интересно, интересно. Ведь я тоже вспомнил один эпизод из своей молодости, тоже связанный со стихами.

ОНА. Интересно, вы тоже выступали.

ОН. Что вы, что вы. Какой из меня выступальщик. Это вы меня в актеры произвели. Я не про себя вспомнил. Про девушку одну. Вот вроде вас, наверное, вроде вас, какая вы были в молодости.

ОНА. А какой же случай?

ОН. Знаете, да вы, конечно, знаете. Вот вы и сами сейчас говорили: письмо Татьяны там, и прочее. Сколачивают такие артистические бригады, и ездят они по маленьким городкам, в клубах, на заводах выступают. Вы и сами, наверное, так начинали?

ОНА. Да, да, я вот как раз случай из того времени вспомнила.

ОН (улыбаясь). Вот видите, вот видите. А я тогда, в молодости, работал на одном заводишке в одном маленьком городке. Слесарем. Странно вспомнить.

ОНА (тоже улыбаясь). Слесарем? Даже трудно и представить.

ОН (улыбаясь). Работал, работал. До сих пор помню все эти сверла, плошки, развертки, шаберы. И вот как-то раз приезжает к нам в обеденный перерыв артистка из Москвы.

ОНА (улыбаясь). Да, да. Это было удивительно. Усталые люди в обеденный перерыв приходят в красный уголок и так внимательно, как дети прямо, слушают, плачут даже иногда.

ОН (улыбаясь). Вот, вот. А вы представляете, что для них – артистка из Москвы! Дива! Богиня! Недосягаемое что-то! А уголок этот красный – такое несуразное сооружение. Тесный, посередине что-то вроде сцены малюсенькой-малюсенькой, да на ней еще две толстых таких подпорки торчат. Потолок держат. Потолок-то ведь старый – вот-вот рухнет. И капает с потолка.

ОНА (улыбаясь). Да, да. Помню, помню. Капает с потолка прямо мне… (Указывает на то место, где у нее в те молодые годы на ее белом прекрасном платье было декольте, смеется.)

ОН (тоже смеется). Да, капает с потолка прямо… А она в белом платье. Богиня! Неземное что-то.

ОНА. Да, да. В белом платье, в открытом таком.

ОН. В белом открытом платье. Молодая, трепетная. Стихи читает. Из Пушкина:

 
                 Письмо Татьяны предо мною,
                 Его я свято берегу.
                 Читаю с нежною тоскою…
ОНА (продолжает). И начитаться не могу.
                 Кто ей внушил и эту нежность,
                 И слов любезную небрежность? (Смеется.)
 

ОН (тоже смеется). Ах, какие слова! Какие слова! А она такая молодая! Господи! Чистая такая! И все еще впереди! Она верит, что станет великой актрисой. Комиссаржевской, Ермоловой! И непременно в Малом театре.

ОНА. Да, да. И роли, роли. И люди, публика.

ОН. Да, люди, публика, цветы. А муж, развод, дети – этого еще нет, еще не существует!

ОНА (задумчиво). Да.

ОН. И всякие там пакости театральные, интриги, свары, подлости – этого просто не может быть.

ОНА. Да. А вы о чем?

 
ОН. Кто ей внушил умильный вздор,
                 Безумный сердца разговор.
 

(Она подхватывает и они уже вместе.)

 
                 И увлекательный и вредный?
                 Я не могу понять. Но вот
                 Неполный, слабый перевод
                 С живой картинки список бледный. (Смеются.)
 

ОН (вырывает лист из своего текста, сминает в руке и со стуком опускает на стол). А она в белом платье, в серебряных туфлях.

ОНА. Да, в серебряных туфлях.

ОН (вырывает подряд еще несколько листов, со стуком же располагает их на столе полукругом). А кругом люди, они заворожены этой белой нимфой в серебряных туфлях.

ОНА. Зачем вы рвете рукопись?

ОН. А-а-а! Теперь уже неважно. Неважно. Все и так ясно. Все само идет! Идет! Она вертится! Продолжайте, продолжайте. Безумный сердца разговор…

 
ОНА. Безумный сердца разговор
                 И увлекательный и вредный?
                 Я не могу понять. Но вот
                 Неполный, слабый перевод
                 С живой картинки список бледный.
 

ОН (вырывает сразу несколько листов, сминает их в большой комок, с чуть большим стуком, чем перед этим, помещает на стол). А это Евгений Антонович.

ОНА (с некоторым отрешением, так как полностью витает где-то в своей молодости). Евгений Антонович?

ОН. Да. Муж ваш. Евгений Антонович. Он тоже в зале. Он тоже восхищен. А вы на сцене в белом открытом платье, в серебряных туфлях. (Поправляет у себя на столе Елизавету Сергеевну в белом платье и серебряных туфлях. Чуть отодвигает в сторону и Евгения Антоновича, освобождая рядом с ним место. Елизавета Сергеевна смотрит на все это и ясно, ясно, до слез ясно все это себе представляет, даже больше – она уже там, она уже полностью там.) Продолжайте, продолжайте.

ОНА (заворожено следя за собой, за публикой на столе Дмитрия Александровича). Неполный, слабый перевод…

(Дмитрий Александрович тихо, чтобы не заглушить, вместе с ней.)

 
                 С живой картинки список бледный
                 Или разыгранный Фрейшиц
                 Перстами робких учениц.
 

(Дмитрий Александрович мягко выходит из дуэта, а Елизавета Сергеевна встает, начинает тихо отходить от стола, не отрывая от него своего восторженного взгляда, у нее объявляются жесты рук.)

 
                 Я к вам пишу – чего же боле?
                 Что я еще могу сказать?
                 Теперь я знаю в вашей воле…
 

(Отворачивается от стола, идет к рампе, ярко освещается светом юпитеров, так что ее черное платье и действительно кажется белым, смотрит в зал, но перед глазами ее все еще стол Дмитрия Александровича с волшебными фигурами ее самой, зрителей, Евгения Антоновича.)

 
                 Меня презреньем наказать.
                 Но вы к моей несчастной доле…
 

ОН (вырывает еще несколько листочков, снова сминает их в большой ком и с еще большим стуком опускает рядом с Евгением Антоновичем.) А это Оленька. Она тоже в зале.

ОНА (оборачивается на стол, именно на стол, а не на Дмитрия Александровича, но продолжает).

 
                 Хоть каплю жалости храня,
                 Вы не оставите меня.
 

Какая Оленька?

ОН (поудобнее, поудобнее размещая Оленьку и Евгения Антоновича). Вы продолжайте, продолжайте. Ну, Оленька. Соседка ваша. Или не соседка. Она тоже в зале. Она тоже слушает. Она ведь актриса.

ОНА. Оленька? Актриса?

ОН. Ну да. Она рядом с Евгением Антоновичем. А вы продолжайте, продолжайте. Сначала я молчать хотела…

 
ОНА (уже несколько нервно). Сначала я молчать хотела
                 Поверьте, моего стыда
                 Вы не узнали б никогда.
 

ОН (снова поправляя Оленьку и Евгения Антоновича, чтобы им было поудобнее, чтобы поближе друг к другу). Вот они. В зале. Они даже за руки взялись. Ну, они же вас слушают. Продолжайте. Когда б надежду я имела…

 
ОНА. Когда б надежду я имела
                 Хоть редко, хоть в неделю раз
                 В деревне нашей видеть вас,
                 Чтоб слышать только ваши речи,
                 Вам молвить слово, а потом
                 Все думать, думать об одном.
 

ОН. А Катеньку дома оставили. (Берет какой-то маленький клочок бумаги и прячет его под пресс-папье.)

ОНА. И день и ночь до новой встречи.

Катеньку? Дома?

ОН. Да. Она еще маленькая.

ОНА (напряженно). Но, говорят, вы нелюдим…

ОН. Да, да. Нелюдим.

ОНА. В глуши в деревне все вам скучно…

ОН. Да, да. Скучно. Дома ее оставили. Заперли.

ОНА. Заперли?

ОН. Заперли. В ванной.

ОНА. В ванной?

ОН. Продолжайте, продолжайте. Люди вон ждут ведь. Продолжайте. А мы… ничем мы не блестим.

 
ОНА. А мы… ничем мы не блестим
                 Хоть вам и рады простодушно.
 

ОН. Замечательно! Замечательно! (Подхватывает, чтобы вдохнуть в нее энтузиазм. Они вместе.)

 
                 Зачем вы посетили нас
                 В тиши забытого селенья!
 

ОНА (тихо, чтобы не вспугнуть). А она плачет: «Мама! Мама!»

ОНА. Я никогда б не знала вас…

ОН. Да, да не знала бы.

ОНА. Не знала б горького мученья.

ОН. Мама! Мама!

ОНА (резко запнувшись). Ой! Забыла! Не знала б горького мученья…

ОН. Ну, ну, снова: не знала б горького мученья.

 
ОНА. Я никогда б не знала вас
                 Не знала б горького мученья…
 

Я забыла! Забыла! Как там? Как там раньше было?

 
                 Я никогда б не знала вас
                 Не знала б горького мученья.
 

Я забыла! Забыла! Господи! Что же это!

ОН. Да, да, забыла!

ОНА. Не знала б горького мученья! Не знала б горького мученья! Я забыла!

ОН. Да, да. Забыла! Но не это! Не это. Другое забыла. Другое! Вспомни!

ОНА. Не могу! Не могу! Забыла! Какое там слово-то! Не знала б горького мученья! Мученья! Мученья! Ну как там дальше?

ОН. Нагнись!

ОНА. Нагнись! Нагнись! Нагнись!

ОН. Да нет! Не текст. Сама нагнись. Наклонись! Помнишь? Помнишь! Ну? Помнишь, как было?

ОНА. Что? Что было? Когда? (Что-то смутно припоминается ей, ее всю неожиданно быстро и крупно передергивает.)

ОН. Ну, там! В клубе! Где капает! Нагнись!

ОНА. Зачем? (Вспоминает, вспоминает.) Зачем? (Вспоминает.) Зачем? (Наклоняется, наклоняется, наклоняется.) Зачем? (Застывает в неестественной позе.) Зачем? (С дрожью в голосе.) Не надо!

ОН. Нагнись! Нагнись! Еще ниже!

ОНА. Нет! Нет! Я забыла! Забыла! Я не хочу! Не хочу!

ОН. Ты помнишь! Помнишь! Нагнись! Нагнись еще ниже! Ты помнишь!

ОНА (в той же неестественной позе разворачивается к Дмитрию Александровичу, лицо ее перекошено, она кричит). Нет! Нет! Нет! Не помню! Не помню! Не было! Не было!

ОН (тоже кричит). Было! Было! Помнишь!

ОНА. Нет! Нет!

ОН (с торжеством). Да! Да! Было!

ОНА. Что? Что? Что было?

ОН. Ты в белом платье! Нежная такая! Наклоняешься!

ОНА (медленно выпрямляется, с трудом, словно на спине у нее страшный груз). Не было! Не было!

ОН. Было! Было! Наклоняешься и вдруг – пук! Фр-р-р! На весь зал!

ОНА (бежит к столу). Не-е-ет! Не было!

ОН. Фр-р-р! Все замерли! Ужас! А потом – смех! Евгений Антонович смеется! И Оленька! Оленька! Она за живот схватилась!

ОНА (уже у стола, уперлась в него руками, как и Дмитрий Александрович). Нет! Нет!! Не было!

ОН. Смеются! Ха-ха-ха! На пол попадали! Ха-ха-ха! О-хо-хо! У-ху-ху!

ОНА. Не было! Не было!

ОН. Бы-ы-ыло! (Мерзким голосом прямо ей в лицо.) И вонь! Вонь! (Лицо его кривится.) Вонь! Мерзость! Вонь! (Зажимает нос.) Вонь! Вонь!

ОНА. Нет! Нет! (Хватает двумя руками пресс-папье и со всей яростью бьет по голове отвратительного, мерзкого Дмитрия Александровича.) Нет! Нет!

(Дмитрий Александрович рушится на стол, последние его слова: «Сверши…» – и он не договаривает, но ясно, что он хотел выкрикнуть как символ своей свершившейся победы.)

ОНА (продолжая наносить страшные удары по поверженному, безвольному, залитому кровью Дмитрию Александровичу, кричит, кричит, Господи – как кричит!). Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Не было! Не было! (В последний раз уже просто бросает пресс-папье в голову Дмитрия Александровича.) Не было! (Смахивает со стола все бумажки, Евгения Антоновича, Оленьку, себя в серебряных туфлях, остается только маленькая-малюсенькая Катенька.) Не было! (Выдыхается и уже почти без голоса.) Не было. Не было. Ведь не было же. Откуда? Откуда он взял? Ведь не было же? Я помню. Помню. И Жени тогда не было. Не было. Не было. Помню. И Катеньки тоже не было. Она же в этом, как его, ну, в этом, в каком же году она родилась? Господи? Господи? Забыла. Забыла. Все-таки забыла. Все забыла. Господи! В каком же году? В каком? В каком. А, да вспомнила. Помню. Помню. Я помню. Я все помню. Конечно! Конечно же. Она родилась в 69[-м]. Точно. Она не могла там быть. И Жени тогда не было. Я точно помню. А Оленька? Какая Оленька? Такой вообще нет. Оленька? Оленька. Нет такой. А-а-а. Помню. Тоже помню. Веселова. Веселова. Ее тогда тоже не было. Не было. Он все выдумал. Выдумал. Ничего не было. Я же отлично помню. Это же в Калуге все случилось. Да, в Калуге. Точно. Помню. Все выдумал. Господи! Что это я! Что это со мной? Тьфу ты, Боже мой. Дура. Дура. (Она усмехается.) Вот дура! (Качает головой.) Вот дура-то! (Еще сильнее мотает головой, улыбается.) Дура! Дура. Идиотка! Надо же. Наваждение какое-то. (Успокаивается вполне, оборачивается к Дмитрию Александровичу, становится в свободную позу, чуть пружиня на опорной ноге, и склонив голову к какому-нибудь плечу, улыбается, молчит, улыбается, вздыхает, улыбается, хмыкает, улыбается, открывает рот, что-то хочет сказать, снова усмехается, говорит.) Эй. Слышь, эй. Вставай, вставай. Слышишь. Я тебя не убила. Вставай, вставай, не убила. Ты живой. Слышишь. Вот так-то. Я тебя не убила.

(Вот видите – не убила. Все наперекосяк. Ну, просто все! И этого следовало ожидать. Та маленькая проблемка матери Елизаветы Сергеевны, живущей отдельно, которой я посвятил столь обширное отступление, просто смехотворна по сравнению с жутким обманом, вкравшимся с самого начала, разросшимся как раковая опухоль и задушившим в результате все. Да, все. Ведь, как явствует из всех ремарок и неремарок, написанных в таком безрассудном количестве по всем закоулкам пьесы. Как явствует, наконец, из заявлений самого Дмитрия Александровича, то есть меня, он, Дмитрий Александрович, то есть я, знаком с Елизаветой Сергеевной задолго до начала всего этого. А тут выходит, что они и не знакомы друг с другом, а в то же время и знакомы, а как и незнакомы, и он, Дмитрий Александрович, даже пытается воспользоваться этим. Ну что достоверного может быть воздвигнуто на подобной основополагающей, вернее, основоразрушающей, лжи? Ничего хорошего! Все просто рушится! Рушится! Рушится. Потом еще – автор говорит, что он имеет обыкновение писать исключительно для себя, ну, в крайнем случае – для своих друзей. А как оказывается, как проговаривается он сам, он весьма даже печется об утверждении своего первенства в деле изобретения безумной идеи убить себя посредством Елизаветы Сергеевны, да еще, к тому же, через это убить театр и все искусство целиком. Дело доходит до того, что Дмитрий Александрович по ходу действия вынужден что-то поправлять в своей рукописи! А сколько еще всяких неувязок! Хотя бы соседка! Но нет. Нет. Соседка – это правда. Да может ли столь маленькая правда вывезти такую огромную кучу лжи?! И это только один конструктивно-морально-этический аспект дела. Есть и другой – конструктивно-сценически-мировоззренческий. Если бы объявился сейчас некий третий Дмитрий Александрович, между первых двух, между Дмитрием Александровичем сцены и Дмитрием Александровичем отступлений, то, взглянув бы на сцену, он обнаружил бы нечто, происходящее по фантастически жестким законам единства – единства времени, единства места и единства действия. Если Аристотель требовал двадцати четырех часов, то у нас все ограничивается реальными полутора. Что касается места действия, то герои не отходят дальше десяти шагов от стола, а иногда и вовсе помещаются целиком на столе. А единство действия – так и вовсе: все сведено, подчинено, обусловлено единой цели убийства. И несмотря на отрицание Елизаветы Сергеевны, оно все-таки произошло. Но столь жесткие правила единства, обрубившие все внешние связи с рыхлой, но трепещущей жизнью, создали некую критическую самодовлеющую массу внутрисценической жизни, которая начала коллапсировать, и в результате оказалась вне пределов посторонней досягаемости, даже наблюдаемости со стороны. Даже для Елизаветы Сергеевны. А мы уж и вовсе не можем сказать ничего определенного. Что там произошло? – убила или не убила. Не понять. Не видно. Темно. Черно. Черная дыра. Так что же сможет узнать тот третий Дмитрий Александрович, когда и мы для него в данный момент находимся в противоречащем самому себе пространстве оговорок и отступлений, которые суть распавшиеся и потерявшие всякую материальную основу те частицы хаотической жизни, лепившиеся и с трудом удерживавшиеся на периферии блистательной конструкции трех единств. Так что и нам отсюда нечем видеть, а если есть чем видеть, то нечем уразуметь, а если есть чем уразуметь, то нечем судить, а если есть чем судить, то нечем решать и совершать поступки. И этот третий Дмитрий Александрович тоже для нас неразличим, так что он нам ничем и помочь не может. Так что зря мы его и выдумали вдобавок к первым двум. А что же делать? Остается уповать на самих героев, а вернее, на старого и испытанного деуса экс махины. Просим вас, товарищ деус!),

(Елизавета Сергеевна уже полностью овладела собой и, по всей видимости, ситуацией. Она весела, игрива, вызывающе игрива.)

ОНА. Вставай, вставай. Я не убила тебя. Чего лежишь. Отдыхаешь? Вставай. Я тебя не убила.

ОН (откликаясь). Нет, убила.

ОНА. Нет, не убила. Вставай. Хватит.

ОН. Нет, убила.

ОНА. Нет, не убила. Вставай. Что ты как ребенок.

ОН. При чем тут ребенок. Убила!

ОНА. Я же сказала, что не убила.

ОН. А я говорю, что убила!

ОНА. Что ты чушь городишь!

ОН (приподнимая голову). Какую это чушь! Убила.

ОНА. Тебе что доказательства, что ли, нужны, что ты жив и вот сейчас со мной разговариваешь?

ОН. Да нужно! Нужно. Убила.

ОНА. Нет, не убила. Вставай. Вон, режиссер говорит, что все не так.

ОН (недоверчиво поднимая голову). Какой режиссер?

ОНА. Какой, какой. Известно какой.

ОН (недоверчиво поднимаясь во весь рост). Где режиссер?

ОНА (указывая рукой куда-то вверх, очевидно, на самый верхний ярус балкона). Вон. Вон там. Видишь?

(Он всматривается в том направлении, заслоняя глаза рукой от слепящего света юпитеров.)

ОНА. Все не так. Не так. Он недоволен. Да он и прав. Ты сам, наверное, чувствуешь: не то, не то.

ОН. Что не то?

ОНА. Все не то. Я тоже чувствую. Он прав, что недоволен.

ОН. Недоволен?

ОНА. Конечно. А ты что, доволен?

ОН. Я?

ОНА. Ты, ты. Режиссер прав, что недоволен.

ОН (обыденным голосом). Ну, недоволен – значит недоволен. Эх. Да. Елки-палки, лес густой, ну что, пошли домой. Хорошая рифма.

ОНА. Хорошая, хорошая.

ОН. Вот видишь. Хватит. Наигрались. Пойдем.

(Они трогаются в путь за кулисы.)

ОНА. Дмитрий Александрович, а вот вы (запинается), вот вы…

ОН. Да, Елизавета Сергеевна.

ОНА. Вот вы говорили, ну, там, помните, про эту, ну, про эту…

ОН. Какую эту?

ОНА. Ну, эту, там, в начале…

ОН. Где в начале? Какую эту?

ОНА. Ну, в начале, помните, про Оленьку какую-то…

ОН. Какую Оленьку?

ОНА. Ну, Оленьку. Оленьку. Ее фамилия не Веселова?

(И уже не слышно, что он отвечает… Возможно, что фамилия Оленьки Веселова, возможно, что нет, возможно, что вовсе такой не существует – но какое это теперь уже имеет значение? – Никакого.)

(Уходят. Уходят мои дорогие Елизавета Сергеевна и Дмитрий Александрович. Уходят и уносят с собой все, что так и не совершилось. А в общем-то она его все-таки убила. Убила! Убила! Но они уходят! Уходят! А раз они уходят вместе, несмотря на всякие там уверения по поводу каких-то там коллапсов, внутрь которых нам не заглянуть (а не заглянуть – так и зачем нам они, зачем нам о них ломать голову?); раз уходят они вместе – значит, все-таки не убила. А жаль! Жаль! По-человечески жаль! Уходят мои дорогие Дмитрий Александрович и Елизавета Сергеевна, и вдруг обнаруживаюсь в полнейшем и бесстыдном одиночестве я, то есть – не я, так как я ухожу вместе с Елизаветой Сергеевной. Обнаруживается, собственно, непонятно кто – ни автор, ни актер, ни зритель, ни критик. Непонятно кто. Но и этому непонятно кому тоже пора удаляться, унося с собой все, не относящиеся к действию замечания, примечания, оговорки и разговоры. Ему даже было бы лучше удалиться задолго до героев. Даже больше – ему вовсе не следовало бы встревать в эту историю. Но он все-таки встрял. И объявился он лишь, как не раз было помянуто, но поскольку этот аргумент весьма значителен, даже основной и единственный, то под занавес приходится его повторить: появился этот неизвестно кто, лишь на тот, весьма вероятный, даже наиболее вероятный случай, когда все это не объявится на сцене, а так и останется на бумаге. А на бумаге без этого непонятно кого все выглядело бы как-то бесчеловечно, что ли. Но если все-таки когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь, каким-либо образом пьеса сия окажется на сцене, то никого лишнего, кроме Дмитрия Александровича, то есть меня, и Елизаветы Сергеевны – не пускать! Пусть все остальные идут в зал, или куда хотят, или к черту, пардон. А все, не касающееся действия, – выбросить, убрать, уничтожить, сжечь! Такова моя последняя авторская воля.)

Из сборника «Дистрофики»

1975

 
1 |00094 Такая веселая первая строчка,
                 И вторая веселая строчка,
                 Отчего же, перескочив через третью
                                                                   строчку,
                 Такая печальная четвертая строчка?
                 Отчего же и пятая строчка
                 И шестая, шестая строчка
                 Ничего не изменили к седьмой строчке?
                 Но восьмая – чуть повеселее строчка.
 

 
1 |00095 Ах, ты, пес окаянный!
                 Ах, ты скот Ассуанский!
                 Ах ты, зверь Белведерский!
                 Свинина ты безродная!
                 Что ты смотришь глазами!
                 Что ты вертишь носами!
                 И меня за кусочек мой
                 Злу-позору предаешь!
 

 
1 |00096 Ни голые женские руки,
                 Ни голые женские ноги
                 Еще не говорят о любви нам,
                 Возникая на вечернем пороге.
 
 
                 Но маленький пальчик дрожащий,
                 Но мурашки от запястья до локтя
                 О страшной любви говорят нам
                 Верней сладострастия дегтя.
 

 
1 |00097 Почему же мне Бог дал сойти с ума?
                 А не навел безумство на пса моего!
                 За меня просила Божья Матерь сама
                 Вот уж блат выше самого-самого!
 
 
                 И вот я брожу из края в край,
                 А вернее – сижу на месте.
                 Одна нога – здесь, другая – там,
                 А вернее – две ноги вместе.
 

 
1 |00098 Зверь огромный и лохматый
                 Он на лапу припадает,
                 И ругается он матом,
                 И плюется, и рыгает.
 
 
                 Как обрыдла жизнь ему!
                 Потому как в жизни нет цели тайной.
                 Милый, дай я тебя обниму!
                 Ты поручен мне Божьим предначерта —
                                                  ньем.
 

 
1 |00099 И надо же тому случиться,
                 Что женской лаской наповал
                 Я был подстрелен, словно птица,
                 И в сумасшедший дом попал.
 
 
                 Она же выстрела отдачей
                 Вся вздрогнула и чуть не плача
                 Не видя света впереди,
                 Шла с рваной раной посреди.
 

 
1 |00100 Товарищ, товарищ, товарищ
                                                                   комсомолец!
                 Скажи мне, скажи мне, скажи мне
                                                                   поскорей,
                 Что может, что может, что может
                                                                   сделать для
                                                                   отчизны
                 Такой вот, такой вот, такой вот
                                                                   частный человек?
                 Прежде всего ты должен, ты должен,
                                                                   ты должен
                 Свою шею подставить, подставить,
                                                                   подставить,
                 И если окажется, что не нужно, не нуж —
                                                                   но,
                                                                   не нужно
                 Бить, то мы придумаем что-нибудь еще.
 

 
1 |00101 – Чтой-то там летит и крылышками вертит?
                 – Птичка там летит и крылышками вертит
                 – Чтой-то там бежит и мелко так дрожит?
                 – Зверушка там бежит и мелко так дрожит
                 – Чтой-то там идет и чего-то там несет?
                 – Человечек там идет и чегой-то там несет
                 – Чтой-то там висит и строго так смотрит?
                 – Боженька там висит и строго так смотрит
 

 
1 |00102 Как говорил великий Пифагор
                 Нет на земле предмета без числа
                 А это значит: в мире есть число
                 Заранее без всякого предмета.
 
 
                 А если, скажем, дважды два – четыре,
                 То это ведь еще не значит,
                 Что дважды два – действительно четыре,
                 А значит – что, возможно, и четыре.
 

 
1 |00103 Из хоккеистов я люблю Сашу Якушева,
                 Существо почти с пеной у губ розо —
                                                                   вой,
                 Этого, почти Маяковского,
                 Почти с лицом боярыни Морозовой.
 
 
                 Харламов тоже хорош,
                 Но что-то в нем от салонной дамы,
                 Тогда лучше уж Сашу Мальцева —
                 Не ведающего что, где и когда
                                                                   творящего хулига —
                                                                   на.
 

 
1 |00104 – Это поезд Москва – Ленинград?
                 – Это поезд Москва – Ленинград.
                 – Я очень рад.
                 – И я очень рад.
                 – Значит, поезд идет в Ленинград?
                 – Значит, поезд идет в Ленинград.
                 – И он точно придет в Ленинград?
                 – Этого уж вам не скажу.
 

 
1 |00105 Бежит, бежит автобус,
                 Автобус дорогой,
                 Везет, везет покойника
                 И близких, но еще живых.
 
 
                 Дар напрасный, дар случайный!
                 Ты зачем мне дан живьем?
                 Дай Бог, на пути обратном
                 Автобусик забежит за мной.
 

Рассказ инстранца

 
1 |00106 Я забываю как-то денег
                 Иду обычно магазин
                 Купить мне один пол-литра
                 И что-нибудь из закусить
                 Но мне отвечает ваша женщин
                 Который прилавок стоит
                 Что водка отпустит после одиннадцать
                 В Европе так нехорошо
 

 
1 |00107 Говорят, что Андрей Белый
                 Совершенно не изучен в нашей стране
                 И это считается пробелом
                 Как у нас внутри, так и вовне.
 
 
                 А я думаю так: пока будут изучать
                                                  Белого,
                 Я помру в нашей стране.
                 Это разве не будет пробелом?
                 Лучше сначала позаботиться обо мне.
 

 
1 |00108 Как говорит индийская наука,
                 Жизнь возлюби не больше, чем она тебя,
                 И даже меньше – вот в чем штука!
                 Случайно встретились – случайно разош —
                                                                   лись.
 
 
                 Я мог бы кончить стих на этой строчке,
                 Но, коли восемь строчек мне дано,
                 Я должен все пройти их без отсрочки,
                 И ни одну из них в ущерб другой не
                                                                   возлюбить
 

 
1 |00109 Это прекрасно не потому,
                 Что это стих и ошибок нет,
                 Это прекрасно потому,
                 Что это сказал поэт.
 
 
                 А то, что говорит поэт —
                 Того уж никто не скажет,
                 Даже смерть слюнки сглотнет
                 И только фирменной ленточкой
                                                                   перевяжет.
 

 
1 |00110 – Девушка, девушка!
                 – Какая я тебе девушка!
                 – Да не девушка, а дедушка, дедушка!
                 – Какая я тебе дедушка?
                 – Да не дедушка, а бабушка, бабушка!
                 – Какая я тебе бабушка?
                 – Да не бабушка… А кто же ты?
                 – Пугало огородное.
 

 
1 |00111 – Бабушка, бабушка, ты здесь давно
                                                                   стоишь?
                 – Давно, милочек, давно, родимый.
                 – Что ли ждешь кого, такая странная,
                                                                   зубастая!
                 – Жду, милочек, жду, родимый!
                 – А ты не видела здесь такую молодую,
                                                                   красивую?
                 – Как звать ее, милочек, как звать ее,
                                                                   родимый?
                 – Зовут ее славой, иногда посмертной
                                                                   зовут.
                 – Так это я, милочек, это я, родимый.
 

 
1 |00112 Какой красивый бантик! —
                 Вот я и весел.
                 А может, не бантик, а пуговица —
                 Вот я и застегнут.
                 А может и не пуговица, а орден —
                 Вот я и знаменит.
                 А может не орден, а пуля —
                 Вот я и умираю.
 

 
1 |00113 Дай, Джим, на счастье плаху мне!
                 Такую плаху не видал я сроду.
                 Давай на нее полаем при луне,
                 Действительно – замечательная плаха!
                 А то дай на счастье виселицу мне,
                 Виселицу тоже не видал я сроду.
                 Как много удивительных вещей на земле
                 Как много замечательного народу!
 

 
1 |00114 Вот и ряженка смолистая
                 Вкуса полная и сытости
                 Полная отсутствья запаха
                 Полная и цвета розоватого
                 Уж не ангелы ли кушают ее
                 По воскресным дням и по церковным
                                                                   праздникам?
                 И с улыбкой просветленной какают
                 На землю снегами и туманами
 

 
1 |00115 Скачут, скачут всадники
                 С красными звездами,
                 Колют, колют всадников
                 С длинношеими орлами.
                 И падают, падают всадники,
                 Падают вместе с орлами.
                 А ворон, птица древняя, но глупая,
                 Намылилась, было, на звездочку одну.
 

 
1 |00116 – Заенька, заенька, чего ты боишься?
                 – Волка боюсь, милый, волка боюсь.
                 – Заенька, заенька, а меня не боишься?
                 – И тебя боюсь, милый, и тебя боюсь.
                 – Заенька, заенька, и чего ты волка
                                                  боишься?
                 – Скушает, боюсь милый, скушает
                                                  боюсь.
                 – Заенька, заенька, а чего ты меня
                                                  боишься?
                 – Боюсь тебя, милый, боюсь, что ты
                                                  помрешь.
 

 
1 |00117 Товарищ, товарищ, как дойти до этого
                                                  дома,
                 Третьего с краю в правом ряду?
                 Вон, рядышком, шагов двадцать, не
                                                  больше,
                 Я, пожалуй, что и сам дойду.
                 Ты сначала, товарищ, дойди до этого
                                                  дома,
                 Первого с краю в правом ряду,
                 Не сломав себе ногу, не вывихнув шею,
                 А потом уже спросишь, как дальше пройти.
 

 
1 |00118 Дяденька, дяденька, что здесь происходит?
                 Ах, детонька, детонька, вам этого не понять.
                 Здесь человек навсегда уходит,
                 На него уже не прикрикнуть, ничего уж
                                                  у него не отнять.
                 Дяденька, дяденька, кто же этот счастливчик?
                 Ах, детонька, детонька, не увидите вы его.
                 Пока мы здесь с вами болтали,
                 Почвой, землею засыпали его.
 

 
1 |00119 На улице, как в старинном замке,
                 Холодно, пусто, пусто совсем.
                 А мне тепло, а мне не холодно,
                 А у меня температура 38 и 7.
 
 
                 А на улице уже совсем пусто,
                 Уж совсем холодно, холодно уж совсем.
                 А у меня уже 39,
                 И будет 40, а может и 41.
 

 
1 |00120 Девочка, девочка, скажи мне без
                                                  обмана,
                 Где здесь ближайшая больница?
                 Меня поранила шайка хулиганов,
                 А я молодой – мне где-то под тридцать.
                 Дяденька, дяденька, у тебя не из
                                                  кармана,
                 А из спины торчит ножик и крови —
                                                  просто жуть!
                 Я не знаю, где здесь больница,
                 Но все равно уже поздно. Ты сейчас
                                                  помрешь.
 

 
1 |00121 После первого стакана вермута
                 Я строчку написал.
                 После второго стакана вермута
                 Я строчку написал.
                 А уже после строчки вермута
                 Я стакан написал.
                 А после стакана строчки
                 Я вермут написал.
 

 
1 |00122 Я часто думаю: неужели
                 Мы все уйдем, нас не будет снаружи!
                 И даже пес мой с таким тонким носом
                 Нашего запаха не обнаружит?
                 А, может, что-нибудь обнаружит?
                 И сам уйдет. И уже следующая собачонка
                 В оставшемся запахе его наружнем
                 И наш запашок обнаружит тонкий.
 

 
1 |00123 Я сварил немного риса,
                 Курицу сварил,
                 Сам покушал с аппетитом,
                 Сына накормил.
                 «В темный век среди кретинов, —
                 С грустью думал я, —
                 Матушка-Екатерина
                 Могла лишь мечтать о том».
 

 
1 |00124 Ах, мой зуб больмя болит,
                 Нерв, как змей, внутри сидит.
                 Доктор рядышком сидит,
                 На нерв с угрозою глядит.
                 Затем, как святой Георгий,
                 Его железкою дразнит,
                 Дабы этот паразит
                 Не портил мне картину жизни.
 

 
1 |00125 Мальчик, мальчик, грамотей,
                 Пионер-отличник!
                 Расскажи-ка мне скорей,
                 Что со мною станет?
 
 
                 Он ответил: Ты поймешь
                 Дяденька мой милый,
                 Подскользнешься и попадешь
                 Вон под тот автобус
 

 
1 |00126 Вот, скажем, Пушкин не знал Фета,
                 А я знаю, едри его мать.
                 Я знаю всех поэтов,
                 И не только взад, но и наперед.
                 Но последний, вон там, проклятый,
                 Не виден, едри его мать!
                 Он меня знает, проклятый,
                 А мне лица его не видать.
 

 
1 |00127 Розовые облака плывут,
                 Как гигантских младенцев тельца,
                 Сколько же Годуновых тут,
                 Затеяли кровавое дельце.
 
 
                 Но я шучу, само собой,
                 А все-таки неприятно как-то
                 Идти с непокрытой головой,
                 И все время сверху что-то каплет.
 

 
1 |00128 Земля родная, земля родная!
                 За что? – ума не приложу:
                 В тебе такая зима сырая,
                 И с псом по лужам я хожу.
                 Он проваливается в пустые сугробы
                 По брюхо грязный, как злодей,
                 И что-то чует своим носом,
                 И что-то страшное – ей-ей!
 

 
1 |00129 Посадили муху
                 Д’на черемуху.
                 Посадили жука навозного
                 Д’на дерьмо колхозное.
                 А меня, поэта Диму,
                 Д’на кол посадили.
                 И поем мы все втроем,
                 Весело поем.
 

 
1 |00130 Я болен был. Душа жила.
                 Глотал таблетки аспирина.
                 И только в чем душа жила? —
                 Был слабже тушки херувима.
 
 
                 Когда же стал я поправляться,
                 Решил поправить я дела,
                 Ах, ножки, ножки, ваша слабость
                 Чуть-чуть меня не подвела.
 

 
1 |00131 Я устал уже на первой строчке
                 Первого четверостишья
                 Вот дотащился до третьей строчки
                 А вот до четвертой дотащился
 
 
                 Вот дотащился до первой строчки
                 Но уже второго четверостишья
                 Вот дотащился до третьей строчки
                 А вот и до конца дотащился
 

 
1 |00132 В Большом театре на дощатой сцене
                 Бьет балерина упрямым копытцем,
                 А я в зале, и мне удивительно,
                 Сейчас аплодисментами бы разразиться.
 
 
                 А на улице снег и холод, и голод,
                 А мне тепло, я гляжу на сцену,
                 Где еще теплее и женщины голые
                 Танцуют и себе знают цену.
 

 
1 |00133 Дли-ии… ох, да дли-ии-нный путь
                 Дли-ии… эх, да дли-ии-нный путь
                 Дли-ии… ах, да дли-ии-нный путь
                 Дли-ии… ух, да дли-ии-нный путь
                 Дли-ии… ох-ох, да дли-ии-нный путь
                 Дли-ии… э-эх, да дли-ии-нный путь
                 Дли-ии… ах-ах-ах, да дли-ии-нный путь
                 Дли-ии… да что там! длинный путь
 

 
1 |00134 Вот какое дело
                 Что моя шуба поседела.
 
 
                 Вот какая жалость
                 Что кожица на ботинках сжалась.
 
 
                 Вот какая жуть
                 Что вчерашние следы жмуть.
 
 
                 Вот какая пора
                 Что пора мой друг пора.
 

 
1 |00135 Весел я и невесом
                 Со своим гуляю псом.
 
 
                 Весел я и невспотелый
                 Со своим гуляю телом.
 
 
                 Весел я и округляем
                 Со своей душой гуляю.
 
 
                 Весел я и незаметен
                 Со своей гуляю смертью.
 
 
                 Весел и непризнан
                 Со своей гуляю жизнью.
 

40 банальных рассуждений на банальные темы

1982

Предуведомление

Будучи в Ленинграде, читая стихи, было мне объявлено Ольгой Александровной Седаковой (поэтессой, но московской): «Говорю вам от имени всех мертвых, что осталось вам всего год, чтобы избавиться от наглости и сатанинства».

Судорожно начал я припоминать известные мне из истории демонические личности: Байрон, Лермонтов, Аттила, Наполеон. И понял, что я весьма даже банален в сравнении не только с ними, но и с многими, живущими бок о бок со мной (той же Ольгой Александровной Седаковой). И соответственно банальности моей натуры породилась соответственная структура стиха как банального рассуждения. В подтверждение чего и приводится настоящий сборник.

Банальное рассуждение на тему: если нет Бога, то какой же я штабс-капитан

 
1 |00136 Разве зверь со зверем дружит? —
                 Он его спокойно ест
                 Почему же это люди
                 Меж собой должны дружить
 
 
                 А потому что они люди
                 Бог им это завещал
                 Ну, конечно, коли нету
                 Бога – так и можно есть
 

Банальное рассуждение на тему: наши и немцы

 
1 |00137 Вот острова заняли аргентинцы
                 А англичане кулаками машут
                 Коль аргентинцы – это немцы
                 То англичане – это наши
                 Но если аргентинцы – наши
                 То значит англичане – немцы
                 Коли одни, выходит – немцы
                 Другие уж, выходит – наши
                 Точно
 

Второе банальное рассуждение на тему: быть знаменитым некрасиво

 
1 |00138 Когда ты скажем знаменит —
                 Быть знаменитым некрасиво
                 Но ежли ты незнаменит
                 То знаменитым быть не только
                 Желательно, но и красиво
                 Ведь красота – не результат
                 Твоей возможной знаменитости
                 Но знаменитость результат
                 Есть красоты, а красота спасет!
                 А знаменитым быть, конечно, некрасиво
                 Когда уже ты знаменит
 

Банальное рассуждение на тему: не хлебом единым жив человек

 
1 |00139 Если, скажем, есть продукты
                 То чего-то нет другого
                 Если ж, скажем, есть другое
                 То тогда продуктов нет
 
 
                 Если ж нету ничего
                 Ни продуктов, ни другого
                 Все равно чего-то есть —
                 Ведь живем же, рассуждаем
 

Банальное рассуждение на тему: что лучше?

 
1 |00140 Я конечно плохой человек
                 Это я сознаю без иллюзий
                 Да что делать – какой уже есть
                 Правда мог бы я быть и получше
 
 
                 Правда если б получше я был
                 Я бы претендовал на неменьшее
                 И пришлось бы мне это отдать
                 А так людям достанется больше
 

Банальное рассуждение на тему национальной гордости

 
1 |00141 Вот скажем наш народ советский
                 Иль скажем русский наш народ
                 Иль скажем наш народ еврейский
                 Или еще какой народ
 
 
                 Сказать-то мы конечно скажем
                 Чего уж право не сказать
                 Но что мы этим самым скажем
                 А скажем то, что не понять
                 Что скажем
 

Банальное рассуждение на тему твердых оснований жизни

 
1 |00142 Я трогал листы эвкалипта
                 И знамени трогал подол
                 И трогал, в другом уже смысле
                 Порою сердца и умы
 
 
                 Но жизни, увы, не построишь
                 На троганье разных вещей
                 Ведь принцип один здесь: потрогал —
                 А после на место положь
 

Банальное рассуждение на тему: лирический герой не есть автор

 
1 |00143 Душно без счастья и воли
                 Вправду ведь вот – духота
                 Буря бы грянула что ли
                 Чего-то там такое, тра-та-та
 
 
                 И я как большой буревестник
                 Я пролечу над страной
                 Чего-то такое там станется
                 И станет чего-то со мной
                 Посадят, наверно —
                 Думает лирический герой
 

Банальное рассуждение на тему: всепобеждающая сила идей

 
1 |00144 Поколение этих людей
                 Будет жить уже при коммунизме
                 Жили мы вот при социализме
                 А теперь повезет нам сильней
                 Но вся суть не в везенье, а в нас —
                 Мы всегда жили при коммунизме
                 Даже когда при социализме
                 Даже когда при капитализме
                 Где сказали – тотчас и живем
 

Банальное рассуждение на тему степени человеческой доверительности

 
1 |00145 Что даром я посуду мою —
                 Мог деньги получать при том
                 Но как представишь, что другие
                 Касались своим тайным ртом
 
 
                 Но главная-то суть не в этом —
                 А за собою надо мыть
                 Не то другие через это
                 Тобою могут овладеть
                 Не знаю уж каким там способом —
                 Но могут
 

Банальное рассуждение на экологическую тему

 
1 |00146 Страсть во мне есть такая – украдкой
                 Подъедать (неизвестно – на кой?)
                 Колбасы двухнедельной остатки
                 Как домашний стервятник какой
 
 
                 Но ведь это же, скажем, что дар
                 В смысле общем и боле невнятном —
                 Я есть, скажем, что жизни стервятник
                 Скажем, жизни я есть санитар
 

Просто банальное рассуждение

 
1 |00147 И жизнь не пройдет в одиночку
                 Когда заведешь себе сам
                 Не сына там, скажем, иль дочку
                 А кошку там, скажем, иль пса
 
 
                 Он будет тебя беззаветно
                 За что непонятно любить
                 И жизнь так пройдет незаметно
                 Опасно заметно-то жить
 

Банальное рассуждение на тему: о разумности идеалов

 
1 |00148 Погода в Москве к идеалу приблизилась
                 А раньше была ведь весьма далека
                 Была непонятлива и жестока
                 Поэтому часто мы с ней препиралися
 
 
                 А тут идеалы мои поменялися
                 И сразу погода приблизилась к ним —
                 Вот так вот природу бессмысленно мучим мы
                 И мучимся сами ужасно при том
 

Банальное рассуждение на тему безграничности человеческого участия

 
1 |00149 На проспекте большом и Калининском
                 Иностраночку я повстречал
                 Хоть была из страны антиленинской
                 Но была на ней явно печаль
 
 
                 Господи, к черту идеология
                 Ну, конечно, там не насовсем
                 Но когда вот так люди страдают
                 Мы должны помогать почти всем
 

Банальное рассуждение на тему свободы

 
1 |00150 Только вымоешь посуду
                 Глядь – уж новая лежит
                 Уж какая тут свобода
                 Тут до старости б дожить
                 Правда, можно и не мыть
                 Да вот тут приходят разные
                 Говорят: посуда грязная —
                 Где уж тут свободе быть
 

Банальное рассуждение на тему: жизнь дается человеку один раз и надо прожить ее так, чтобы не жег позор за бесцельно прожитые годы

 
1 |00151 Жил на свете изувер
                 Вешал, жег он и пытал
                 А как только старым стал
                 Жжет его теперь позор
 
 
                 А чего позор-то жжет? —
                 Ведь прожил он не бесцельно
                 Цель-то ясная видна
                 Значит тут нужна поправка:
                 Жизнь дается человеку один раз и надо прожить ее так, чтобы не жег позор за годы, прожитые с позорной целью
 

Банальное рассуждение на тему: Поэзия и Закон

 
1 |00152 Я не выдумал бы Конституцьи
                 Но зато я придумал стихи
                 Ясно что Конституцья значительней
                 Правда, вот и стихи неплохи
 
 
                 Но и правда, что все Конституцьи
                 Сызмальства подчиняться должны
                 А стихи – кто же им подчиняется
                 Я и сам Конституцьи скорей
                 Подчинюсь
 

Банальное рассуждение на тему: гордыня

 
1 |00153 Если мыслить дважды два
                 Трижды три уж не помыслишь
                 Ну а скажем, пятью пять —
                 Так уж вовсе запредельно
 
 
                 В общем, так должно и быть
                 Потому что если разом
                 Мыслить то, и то, и это —
                 Уподобишься ты Богу
                 А это – самый страшный грех
 

Банальное рассуждение на тему: там у них

 
1 |00154 В городе ли Цюрихе
                 Во стране Швейцарихе
                 Ходят офицерихи
                 На манер на цирлихий
 
 
                 А быть может ходят
                 На иной манер
                 Что там происходит —
                 Отсюда не понять
 

Банальное рассуждение на тему: поэзия вольна как птица

 
1 |00155 В Переделкино поэты
                 Разнобразные живут
                 И значительно поэтому
                 Меньше их в других местах
 
 
                 Видно так оно и надо
                 Но поэзия – она
                 Где получится живет
                 Скажем, у меня в Беляево
                 Место в Москве такое
 

Банальное рассуждение на тему человеческих нравов в пушкинские времена

 
1 |00156 Мой дядя самых честных правил
                 Когда не в шутку занемог
                 То уважать себя заставил
                 Что лучше выдумать не мог
 
 
                 Но что ж это за уваженье
                 Когда из жалости тебе
                 Подушку поправляют или
                 Дают лекарство не любя
 

Банальное рассуждение на тему: если завтра в поход

 
1 |00157 И мне бы до последней капли крови
                 Да ведь на первой капле и помру
                 Какая ж польза от меня Отчизне
                 Среди кровавых битв грядущих дней
 
 
                 Вот то-то и оно – Отчизна терпит
                 Меня по мере сил и жить дает
                 Но только грянут трубы полковые
                 Я и останусь – да Она уйдет
 

Личные переживания

1982

Предуведомление

Это не лирические, не духовные, а личные переживания. Может показаться, что запечатлены они каким-то чуждым, посторонним языком, ходульными фразами, непрочувствованными словами. Но именно встреча этих языков, бродячих фраз, неприкаянных слов и есть мое глубоко личное переживание.

 
1 |00158 Там где с птенцом Катулл, со снегирем Державин
                 И Мандельштам с доверенным щеглом
                 А я с кем? – я с милицанером милым
                 Пришли, осматриваемся кругом
 
 
                 Я тенью легкой, он же – тенью тени
                 А что такого? – всяк на свой манер
                 Там все – одно, ну – два, там
                                                  просто все мы —
                                                  птицы
                 И я, и он, и милиционер
 

 
1 |00159 В синем небе птица вьется
                 Эта птица есть душа
                 Я ж пока живу бездушный
                 Жду покуда возвратится
 
 
                 Ну а вдруг не возвратится
                 Как тогда мне помирать? —
                 Возвратится! Возвратится!
                 Я не буду долго жить!
 

 
1 |00160 Уходит детство – ну и пусть!
                 Придет другое что-нибудь
                 Но жалко, Господи! Как жалко
                 Родное, рядышком побудь!
                 Я буду так тебя любить
                 И нежно гладить по головке
                 И разное там говорить
                 Давай – скажу тебе я – Вовка
                 Давай – скажу я – подождем
                 Родимый комсомольский возраст
                 И побежим тогда втроем
                 Навстречу жизненному счастью
                 Когда же срок тот подойдет
                 Ужасный, неземной и страшный
                 То кто-нибудь из нас умрет
                 Наверно я, как самый старший
 

 
1 |00161 Когда эти брюки я только купил
                 По праздничным дням я в них только ходил
                 В музеи ходил и в театры ходил
                 Когда же порядком их поизносил
                 Купил в магазине еще я одни
                 А эти носить стал в обычные дни
                 Носил я, носил я, и вот доложу —
                 Теперь на работу их только ношу
                 Испачкались, истерлись…
                                                  о, брюки, в вас целая
                 Жизнь в небытие уходящая, милая
                 Нежная!
                 Невозвратимая!
 

 
1 |00162 Был бы жив мой верный пес
                 А, к примеру, я бы умер
                 Он, мой верный! он, мой умный!
                 На могилку бы принес
                 Косточку какую, умный
                 Грыз бы тихо и лежал
                 Ему было б меня жаль
                 На могилке бы и умер
 

 
1 |00163 Крылатым воскресеньем
                 В крылатый месяц май
                 Крылатым там каким-то
                 Крылатым чем-то там
                 Я вышел из подъезда
                 Из дома своего
                 Где я провел всю зиму
                 И со своей семьей
                 Я вышел и заплакал
                 На корточки присел
                 И мне не стало мочи
                 И жить не захотел
                 Вот я терпел всю зиму
                 Был худ, но духом бел
                 А тут такое счастье —
                 И жить не захотел
 

 
1 |00164 Девушка пройдись и встань
                 Лет семнадцать тебе вроде
                 Ты прекрасна при народе
                 Словно трепетная лань
 
 
                 Ну а я уж стар и зол
                 Сорок лет мне будет вроде
                 Как поэт я при народе
                 А по правде – как козел
 

 
1 |00165 Отчего бы мне не взять
                 Да и не решиться на бессмертье
                 Это непонятней смерти
                 Но и безопасней так сказать
                 Безопасней в смысле смерти
                 А в смысле жизни – как сказать
 

 
1 |00166 Гляжу и не верится:
                 Вот и мама моя старая
                 Боже мой, когда же стала она?!
                 Да и сам я ведь
 
 
                 Как и мама моя – старый я
                 Боже мой, когда же стал я?!
                 Да и друзья мои
                 Тоже невозможно старые
                 Боже мой, когда же стали они?!
 

 
1 |00167 Как зверь влачит своей супруге
                 Текущий кровью жаркий кус
                 Так я со связочкой моркови
                 С универсама волокусь
                 Еще лучок там, может репка
                 Картошечки пакетик-два
                 Еще бутылочка там крепкой
                 Чтоб закружилась голова
 

 
1 |00168 Хорошо моя нежная жизнь протекает
                 Ну а в том же аспекте каком не нежна
                 В том аспекте она как бы и не нужна
                 Хоть и общество прямо ему потакает
                 Да и сам я бывает ему потакаю
                 А как дело по сути до дела дойдет
                 Из меня что же собственно произойдет
                 Может семя какое? иль важность какая?
                 Или имя какое? или нужность какая?
 

 
1 |00169 Очень трудно честно жить
                 Взять и просто не писать
                 Вот и я сумел дожить
                 Чтоб об этом написать
                 Если ж просто не писать
                 Так кто же догадается
                 Что не пишешь ты умышленно
                 С некой целию возвышенной
 

 
1 |00170 Берег полон свежей мятой
                 Прилетает дальний ветер
                 Это было все когда-то
                 В девятнадцатом столетье ль
                 А быть может и не было
                 Это трудно утверждать
                 Когда даже моя мать
                 Свое детство позабыла
                 Дореволюционное
 

 
1 |00171 Когда я в Калуге по случаю был
                 Одну калужанку я там полюбил
 
 
                 Была в ней большая народная сила
                 Меня на руках она часто носила
 
 
                 А что я? – москвич я, я хрупок и мал
                 Однажды в сердцах я ей вот что сказал
 
 
                 Мужчина ведь мужественней и сильней
                 Быть должен – на том и рассталися
                                                                   с ней
 

 
1 |00172 Обмываю свое тело
                 После честного труда
                 Тело ласки захотело
                 В смысле – влаги и тепла
 
 
                 Среди дня всего лишённо
                 Требует в ночи тиши
                 И со стороны души
                 Хоть вниманья небольшого
 
 
                 Мне не жалко – вот те тело
                 Душ и ласка и вода
                 Мне не жалко ради дела
                 Ради общего труда
 

 
1 |00173 Раз до усмерти упился
                 Так что желчь из горла шла
                 Ну а после я проспался
                 Утром встал, остепенился
                 И пошли себе дела
                 Так для чего же я напился?
 

 
1 |00174 Вот я маечку стираю
                 А кто-то воду отключил
                 Так чего ж я так стараюсь
                 Можно и в старой походить
 
 
                 Пусть они там, иностранцы
                 В белых там воротничках
                 Ходят на люди на танцы
                 Ну а мы простые люди
 

 
1 |00175 Мальчик с девочкой бегут
                 В трусиках по берегу
                 Господи, и мы вот так
                 С сестренкой в детстве бегали
 
 
                 А теперь где? – да что где?
                 Сгинули те трусики
                 Седина уж в бороде
                 А все детство помнится
 

 
1 |00176 Как-то ночью возвращаясь
                 Из приятственных гостей
                 Шел я вкруг осей вращаясь
                 Вкруг земной и вкруг своей
 
 
                 В протрезвевшем состоянье
                 Через час там иль другой
                 Я на нужном расстоянье
                 Был от солнца, а от дома —
                 Черт-те где был! Боже мой!
 

 
1 |00177 Мышь неизвестная перебежала мне
                                                                   дорогу
                 С семейством маленьким за ней
                                                                   спешащим в ногу
                 И скрылась в придорожное пространство
 
 
                 Лишь всколыхнулося над нею трав
                                                                   убранство
 
 
                 А я словно дурак остался на дороге
                 И на что мне мои огромные,
                                                  неведомо куда плетущиеся ноги
 

 
1 |00178 Кому-то интересно знать
                 Что про него могу сказать
                 А что я про него могу сказать?
                 Мне и самому интересно знать
                 Что про меня может сказать
                 Страшно интересно ведь
                 Едрена мать
 

 
1 |00179 Холодный берег прибалтийский
                 Ввиду невозмутимых вод
                 Где краснофлотский флот Балтийский
                 Спокон веков в воде живет
 
 
                 Уж с рыбою почти что схожий
                 На берег если и сойдет —
                 Подрагивает крупной кожей
                 И вспугнутый спешит назад
 
 
                 Где носят волны как живые
                 Куски его огромных тел
                 Вот так и я бы жить хотел
                 Да так почти что и живу я
 

 
1 |00180 Какая все-таки Москва
                 Приятная без лести
                 И свой асфальт, своя трава
                 И все на своем месте
 
 
                 И я здесь точно и легко
                 В свой срок сумел родиться
                 Чтобы не помнить ничего
                 Чем можно б соблазниться
 

 
1 |00181 Конечно можно и в Париже
                 Или еще там где-нибудь
                 Но все ж хотелось бы поближе
                 К родному дому умирать
                 Еще немножечко пожить
                 Хотелось бы конечно тоже
                 Но если дома невозможно
                 Конечно можно и в Париже
                 Ведь тоже – край, не что-нибудь
 

 
1 |00182 Легко я в жизни разочаровался
                 Я думал это будет посложней
                 А тут проснулся как-то – Боже мой!
                 Да просто так и разочаровался
 
 
                 А тут страна лежит в очарованье
                 И хочет всех кругом очаровать
                 А я хожу вот в разочарованье
                 Кого б еще мне разочаровать
 

 
1 |00183 Теперь я вижу следствья и причины
                 Гораздо достоверней и ясней
                 Смотри – когда ты вызвался мужчиной
                 То обеспечить женщину сумей
                 И сносное детей существованье
                 А то ты есть бесцельный паразит
                 И если жизнь тебя не поразит
                 То плач тебе их будет наказаньем
                 В загробной жизни
 

 
1 |00184 Вот нет ко мне уж уваженья
                 Ни в родственниках, ни в семье
                 По службе нету продвиженья
                 Да и самой-то службы нет
 
 
                 Ну что ж, они правы пожалуй —
                 За что тут можно уважать?
                 Я ведь и сам, едрена мать
                 За просто так не уважаю
 

 
1 |00185 Когда я случаем болел
                 То чувствовал себя я кошкой
                 Которую всегда немножко
                 Поламывает между дел
                 Она ж на солнышке сидит
                 Обратную тому ломанью
                 Энергью копит, а как скопит —
                 Как вскинется, да как помчится
                 Ну хоть святых всех выноси
 

 
1 |00186 По сути дела жить здесь невозможно
                 Я и не обольщаю никого
                 Но я здесь лишь свидетельством того
                 Что в высшем смысле жизнь везде возможна
                 Где и по сути дела невозможна
                 И даже там где нету ничего
 

 
1 |00187 Мои стихи жене не нравятся
                 Она права, увы, при этом
                 Стихи женатого поэта
                 Должны быть по природе нравственны
 
 
                 Смыслу семейному способствуя
                 Должны ему в подмогу быть
                 Хотя бы как, хотя бы косвенно
                 Хотя бы деньги приносить
 

 
1 |00188 Вот я, предположим, обычный поэт
                 А тут вот по прихоти русской судьбы
                 Приходится совестью нации быть
                 А как ею быть, коли совести нет
                 Стихи, скажем, есть, а вот совести —
                                                                   нет
                 Как тут быть
 

 
1 |00189 И мне б хотелось в Пантеоне
                 Хранить свой охладелый прах
                 В каких-нибудь святых горах
                 Высокогорных Подмосковий
                 Чтобы не быть помехой всем
                 Но все-таки ходили люди
                 Да видно так оно и будет
                 Конечно, ежели совсем
                 В пустую гладь не превратится
                 Высокогорная столица
                 Моя
 

 
1 |00190 Когда Джемал Аджиашвили
                 Мне руку дружески сжимал
                 Я говорил ему: Джемал
                 Хоть ты и не Бараташвили
                 А я – не Пушкин, видит Бог
                 Увы! Увы! – зато мы живы
                 И в этом, видит Бог, не лживы
                 И это живо видит Бог
 

 
1 |00191 Что хочешь ты, скажи
                 Спросили раз меня
                 А что я им скажу
                 Поскольку у меня
                 И желаний-то уж нет
                 Без муки я гляжу
                 На близлежащий свет
                 Все что ни нахожу
                 Не радует меня
                 Все это может быть
                 Прекрасно и без меня
                 И даже может быть
                 И так уже все есть
                 Без меня
 

 
1 |00192 На седьмом этаже я сижу
                 То на землю, то в небо гляжу
 
 
                 Черный ворон на небе виется
                 Ясной целию задается
 
 
                 А внизу, у подъезда, у ног
                 Вижу черный кружит воронок
 
 
                 Только слышно как белою птицей
                 Помощь скорая издали мчится
 
 
                 Унести мое тело от них
                 Соискателей дорогих
 

Из сборника «Читая Пригова»

1986

Предуведомление

По причине ужасающего несовпадения скорости письма со скоростью печатания и определения по месту службы (соответствующий сборник, отставка, уничтожение), порою ненапечатанные стихи отличаются друг от друга не только и не столько временем их написания, сколько принципиальными стилевыми различиями (в наше динамичное время!), эстетическими ценностями (в нашем динамичном московском регионе!), и вообще – жизненными установками (при моем, увы, столь переменчивом характере!).

По причине естественной слабости автора к своим последним чадам и страсти как можно скорее пережить вместе с читателями (или, гораздо чаще и не менее важно и страстно желаемо – с друзьями по перу, по искусству, по жизни!) свои недавние откровения, часто более поздние продукты деятельности опережают своих старших собратьев, чем как бы даже отменяют их, т. е. делая иногда невозможным их появление, так как это было бы уже равно отказу автора от вновь приобретенной позиции, стилистики, позы лица. Сие случилось и со мной после напечатания сборника «Новая искренность» – в чем со всей искренностью и признаюсь. Но некая сердечная боль, чувство справедливости и также чувство опасения, что нынешние мои счеты и расчеты позже на поверку окажутся безумием и нелепым пристрастием влюбленного сердца, заставляют меня прислушаться к голосу стоящих за моей спиной народных масс предыдущего стиха и к их требованию дать им подышать свежим воздухом и полюбоваться на солнце. И я подумал: «Боже мой! что есть наши амбиции по сравнению с простым актом дарования жизни и свободы!» И я решил на пределах нескольких последующих сборников, не ущемляя интересов моих прошлых детищев, ни моих нынешних, выставлять их напоказ одновременно, параллельно, то есть явить на пределе этих сборников известного рода драматургию (конечно, внятную только моим внимательным и постоянным читателям), как бы драматургию смены, размывания одного стиля другим, причем не средствами мультипликационной последовательности, но как бы кустового внедрения в центры жизни одного метастазов другого (простите столь неприглядное сравнение).

Мой многолетний и постоянный читатель заметит сразу, что некоторые стихи обозначены номером далеко превосходящим 10 000, и как бы явились в этот сборник из некоего инопространства (недаром я столь долго и постоянно подчеркивал метафизический смысл числа 10 000, для меня, конечно), они являются некими аватарами неких просветленных, сошедших в этот мир грубой видимости по своему непомерному смирению и любвеобилию своему, т. е. как бы некими ангелами среди ада проходящими по сборнику, не касаясь грязных одежд его постоянных обитателей, только взирая на них с непомерною любовью и состраданием.

 
1 |00193 Нас сила родная гнетет-угнетает
             8912²⁵    А что ты ей скажешь – она ведь
                 родная
                 Такая родная, что ужас берет
                 Себя, можно что сказать, что
                 гнетет
                 Гнетет-угнетает родную себя
                 А кто ты ей есть-то? – чужой ей
                 себя —
                 любец
 

 
1 |00194 С негром девушка гуляет
           8914      А сама ведь белая!
                 Пышная дебелая!
                 Иль чего не понимает?
                 Да нет, все отлично понимает
                 Просто близко к сердцу принимает
                 Доллар бедный
 

 
1 |00195 Эк неосторожны были
                  8920  Жаль, что я тогда не жил
                 Цесаревича убили
                 Вот он нас и заразил
                 Ладно бы там эмболия
                 А то вот гемофилия —
                 Кровь течет, течет, течет
                 Не останавливается
 

 
1 |00196 Слабые, слабые наши колени
                   8933 Кверху не держат тело они
                 Книзу не держат простые ступни
                 Ладно бы что от естественной лени —
                 Понятно
                 А то от немощи да от стыда
                 Господи! вычеркни их навсегда
                 Из списка организма нашего!
 

 
1 |00197 Когда совсем мне было плохо
             8947    Я кошкой по дому скакал
                 И ночью ел крысиный кал
                 И выздоравливал немножко
                 А после все как отрыгну
                 Поймаю подлую одну
                 Такую
                 И саму есть заставлю
 

 
1 |00198 Нас жизнь везде подстерегает
              8948   Своей десницею тяжелой
                 То вдруг болезнью настигает
                 То выгонит из комсомола
                 А выгонят – ищи-свищи
                 Где голову, товарищи
                 Преклонить
 

 
1 |00199 Вот я снова у окошка
             8950    Снова тихонький как мышь
                 Снова как большая кошка —
                 Что ты кошенька? сидишь?
                 У окошка? а где мышь? —
                 А мышка рядышком, глядишь-ка —
                 Что ты бледненькая, мышка?
                 А где кошечка? – глядишь:
                 И кошечка рядом
                 И мышь
                 Только что рядом была
 

 
1 |00200 Вот я томилец русской совести
              8967   В смысле, томим что нету сил
                 На горло собственной бессовестной
                 На горло б песне наступил
                 Да вот так горло разрастил
                 Что и ногою не наступишь
                 да и рукою не задушишь
                 Сухонькой
 

 
1 |00201 Любвеобильная монада
              8977   Проникла в дьявольский эон
                 Неподготовленный, и он
                 Вдруг заметался как Менада
 
 
                 Ее внутри себя ища —
                 Оставь! я по себе все знаю:
                 Вот ищешь, ищешь – где такая? —
                 А все еще вокруг пищат —
                 Полтела вырубишь, пока отыщешь
 

 
1 |00202 Полгода-от не пробегло
             8979    А уж состав Политбюро
                 И не признать – вот так и в жизни
                 Оглянешься вокруг – кто где!
                 Кто там, кто здесь, а кто —
                 нигде!
                 И на сырых остатках тризны
                 Жизнь новая начинается
                 Эх-хе-хе! – скажем мы по-стариковски
 

 
1 |00203 Малые жизни прибытки
               8983  Радуют хоть и кого
                 Скажем, что вот не под пыткой
                 А в присутствье народа всего
                 Добровольно
                 Признаться:
                 Да, да, враг народа я! неправильно основные тенденции нашего развития умышленно определивший
 

 
1 |00204 Мой голос слаб
               9014  Да и дар убог
                 Да и вообще – ослаб
                 Но видит, видит Бог! —
                 А чего видит Бог? —
                 А он все видит, бляди!
 

 
1 |00205 Луна вот на меня дивится
               9046  Как на прекрасную девицу
                 Луноподобной красоты
                 А что? – такие вот черты
                 Имею
 

 
1 |00206 Как-то все это тревожно
               9067  Люди ходят разнокожны
                 Смотрят все вокруг и вдаль
                 Говорят, что фестиваль
                 Ну и что, что фестиваль
                 Знаю сам, что фестиваль
                 А тревожно
 

 
1 |00207 Жизнь, бывает, соберешь
                9073 По кусочкам малым-малым
                 Одного и не хватает
                 А он – правая нога
                 Без него куда пойдешь?
 

 
1 |00208 Что-то больше я не можу
              9076   Нету сил на свете жить
                 Зуб сейчас свой растревожу
                 И пойду громить-крушить
                 Всех налево и направо
                 А вот у кого здоровы
                 Зубы
                 Как им-то на свете жить? —
                 Не представляю
 

И я жил не в последнем веке, и я жил не в последние дни

малая дистрофическая бесконечная поэма

1975

Выходя из безграничной свободы, я заключаю к безграничному деспотизму.

Шигалев

 
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Мальцева – замечательного человека,
                 Шелковского – мастера деревянных затей,
                 Сталина – с которого взятки гладки,
                 Бочарова – в Пушкине знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
 
 
                 И всеми ими уважаем при том.
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Фрэнка – замечательного, но пса, а не человека,
                 Орлова – мастера скульптурный затей,
                 Сталина – с которого взятки гладки,
                 Шелковского – в дереве знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Шелковского – замечательного человека,
                 Бочарова – мастера пушкиноведческих затей,
                 Сталина – с которого взятки гладки,
                 Онегина – в Ленском знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последние дни,
                 И я знал замечательных людей,
                 Бурову – любительницу любви,
                 Уланову – мастерицу балетных затей,
                 Бочарову – знавшую меня,
                 Фараджеву-Касьян – жившую не духом единым,
                 И не было такого дня,
                 Чтобы я ими всеми не был любим.
                 И я жил не в последнем веке,
 
 
                 И я знал замечательных людей,
                 Онегина – замечательного человека,
                 Фрэнка – мастера собачьих затей,
                 Сталина, с которого взятки гладки,
                 Платона – в Сократе знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Платона – замечательного человека,
                 Онегина – мастера ленскоубийственных затей,
                 Сталина, – с которого взятки гладки,
                 Наполеона – знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Одного замечательного человека,
                 Платона – мастера сократических затей,
                 Сталина – с которого взятки гладки,
                 Орлова – в скульптуре знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последние дни,
                 И я знал замечательных людей,
                 Бочарову – привратницу любви,
                 Уланову – мастерицу балетных затей,
                 Фараджеву-Касьян – не уважавшую меня,
                 Бурову – жившую не мной одним,
                 И не было такого дня,
                 Чтобы я ими всеми не был любим.
 
 
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Орлова – замечательного человека,
                 Этого, как его, мастера всяческих затей,
                 Сталина – с которого взятки гладки,
                 Фрэнка – в собаках знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Бочарова – замечательного человека,
                 Наполеона – мастера затей,
                 Сталина – с которого взятки гладки,
                 Мальцева – в Платоне знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последнем веке,
                 И я знал замечательных людей,
                 Наполеона – замечательного человека,
                 Мальцева – мастера платонических затей,
                 Сталина – с которого взятки гладки,
                 Этого – знающего толк,
                 Да и я был не последнего десятка
                 И всеми ими уважаем при том.
 
 
                 И я жил не в последние дни,
                 И я знал замечательных людей,
                 Фараджеву-Касьян – выбирательницу любви,
                 Уланову – мастерицу балетных затей,
                 Бурову – знавшую меня,
                 Бочарову – жившую не хлебом одним,
                 И не было такого дня,
                 Чтобы я ими всеми не был любим.
 

Разговоры с друзьями

Разговор с друзьями поэма

1978

Предуведомление

Пожалуй, это моя первая и единственная вещь действительно требующая предуведомления, вполне конкретных объяснений, дабы не вышло вполне конкретных осложнений. Но, к сожалению (хотя, почему к сожалению?), предуведомления начали писаться давно и за это время уже успели выковать свою достаточно жесткую структуру и, что важнее и опаснее в данном случае, свою стилистику, так что я боюсь, как бы ее инерция не увела бы весь этот поток слов по своему испытанному общерассудительному руслу в сторону от конкретностей, так и не дав им места, в первый раз столь настоятельно потребовавшегося.

Никогда на протяжении своей письменной деятельности я не был влеком к листу ни ощущением своего определенного места в литературе, ни чувством ответственности перед ней, ни даже жалобами временами оставляемой мной литературы. (Вот видите! Я же говорил! Предуведомление само начало писать себя, нисколько не сообразуясь с моими нынешними намерениями и житейскими потребностями. Но не будем ему мешать. Попробуем лаской и терпением.) Так вот, единственно кого я хотел всегда порадовать – это своих друзей. Меня до сих пор до изумленного оторопения поражает, что нечто, написанное мной, может быть еще кому-то нужным, кроме меня. Итак, я не про народ, не про читателя, не про себя в качестве прообраза некоего будущего возросшего идеального читателя, нет, – я про вполне конкретных друзей, под вполне конкретными именами, по вполне конкретным адресам. Может быть, именно потому я пишу столь разностильно, что друзей у меня много, вкусы их различны, а порадовать и понравиться хочется всем друзьям. Это нам (мне и друзьям) так приятно, что в этой взаимности мы вполне забываем и публику, и великую и требовательную литературу с ее непоколебимой и неутолимой традицией. Надо сказать, что я нисколько не претендую на роль изобретателя подобного рода бытия в поэзии. Какой-нибудь Пушкин Александр Сергеевич подобным же образом ублажал своих друзей явлением своей Музы, с той лишь разницей, что в те первопричинные времена круг его друзей был не значительно превышаем кругом читателей поэзии вообще и по божественному благоволению исторической ситуации он смог так счастливо сочетать в себе и меня, и Евтушенко. Потом было значительно хуже. Многие стремились быть Евтушенкой, но получались мной, либо наоборот – были мной, а желали бы быть Евтушенкой. Редко кому удавалось мечтать о Евтушенко и стать Евтушенкой, или быть мной, так и мечтая быть мной. Все зависело от количества и качества друзей. Или, скажем, Гоголь. Но нет, о Гоголе потом.

А сейчас самое время поговорить о тех обещанных конкретностях. Осведомленный читатель, взяв в руки поэму, заинтересованно прочитав ее (хотя бы по той причине, что в ней упомянуты люди вполне незаурядные и привлекательные), либо просто просмотрев ее, заметит фамилии и имена абсолютно реальные и объективно существующие. Неосведомленному же читателю я сообщаю: да! да! да! – как это ни опасно (в смысле моих дальнейших отношений с этими прочитанными вами героями), я решил вывести их в поэме под их собственными именами. И здесь следует целый ряд оговорок, из которых вроде бы следует, что люди-то реальные, а все-таки, где-то, по правде говоря, в некотором роде и отношении, при ближайшем рассмотрении, становясь на точку зрения и учитывая особенности и обстоятельства, при некоторых допущениях, с поправками и замечаниями, при условии и принимая во внимание – выходит, что и не реальные. Да кто ж этому поверит! Но все же. Как заметит читатель, я в начале поэмы курю. Но ведь я давно уже бросил, а с тех пор успел уже снова начать и почти успел бросить снова. Вот как давно началось это. За это время я уже успел сменить не одну привычку, интерес и мысль. Да и друзья – они ведь тоже люди, ведь они тоже хотят любить, и любить не одну постоянную, а разные мысли, чувствовать разные сменяющиеся чувства. Разные не только во времени, но и в одновременном количестве. Однако дидактический стиль поэмы заставляет моих героев быть приверженцами, прокламаторами одной идеи. А мои герои вполне реальны, и характеры их, чтобы быть понятыми во всей полноте, должны были бы быть изображены литературой реалистичной, к которой я тоже примыкаю, но другим боком, не тем, который изображает полноту характеров и реальность ситуаций. По законам же поэтики, мной избранной, мои герои вынуждены были принять позы, им, возможно, не свойственные в той резкости и ограниченности, которые им навязала поэзия поучений и деклараций и моноидеи, с героями которой реальные люди совпадают разве что в те редкие исторические периоды резкого всплеска революционной, идеологической и национальной страстей. Мои герои не…

Тут возникает естественный вопрос: если приходится столько времени и слов тратить на то, чтобы доказать, что реальные герои – не совсем реальные, даже совсем не реальные, то зачем, собственно, обзывать их именами собственными? Вопрос естественный не только для читателя, но и для меня самого. Я задавал себе его несколько раз и несколько раз порывался сменить имена на вымышленные; и каждый раз с какой-то фатальной неизбежностью возвращался к тому, с чего начал. А начал я с друзей. Очевидно, я настолько сросся с ними не только человечески, но и поэтически, что замена имен была бы для меня равнозначной написанию совсем другой поэмы. Посему – быть тому как тому быть.

Да, чуть не забыл про Гоголя. Я обещал вам Гоголя. Вот он, то есть не он, а я, вернее, я совсем не хочу уподобляться Гоголю, но и еще в меньшей степени хочу, чтобы мои друзья уподобились друзьям Гоголя.

(мнение автора не обязательно совпадает с мнением выведенных в поэме друзей, а мнение выведенных друзей не обязательно совпадает с мнением реальных друзей, мнение которых не обязательно совпадает с мнением выведенного автора, мнение которого не обязательно совпадает с мнением автора реального и мнением выведенных друзей)

 
                 Вот мою посуду в прокуренной кухне
                 И милых друзей вспоминаю своих
                 Которые только что в кухне сидели
                 А нынче остались одни только тени
                 А нынче остался один только дым
                 Орлов здесь сидел со своею Людмилой
                 Марина и Павел с Татьяною милой
                 Сидели по-разному здесь целый вечер
                 И розно смотрели на общие вещи
                 Сережа Шаблавин здесь с Ольгою строгой
                 Сидели на стуле одном всю дорогу
                 И обще смотрели на розные вещи
                 Булатов с Васильевым тоже на вещи
                 Смотрели с каким-то желанием вещим
                 Хотя и с различным оттенком смотрели
                 И те кто вдали в это время сидели
                 По разным причинам, здесь тоже сидели
                 На вещи на те же и так же смотрели
 
 
                 И по-заграничному тоже смотрели
                 Жена моя всех их любя угощала
                 Смеялась, курила и счастья желала
                 Я рядом сидел возле собственной жены
                 И рядом сидел возле каждой жены
                 И чувствовал семь этажей нижины
                 И над головой высоты семь небес
                 Над ними жил Бог, а под низом жил Бес
                 Здесь стены стояли, соседи здесь жили,
                 Здесь окна встречались, в них птицы кружили
                 И падали вниз и букашек губили
                 А в самом низу, ниже Беса – потьма
                 Стояла и этим сводила с ума
                 И редкие кто ей противостояли
                 На этих вверху была тоже потьма
                 Стояла и тоже сводила с ума.
 
 
                 И было мне ясно, когда я сказал:
                 Друзья мои! Часто в сердечном смятенье
                 Иль просто не зная как думать, что быть
                 бывало я утром под вечер наружу
                 Бежал, где великие жили растенья
                 В непротиворечии с собственной целью
                 Невинного возраста и повзрослей
                 И люди стояли различных привычек
                 Среди государства, но очень привычно
                 В непротиворечии с тенью своей
                 И с именем собственным, с сотнею штук
                 Привычных и милых от рук и до ног
                 И жизнь через все их водила границы
                 Не требуя паспорта, глядя им в лица
                 В природу им окна и в даль открывала
                 Водила, водила и передавала
                 На руки сестре безымянной своей
                 И та их как спящих детей принимала
                 Чтоб сна их беспечного не потревожить
                 Чтоб дальше водить их потом передать
                 Кому-то, чье имя совсем неизвестно
                 И место, где водят совсем неизвестно
                 И с целью какою – совсем неизвестно
                 Узнаем со временем, но промолчим
                 И я выхожу и гуляю внутри
                 Всего вышесказанного я гуляю
                 И все это к пользе своей понимаю
                 И к сердцу как ужас прямой принимаю
                 И все как могу я умом обнимаю
                 А после к друзьям я на праздник спешу
                 Любой из которых меня здесь поймет
                 И в доме своем всех как раз нахожу
                 И ангел бесстрашья над ними поет
                 И я от порога кричу безутешно:
                 Как долго я жив! Как прекрасно я мертв!
                 Куда ж мне стремиться! Куда ж мне бежать!
                 Какую ж мне радость взамену искать!
 
 
                 Марина все выслушала и сказала:
                 И вправду куда и зачем нам бежать
                 Что мне находить и зачем мне терять
                 Друзья мои все здесь – вот Боря, Людмила
                 Вот Нина и Ксана, вот Женя, вот милый
                 Мой Дима, вот милый мой Дима другой
                 Вот третий, но менее мне дорогой
                 Хотя кто им цену поставить посмеет
                 Кто не ошибется и уразумеет
                 Вот Римма с Валерой, вот Алик, вот Саша
                 Володя и Ваня, Татьяна и Маша
                 Лавиния, Алла, Елена, Наташа
                 Вот Сильвия, Фрэни, Мишель и Жано
                 И все кому с нами быть положено
                 И эти в Нью-Йорке, и эти в Париже
                 И эти далече, и эти поближе
                 И в Лондоне этот и тот черт-те где
                 И каждому есть что приятно сказать
                 Любить и помочь и ответно принять
                 И это есть жизнь, потому и живем
                 И это ли Родиной в смысле зовем
                 И это есть то, что ничто не заменит
                 Средь этого живы, от этого мрем
                 Чего, коль родились, уже не минуем
                 И если нас губят – то всех целиком
 
 
                 А Павел прослушав на это заметил:
                 Все выслушал я, коли дело за этим
                 Тогда мы друзей где угодно найдем
                 Тем боле, что ты назвала их немало
                 И можно тебе куда хочешь бежать
                 И Родиною это дело назвать
 
 
                 Орлов помолчал и сказал в продолженье:
                 Конечно же американец любой
                 Иначе устроен и сразу отличен
                 От нас не рукой там какой иль ногой
                 Но всем выражением внешним отличен
                 И весь целиком и деталью любой
                 Ему хорошо – где ему хорошо!
                 И нам хорошо – где ему хорошо!
                 Но ему хорошо ль – там где нам хорошо?
                 И нам хорошо ль – там где нам хорошо?
                 Различные мысли стремленья и чувства
                 Все это пустое, когда б не искусство
                 Оно ведь как малое наше дитя
                 Кровиночка наша и наша отрада
                 И жизни великой хоть и не хотя
                 Но ради него беззащитного – надо!
                 Я должен его как любой мериканец
                 В неменьшем достатке рожать и растить
                 Лелеять и холить, доить и кормить
                 Я должен на люди его выводить
                 А где выводить и куда выводить?
                 Тем боле что люди сомнительно как-то
                 Взирают на эти обычные факты
                 И не принимают обычные факты
                 А делают вид иль себя приучают
                 Что им свысока не до этого как-то
                 Что свет мол небесный глаза ослепил
                 И не разобрать им наземных деталей
                 Но что есть искусство в потьме и в подвале?!
                 Слепой и не очень приятный зверек
                 Следи, чтобы в дырку куда не убег
                 Я сам бы куда-нибудь с ним бы убег
                 Да смелости нет и возможности нету
                 И нету судьбы и желания нету
                 И нету народа и Родины нету!
                 Но что есть народ? На Руси от Петра
                 Две нации было, и что есть народность?
                 Деревья? растительность? звери? природность?
                 Дома? населенье? единство? пригодность?
                 А родственность духа, души и ума?
                 Тогда просто-напросто это тюрьма
                 Но я остаюсь с вами в этой тюрьме
                 А Шелковского все ж соблазнительн пример
 
 
                 На этих словах Бочаров мой сосед
                 Ко мне заглянул и сказал между прочим:
                 А все ж эти стройные клены берез
                 И эти прозрачные сосны елей
                 Они не хотя доведут и до слез
                 Какою-то родственностью своей
                 И эти кругом города деревень
                 И эти пространства и этот ларек
                 Народ вкруг него и беседа не в прок
                 И пьянство и братство посредством питья
                 Посредством разлива, посредством битья
                 И плохо – да, видно, тем и хорошо
                 А там где добротней – там чуем: не наше
                 Само по себе оно и хорошо
                 Но очень уж точно и в срок и сполна
                 А здесь можно длительно чувствовать нечто
                 И в этом повинен совсем не народ
                 А та неподвластная свыше идея
                 Которая каждому и навсегда
                 Своя, а потом хоть потом, хоть беда —
                 Ты ей не приказчик, ты просто слуга
                 А мы все ее повернуть норовим
                 На Запад, а это – идея другая
                 Не хуже, не лучше – а просто другая
                 Но в случае нашем – преступно другая
                 За то пред лицом городов деревень
                 Пред соснами этих осин и берез
                 Я некую в сумме вину ощущаю
                 Которую сам я себе не прощаю
 
 
                 И вышел в дверь на этом слове
                 Тогда сказал Сергей Шаблавин:
                 Идею вычленить нетрудно
                 Тем боле что набор идей
                 Уже давно определен
                 Но вызвав из чужих времен
                 Идею же всего трудней
                 Не оскорбив переложить
                 На просторечье наших дней
                 Или наоборот – узнать
                 В толпе по улице бегущей
                 Иль в метрополитене в гуще
                 Затиснутых туда людей
                 И на бегу ее понять
                 И в Постоянстве ей присущем
                 Есть Высший Принцип в Высоте
                 Чьи колебанья означают
                 Всю жизнь и жизнь всего и нас
                 Идущий Час и чистый Час
                 Ты должен не мечтой случайной
                 Но духом впасть с ним в резонанс
                 И вздрогнуть, что обозначает
                 Постичь идею для Себя
                 С которой все идеи сходны
                 По сродству, хоть и не пригодны
                 Но все открыты для тебя
                 Как я сказал уж – по сродству
 
 
                 Серьезный Булатов заметил на это:
                 Сережа, ты прав, возражения нету
                 Но прежде чем все, что ты здесь рассказал
                 Должно объявиться спокойное чувство
                 Что ты здесь поставлен и голос узнал
                 И честность такая превыше искусства
                 И ты как свидетельство истинным будь
                 Подобно монаху средь жизни житейской
                 Который собой говорит: это путь!
                 Но только лишь скажет: всяк этим спасайся!
                 Как сразу свидетельства честность нарушит
                 Ты должен стоять и терпеть, где поставлен
                 Будь честным, пусть радостью жизни оставлен
                 У каждого честность своя и быть может
                 Другой кто-нибудь мою мысль проследив
                 В конце ее странный итог обнаружит:
                 Убийца, быть может, по-своему прав
                 Он перед судьбой своей честен и тоже
                 Он просто стоит перед нею. Ну что же…
 
 
                 Булатов кончил. Тут я начал:
                 А ведь народ живет иначе
                 И это что-нибудь да значит
                 Для нас в конечном счете значит
                 Он принимает сверху знаки
                 Весьма сторонние ему
                 Как скажем вроде – зодиаки
                 По собственному их уму
                 Он осмысляет и подводит
                 К ним жизнь как привод водяной
                 И возникает некий средний
                 Срединный – лучше скажем так
                 Субстрат земного бытия
                 В котором жизнь идет своя
                 Пусть что и наперекосяк
                 Где памятливый наш народ
                 Героев заново рождает
                 Иным наследством награждает
                 В другую точку утверждает
                 По-своему их осмысляет
                 По-новому их прославляет
                 Но все же с ними он живет
                 Их кормит он из них же пьет
                 А мы все пленники абстракций
                 Идеи власти и низов
                 Все не поделим между ними
                 Своей единственной души
                 Пускай мы – ох как! – хороши
                 Но жизнь родительней и глубже
 
 
                 Жена моя выслушав тоже сказала:
                 Я в странах различных бывала немало
                 В соцстранах бывала, в капстранах бывала
                 Видала людей, но народ не видала
                 И все что я в них без труда замечала
                 Так это звалось как обычно – любовь
                 Она их сдвигала, она ж раздвигала
                 Она и событья кругом воздвигала
                 И все остальное отодвигала
                 Вот скажем художник – по виду он груб
                 Не помнит, не видит и не замечает
                 Что он кроме пятен цветных различает
                 И что кроме вздора он здесь говорит
                 Но смотришь в картину, иль в песню, иль в стих —
                 Он там как ягненок невинен и тих
                 Им тоже любовь без остатка владеет
                 За это вас всех я таких и люблю
 
 
                 Прослушав все высказанное большими
                 Сказала Татьяна по имени Шимес:
                 Я расскажу вам сон, он может пригодиться
                 Орфей сидел на камне возле моря
                 И был он нем и он играл на арфе
                 И кто не занят собственным был словом
                 К нему сходились все – слетались птицы
                 Сбегались звери и сплывались рыбы
                 И тени бились в стены тонкого Аида
                 И снизу доходил их странный гул
                 И зной склонялся и спешили травы
                 И небо блекло и жила печаль
                 И только занятые собственным звучаньем
                 Его не замечали люди
 
 
                 И все замолчали. И слышно лишь было
                 Как мир проносился огромн и глубок
                 Огромен направо он был на Восток
                 И влево он к Западу тоже огромен
                 И книзу и кверху он был неподъемен
                 И в Африке лев поутру выходил
                 И рыком в движенье зверей приводил
                 И где-то внизу с запозданьем немногим
                 От рыка дрожала пустая Австралья
                 И волны вставали и горы вставали
                 И звезды мутнели и снова блистали
                 И тьма вместе с всеми вертелась ходила
 
 
                 И сверху порою на нас находила
                 И этим обычно с ума нас сводила
                 И снова под землю от нас уходила
                 И все прояснялось и видно все было
                 До первых запамятных школьных друзей
                 Они в глубине мелкой мошкой порхали
                 За ними другие незнамые мне
                 Совсем уже где-то в другой глубине
                 Кружились, вертелись к нам не приближаясь
                 Но в этом верчении с нами сливаясь
                 И все мы кружились не делаясь ближе
                 И наши в Нью-Йорке и наши в Париже
                 С того ли, с другого ли, с нашего ль света
                 Летели в какое-то общее Это
 

Открытое письмо

(к моим современникам, соратникам и ко всем моим)

1984

Дорогие товарищи! К вам, к вам обращаюсь, друзья мои!

Это послание не есть плод первого, случайно набежавшего, как легковейный ветерок, порыва легкомысленного, мимолетного, пусть и милого, извинительного в своей понятной слабости бренного человеческого существования, порыва души болезненно уязвлённой жуткой откровенностью явленности преходящести дорогих нашему сердцу существ, встреченных нами на мучительно краткий срок среди будто бы выдуманных чьей-то злой и коварно-неумолимой фантазией хладнокипящих, вздымающихся до неулавливаемых взглядом страшных высот и исчезающих в безумных зияниях нижних слоев волн вечноуничтожающегося, самопоедающего бытия, что с пронзительной ясностью и откровенностью открылось мне, когда лежал тихий и внимательный при смерти, благоговейно окруженный внуками, правнуками и праправнуками, и прочими, причитающимися мне родственниками от моего колена, между которыми попадались и старцы, седые и дрожащие, а также еще младенцы, бледные, испуганные, с глазами черными и влажными от ужаса и непонимания происходящего, когда глядел я на них моим уже поднятым в иные высоты и пространства, отлетевшим от меня самого на какую-то иную княжескую службу прозрачным, как кристалл, взглядом; так вот, послание сие есть, напротив, плод долгих и мучительных размышлений и сомнений, выношенных в самом укромном таилище теплодышащей души и в холодных, кристаллически фосфоресцирующих перед лицом космических, удаленных, разбегающихся, убегающих от нас и друг от друга, в желании настичь неуловимые границы мира сего, сферах бесстрастного и неподкупного сознания.

Друзья мои!

Соратники моих сомнений и ласково-соучастливые свидетели минут воспаряющих откровений! Други! Сородичи! Соплеменники! Нас мало. нас не может быть много. Нас не должно быть много. Мы – шудры! Мы – брахманы! ОУМ! ОУМ! Мы малое племя, избранное, вызванное к жизни из ничто одним пристальным вниманием небесным, призванное на некое уже нами самими порожденное дело, единственное не обязательное ни для кого в своей губительной отрешенности от мира естественных привычек, дел и утех, но неизбежное в добровольном постриге, приятии на себя чистого смирения служения перед лицом не глядящих даже в нашу сторону, не поворачивающих даже профиля к нам в любопытстве полуживотном хотя бы, не принимающих нас, не знающих и знать нас не хотящих, отрицающих реальные основания самой возможности нашего существования, поносящих и изрыгающих хулу и поношения на нас, гонящих и казнящих нас усечением наших нежных, недоразвитых для общения с реальностями конкретной действительности, конечностей, но тайным промыслом того же провидения, устроившего и поставившего нас, чаящих наших откровений, порой непонятных им по слову, по звуку, по сути, наших речений и приговоров в их мгновенно разящей, горне-откровенческой и исторически-раскрывающейся необратимой истинности. О, их сила неодолима, она неведома, она зане несопоставима с силой людей быта от плоти и человеков принимаемой. И мы ведали таковую! И мы знаем! И мне такое было, когда в строгом маршальском мундире с лавровым шитьем и при всех регалиях под вой и дьявольский свист метящих прямо в меня вражеских снарядов бросал я бесчисленные геройские массы на высокие, теряющиеся в заоблачных далях, мокрые от волн бушующего и беснующегося по соседству моря, острые и неприступные стены Берлина, когда высокий худой и непреклонный одним сжатием запекшихся губ к стенке ставил по тяжелой неопределенно-необходимости обоюдо-революционного времени, или когда с ледяной головы светящегося Эвереста в 25-кратный бинокль медленно оглядывал окрестности мелко-видневшегося мира – братья мои, все это прах и прах с ног осыпаемый и осыпающийся. Друзья мои, я не о том!

Милые мои,

мы знаем это все, мы знаем их всех, знаем их наружность, внешность, выражения и подноготную. Но мы не знаем себя. Да, да, да, да, да, да! Мы себя не знаем! Кто же, кроме нас, взглянет нам в глаза друг другу, кто объявит друг друга для себя и в целокупности этих открытий, их объема, качества, предметности и истории, явит всех нас целиком как некий провиденциальный организм, суммой своих бытийных проявлений и свершений, если не превышающий, то и не спутываемый с тайной отдельного служения каждого из нас. Это служение дано нам и как бы вкладом в общую чашу жертвенных приношений, но и как бы отдельной общественной нагрузкой. Иногда грузом, смертельным грузом. Иногда и самой смертью даже. Когда, помню, сидел я в ледяном, обросшем крысиными и моими собственными испражнениями, сидел я в глубоком ледяном мешке, который сгубил все мое юношеское цветенье и последующее возможное здоровье по злой воле и бесовской злобе проклятого Никона, собаки, суки рваной, пидараса ебаного. Как страдал-исстрадался, Боже! Ведь мальчик еще был, юноша хрупкий, дите несмысленное, неопушенное и наивное. Но сила была. Но силой Бог укрепил. И ум был. И злость была. И вера. Что, Никон, блядище сраное, выкусил! Что, сука, не нравится? Ишь чего захотел! Не задешево ли! Этим ли маневром! Говно собачье! А Ирину-то Медведь, огненную, помнишь? То-то, во гробу еще до последнего восстания из праха человеков к небу вертеться в говне будешь, кал и мочу поганым ртом волосатым хлебая! Алепарда Самбревича-то с его жломой помнишь ли? Эка не запомнить им ебанутым бывши. А купанье под-Володино, а под-Власово с головкой? А Никишкины мякиши? То-то, сука, говно собачье! за что и гнить тебе, псу вонючему, обезглавленну. Сам приказ о четвертовании подписал.

Родные мои, взываю к вам и предостерегаю вас – ни враги наши, ни друзья не простят нам этого. Враги скажут: «А-га-ааа!», а друзья: «А что же они?» Нет, нет, не объяснений, не теорий и мыслей необъятно-фантасмагорических, не трактовок произведений и прочих материальных отходов наших духовных откровений (они говорят сами за себя) жаждет от нас история, как история разномысленных, но определенно-направленных человеков. Объяснений и трактовок полно уже внутри самих наших произведений, так что любая попытка толкователей, до сей поры мне известная, мало что прибавляет, но лишь пытается стать конгениальным родственником – так и будь им сам по себе! Нет, нет и нет – агиография, новая агиография – вот что мерещится мне как истинный ответ на зов истории. А зов ее неодолим, он меня порой даже томит излишне, чувствуемый мной еще от раннего детства, когда в тяжелые, мрачные военные годы зимы 40-го бледный и усохший от голода до сухожилий, с болтающейся, как свинцовый грузовик на ниточке, головой, грязный, обтрепанный, в струпьях и язвах, кровоточащих желтым гноем, сукровицей и чернеющей на глазах комковатой кровью, валился я с ног, хрипел и закидывал судорожным рывком синеющую голову, то подхватывали меня люди отца моего, обертывали мехами, пухом и тканями, несли в дом, вносили по скрипящим ступеням резного крыльца в темные покои, кормилица охала и ахала, гоняя девок за тазами с горячей водой и молоком с желтым искрящимся на дне хрустального сосуда, гнали кучера Архипа за дохтуром, а в ногах кровати улыбаясь издали, как сквозь сон, дымку, северное или южное марево, фата-моргану, голубой улыбкой зыбко светилось лицо матери моей с высокой, словно струящийся водопад золотых волос, прической, длинные щупающие лучи, вспыхивающие на гранях колеблемых камней в нежных невидно-проколотых мочках ушей и вокруг стройно-растительной беззащитной шеи, длинное, декольтированное платье, в котором она, чуть покачиваясь в теплом, струяющемся кверху воздухе, поднимала свою тонкую бледную руку с слегка просвечивающими синими прожилками под мраморно белой обволакивающей кожей, раскрыла, как цветок, лилию голубой глади забытого царскосельского пруда, раскрыла и покачнула кисть с зажатым в ней батистовым платком, делая еле уловимое движение: прощай! – и уплыла на дальний, чуть видимый и слышимый отсюда, но недосягаемый никакими силами души, сердца, слез, памяти и стенаний небесный бал. Вот как это было.

Друзья мои,

как мы неуловимо ускользаем друг от друга по натянутым в неведомых нам направлениях нитям живого времени – и это неизбежно, и это печально, и это прекрасно, так было всегда, так будет, так надо. Давайте же любить друг друга, станем же диамантами сердца друг друга, но не только сердца плоти, а сердца души, сердца духа, сердца созидания и творений духа! Давайте же писать друг про друга, сделаемся же героями произведений друг друга. Не о себе, нет, не подумайте, не возгордитесь, не о себе стараться будем, даже не в той чистой и возвышенной форме, как нам предлагает поэт: «давайте же дарить друг другу комплименты?» – тоже нет. Когда он, помню, пришел ко мне и сказал: «Бери, это тебе одному, заслужившему!» Я ответил? Нет! – но не из неблагодарности и черствости невоспринимающего сердца – нет. И сейчас я говорю: Нет! Я совсем о другом.

Я о том, что вот знает ли кто, например, что юность Кабакова прошла в самом сердце индустриального Урала, где он могучим и яростным чернорабочим каменноугольной шахты им. 30-летия добывал свои первые впечатления о тайнах жизни, что Булатов родился в древней поморской семье и до 15 лет питался только сырым мясом и горькими кореньями, что отец Рубинштейна был легендарным командармом славной конницы и первым занес азбуку и алфавит в дикие тогда еще края Калмыкии и Тунгусии, что Орлов во время краткосрочной неожиданной службы в рядах военно-морского флота среди бушующих вод и смерчей Средиземного океана спас жизнь своего непосредственного начальства, а про Сорокина рассказать если, а про Некрасова, а про Чуйкова, а про Алексеева, а про Монастырского, который провел все детство и юность в диких лесах Алтая, воспитываемый медведицей и вскармливаемый молоком горного орла, Гундлах же, например, помнит своих предков до 70 колена, которые носили воздушные гермошлемы и говорили на непонятном никому, кроме одного Гундлаха, языке. Все это не должно пропасть втуне для потомков, но должно стать общим, всеобщим достоянием, высокими примерами подражания и тайного удивления.

Друзья мои,

я люблю вас всех – и Орлова, и Лебедева, и Кабакова, и Булатова, и Васильева, и Некрасова, и Сергеева, и Гороховского, и Чуйкова, и Рубинштейна, и Монастырского, и Сорокина, и Алексеева, и Шаблавина, и Кизевальтера, и Поняткова, и Макаревича, и Гундлаха, и Звездочетова, и Мироненко, и Мироненко, и Попова, и Ерофеева, и Климонтовича, и Величанского, и Гандлевского, и Сопровского, и Сергеенко, и Лёна, и Айзенберга, и Сабурова, и Коваля, и Бакштейна, и Эпштейна, и Раппопорта, и Пацюкова, и Ахметьева, и Абрамова, и Сафарова, и Щербакова, и Европейцева, и Новикова, и Дмитриева, и Рошаля, и Захарова, и Альберта, и Жигалова, и Овчинникова, и Файбисовича, и Богатырь, и Брускина, и Чеснокова, и Шаца, и Рыженко, и Чачко, и Шейнкера, и женский род, и прочих москвичей, не упомянутых по естественной слабости человеческой памяти дат и людей, и ленинградцев, и одесситов, и харьковчан, и львовян, и парижан, и нью-йоркцев, эстонцев, литовцев, англичан, немцев, китайцев, японцев, индусов, народы Африки, Азии, ближней, дальней, средней и прочей Европы и Латинской Америки.

Я люблю вас, дорогие мои!

А вот другие

1985

Предуведомление

Вы знаете, что мне, человеку слабому и нерешительному, нелюбопытному и замкнутому, представляется просто дивом, но и ужасом активность и неодолимая ярость в постижении мира и овладении им моих близких знакомых и коллег. Иные из них меня просто убивают, приводят в отчаяние непостижимостью и недостижимостью самих основ их непрестанной активности.

Остается просто смириться и по мере сил, элементарно фиксировать все эти необычайные проявления.

Что я и делаю.

* * *

Я, конечно, человек пустой, но мне рассказывали, да я и сам это знаю, как Иосиф Маркович Бакштейн за одним столом может есть и ел с инакоморфными. Он может – у него и уши, и нос, и руки! Я видел его только за стиркой и прополкой – но и там он стремителен, прожигающ и обескураживающ

 
                 Они садилися за стенкой
                 И тихий разговор вели
                 Но аромат безумий тонкий
                 Их
                 И на краю второй земли угадывался
 

* * *

Корейцы различают шесть степеней развернутости явлений. Кабаков Илья Иосифович утверждает, что ему ведома и седьмая. Я-то вообще необразован, а главное, нелюбопытен. Но после тех странных сюжетов, которые разворачивались перед ним близ Карагандинских шахт, да и в самих шахтах, где он оставался после отработанной смены, да и в других местах бывшего Союза, я не сомневаюсь. В общем-то я во всем сомневаюсь, а в этом нет, хотя мне и доказывали, что сомневаться правильно.

 
                 Бывает, степень изощрения
                 Не соответствует вполне
                 Ни виду в боковом окне
                 Ни древности, ни истощению
                 Степени
                 Соответствия
 

* * *

Я всегда был ребенком, да и потом взрослым, отстающим от времени и сверстников лет на 10, но не только меня, но даже и сторонних людей удивляло, как Борис Ефимович Гройс клал на одну руку что угодно, даже, извините за выражение, чьи-то фекалии и резким ударом ребра другой ладони заставлял это полностью перелететь на что-нибудь другое. Он говорил, что это обычный способ меча имлит-ци, приобретенный им во время службы в Тихоокеанском флоте, где он, кстати, дважды тонул и один раз в полнейшем одиночестве отбивался от захватчиков. Мне это недоступно для понимания, но некоторые понимают

 
                 Казавшиеся непочатыми
                 Вдруг все бутылки оказались
                 Откупоренными
                 И волк с притихшими волчатами
                 С опаской язычком касались
                 Их
                 Как отравленных
 

* * *

Игорю Павловичу Смирнову бывает нипочем часами сидеть в медленной воде, что мне, человеку слабому и издергавшемуся, просто не под силу и представить. Но найти воду достаточно медленную и при том ледяную – вещь не такая уж и простая. В прежние времена, когда он дружился с тунгусскими перегонщиками оленей, проблем не было. Но от той поры идет другая, однако губительная уже, привычка – раз в месяц острейшим ножом отхватывать самый крайний кусочек какой-нибудь плоти, чтобы, однако, не успевало загнивать

 
                 Но если представить, что в усах
                 Какой-нибудь с мороза входит
                 Она ж стоит в одних трусах
                 Дрожит и пальцем лишь выводит
                 На стекле?
                 Ужас
 

* * *

Меня, расчетливого и экономного, всегда поражало, как это Рубинштейн Лев Семенович враз, без всякой подготовки и осмысления бросается на женщин, не обдумывая последствий для своей позиции. А раньше и вообще, помню, просто не добегал; а еще раньше, когда я его еще и не знал, говорят, спокойно добегал и был достоин, что для меня, откровенно говоря, просто непостижимо

 
                 Где наша мощь распространяется
                 На мелочь всякую, на каплю
                 Какого-нибудь купороса
                 Глядь – а черты великоросса
                 Осмысленно пробиваются
                 Сквозь нашу бессмысленность и бессмысленную мощь
 

* * *

Будучи практически всегда истощен и обессмыслен, я с недоверием следил за огромной кошачьей прытью Харлампия Орошакова. Я лично сам видел, как он выедал внутренности им же вспоротого байскака, и мне говорили, что он то же самое допускает и в отношении крупного скота, и даже родственников, не посягая разве на слоновьих и носорожьих, да и то – где их сыскать в пределах той же Германии или России

 
                 Рассыпанный по небу звук
                 Но сердце, сердце чует – вдруг
                 Все вокруг напряглось вдоль неожиданно простегивающих нитей
 

* * *

Я никогда не ходил в храбрецах и меня всегда, сознаюсь, подташнивало от необходимости даже заурядного, каждодневного геройства, поэтому не мог я без удивления и некоторого даже омерзения следить, как известный вам Владимир Георгиевич Сорокин с помощью обыкновенного портфеля или папки врезался в черепа и грудные клетки даже не противостоящих ему, а просто неминующих его. Говорят, он не всегда был таким и в детстве его обнаруживали в обществе мышей, тараканов и птиц. Но я уже застал его таким, однако же видел двух его дочек и жену, и они не возражали против его неистовств

 
                 Бывает, воздух залетает
                 С соседних дышащих полей
                 И свет в вечернем небе тает
                 И взбитый пух от тополей
                 Всю землю мелко укрывает
                 Ты жив! ты жив! – Оттоп Олей
                 Междунебесный
                 Тщетно пытается убедить тебя —
                 Жив! жив! – отвечаешь ты с недоверием
                 Т. е. ясно, что нежив
 

* * *

Мне, безумно неуверенному и мечущемуся, всегда доставляло прямо-таки болезненное удовольствие наблюдать, как Константин Викторович Звездочетов прямо и стремительно переходит улицу под неприкрытым взглядом милиционера. Есть свидетели его просто невозможного перехода улицы под взглядом двух милиционеров. Говорят и о большем, но верить надо с опаской

 
                 Мы из воды почти на девяносто
                 Процентов
                 Состоим
                 И что же? —
                 При малейшем повышении температуры
                 Мы испаримся словно дым? —
                 Отнюдь
 

* * *

Мне, унылому и даже мрачному, часто указывают на пример вечно неунывающего и даже вызывающе заразительно веселого Сергея Анатольевича Курехина, который, сказывают, в детстве насмерть защекотал своего любимого сенбернара, но не смутился этим, как кто-нибудь бы вроде меня, и на его похоронах спел прочувственную и тоже нетрагическую песнь, чем растрогал до слез всех окружающих, откуда и пошла его дальнейшая музыкальная одержимость

 
                 Семнадцать месяцев в году —
                 Считай иль не считай
                 На каждый – песню сочиним
                 И я тогда приду
                 Восемнадцатым
 

* * *

Для таких, как я, кушающих поспешно, неряшливо и невнятно, предпочитая исключительно вещи подтекающие и с гнильцой, пример Виталия Владимировича Пацюкова, который, можно так выразиться, вкушает двумя точными пальцами вещи сухие, проверенные временем, такие как солома, ракушки, кирпич, щебень, что-то металлическое, бетонные ли плиты и пр. – пример прямо-таки губительно укоряющ. Говорят, правда, что это из-за скупости, но нет, я сам наблюдал из-за угла, как он щедро и уже не двумя, а пятью, даже всеми десятью-одиннадцатью пальцами кормил свою жену и дочь красной рыбой и икрой. Нет, не от скупости он такой, а нам в назидание

 
                 На сей немыслимый пример
                 Даже стиха не сочинить
                 Вот вам, казалось бы, размер
                 Ан нет – лишь Ханесоч Инить —
                 Единственное
                 Что может хоть как-то соответствовать этому
 

* * *

Говорят, что Екатерина Юрьевна Деготь с компьютером творит чудеса, прячет и укрывает его в такие места, что и не отыскать. Иногда и просто заглатывает, но это только для чистой профессиональной надобности – все это для меня, человека вялого и неповоротливого – просто ужас что, но и чудо

 
                 Я плачу! плачу! слезы нижу
                 на ниточку суровую
                 Но протираю глаз и вижу —
                 Весь мир расправленный и новый
                 Кроме меня
 

* * *

Нервный и раздражительный я всегда с большим удовольствием наблюдал, как обаятельно и как-то со вкусом рубит дрова Виктор Владимирович Ерофеев. На заднем дворе своего небольшого домика он тихо ставит поленце на поленце, расчетливым ударом раскалывает его, перекидываясь незлобивым словом с соседом, затем идет вычищать хлев, заполнять амбары зерном, вскакивает на коня и со свистом улетает в ближайшие дубравы

 
                 С соседних маковых полей
                 Потянет сладковатый ветер
                 И с пухом местных тополей
                 Перемешавшись, станет этим…
                 Ну, этим…
 

Лирические портреты литераторов

1992

Предуведомление

Некрасов уличает меня как бы в том, что я нечист на руку, приведя в пример случай с чьих-то слов, как я в молодости, придя на вечеринку, в отличие от всех остальных, не принес спиртного. Так ведь я же не пью! зачем же я буду приносить-то. И уносить не стану! Я ведь не пью. Так что же мне приносить! Ведь я же не пью! Не пью я!

Я понимаю, конечно, что у литераторов всегда отношения так себе, но утверждать такое! Может, конечно, я виноват в чем-то. Вот, например, действительно не принес. А зачем я его приносить-то буду, ведь я не пью! Я не принес так и не унесу. Я же не пью, это может подтвердить любой, так зачем же мне и приносить.

Но все дело, конечно, сложнее, все дело в подсознании. В подсознании и соперничестве, как говорится, у литераторов-то. В ревности прекрасной, творческой! В мнительности, у литераторов-то, дело все глубокой и стремительной, высокой и культурной! В зависти возвышенной благородной! Нет, не так уж и просты литераторы, как это кажется на первый взгляд: мол, не принес спиртного! Да, не принес! Да! Но я и не пью, потому и не принес. Не принес, но и не унесу! Не так, не так просто угадываем со стороны литератор в своем непотребстве и как бы ответном негодовании призывном, претензиях справедливых! Во всем нужно искать внутреннюю причину, как у нас любят повторять: зри в корень! Вот, скажем, я не принес спиртного! А почему? – а потому что я не пью! не пью я! Вот, вот причина-то глубинная! А следствие? А следствие, что я и не унесу! Вот смотри – один побледнел в негодовании, будто его толкнули. На деле же он дальним оком узрел, как его будто бы товарищ что-то там такое успел, нырнул куда-то, вынырнул где-то там. Ну, не принес, не принес! Так ведь я и не пью! Ой, все сложно, все сложно у нас. Вот, например, меня легко даже очень может кто-нибудь обидеть тем, что я спиртного не приносил, а на поверку выходит, что я не пью. Так зачем же мне его и приносить, если я его не пью. Я же не унесу, потому что не пью. Мне незачем и уносить. А уж как там у других – не знаю.

Не мое это дело, учить других. Мое дело не уносить, потому что я не пью, поэтому я и не приношу. Мне незачем и подсматривать – кто там уносит, не уносит. А и унесут – ничего, не оскудеют. Может, потом когда и сами принесут чего-нибудь куда-нибудь. А я вот не приносил, потому что не пью. Потому и не унесу. Некуда мне уносить-то, а то и унес бы может быть куда-нибудь, домой, например – и в этом Некрасов провиденциально, в идее, метафизически, онтологически, дискурсивно (но отнюдь не фактологически, нет! Нет) может, и прав. Да, зарекаться нельзя. Но я не пью, потому и не принес, и не унес тоже. Ну, ладно, устал я сражавшись-то.

Хватит.

 
1 |00209 Приходит Чехов на погост
                 Слезу случайную роняет
                 Змея из гроба выползает
                 Чехов берет ее за хвост
                 Ее тревожит и ласкает
                 Она ж мурлычет и поет
                 Потом она его кусает
                 В мужской незащищенный рот
                 И оба смеются
 

 
1 |00210 Она сидела среди зала
                 И некоему толстяку
                 Шептала как холостяку:
                 Ты – Пушкин! Я тебя узнала!
 
 
                 Он выхватил тут трость с хлыстом
                 И ее бросил на колени
                 Под опрокинувшийся стол
                 И стало ясно – Бог и гений
                 Он!
                 И все
 

 
1 |00211 Вот он лежит без жизни красок
                 В гробу лежит он, Николай
                 И все его зовут: Некрасов!
                 Но бабочка на гроба край
                 Садится и поет: Давай
                 Сольем уста наши таинственные!
                 Давай – он говорит – единственно
                 Что я вижу сейчас —
                 Так это уста твои бархатно-мохнатные
 

 
1 |00212 Вот мальчик Гоголь в речку прыгает
                 Под Киевом
                 И затевает с кем-то драку
                 На берег в ужасе выпрыгивает
                 И видит неземного рака
                 Кровавый ком в клешне держащего
                 Продолговатый
                 Себя ощупывает он дрожащего
                 Гоголь —
                 Нет, на месте пока
 

 
1 |00213 Ее подружка с трактористом
                 Всю ночь гуляла до утра
                 Когда же по траве росистой
                 Домой вернулась, то она
                 Подружку стала вопрошать:
                 Ну, что? —
                 Ах, Анна, тебе не понять! —
                 Отвечала подружка
                 Отчего же, – сказала Анна —
                                                  я и медведицу могу понять! —
                 И та упала замертво
 

 
1 |00214 Вот Тютчев лезвием вскрыл вену
                 А кровь течет и не течет
                 Язвительно и откровенно
                 Он редким каплям счет ведет
                 До вечера
 
 
                 Потом одев камзол остылый
                 Летит на бал, зане постылый
                 Лишь только входит в зал – мгновенно
                 Кровь диким фонтаном забрызгивает всё
 

 
1 |00215 На чашечке цветка Тургенев
                 Прозрачный мед невидный пьет
                 И ножки, как балетный гений
                 То вдруг совьет, то разовьет
                 То бородой по самый пах
                 Вдруг зарастет что патриарх
                 Вселенский
 

Вот, кстати, и с Рубинштейном подобная же история. Он, может, вам уже говорил (он всем это рассказывает), что однажды, еще когда он жил на Кольце, я как-то зашел, а ему спешно надо было куда-то (может, притворялся или специально подстроил – это я только позже догадался). Я остался, наивный, подождать, но не дождался и ушел. После этого он мне рассказал, как бы между прочим, как бы фальшиво взывая к моему сочувствию даже, что, мол, у него из дома исчезли 152 р. (по тем временам деньги немалые и не думаю, чтобы они в действительности у него водились). Нет – восклицал он патетически – нет, конечно, я даже в мыслях не могу себе позволить такое (а где же это он может?), чтобы заподозрить вас, уважаемый Дмитрий Александрович! И жена моя тоже (жене-то уж, наверное, все-то в позорном для меня свете и представил), нет, нет, никогда! – фальшиво сокрушался он, а глаза-то говорили: ну, не стыдно тебе, у совсем небогатого человека украсть 167 р. – (а ведь до этого, помните, было 152 р.). Я просто-таки ужаснулся: Лев Семенович, креста на вас нет! – Да что вы! да что вы! – перебил он меня – ни в коем разе я не хочу даже намеком обидеть вас, даже жалею, что завел этот разговор, – просто для меня 344 р. деньги немалые! – а сам так пытливо всматривается, словно говоря: что, сука, обчистил меня! не встали поперек горла-то мои нищенские 487 р.! Лев Семенович – отвечал я сдержанно – мне непонятен тон ваших речений! Будьте добры изъясниться яснее! Ну, украли у вас деньги, ну, предположим бы, это был бы я – но это еще не повод для подобного тона! – Ему неприятен мой тон! – воскликнул Лев Семенович, обращаясь к обществу собравшемуся в гостиной, мужчины оторвались от карт, дамы придерживая кринолины, пытались из-за спин рассмотреть участников скандала. Хозяйка, обмахивая веером раскрасневшееся лицо, бросилась к нам: Лев Семенович! Дмитрий Александрович, вы же светские люди, ну какие-то там 571 р. Но Лев Семенович был уже неудержим: Я ему объясняю что у меня украли 865 р., а он почему-то, явно выдавая себя, начинает защищаться, оскорблять меня, делать недостойные намеки в адрес моей жены, будто бы мы могли кого-либо без всяких на то оснований обвинить, укорить, укради он даже мои 1598 р.

Ну, естественно, потом оказалось, что он куда-то их подевал сам, или специально подстроил – но зачем? Мне же они не нужны! Я не пью, не курю, в рестораны не захаживаю – на меня просто невозможно это свалить, весь свет это знает. А сам Рубинштейн как раз очень даже это все любит – выпить там, закусить, посидеть с хорошенькими женщинами до утра, а потом по пустынным улицам эдак со свистом на ямщике промчаться до своих построек. То есть есть на что деньги тратить, и он их тратит, вот и случилась история. А мне зачем деньги – я не пью! Да и жена у меня зарабатывает неплохо! А вот Рубинштейну как раз деньги нужны, он всегда жалуется на их отсутствие, он сам и растратил эти деньги, а чтобы скрыть от жены, всю эту историю и выдумал.

 
1 |00216 Вот Хлебников ест суп-окрошку
                 И видит в тарелке мошку
                 Нет, чтоб сказать ей: Дорогая
                 Я весь мушиный ваш народ
                 Как множественность понимаю
                 Идеальную
                 Или сказать наоборот:
                 Как числа чистые из сажи! —
                 Но нет
                 Со злостью некой даже
                 Он съедает ее
 

 
1 |00217 С ребенком на руках один
                 Средь моря дикой повилики
                 Великий Салтыков-Щедрин
                 Стоял с подъятым к небу ликом
                 И думал:
                 Что делать с ним? вот он пытается
                 И силится! – а ну-ка зайцу
                 Отдам его
                 И отдал
 

 
1 |00218 Парис стоит и сзади Блок
                 Вульгарной женщиной подходит
                 Рукой по волосам проводит
                 И ядовитых пчел клубок
                 Находит и бежать пытается
                 Но передумал и впивается
                 Зубами красными
                 В мраморное бедро Париса
 

 
1 |00219 Он в ванной с мышкою игрался
                 Осип Эмильич Мандельштам
                 Вдруг
                 Его окликнул кто-то там
                 Женским голосом
                 Ан – никого! знать, обманулся
                 А мышка-то и затонула
                 Тем временем
 

 
1 |00220 Лесков катил велосипедом
                 Навстречу ему вышел волк
                 И говорит: я – соль и ладан
                 Этого места!
                 Но обо мне, я слышал, толк
                 Идет
                 Что я некрофил
                 Иди и правду им скажи! —
                 И он пошел и свою жизнь
                 Всю практически
                 Отдал этому делу
 

 
1 |00221 Цыпленок попался ему и поник
                 Не бойся, не бойся! Державин-старик
                 Тебя не погубит и не запечет
                 Ну, разве, с собою в могилу возьмет
                 Так это же слава! Так это ж – почет!
                 Пойдешь ли со мною? – а тот уж и мертв
                 Сам по себе
 

 
1 |00222 Где строй солдат себе стоял
                 Стоял ни низок ни высок
                 Хармс тихо сбоку подошел
                 И тоже взял под козырек
                 Но подошел руководитель
                 И в сторону его отвел:
                 Товарищ Хармс, вы нужны детям
                 Вот вам дитя, вот стул, вот стол
                 Вот деньги
                 Начинайте