Читать книгу: «Адмирал Империи – 68»

Глава 1

Хуже всего было то, что я всё видел.

Тактическая карта показывала сектор во всех подробностях, на какие была способна, и подробности складывались в хронику избиения. Эскадра Зиминой таяла. Отметки её кораблей исчезали одна за другой, как свечи, которые обходит и гасит аккуратный служка. Вокруг каждой уцелевшей вились по два, по три чужих вымпела, и в этом кружении было что-то от воронья, слетевшегося точно к сроку. «Елизавета Первая» больше не маневрировала: линкор висел в пустоте, обмотанный тросами по самую рубку, и к нему неторопливо, по-хозяйски подходил тяжёлый крейсер под флагом командующего вражеским космофлотом.

Суровцев выходил на прямую линию с флагманом Настасьи Николаевны. Для чего выходят на прямую линию к обездвиженному кораблю, в академиях объясняют на первом курсе.

— Господин контр-адмирал, — Пападакис стоял рядом и смотрел на ту же карту, — крепости завершают разворот. Орудия прогреты, расчёты на местах.

— Вижу, Айк.

— Целераспределение подтверждено, — продолжил Пападакис. — Комендантам приказано бить по тяжёлым вымпелам и не жалеть накопителей.

— Пусть не жалеют. После сегодняшнего дня накопители нам либо не понадобятся, либо спишутся вместе с нами.

План работал. Радоваться ему я уже не мог: между «ударят» и «успеют» лежала пропасть, и на дне этой пропасти помещалась целая эскадра.

— Мы можем рвануть туда, — сказал Пападакис. Голос у него был ровный, как у человека, предлагающего чай. — Полный. Через двадцать минут будем в самой гуще.

— Не можем.

— Я и говорю: можем, но нельзя. Хотел услышать это от вас, а не от себя.

Грек знал меня непозволительно хорошо. Всё во мне требовало скомандовать «полный вперёд» и гнать крейсер туда, где расстреливали остатки эскадры Зиминой, — каждая клетка, каждый год выслуги, каждая из привычек, которые заменяют командиру инстинкты. И всё это упиралось в две серые кляксы на краю карты.

Два тоннеля. Два входа в сектор, задёрнутые «туманом войны», как ширмой. Перед ними стоял мой заслон, и покинуть его я не имел права: если из этих дыр, пока сектор занят Суровцевым, выйдут свежие эскадры, сражение можно будет не доигрывать. Я сам выбрал себе этот участок. Сам поставил сюда крепости. Сам назначил себя сторожем при дверях — и теперь стоял у дверей, слушая, как в соседней комнате убивают.

— Что зонды? — спросил я, не оборачиваясь.

— Первая пара вошла в серую зону полторы минуты назад, — отозвалась Завадовская со своего поста. — Вторая — только что. Трансляции нет: внутри работают чужие постановщики помех, забивают все каналы.

— Лейтенант, как только появится хоть что-то похожее на картинку...

— Вы узнаете об этом раньше меня, господин контр-адмирал, — пообещала она.

— Потери среди зондов? — спросил Пападакис.

— Один из четырёх уже молчит, — ответила Анфиса Сергеевна. — Второй фонит, но идёт. Пара во втором тоннеле пока целая.

— Целая, — повторил грек. — Хорошее слово для машин, которых мы сами послали умирать.

— Работаем с тем, что есть.

Разведывательный зонд — существо героическое и недалёкое: он лезет туда, куда не пошлёшь человека, и гибнет там с усердием, которого не требуют даже уставы. Эти четыре шли в облако глушилок, чтобы купить мне немного правды. Курс правды в секторе стоял сегодня высоко, как никогда. Я распорядился пустить их парами и по разным векторам, чтобы чужие постановщики не сняли всех одним накрытием. Мелкая предусмотрительность человека, который уже проиграл главное и пока не знает об этом.

«Туман войны» — название поэтическое, а явление скучное: область, где сканеры слепнут, связь глохнет и любой объект превращается в размытое пятно условной массы. Внутри может идти ударный флот, а может дрейфовать выпотрошенный транспорт, и снаружи эти картины неотличимы. Командиру остаётся считать худший вариант рабочим. Я и считал. Последние часы я занимался этим с прилежанием отличника.

Ожидание вышло из тех, что старят. Я находился между двумя картинами: на одной выбивали эскадру Настасьи Николаевны, на другой не было ничего, кроме серой мути, и я затруднился бы сказать, которая из двух больше выбивала меня из колеи. Пападакис молчал рядом. Завадовская вполголоса переговаривалась с постами. Крейсер жил размеренной жизнью боевой тревоги, и в этой размеренности было что-то оскорбительное: сектору полагалось затаить дыхание вместе со мной, а он работал.

— Есть трансляция! — лейтенант Завадовская подалась к пульту. — Канал рвётся... Даю как есть.

Над проекционным столом вспыхнула картинка — дрянная, в косых серых полосах, со снегом помех; кадр дёргался и слеп каждые две секунды. Наши разведчики пробивались сквозь вой чужих постановщиков, как человек, кричащий сквозь стену. Но и того, что пробивалось, хватало.

— Стабилизацию по второму каналу, — Завадовская работала, не поднимая головы. — Сейчас... Вот.

Кадр застыл.

В тоннеле, из которого я ждал минимум эскадру — ждал так уверенно, что ради этого перекроил чужую оборону, шёл один корабль. Крейсер. Немолодой крейсер средней руки, не флагман и не линкор. Вокруг него, как мошкара вокруг фонаря, вилось плотное облако РЭБ-зондов, и вся эта компания добросовестно изображала поступь флота, идущего походным ордером.

— Второй тоннель, — выдавил я. Во рту пересохло.

— Секунду... — щелчок переключения. — То же самое, господин контр-адмирал. Одиночный крейсер, облако постановщиков. Идут с переменной скоростью: разгон, торможение, снова разгон.

— С переменной, — повторил я. — Ну, конечно...

— Нужно подтверждение по массе? — спросил Пападакис за моей спиной.

— Сигнатура одиночная, капитан, — ответила Завадовская. — Пятно крупное, но ядро одно. Ошибки нет.

— Похоже, имитируют... — она запнулась, подбирая слово.

— Перестроения, — закончил я за неё. — Благодарю, лейтенант. Я понял, что они имитируют.

— Да сколько их там всего? — Пападакис спросил это тоном человека, уточняющего прогноз погоды.

— По одному вымпелу на тоннель. Два крейсера, Айк. Мы держали два заслона и ударный крейсер против двух старых посудин с фонарями.

— Против двух посудин и одной хорошей идеи, — поправил он.

Дальше можно было не смотреть. Я смотрел.

Фокус был стар, как война, и прост, как напёрсток. Берёте один корабль, обвешиваете его постановщиками, загоняете в серую зону, где ни один сканер не различит деталей, и меняете скорость с той ленивой неравномерностью, с какой ходят большие соединения. Остальное сделает воображение противника: оно само дорисует эскадру, вторую и третью. Чем опытнее противник, тем щедрее он рисует.

Я нарисовал щедро. Размашисто, целыми флотами, с нумерацией соединений и расчётом времени развёртывания. Я, Александр Иванович Васильков, знаток обходных манёвров и чужих тылов, человек, столько раз водивший корабли тайными коридорами, что обязан был узнать этот почерк с первого кадра. Меня обыграли не тонкой многоходовой комбинацией — меня обыграли напёрстками у трактира, приёмом, за который курсанта в приличной академии оставляют без увольнительной.

Где-то при штабе первого министра сидел скромный офицер-планировщик, который вычислил меня по старым кампаниям: этот, мол, учён, осторожен, знает цену тоннелям — вот на его учёности и сыграем. Два крейсера и сотня дешёвых зондов связали пять десятков крепостей и целого контр-адмирала. Мне захотелось пожать этому человеку руку; желание сломать её при рукопожатии я записал себе в смягчающие обстоятельства. Впрочем, не нужно гадать. Это явно был Валериан...

Волос на голове было жалко. Я ограничился тем, что стиснул край проекционного стола.

Самое горькое лежало глубже, под слоем профессионального стыда. Мы разругались с Настасьей Николаевной Зиминой из-за этих самых тоннелей. Она называла мои серые зоны пустыми дырами, я называл её оборону парадным расчётом; оба были в ударе, и каждый унёс свою правоту с собой, как знамя. Свою я подкрепил делом: забрал у неё из-под начала два заслона крепостей и увёл их сторожить пустоту. Сейчас выяснилось, чья правота была настоящей. С тыла сектору не угрожало ничего, кроме моей уверенности в обратном. Уверенность эту я вырастил на собственных победах и выкормил чужими ошибками, и родословная у неё была безупречной.

Гений тактики и стратегии. Титул оказался арендованным, и сегодня срок аренды истёк. Об этом позаботятся: у проигранных решений всегда больше летописцев, чем у выигранных. Что до Ивана Константиновича — доверие императора теряют один раз. Второй раз терять уже нечего.

Самолюбие болело меньше всего: самолюбие — мышца, оно заживает. Болело другое. Каждую минуту, которую я провёл, гордо охраняя пустоту, по-настоящему воевали другие. Зимина держала строй, пока я предъявлял ультиматумы «туману войны».

Посыпать голову пеплом мне не дали.

— Господин контр-адмирал, — Пападакис не повысил голоса, и всё же что-то в его тоне заставило меня поднять глаза. — «Елизавета».

На карте вокруг линкора заканчивали работу корабли сцепки. Тросы больше не держали «Елизавету Первую»: её подтягивали, выравнивали и доворачивали, как деталь, зажатую в тисках. Отметка флагмана Суровцева проползла последние сотни метров и слиплась с отметкой линкора в одну.

— Стыковка, — произнёс Пападакис и не прибавил ничего. Прибавлять было нечего.

К чужому линкору не стыкуются для переговоров. Переговоры уже состоялись: их итог читался с карты по тому, как «Елизавета» рвалась из тросов, пока ей было чем рваться. Теперь она не рвалась. Теперь у её переходных узлов строились штурмовые группы, и я слишком хорошо представлял, сколько их набирается сразу с четырёх кораблей. Против экипажа нашего линкора этого хватит с запасом. Арифметика выходила короткая и вся против Настасьи Николаевны.

Вице-адмирал Суровцев не спешил, и эта неспешность говорила о нём больше любого досье. Так двигается человек, у которого выигрыш уже лежит в кармане и который может позволить себе разгладить мундир перед тем, как войти за ним.

— Абордаж, — сказал я вслух, потому что молчать об этом было ещё хуже.

— Да, — согласился Айк Пападакис.

— И у нас впервые за день развязаны руки, — добавила лейтенант Завадовская. — Зонды подтверждают: в обоих тоннелях по одному вымпелу. Ваши распоряжения, господин контр-адмирал?

Распоряжения. Слово было правильное, уставное, и оно повисло в воздухе, пока я смотрел на две слипшиеся отметки в центре карты.

— Лейтенант, дальность до «Елизаветы»? — спросил я, ещё не зная, зачем спрашиваю.

— Девять минут полного хода, — ответила Завадовская. И, помолчав, добавила: — Восемь, если капитан Пападакис разрешит перегрузить маршевые.

— Разрешит, — нехотя согласился Айк.

Никто из нас троих не произнёс ни слова о том, что приказа не было.

— Как же крепости? — спросил, наконец, Пападакис.

— Останутся на позициях и справятся без нас, — ответил я. — Два вымпела, при всём уважении к чужой смекалке, заслон не прорвут.

— Тогда готовим расчёт разгона. Пока только расчёт.

— Он готов минуту как, — улыбнулась Анфиса Сергеевна, отвечая за меня своему капитану.

— Чего же мы ждём?

— Вашего приказа, господин контр-адмирал.

— Считайте, что вы его услышали. Машинное — готовность, курс пока прежний.

— Есть курс прежний, — кивнул Пападакис.

Я думал о женщине на борту этого линкора. О женщине, с которой я поссорился из-за пустых дыр в пространстве, которую обокрал по всем правилам военной науки и которая всё это время была права. Казённое слово «дорога» здесь не годилось: дорогой бывает вещь. Настасья Николаевна была из тех потерь, после которых эскадру пересчитывать бессмысленно. Мы не сказали друг другу и половины того, что следовало, — я был уверен, что время на это ещё найдётся. Сегодня время нашлось у Суровцева.

И следом, второй волной — хотя ей полагалось идти первой, и её опоздание тоже кое-что говорило обо мне, — накатила мысль о мальчике.

Иван Константинович так и не покинул «Елизавету Первую». Вся Империя, сколько её осталось верной присяге, помещалась сейчас в одном маленьком пассажире линкора, который скоро начнут вскрывать снаружи и изнутри. Я охранял от вымышленных эскадр два пустых коридора, а настоящая беда тем временем подошла вплотную к каюте моего государя.

Император всё ещё был там.

Глава 2

Облегчение от того что тоннели оказались пусты и нам с «тыла» ничего не угрожает, продержалось несколько секунд.

Ровно столько мне понадобилось, чтобы перевести взгляд с двух злополучных тоннелей обратно в центр сектора. Там продолжалось то же, что и минуту назад, только в меньшем составе: эскадру Зиминой доедали. Раньше я хотя бы мог говорить себе, что стерегу единственную дорогу врагу в тыл; теперь у меня не осталось и этой лжи для внутреннего пользования.

Надежда на карте тоже имелась, и называлась она второй «линией» построения контр-адмирала Зиминой. Крепости заканчивали разворот. Сто с лишним исполинов — все, кому чужие канониры ещё не выжгли силовые установки и артиллерийские палубы, доворачивали орудийные порты в сторону кипящего центра и начинали искать цели. Каждый ствол там по мощности не уступал главному калибру линкора. Сто с лишним таких стволов — это симфонический оркестр. При условии, что за пультами музыканты, а не сто человек, одновременно уронивших по роялю.

— Общий канал по второй «линии», — приказал я. — Всем комендантам.

— Канал открыт, — отозвалась лейтенант Завадовская.

— Говорит контр-адмирал Васильков. Слушать внимательно, повторяю ещё раз. Огонь — только по ясно опознанным целям. По захвату, по подтверждению, по одной. Никакой стрельбы по площадям, никаких «примерно туда». В центре сектора перемешаны оба флота, и ваш заряд не станет разбираться, чей борт ему подвернулся. Разбираться обязаны вы — до выстрела, а не после. Кто не уверен в цели, тот не стреляет. Повторяю: не уверен — не стреляет.

Эфир отозвался вразнобой уставными подтверждениями. Голоса были разные — молодые, хриплые, торжественные, и в каждом звенело одно и то же: наконец, дождались. Людей, которых почти час держали под огнём, наконец допустили к ответу, и удерживать их от азарта предстояло мне — по дальней связи, через полсектора.

Через минуту наблюдения за действиями артиллеристов я повторил всё то же самое, слово в слово, и велел Завадовской ставить этот приказ на повтор каждые десять секунд.

— Господин контр-адмирал, — прорезался голос, немолодой и обстоятельный, — а ежели цель сцеплена тросом с нашим кораблём? Считать разрешённой?

— Считать запрещённой. Всё, что ближе трёх корпусов к любому нашему борту, — запретно.

— Понял вас. Жаль.

— Жаль, — согласился я и закрыл общий канал.

— Узнаю голос, — заметил Пападакис. — Это он при передаче второй «линии» выспрашивал у вас, кто ответит за смещение секторов обстрела?

— Он самый. Тогда я счёл его занудой.

— А теперь?

— А теперь выясняется, что зануда — лучшее, что может случиться с орудием такой мощности.

Пападакис слушал всё это, не отрываясь от своих экранов.

— Вы им не доверяете, Александр Иванович, — сказал он.

— Я им доверяю. Я не доверяю ближнему бою. Этих ребят учили стрелять по полигонным голографическим щитам, где щит один и своих рядом нет. Сегодня у них задача обратная: своих — куча, и все движутся.

— Тогда вам понравится то, что я вижу, — Пападакис кивнул на экран. — Первые захваты подтверждены. Начинают работать.

Первый залп второй «линии»: по всей дуге разворота вспухли и погасли десятки пусковых отметок.

Развёрнутая крепость бьёт из одного орудия. Со стороны это выглядит скупо. Для одного отдельно взятого корабля без энергощитов это выглядит как конец света, назначенный лично ему.

Первым выпал эсминец противника: заряд снёс ему кормовую надстройку вместе с половиной двигателей, отметка вильнула и поползла прочь, теряя ход. Вторым был лёгкий крейсер. Он не вильнул — он остановился, разом, как останавливаются часы.

На мостике «2525» никто не позволил себе ни возгласа, ни аплодисментов, но воздух ощутимо переменился: люди вспомнили, как выглядит попадание по чужим.

— Попадание, цель потеряла ход, — лейтенант Завадовская зачитывала доклады, едва поспевая. — Ещё попадание... Третья цель, прямое в артиллерийскую палубу... Коменданты ведут огонь по графику захвата, очередь целей растёт, Александр Иванович.

— Дистанции?

— Ближние и средние. Бьют аккуратно, господин контр-адмирал. Пока — аккуратно.

Слово «пока» она выделила настолько, чтобы я его расслышал.

— Потери противника фиксируете?

— Фиксируем, — радостно отозвалась Завадовская. — Несколько вымпелов лишились хода, у двоих выбита артиллерия. Подтверждённых уничтожений нет: коменданты бьют по машинным отделениям и орудийным палубам, как приказано.

— Правильно бьют. Нам нужен противник, который не стреляет, а не противник, который красиво взрывается.

Несколько минут сектор работал на нас. Крепости выцеливали тех, кто держался на отшибе: одиночные вымпелы, охранение, повреждённых, отходивших на восстановление щитов. Корабли Суровцева выходили из строя один за другим — без героики и фейерверков, обыденно: потерял ход, потерял орудия, потерял интерес к сражению.

— Признаю, — сказал Пападакис, наблюдая, как очередная чужая отметка гаснет до жёлтого. — Канониры фортов стреляют лучше, чем я о них думал.

— Они стреляют лучше, чем сами о себе думали. В этом и состоял главный риск.

— Перехват открытых частот противника, — Завадовская вывела звук на мостик. — Думаю, вам стоит послушать.

Эфир противника звучал так, как звучит всякий эфир, в котором план перестал совпадать с действительностью. Кто-то требовал доложить, откуда огонь. Кто-то докладывал и сам себе не верил. Кто-то вызывал флагмана, не дозывался и с горя вызывал соседа. Слова были разные, интонация одна — интонация людей, обнаруживших, что декорации в виде фортов у них за спиной начали серьёзно уменьшать количество кораблей их эскадры.

Один голос запомнился мне особенно: немолодой, командирский, он трижды подряд повторил в пустоту один и тот же вопрос — кто ведёт огонь по четвёртому ордеру, и с каждым разом в нём убывало командирского и прибавлялось человеческого. Я мог бы ответить. Воспитание не позволило. Вскоре частоту накрыло глушение уже с их стороны: на флагмане сообразили, что паника, транслируемая в открытый эфир, работает на противника.

— Минуту назад самым обманутым человеком в секторе был я, — сказал я. — Приятно было передать это звание.

— Получателям достаётся, — отозвался Пападакис.

Впрочем, звание неудачников у них отобрали быстро.

Паника во флоте живёт до первого внятного приказа, а внятные приказы были той статьёй снабжения, в которой Валериан Николаевич Суровцев никогда не знал дефицита. Самого приказа я не слышал, но содержание читалось по манёвру на карте, как по губам. Видимо, с флагмана коротко привели капитанов в чувство: перемена началась почти одновременно по всему центру сектора.

Корабли Суровцева, вместо того чтобы рассыпаться и выходить из-под огня, разом двинулись вперёд — на максимальное сближение с остатками эскадры контр-адмирала Зиминой. Они подныривали под наши борта, вцеплялись захватами, сцеплялись с теми, кого четверть часа назад увлечённо жгли, — и каждый наш корабль превращался для них в укрытие. Прячься за тем, кого убиваешь, и пусть его защитники решают задачу, у которой нет правильного решения.

Ход был грязный, умный и безукоризненно своевременный. Меня это не удивило и не утешило.

— Он ведь понимает, что по сцепкам мы стрелять не станем, — сказала Завадовская. Это не было вопросом.

— Понимает. На этом манёвр и построен. Суровцев всю службу изучал не корабли, а людей, и точно знает, чего они не сделают. Такое знание защищает лучше нимидийской брони.

Хуже другого было то, что сцепка решала Суровцеву и вторую задачу: абордажным партиям не нужны шаттлы там, где борта прижаты друг к другу. Укрываясь от крепостей, он одним манёвром раздавал приказы по абордажу каждого уцелевшего корабля эскадры Зиминой — оптом, не отвлекаясь от основного дела. Про флагманский линкор я себе думать запретил: эта мысль стоила слишком дорого в единицах самообладания.

Для канониров фортов центр сектора за считанные минуты превратился из тира в ювелирную мастерскую. Только что цели ходили отдельно и гордо — теперь на каждой чужой отметке висела наша, и по общему каналу стало слышно, как коменданты по два раза переспрашивают целеуказание.

— Форты запрашивают разрешение на огонь по сцепленным парам, — Завадовская произнесла это так, как переносят стекло.

— Запрещаю. По сцепкам не бить. Работать только по свободно маневрирующим.

— Свободно маневрирующих всё меньше, господин контр-адмирал.

— Значит, стрелять будем всё реже. Передайте дословно.

Запрет опоздал. Не весь — но опоздал.

В первые, самые азартные минуты, пока очередь целей казалась бесконечной, несколько десятков зарядов легли не туда. Плазме с таких дистанций безразлично, какие коды опознавания у борта, в который она пришла: физика не присягала никому. Доклады о своих приходили с задержкой и от задержки делались тяжелее: повреждения носовых отсеков, потеря хода, разгерметизация палуб — и в каждой строке позывные, которые я знал по утренним перекличкам.

За каждым таким позывным стояла команда, которая с утра видела в крепостях своё спасение. Спасение стреляло в обе стороны, и отвечать за это предстояло мне — если доживу до ответа.

Я сам требовал бить прицельно и выверенно. Они и били — прицельно в кашу, в которой выверять было уже нечего.

— Орудия прекращают огонь по секторам плотной сцепки, — доложила лейтенант Завадовская. — Стреляют по готовности. Всё реже.

— Добро. Реже — это сейчас лучшее, что мы можем сделать для своих.

Легче от этого приказа не становилось никому. Канониры, дождавшиеся наконец своего сражения, снова превращались в зрителей — теперь уже с заряженными орудиями и очередью целей, к которым нельзя прикоснуться. Я слышал по общему каналу, как коменданты глушат ругань собственных расчётов, и не завидовал ни тем, ни другим.

А потом противник вспомнил, что у развернувшейся крепости тыл теперь там, где недавно был фронт.

Несколько чужих вымпелов выскользнули из свалки и пошли в обход второй «линии» — в кормовые сектора, которые после разворота снова никто не прикрывал. Они заходили сзади, размеренно и деловито, как рабочие на смену, и с коротких дистанций выжигали в крепостях то, что делает крепость крепостью: силовые установки, орудийные палубы, узлы наведения. Форты пытались доворачивать вслед — с их приводами это было всё равно что отмахиваться от осы шкафом.

— Доклады с крепостей, — Завадовская перестала выбирать формулировки. — Потеряны силовые установки, орудийные палубы горят. Коменданты просят разрешения на эвакуацию расчётов.

— Всем, кто лишился и силовой, и орудий, — экипажи в капсулы, курс на соседние крепости. Остальным — драться. Помощь будет.

Последние два слова я произнёс раньше, чем понял, что они означают приказ, которого никто мне не отдавал.

— ...кормовые сектора не простреливаются, доворот не успеваем, — комендантский голос в эфире держали ровным, и давалось это заметным трудом. — Силовая повреждена, ведём огонь из орудия. Прошу поддержки кораблями.

Поддержки. Кораблями. На всю вторую «линию» у меня был один корабль, и стоял он там, где уже ничего не могло произойти.

— Господин контр-адмирал... — начала Завадовская.

— Знаю, лейтенант.

Я в последний раз пробежал глазами по карте — по привычке, от которой пора было отвыкать: ничего нового она сообщить не могла. Тоннели пусты, и это подтверждено дважды. Заслон при своих двух одиночках обойдётся без меня. Полномочия, приказы, доверие двора — обо всём этом можно будет поспорить после боя, с теми, кто останется спорить.

Меня здесь больше ничего не держало. Впервые за всё сражение.

Я повернулся к Пападакису. Он стоял уже вполоборота ко мне — так стоит человек, который всё посчитал двадцать минут назад и с тех пор ждал.

— Айк...

Он кивнул.

— Заводи мотор!

Глава 3

Стыковка отдалась двойным толчком: магнитные захваты чмокнули о броню, и десантный шаттл замер, приклеившись к обшивке «Елизаветы Первой». Пилот доложил о сцеплении тоном, каким объявляют остановку трамвая. Суровцев мысленно этот тон одобрил: людей, не делающих из войны оперу, он ценил дороже храбрецов.

В десантном отсеке никто не разговаривал. Взвод сидел вдоль бортов двумя шеренгами глухого тёмного металла, и только пальцы на цевьях жили отдельной жизнью. Суровцев знал эту тишину и потому не мешал ей ни напутствиями, ни казённой бодростью.

В коротком стыковочном рукаве уже работал лазерный резак. Огненная строчка ползла по нимидийской плите с аптечной аккуратностью, из-под неё срывались тяжёлые медленные капли, и тесный рукав наполнялся запахом окалины — тем самым запахом, который Валериан Николаевич ещё лейтенантом занёс в свой короткий список приятных. Так пахнет чужое имущество, когда его наконец вскрывают.

— Десять секунд, — сказал старший у резака, не оборачиваясь.

Строчка сомкнулась в кольцо. Вырезанный круг мгновение держался на последней перемычке, затем она лопнула, и многотонный блин обшивки завалился назад, в темноту чужого коридора. Удар пришёл не в уши, а в кости — через металл, глухой и основательный, как всё, что делается по его приказам. Дверь в линкор контр-адмирала Зиминой была открыта. Звонить в неё никто не собирался.

Первыми в пролом шагнули щитоносцы: четверо штурмовиков с переносными щитами из нимидийской стали, сомкнутыми в низкую подвижную стену. За ними потекли стрелки. Суровцев переступил рваный, ещё тёплый край сразу за первой шеренгой — для командующего космофлотом непозволительно рано, по его собственному счёту непозволительно поздно. «Ратник» мягко принял вес на серво-мышцы, и чужая палуба легла под ноги как своя.

Коридор встретил их аварийным полусветом, тонкой струйкой пара из перебитой магистрали и совершенным отсутствием хозяев. Суровцев повёл стволом винтовки по дуге — привычка, пережившая три его звания, — и не нашёл, на чём остановиться. Аккуратная, вылизанная корабельная пустота. По всем законам жанра здесь полагалось кипеть противоабордажному бою, а кипел только конденсат на горячем срезе пролома.

Под подошвами хрустела осевшая окалина. Где-то в глубине корпуса мерно, с интервалами в несколько секунд, вздыхала пневматика: линкор дышал, как большое спящее животное, которому вскрыли бок и которое ещё не решило, стоит ли по этому поводу просыпаться.

Взводы разошлись. Штурмовики из остальных шаттлов, проникнув внутрь, растекались по коридорам и трапам, как вода по знакомым желобам: расчётливо, парами, прикрывая друг друга на перекрёстках и держа на прицеле каждую нишу. Эфир наполнился короткой рабочей скороговоркой, и в ней, если уметь слушать, уюта было больше, чем в ином камине.

— Первый взвод: техническая палуба, направление на корму. Чисто.

— Второй: жилые отсеки левого борта. Каюты пусты, переборки задраены изнутри. Чисто.

— Третий: арсенальный коридор. Замки штатные, следов боя нет. Чисто.

— Четвёртый: машинное направление. Сопротивления нет. Идём дальше.

Суровцев слушал вполуха и не пропускал ни слова — навык, нарабатываемый годами командования и не отключаемый уже ничем. Доклады ложились один к одному, как патроны в магазин. Даже слишком ровно. На линкоре, который рвался из тросов, должно было остаться хоть что-то живое и злое, а ему пока предъявляли одни задраенные двери.

Следом, с небольшим запозданием, повели доклады старшие абордажных отрядов с трёх кораблей, державших «Елизавету Первую» на тросах. Их группы также вошли через собственные проломы, с обоих бортов и с кормы, и говорили разными голосами одно и то же. Чисто. Пусто. Противника нет.

Карта линкора на проекции забрала расцвечивалась зелёным по мере продвижения групп — палуба за палубой, отсек за отсеком, аккуратными пятнами занятой территории. Суровцев следил за этим неспешным цветением с удовольствием садовника, которому наконец не мешает погода.

Открытый канал связи при этом молчал наглухо: ни вызовов, ни условий, ни попыток поторговаться напоследок. Валериан Николаевич оценил это молчание по достоинству. От встречи он теперь ждал многого.

— Гостеприимно, — уронил из-за щита старший группы.

— Не обольщайтесь, — отозвался Суровцев. — Хозяйка дома. Нам накрыли не в прихожей, только и всего.

Он шёл по коридору во главе колонны, и походка его даже в тяжёлой броне оставалась походкой человека, инспектирующего собственные владения. Отчасти так оно и было. С той минуты, как тросы спеленали этот линкор, Валериан Николаевич числил его своим — вместе с корпусом, экипажем и всеми долгами. Оставалось провести инвентаризацию.

Экипаж между тем куда-то делся, и вот это занимало его всерьёз. Несколько сотен человек не растворяются в пустоте. Их отвели — организованно, заранее, задраивая за собой отсеки. Отвели туда, где решено дать последний, уже пеший бой. Суровцев поймал себя на уважении к этой заготовке и отказывать себе не стал — с противником, которого уважаешь, работается внимательнее.

У пустоты, однако, имелись подробности. В кают-компании, мимо распахнутых дверей которой протекала колонна, на столах осталась посуда; чья-то куртка висела на спинке кресла так, будто хозяин вышел на минуту и вернётся к чаю. Уходили быстро, но не бегом — по команде, а не от страха. Суровцев отметил и это — на память, туда же, куда складывал всё о людях по ту сторону баррикад.

— Всем группам: темп, — распорядился он в общий канал. — Углы, ниши, вентиляционные горизонты. И помните: стреляет первым не тот, кого видно.

Рация ожила голосом старпома с «Новороссийска», и уже по первому слову стало ясно, что снаружи что-то стряслось.

— Господин вице-адмирал! Крепости второй «линии»… они развернулись орудиями внутрь сектора и внезапно открыли огонь по эскадре. Прицельный, по свободно маневрирующим вымпелам. Есть попадания.

Колонна продолжала движение, а Суровцев на пару секунд остановился и позволил ей обтекать себя, как камень в ручье. Форты. Гружёные баржи, которым он совсем недавно милостиво разрешил разбегаться. Выходило, что коменданты не разбегались, а разворачивались, и проделали это ровно в те минуты, когда он любовался их мнимым бегством. Ошибку Валериан Николаевич признал мгновенно, целиком и строго про себя: на публичные покаяния у него от рождения была скверная память.

— Потери?.

— Уточняются. Под огнём до трети эскадры. Манёвр затруднён: сцепки, теснота…

— Теснота — это хорошо. — Голос вице-адмирала сделался скучным; скучал он всегда громко и на весь эфир. — Слушайте и передавайте дословно, капитан. Всем, кто связан тросами, боем или соседством, — прижимайтесь вплотную к императорским корпусам. Вплотную: броня к броне, чтобы между нами и ними не протиснулся даже прожекторный луч. По такой сцепке противник стрелять не станет — там свои. Заодно готовить абордажные партии на каждый чужой борт, до которого дотянемся. Раз уж нас прижали к этой эскадре, мы её заберём себе.

— Понял вас. Форты?

— Форт разворачивается один раз, второго раза ему не дадут. Всем, кто на свободном ходу и вне секторов их огня, — обходить вторую «линию» и заходить в кормовую полусферу. Гасить силовые установки, таранить, работать по одной, не геройствовать. Исполняйте.

— Есть, господин вице-адмирал. — Пауза в динамике вышла короче секунды, и всё же он её расслышал. — Разрешите уточнить: докладывать вам по мере… или действовать?

— Докладывать и действовать, капитан. Эти занятия отлично уживаются, если не тратить время на вопросы о том, как их совместить.

Он снял палец с клавиши передачи и в несколько шагов догнал щитоносцев. Задача снаружи была решена — без блеска, зато надёжно, а блеск Валериан Николаевич давно уступил парадам. Оставалась задача внутри, и она нравилась ему не в пример больше.

К внутренним отсекам средней палубы шли технологическим коридором: трубы, кабельные трассы, ребристые пандусы, редкие жёлтые плафоны аварийных цепей.

У узких дверей колонна ненадолго сбилась с темпа: щитоносцы по одному протискивались между краями и кабельной трассой, цепляя пневмо-двери плечами. Вице-адмирал Суровцев прошёл следом.

Старпом вышел на связь снова минут через пять — ровнее, с интонацией человека, у которого сводка перестала жечь руки.

— Докладываю обстановку, Валериан Николаевич. Ситуация выравнивается. Серьёзно повреждены восемь вымпелов: потеря хода, у двоих выбиты артиллерийские палубы. Ещё около дюжины отделались лёгкими повреждениями, скользящими, по надстройкам. Остальные выполнили приказ командующего: стоят вплотную к кораблям императорской эскадры, сцепившись с ними и укрывшись за их корпусами. Огонь фортов по ним прекращён. Обходная группа вышла второй «линии» в тыл и работает по силовым установкам. Первые крепости уже замолчали.

— Молчащая крепость врага — лучшая из крепостей, — одобрил Суровцев. — Работайте, капитан.

Восемь покалеченных вымпелов и дюжина с царапинами — цена одного снисходительного «пусть жгут топливо», выданного в лифтовой капсуле. Эту цену он запомнил и отложил на после боя. Сводить счёты с собой посреди операции — расточительность, а расточительным Валериан Николаевич не был даже в мелочах.

Зато остальное грело. Он снова успел. Пожар, вспыхнувший за бортом в секторе сражения, прожил ровно столько, сколько шли по эфиру его команды, и погас, разложенный на простые приказы. Кто-то назвал бы это везением. Сам он называл это ремеслом и полагал, что везение — псевдоним, которым ремесло подписывается у ленивых.

Теперь — главное. То, ради чего он вообще влез в эту вскрытую консервную банку.

Линкор класса «Елизаветы» — не корабль, а небольшой город, поставленный на ребро: сотни отсеков, десятки уровней палуб, километры коридоров и шахт. Прочёсывать его повзводно можно до следующего утра. Но прочёсывать и не требовалось — требовалось рассуждать. Мальчика будут держать при себе: Зимина не из тех, кто доверяет самое дорогое чужим рукам, а самым дорогим грузом на этом корабле был отнюдь не кормовой реактор. Где она — там и император. А где они оба, там и весь пропавший экипаж, собранный в кулак, в заслоны и баррикады. Идти следовало туда, где кончится слово «чисто».

Где же вы прячетесь, Настасья Николаевна? В корабельном убежище? В рубке, из которой вы так славно со мной пикировались?

Рубку он, поразмыслив, отставил. Рубка хороша, пока есть чем командовать, а корабль у Настасьи Николаевны кончился. Оставались верхние горизонты: узкие подходы, считанные направления, оборона малыми силами — он бы и сам выбрал их. Это его отдельно позабавило: за сегодняшний день они с контр-адмиралом Зиминой сходились во мнениях чаще, чем иные штабы за целую кампанию.

— Доклады групп, — потребовал он.

— Нижние палубы: чисто.

— Кормовые отсеки: чисто, выходим к средним.

— Реакторные: персонала нет, охраны нет. Чисто…

Очередной голос он уже не расслышал — голос утонул. Из динамиков вместе с ним хлынул звук, который ни с чем не путают: рваный стрекот винтовочных очередей, лязг рикошетов о переборки, чьё-то короткое ругательство сквозь зубы.

— …контакт! Сектор эскалаторов на верхнюю палубу — противник! Плотный заслон, баррикады, ведём бой!

— Потери? — Суровцев уже прибавлял шаг, и колонна прибавляла вместе с ним.

— Двоих зацепило, броня держит! Огонь плотный, работают грамотно… это вам не вахтенные с пистолетами, господин вице-адмирал!

— Разумеется, нет. Вахтенных она бы мне не оставила.

Вот теперь всё сошлось. Суровцев улыбнулся под забралом — неторопливо, с чувством, как улыбаются последней цифре длинного и наконец-то закрытого уравнения. Эскалаторы, ведущие на верхнюю палубу. Заслон, ради которого не пожалели целого экипажа.

«Вот вы где спрятались, — мысленно сказал он обоим сразу, женщине и мальчику, ждущим его где-то там, за баррикадами. — Что же вы так высоко забрались? Мне ведь к вам ещё подниматься».

Он перехватил винтовку поудобнее и кивнул щитоносцам на дальний конец коридора.

— Вперёд.

Глава 4

До сектора эскалаторов оставалось два поворота, когда звук боя перестал нуждаться в рации.

Сначала он жил только в эфире — рваным стрекотом за голосами докладов, — потом пришёл по металлу. Палуба под подошвами начала мелко вздрагивать: каждая длинная очередь сверху отдавалась в ней частой дрожью, а разрывы — толчками, которые чувствуешь коленями раньше, чем слышишь. Суровцев прибавил шаг. Колонна прибавила следом без всякой команды: этот язык здесь понимали все.

Сверху работали длинными, уверенными очередями с разнесённых точек: три ствола, четыре, временами подключался пятый. Снизу отвечали короче и злее, вразнобой — так стреляют из-под огня, между перебежками. В паузы вклинивались плотные, гулкие хлопки гранат; от них дрожь палубы делалась основательной, с раскатом. Дважды прозвучало то, что не спутаешь ни с чем, — тяжёлый удар гранатомётного выстрела в преграду. Плотность огня сверху после этих ударов не менялась, из чего следовало, что преграда пока побеждает.

Последний поворот — и война из акустической стала наглядной.

Подступы к сектору напоминали приёмный покой, который развернули прямо в коридоре, забыв пригласить врачей. Вдоль переборок сидели штурмовики с посечённой, ободранной до серого металла бронёй; у одного наплечник был снесён начисто, и он баюкал руку со спокойным, отрешённым лицом человека, занятого подсчётом собственного пульса. Двое проволокли мимо третьего, взяв под мышки; тот перебирал ногами и ругался — монотонно, без выражения. У стены копились расстрелянные магазины и пустые тубусы гранатомётных выстрелов: бухгалтерия боя, которую никто не вёл, потому что итог она подводила сама.

Дальше коридор раскрывался в вестибюль — просторное помещение в два света, редкость даже для линкора. Посередине поднимались к срезу верхней палубы ленты центрального эскалатора: три полосы застывших ступеней. Обесточенных, разумеется. Подвозить гостей с комфортом хозяйка не собиралась.

По сторонам от лент лежало открытое пространство — гладкое, ровное, без единой колонны и ниши. Проектировал его мирный корабельный архитектор, думавший о погрузке и парадных построениях, но у всякого пространства хозяин тот, кто держит его на прицеле. Наверху, где ступени упирались в верхнюю палубу, темнела баррикада; из-за её кромки коротко, скупо взблёскивало.

На открытом пространстве и на ступенях лежали тела.

Вице-адмирал Суровцев сосчитал их мгновенно — привычка не спрашивала разрешения. Семеро. Штурмовая броня, тёмный металл, свои. Двое у самого подножия, один на середине подъёма, навзничь, головой вниз, остальные на подходах — там, где их застал открытый участок. Выносить их не пытались: всё, что показывалось в вестибюле, немедленно бралось сверху на прицел.

Очередную волну он застал на исходной и останавливать не стал: смотреть, как воюют твои люди, полезнее, чем слушать доклады о том, как они воюют.

У кромки укрытий сомкнулась стена: шесть переносных щитов нимидийской стали, за ними десяток стрелков, пригнувшихся так, что брони почти не было видно. Короткий отсчёт в эфире — и стена двинулась через открытое пространство к подножию лент, набирая темп с каждым шагом.

Сверху ударили сразу и всем, что имелось. Очереди хлестнули по щитам с трёх направлений; рикошеты взвыли и пошли гулять по вестибюлю, высекая из переборок длинные белые искры. Стена выдержала, дотянулась до ступеней, начала подъём. Навстречу по ступеням запрыгали гранаты — буднично, вприскочку, как мячики, и легли серией разрывов под ноги передней шеренге. Стену качнуло, но она устояла и взяла ещё три ступени. Тогда с баррикады, почти в упор, гулко ударил гранатомёт. Крайний щит повело в сторону вместе со щитоносцем, в стене открылась щель, и в эту щель немедленно вцепились все три огневые точки сразу.

— Назад, — сказали в эфире устало и зло.

Откатывались грамотно: щиты внахлёст, раненых волоком за собой, огонь вверх не прерывали ни на секунду. Сверху провожали короткими, экономными очередями. В этой экономии читалась почти оскорбительная уверенность: там не сомневались, что будет следующая волна, и берегли боезапас именно для неё.

На ступенях остался ещё один. Суровцев заставил себя досмотреть. Такие картинки полагалось предъявлять памяти целиком: из них потом складываются правильные приказы.

Командир штурмовой группы вырос сбоку сам — в посечённой броне, с забралом, поднятым ровно настолько, чтобы показать глаза. Глаза были спокойные и очень усталые.

— Господин вице-адмирал. Отбита четвёртая волна. Наверху заслон — до полусотни стволов, позиции оборудованы заранее, гранатомёты. Мои потери — восемь, из них трое… — он не договорил и качнул подбородком в сторону лестницы, где лежал ответ на невысказанное.

— Вижу, — кивнул Валериан Суровцев. — Вижу даже больше, чем рассчитывал. — Он повёл стволом в сторону открытого участка. — Теперь объясните мне вот что. Почему мои люди четвёртый раз подряд идут в лоб через простреливаемую площадку, как мишени на выкатке?

— Потому что путь на верхнюю палубу линкора остался один, господин вице-адмирал. — Командир отвечал без заминки, как человек, много раз задававший себе тот же вопрос. — Кормовой эскалатор завален с верхней площадки и заминирован. Сапёры сняли два заряда. Третий сработал вместе с сапёрами. Лифтовые шахты заблокированы: кабины заклинены между палубами, стволы минированы по всей высоте. Одна группа пошла в обход кабины по шахте. Подрыв. Двоих вытащили. Двоих нет. — Он коротко перевёл дыхание. — Вентиляция для брони узка, без брони там перестреляют, как в трубе. Наверх ведёт вот этот — центральный эскалатор. Только он.

— То есть нас приглашают через парадное, — хмыкнул Валериан Суровцев. — Предварительно заколотив чёрный ход и заминировав окна.

— Так точно. Приглашают.

— И вы ходите.

— Ходим. — Командир выдержал его взгляд. — Других дверей мне не выдали, господин вице-адмирал. Могу предъявить только эту.

Позади них санитары пронесли к выходу аэроносилки — тот самый штурмовик, что недавно ругался нараспев, теперь молчал и берёг дыхание. Суровцев проводил носилки взглядом. Претензий к штурмовым группам у него не осталось: люди с завидной регулярностью делали невозможное, и упрекать их в том, что чужая оборона построена грамотно, было бы всё равно что упрекать дождь в сырости. Претензия была одна, адресовалась наверх и оплате словами не подлежала.

Суровцев посмотрел вверх, на кромку баррикады, за которой ждала отменно организованная смерть, и позволил себе то, чего не позволял в эфире: короткое, сухое, никому не адресованное восхищение.

Оборону этой палубы строил не перепуганный вахтенный и не строевой педант по наставлению. Её строил человек, заранее прошедший собственный корабль глазами будущего противника, вычеркнувший все двери, кроме одной, и превративший единственную оставшуюся в узкое горло, где численное превосходство штурмующих стоило не больше очереди в булочную. Минирование, завалы, сектора огня, экономия боезапаса — всё выдавало одну руку и один почерк.

Контр-адмирал Зимина оказалась не только флотоводцем, у которого стоило поучиться дерзости. Из неё вышел бы образцовый командир тактического звена — из тех, кому доверяют последний заслон и кто держит его дольше, чем позволяет арифметика. Раньше Валериан Николаевич числил за ней породу и дурной характер. Теперь к списку добавлялась подготовка на всех этажах войны сразу: от эскадренного манёвра до лестничной клетки. Список выходил опасно длинным для человека, которого он собирался сегодня взять в плен или убить.

Между волнами в вестибюле стояла особенная, рабочая тишина — не мир, а пауза между раундами. Потрескивали остывающие после рикошетов переборки; кто-то рядом с щелчком пристегнул свежий магазин; наверху, за баррикадой, глухо передвигали что-то тяжёлое. Обе стороны готовились к одному и тому же, расходясь только в прогнозе результата.

Он отвернулся от лестницы и вызвал карту сектора на проекцию забрала. Не за новостями — решение он почти принял и хотел проверить его на цифрах.

Снаружи всё шло положенным порядком. Вторая «линия» обороны противника умолкала крепость за крепостью; эскадра по-прежнему стояла сцепками у императорских бортов; обходная группа разбирала чужие силовые установки с методичностью бригады, разбирающей дом на кирпич. Минуту назад эта картина доставила бы ему удовольствие. Но, сейчас он увидел на ней два изъяна, и оба портили её сильнее любых потерь.

Первым была первая «линия» обороны — главная, глубинная, самая мощная из всего, что выстроено в этом секторе. За всё сражение она не сделала ни единого удачного выстрела, но в этом молчании не было ничего утешительного: по ней никто не бил, её гарнизонам никто ещё не объяснил, что сражение проиграно. Настоящая работа стояла впереди нетронутой, с полными накопителями, и заниматься ею полагалось не из чужого вестибюля с винтовкой наперевес, а с мостика «Новороссийска», куда ему давно пора было вернуться.

Вторым изъяном был человек, которого на карте не было вовсе.

Контр-адмирал Васильков. Этот баловень судьбы и единственный противник, чьё отсутствие беспокоило Валериана Николаевича сильнее, чем присутствие всех остальных. «Афину» — линкор, на котором Васильков держал свой флаг, — он высматривал среди отметок ещё с начала прорыва и так и не нашёл. Где в итоге обретается Васильков, с какого мостика смотрит на ту же карту и что именно на ней прикидывает — об этом сканере молчали, а молчание Суровцев с лейтенантских лет переводил одинаково: жди гостей. Пустое место на карте вообще тревожнее любой эскадры: эскадра хотя бы обозначает намерения.

Итог складывался сам, и назывался он временем. Заслон наверху можно было выморить осадой: боезапас не бесконечен даже у противника, который его считает. Повторюсь, времени у него не было. Не было и лишнего часа. Предлагать наверх переговоры он не стал бы даже от скуки: цену этой обороне ему уже назвали, и названа она была окончательно. Снаружи сражение не закончилось — оно сменило темп, и каждая минута в этом вестибюле была минутой, украденной у первой «линии» и подаренной невидимому Василькову. Таких подарков Валериан Николаевич не делал даже людям, которые ему нравились, а Васильков в этот список не входил никогда.

Наверх. Срочно. Любой ценой, которую удастся заплатить.

— Сколько щитов во всех группах на борту? — спросил он, не оборачиваясь.

— До тридцати наберём, господин вице-адмирал, — командир ответил сразу; чувствовалось, что и этот подсчёт у него давно готов. — Если снимать со всех направлений.

— Снимайте со всех. Направления у этого корабля закончились — вы сами доложили. — Суровцев говорил ровно, той скучной интонацией, от которой у его штабных холодело под кителями. — Гранатомётчиков — всех сюда. Боезапас — весь сюда. По кромке баррикады работать непрерывно, точку менять после каждого выстрела: пусть наверху привыкают держать головы ниже бруствера. Щиты — в две стены, уступом. Первая доходит до ступеней, ложится и держит. Вторая идёт через неё. Следом третья, из резерва. Волны без промежутков: наверху не бесконечные магазины и не бесконечные люди. Всё, что они накопили, они уже тратят.

— А если у них хватит на все волны? — спросил командир деловито, без тени вызова: человек уточнял вводные.

— Тогда к нашему приходу наверху станет тесно от пустых магазинов. — Суровцев чуть повернул голову. — Не хватит. Тот, кто минирует шахты и бережёт патроны, готовится к долгой обороне. Долгой обороны не будет. Будет короткая победа — наша.

Дальше приказ жил уже без него. Эфир наполнился движением: группы снимались с направлений и стягивались к вестибюлю, щитоносцы с соседних палуб тащили свои плиты бегом, гранатомётчики делили остатки выстрелов с сосредоточенностью людей, делящих последнее. Машина, которую он собирал годами, делала то, что умела лучше всего: превращала слова в порядок.

Валериан Суровцев встал за первой стеной щитов. Щитоносцы сомкнулись перед ним, не дожидаясь напоминаний, а за спиной вырастал строй — десятки стволов, подтянувшихся к исходной. Сверху, из-за баррикады, за перестроением следили молча: там тоже умели читать чужие приготовления и понимали, что сейчас начнётся. Он был не против. Понимающий противник — половина работы. Вторую половину он привёз с собой.

Вице-адмирал опустил забрало.

— Общий штурм!