Читать книгу: «1919»
Предисловие
Судьбы героев вымышлены,
любые совпадения – случайность
Не задувай огонь свечи…
Взгляни на сердцевину пламя,
Постой и просто помолчи,
Огонь в душе поднимет знамя
– То, что несут сквозь горизонт,
Врагов Отечества сметая,
Препятствий разрывая фронт,
О мире будущем мечтая…
Не задувай огонь свечи,
Согреет он «больную» душу,
И не поднимутся «мечи»
Врагов, ни в небе, ни на суше…
Но если нет пути назад,
И неприятель в дверь стучится,
Пытаясь погрузить нас в «ад»,
Чтоб крови досыта напиться?
Ты встанешь в общий строй стеной,
В кулак, сжимая страх и волю,
Служа лишь Родине одной,
Солдатскую разделишь долю…
Не задувай огонь свечи,
Чтоб прошлого не забывали,
Ошибок вновь не повторяли…
Постой, и просто … помолчи!
Гражданская война на Южном Урале вспыхнула не внезапно. С октября 1917 года по февраль 1918 года Советская власть победоносно шествовала на всей территории страны. Новые государственники добрались и до Челябинского уезда Оренбургской губернии. В первые дни Октябрьской революции Советы взяли власть в Миньяре, Симе, Усть-Катаве, Аше, Катав-Ивановске, Кыштыме, Верхнем и Нижнем Уфалее, Нязепетровске и других местах современной Челябинской области. В этих районах большевики представляли серьёзную и организованную силу, пользовались большим влиянием в массах. Там же, где находились крупные силы белоказаков и эсеров, установление пролетарской власти встречало серьезные трудности. В Челябинске власть Советов провозгласили 8 ноября 1917 года, но в связи с контрреволюционным выступлением казачества она окончательно утвердилась только 3 декабря. В Троицке 7 января, в Верхнеуральске 25 марта 1918 года. С середины 1918 года Урал стал ареной жестокой классовой борьбы.
Первым оказал сопротивление Советской власти атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов, ставивший своей целью организацию похода на Москву путём объединения с донскими казаками под командованием генералов Каледина и Корнилова. 14 ноября 1917 года атаман Дутов издаёт приказ по Оренбургскому казачьему войску, в котором содержался призыв к вооруженному выступлению против Советской власти. Попытка оренбуржцев ликвидировать Советскую власть в самом Челябинске оказалась безуспешной. В тоже время в ноябре 1917 года они захватили Оренбург, Верхнеуральск и Троицк, начав подготовку дальнейших выступлений против Советской республики.
25-27 ноября 1917 года в Челябинске состоялся краевой съезд Советов, обсудивший вопрос о совместной борьбе против дутовских казаков. На съезде присутствовали представители советов из Уфы, Миасса, Екатеринбурга, Белорецка, Самары, Омска, Златоуста и других городов.
К январю 1918 года на фронте противодействия атаману Дутову сосредоточилось около четырёх тысяч красных бойцов, под общим командованием командира «Северного летучего отряда» мичмана С.Д. Павлова. Наступление началось 7 января 1918 года. Красногвардейцы действовали решительно. Им помогали восставшие в городе пролетарии. 18 января 1918 года Оренбург заняли красноармейцы, а разбитые части казаков рассеялись по станицам Оренбургской губернии и Тургайских степей. Атаман Дутов с частью офицеров отступил в Верхнеуральск.
К весне 1918 года Дутову в районе Верхнеуральска удалось вновь собрать значительные силы. Над Оренбургом, Челябинском и заводами Урала нависла серьёзная угроза. Дутовцы спешно готовились к захвату Троицка, непрерывно совершая налёты на посёлки и железнодорожные станции. В марте 1918 года они окружили Троицк, полностью прервав связь с Челябинском.
В конце мая на средней Волге, Урале и в Сибири начался мятеж чехословацкого корпуса. Это огромное подразделение, состоявшее из бывших военнопленных чехов и словаков, получило разрешение Советского правительства выехать через Сибирь и Дальний Восток к себе на родину. Корпус, сформированный царским, а затем и Временным правительствами, предназначался для участия в военных действиях против австро-германского союза. Формирование корпуса проводилось на основе тщательного отбора. В его состав включались только благонадежные военнослужащие. Особое внимание уделялось комплектованию офицерского состава, включавшего 2500 человек.
26 мая чехословацкий эшелон после инцидента с венгерскими солдатами захватил Челябинск. Одновременно прошли восстания в Новониколаевске, Пензе и Томске, где Советская власть оказалась свергнутой.
Из Челябинска чехословаки развернули наступление на восток (г. Курган), на запад (г. Златоуст) и в направлении Екатеринбурга. После этого в период лета и осени 1918 года главным фронтом Советской республики стал Восточный. Здесь решалась судьба социалистической революции. В этом районе сосредотачивались основные военные силы белогвардейцев, значительно превосходившие по своей численности вооруженные отряды Советов. Чехословацкий мятеж отрезал от центра страны важные продовольственные районы Поволжья, Сибири, а основные его вдохновители использовали колебания среднего крестьянства, недовольного продовольственной диктатурой Советской власти. Эсеры и меньшевики широко распространяли слухи о том, что большевики продали Россию немцам, что они получают от них оружие и т. д., а за это немцы вывозят в Германию, хлеб, скот, сырье. К тому же в Сибири и в большей части территории Урала не было помещичьего землевладения, крестьяне сами имели сравнительно большое количество земли. Всё это привело к тому, что значительная часть середняков летом 1918 года поддержала контрреволюцию и чехословацкий мятеж.
В июне-июле 1918 года белочехи и белогвардейцы захватили Омск, Самару, Уфу, Троицк, Верхнеуральск, Златоуст, Сим, Миньяр, Кусу. Осенью 1918 года в Сибири установилась открытая военная диктатура. Адмирала Колчака провозгласили «Верховным правителем России». Колчаковцы разгоняли Советы, восстанавливали старые порядки, возвращали национализированные предприятия прежним владельцам.
В начале марта 1919 года в Челябинске в бывшем Народном доме на совещании Ставки Верховного с командующими армиями решалась судьба весеннего наступления. Невероятным образом большинством голосов решили ударить по Советской России не «кулаком», а «растопыренными пальцами»: одновременно силами Южной, Западной и Сибирской армий. В тот же месяц армия Колчака втянулась в роковое для себя крупномасштабное наступление на запад широким фронтом.
Уже 13 марта «белые» взяли Уфу. Правофланговой Сибирской армией 7 марта взят Оханск, на следующий день – Оса. 18 марта 1919 года на левом фланге Восточного фронта началось одновременное наступление частей Южной группы Западной армии и Отдельной Оренбургской армии, которые к двадцатым числам апреля вышли на подступы к Оренбургу, но увязли в попытках овладеть этим городом. История осады Оренбурга 150-летней давности повторялась вновь. 5 апреля Западная армия заняла Стерлитамак, 7 апреля Белебей, 10 апреля Бугульму и 15 апреля Бугуруслан. Сибирская и Западная армии нанесли тяжёлые удары по 2-й и 5-й армиям «красных».
Между тем, 10 апреля из состава 1-й, 4-й, 5-й и Туркестанской армий создаётся Южная группа Восточного фронта РККА под командованием Михаила Фрунзе, которая с 28 апреля перешла в контрнаступление. Уже 4 мая «красные» освободили Бугуруслан и Чистополь, 13 мая Бугульму, 17 мая Белебей, 26 мая Елабугу, 2 июня Сарапул, 7 июня Ижевск.
Наступление «красных» на Урале началось 24 июня после окончания успешной для них Уфимской операции. 26-я и 27-я стрелковые дивизии РККА форсировали реку Уфа. 27-я дивизия с боями продвигалась по Бирскому тракту. 26-я дивизия в невероятно трудных условиях наступала по долине реки Юрюзань и 2-го июля вышла к позиции «белых» у села Насибаш, где развернулись упорные бои. «Белые» практически окружили 26-ю дивизию, но 5 июля с севера к Насибашу подошли части 27-й дивизии и после трёхдневных боёв войска «белых» оказались отброшенными на рубеж Куса – Бердяуш – Сатка. В это же время к указанному рубежу подтянулась с юга 24-я стрелковая дивизия, до этого взявшая Белорецкий и Тирлянский заводы, а также с севера 35-я стрелковая дивизия. Совместными ударами 10-12 июля они прорвали оборону «белых» и 13 июля заняли Златоуст.
Всего, по данным командования «красных» в плену оказались 3000 человек, захвачено 8 орудий, 32 пулемета, бронепоезд, 30 паровозов и 600 вагонов, а также продовольственные склады Западной армии: 2 млн. пудов хлеба, 200 тыс. пудов гречневой крупы. В Златоусте остались не вывезенными 48000 тонн железа, стали и чугуна, 32000 тонн угля, 320 тонн меди, несколько сотен тысяч снарядов различного калибра. Мобилизация для армии «красных» проводилась по всем уральским заводам. Только на одном Миньярском заводе мобилизовано 800 человек! Это позволило восполнить и даже увеличить боевой и численный состав советских дивизий. В тоже время первоначальная цель операции «красных» – окружение и уничтожение Западной армии в районе Аша-Вязовая – оказалась не выполнена. В результате Златоустовской операции Западную армию «белых» вытеснили из горнозаводской зоны, при этом она сохранила кадры, артиллерию, материальную базу.
К 17 июля 1919 года на Восточном фронте у перекрёстка железнодорожных магистралей в районе Челябинска, позволявшем оперировать силами, как с севера на юг, так и с востока на запад, наступил переломный момент, от исхода которого зависела судьба всего «белого» движения на Востоке России. Так началось Челябинское сражение.
Глава 1. На главном направлении
Как раздражает скрип телег,
Шум от воды и топот строя,
И хочется, чтоб выпал снег,
Избавив нас от муки зноя.
Цевье сбивает спину в кровь,
Уж гимнастерка цвета флага,
К врагу проявим мы «любовь»,
А смерть от пули им во благо…
От пота вытерев лицо,
Июньский воздух выдыхая,
Мы вспомним отчее крыльцо
И красоту родного края…
Но слабость в раз уходит прочь,
Как только зашагаешь в ногу,
Кто сможет Родине помочь?
Ах, господа, – молитесь Богу!
Треск переполненных телег, качающихся на бездорожье, становился не выносим. Очень сложно избавиться от этого надоедливого шума, разъедающего твой мозг изнутри. Не гремящие телеги с оружием и фырканье лошадей сводят с ума. Даже к лязганью прикладов трёхлинеек о котелки, висящих на поясе красноармейцев, начинаешь привыкать. Вызывает волнение и внутренний холод почти все! Безысходность, или почти обречённость. Наряду с этим не спасает, а даже наоборот угрожающе пугает Юрюзань – река, угрюмо сопровождающая нас на фоне удивительного пейзажа Уральских гор.
Жара! И что за мудрость, говорящая, что «жар костей не ломит», – ещё как ломит. Особенно, когда идёшь во всём солдатском. Запах пота уставших людей уже не удивляет. Запах двигается вместе с ними, говоря о знойности июньских дней девятнадцатого года.
Приклад винтовки цепляет правую ногу. Какой неудобный ремень! Да ладно бы ремень, обмотки так и норовят развязаться. Может, на узел и вокруг ноги? – Засмеют?! Рубаха испачкалась – спина кровоточит, натёрло винтовкой. Как же хочется пить. Нательный крест прилип к мокрой груди. Нужно его убрать и спрятать. Спина впереди идущего товарища. Товарища?! Слово-то какое, новое. Привыкну! А нужно ли? Кто друг, кто враг – надо разбираться. За что всё это? За идею или, может, за собственную шкуру? Сам тоже хорош: – испугался и вот здесь с «товарищами». Не определился?! Выбора не было? – Смешно! Просто испугался. За себя и за семью, за всех... А может, бежать!?
Лёгкое чувство голода отвлекает от мыслей, возвращая к ещё более суровой реальности.
– А если снова придётся стрелять в людей? Нет! – Смутное время, – с такими тяжёлыми мыслями усталыми шагами продолжал свой путь красноармеец Мокей Мартынович Ложкин в составе 1-й Путиловской батареи артиллерийского дивизиона 26-й стрелковой дивизии, командовал которой Генрих Христофорович Эйхе.
– Ши-и-ирре шаг! – скомандовал начальник артиллерии Рожков. – Почему у вас лафеты от стволов отстали? Я же приказывал, чтобы дистанция между телегами не более десяти метров.
– Товарищ начальник артиллерии, – начал рапортовать, немного заикаясь, командир батареи Береш. – Лафеты тяжелее стволов, лошади по бездорожью еле тянут. Я дал команду, сейчас резвости лошадке со стволами поубавим.
– Имейте в виду Карл Осипович, – продолжил начальник артиллерии. – Рядом с неприятелем идём. Всё, что угодно от беляков можно ожидать. Времени на разгильдяйство они нам могут не оставить и дожидаться, когда мы супроть них пушки развернём, не будут. Да и телеги со снарядами, смотрю, отстали.
– Вас понял, товарищ начальник артиллерии!
– Да, кстати, зачем подошёл-то!? Одну из четырёх пушек вечером на привале к боевому положению привести нужно будет. Мы к темноте до деревеньки Шам-ра-то-во должны дойти. Пушка с Вашим расчётом для прикрытия в авангарде пойдёт. Я приказ из штаба дивизии получил. Остальные с основными силами вдоль реки пойдут, там хоть дороги есть, но крюк приличный.
– А как мы с пушкой-то по горам, камням и есть ли там тропинки?
– Приказы я не обсуждаю и тебе не советую! Приставь к ней людей покрепче. А про тропинки… Нет там таковых вовсе.
– Пушка в авангарде, неслыхано?!
– Прикрывать будут тыл авангарда твои люди. Поспевать нужно будет вместе с орудием. Лошадь её по дороге легко утянет, а вот по бездорожью придется ей всячески помогать. В общем, пусть товарищи по обстановке действуют.
Ускорив шаг и отвернувшись от командира батареи Береша, начальник артиллерии показал своё нежелание продолжать разговор.
– Повезёт же кому-то пушку по горам таскать, – пробубнил рядом с Мокеем Ложкиным красноармеец Павлов. – Тут самому бы ноги уволочь.
Мокей посмотрел на Стёпку Павлова и подумал, что этот простодушный русский парень, единственный из окружающих его людей, пробуждал только добрые чувства.
– Чего тебе бояться, Стёпа, – ответил Мокей. – Ты же здоровый деревенский, если надо и один пушку утянешь не хуже лошади.
– Э, нет, Мокеюшка, кончилось то время, когда одни работали, а другие рядом стояли. Теперь вместе её потащим, небось, в университете своём тяжелее книжки ничего не поднимал.
– Поднимал, Стёпка, зря ты так.
– Да не обижайся, мне просто невдомёк. Вот ты умный вроде, а в командирах не ходишь? Вот и ответь!
– Командир – это ответственность. Я же не военный, не учился убивать.
– Велика наука, – удивился Павлов. – Бей врага, если он тебя, – значит судьба, если наоборот, – уже научен.
– Всё у тебя просто.
– У нас у Павловых всё просто. Открытые мы и прямые. Рубить – значит рубить, любить – значит любить.
– Смотрю на тебя, ничем от сообщников Пугачёва не отличаешься! И родом с Урала.
– Это кто таков? Белых генерал? Про Каппеля – злодея слышал и о Колчаке, а вот Пугачёва не знаю.
– Тёмная ты голова, – Ложкин позволил себе улыбнуться. Он вспомнил университет и свою курсовую работу по теме: «Антифеодальный протест уральских и сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII веке». Мышечную усталость вмиг заменила интенсивная работа головного мозга. – Емельяна Пугачева в своё время тоже злодеем называли, так как против императрицы пошёл.
– Свой значит! Декабрист?
– Нет, он в восемнадцатом веке жил, – Мокей Ложкин отмахнулся, понимая, что беседа не может иметь продолжения.
– Сказывай?! У него получилось?
– Нет.
– Так почему же? А ну выкладывай! Расскажи, интересно ведь!
Ложкин удивился тому интересу, который вызвали у Павлова далёкие события Крестьянской войны. Он даже не представлял уровень познаний этого полуобразованного юноши, но отказывать ему не стал.
– Хорошо, обязательно расскажу, как-нибудь.
– Только не тяни, Мокей, а то завтра меня «белые» злодеи убьют, так и останусь тёмным.
– Да не убьют, ещё пушку с тобой потащим… в авангарде.
– Это с чего вдруг мы-то?
– А вот увидишь! Мы же заряжающие, к любому расчёту приставить могут. Ты ещё самый здоровый из нашей батареи, а я хоть и не богатырского виду, но твой друг… или товарищ. Не могу привыкнуть пока к этому слову.
– Тише ты, – заговорил шёпотом Стёпа. – Разговорчики эти дурные!
– Страшно?
– Боязно! Но знай: Павловы, не трусят, а страх и у них есть. Без страха жизни не узнаешь, но бороть его всё-таки нужно.
– Это ты точно подметил, – задумавшись, ответил Мокей. – У меня этих страхов столько накопилось, что порой кажется, появилось какое-то бесстрашие. Может, даже уныние, а оно, как говорится, грех.
– Вот ты опять о грехах. Слышал, что комиссар давеча говорил – Бога нет. Всё это, как он там говорил…
– Опиум!
– Да, дурман, в общем, для трудового народа!
– У каждого своя правда, – подытожил Ложкин, хлюпая ногами по воде. – Вот я своей семьи полгода не видел, сегодня уже 27 июня. Как время быстро бежит!
– А ты, Мокеюшка, хоть ведаешь, где они сейчас или что с ними?
– Почти ничего! Сынишка трёхлетний, Ванька, с бабушкой под Самарой. А жена Даша у «белых» ещё с осени прошлого года.
– Да что ты?! Пленили или сама?
– Я думаю, что сама, Стёпа. Маменька говорит, что силой их угнали. Но я не верю!
– Она у тебя кто? Дворянка?
– Её отец – купец первой гильдии, но где он я не знаю. Последний раз в Екатеринбурге с ним виделись, в августе позапрошлого года. Тогда ещё у нас теплились надежды на счастье и новую жизнь. Мы же с Дашей год, как свадьбу тогда сыграли.
– Он живет в Екатеринбурге?
– Да! Жил там. Может, до сих пор не переехал.
– А если она с батькой? Екатеринбург же ещё под беляками.
– Да кто её знает!
– А точно ли, что она сама с «белыми» ушла? Может, просто к батьке убегла?
– Не к отцу она, а в армию Колчака, – Мокей запнулся о камень. – Я её сам отпустил в ноябре прошлого года. Ваньку оставила матери и уехала. Она у меня курсы медсестёр закончила – нужное дело в наше время.
– Как так ты жену отпустил? Не пойму я что-то?
– А вот так, – нервно ответил Мокей. – Да и что я мог сделать? Она же бросила не только меня, но и сына. И не попрощалась. Правда мама говорит, что их силой…
– А командир знает?
– Знает, но я сказал, что силой её…
– Значит сомневаешься?
– Сомневаюсь! Я указал всё в анкете, не стал скрывать. Как видишь, не расстреляли. Но не вздумай болтать, Степан. Я же из-за семьи тут. Чтобы с голоду не повымерли.
– Да как я могу, не думай плохо. Это вон, как вас раскидало-то? Теперь ясно, почему не в командирах ходишь. Как у вас, у тилигентов, всё спутано. Угнать легко могли, вместе с госпиталем.
– Да какой я интеллигент! Иду вместе с тобой в одном строю. В рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии сознание меняется.
– Мать сама бы дитя не бросила. Тебя да, но не дитя. Так что подумай, Мокеюшка, ревность тебя, как погляжу, разъедает.
– Узнать бы правду. Сынишку жалко…
– А сам-то до армии, какого сословия был? – спустя время спросил Степан.
– Тоже из купцов, только второй гильдии. Осенью семнадцатого я в Самару с женой из Москвы переехал и принял дела у отца. Война нас разорила, а тут ещё февраль, а затем и октябрь. Революция! Поэтому пришлось продать дом, бросить пустые склады, магазины и переехать в деревню. Там сейчас и живут маменька с сыном.
– А сколько лет-то тебе?
– 1884 года рождения я. Родился, да и жил в Самаре. В 1901 году окончил гимназию, потом учился в Московском университете. Дальше уже знаешь.
– Царю служил?
– Мы же освобождены были. Купцы всех трех гильдий от военной повинности освобождены.
– Да не разбираюсь я в ваших купеческих гильдиях!
– Да всё просто, Стёпка: есть капитал от одной до пяти тысяч рублей, то значит, третьей гильдии, от пяти до десяти тысяч рублей – второй гильдии, ну а если от десяти до пятидесяти тысяч рублей – первая.
– Богатей всё-таки твой тесть, получается, – удивлённо произнёс Стёпка, пытаясь представить вес произнесённых сумм.
– Был таковым.
– Так я слыхивал, что многие купцы в дворяне подались?
– Были такие случаи, но я не из дворян, если хочешь знать.
Разведывательная сводка 26-й дивизии к 8 часам 27 июня 1919 г. д. Байки.
По донесению 26 июня в 19 часов на участке 2-й бригады боем установлено, что путь отхода противника в северо-восточном направлении на дер. Апрелово. Из опросов штабрига-2 от 19 часов 26 июня захваченных пленных в районе Шалфеевской переправы выяснено, что против участка 2-й бригады действуют 26 и 28-й полки противника (вправо по фронту противника от 26-го полка – 28-й полк, влево – 27-й полк, еще левее – 25-й полк). Опросом пленных 43-го полка установлено, что полк прибыл на подкрепление из района дер. Апрелова вечером 26 июня. По словам тех же пленных, волнения среди населения учащаются, в районе станции Миасс железная дорога занята рабочими, которые не пропускают поездов идущих из Сибири. По словам тех же пленных, выясняется, что 2-я Уфимская кавалерийская дивизия севернее по фронту (когда и в какой район не знают). По донесениям от 26 июня 4 часа 59 минут 22-й полк противника в составе двух батальонов сбитый нашими частями отходит в направлении пос. Александровский, а выбитые части 43, 44-го полков и остатки 22-го полка отошли в северо-восточном направлении на дер. Никольское.
Против участка 2-го кавполка застава противника. По донесению комполка от 26 июня 17 часов отошли (куда не указано). Опросом в штативе пленных 44-го полка 26 июня выяснено, что указанный полк 25 июня прибыл на подкрепление и, заняв участок 21-го полка восточнее деревни Айдос, совместно с остальными полками 11-й дивизии менее недели тому назад был отведен на 25 верст восточнее реки Уфа (установить не удалось).
По слухам, дивизия предназначалась к отправке на Пермский фронт, но вследствие нашего наступления на р. Уфа был брошен на поддержку 6-й дивизии.
№ 39/р
Наштадив-26 Егоров
Вридполиткомаштадива Фальк
За старшего помощника штадива по оперативной части Магер.
***
Широкая тропа, идущая вдоль реки, сужалась, приближаясь к самому берегу. Двигаться приходилось между рекой и непроходимым лесом, который местами подступал так близко, что приходилось идти по щиколотку в воде. Юрюзань ближе к берегу не отличалась глубиной, а дно плотно покрывали различной величины камнями. Лошади с вооружением продвигались прямо по краю русла. Прохладная, проточная река приятно остужала ноги солдат. Высыхали на ходу, при этом от интенсивной ходьбы они стирались до крови. Также сильно досаждали постоянно сбивающиеся обмотки.
Река Юрюзань на этом участке протекала по ущелью между высокими горными кряжами. Учитывая бездорожье и узкую полосу для движения, части 26-й дивизии катастрофически растянулись. Глубина колонны превышала двадцать километров! Своевременно обнаружить «белых», тем более их засаду, не представлялось возможным. О боковых охранениях в таких условиях никто даже и не думал.
Мокей Ложкин, хоть и не имел военного образования, но понимал необходимость безостановочного движения всей дивизии. Там, где они находились сейчас, смертельно опасно. Возможности для манёвра и перестроения в боевой порядок не имелось. Противнику хватило бы пары пулеметных расчётов, чтобы остановить дивизию. Поэтому красные командиры торопились проскочить опасный участок, кажущийся бесконечным. С каждым пройденным метром настроение красноармейцев заметно ухудшалось. Пейзаж не менялся: река, горы и лес. Ни одной живой души навстречу, лишь изредка встречались одинокие деревушки с редкими жителями в основном старшего возраста. Всё это, с учётом отсутствия связи со штабом армии, вынуждало начальника дивизии Генриха Христофоровича Эйхе крайне осторожно планировать действия вверенных ему двух бригад 26-й дивизии, находящихся фактически в тылу врага.
К вечеру 27 июня 1919 года батарея, в которой состоял Ложкин, вышла к деревне Шамратово и остановилась на привал.
Из воспоминаний командира 26-й стрелковой дивизии Г.Х. Эйхе:
«Как-то во второй половине июня 1919 года в штаб 26-й дивизии, которой я командовал, неожиданно прибыли командующий 5-й армией М. Н. Тухачевский и член Реввоенсовета армии И. Н. Смирнов. Они сообщили мне и комиссару дивизии Н. К. Гончарову, что нашей армии предстоит освободить Южный Урал и главная роль в этой операции отводится 26-й дивизии.
Тухачевский вынул карту и обстоятельно разъяснил нашу задачу. Тут же был разработан план действий 26-й дивизии. 3-я бригада должна была продолжать энергичное продвижение вдоль железнодорожной линии от Уфы на Аша-Балашевские высоты, чтобы сковать силы белогвардейцев, защищавшие проходы в Уральские горы. Две другие бригады форсированным маршем пройдут в обход вдоль горной реки Юрюзань, чтобы захватить станцию Кропачево, находившуюся в 50-60 километрах в тылу колчаковских войск. Реввоенсовет армии считал задачу дивизии настолько важной, что отказался передавать мне приказ по обычным каналам. Вот почему Тухачевский и Смирнов приехали лично.
Я бы не сказал, что задание меня очень обрадовало. Ведь дивизия была совсем не подготовлена для такой операции. Мы знали, что никаких дорог вдоль Юрюзани нет. Правда, Тухачевский и Смирнов обещали помощь: дать хорошую радиостанцию, обеспечить своими средствами подвоз боеприпасов, продовольствия. Подпольные большевистские организации, связанные с Сибирским бюро ЦК РКП (б), руководителем которого был Смирнов, должны были выслать из Златоуста навстречу войскам двух проводников.
Однако присланная рация оказалась неисправной: она не приняла и не передала ни одной радиограммы. Проводники не прибыли. Не получили мы ни горной артиллерии, ни транспорта. Больше недели даже не имели связи с Реввоенсоветом и штабом армии.
Уже первые километры пути показали, что о наступлении вдоль Юрюзани с уставными мерами походного охранения не может быть и речи. Юрюзань течёт в сумрачных ущельях, между высокими, почти отвесными лесистыми горными кряжами. Лишь у самой кромки воды тянется узкая полоска. Но и она часто обрывается. Глубина дивизионной колонны превышала 20 километров. Заблаговременно обнаружить в горах засады противника или предотвратить внезапный огневой налёт на такую цель почти невозможно. Соединение двигалось быстрее, чем боковое охранение, которому пришлось бы, если бы оно было, продираться сквозь заросли и буреломы, то подниматься на скалы, то спускаться с них.
Учтя обстановку, я решил усилить темп марша, чтобы в кратчайший срок пройти наиболее опасный участок и выбраться на уфимское плоскогорье. За двое с небольших суток части должны преодолеть около 100 километров. Только в этом случае можно рассчитывать на успех. А пока мы движемся узкой цепочкой по ущелью, нас способен закупорить один батальон.
Чтобы задуманный манёвр удался, от всего личного состава требовался подвиг. А особенно от бойцов, командиров и политработников, находившихся в авангарде 228-го Карельского полка, которым командовал В. К. Путна. На эту часть, усиленную сапёрной ротой, помимо всего прочего возлагалась ещё обязанность прокладывать дорогу всей колонне. Самым трудным было наведение мостов через пропасти. Конечно, то были своеобразные мосты. Бойцы рубили высокие деревья, укладывали их поперёк расщелины, затем делали настил из жердей, покрывая его еловыми ветками, а иногда еще и присыпали небольшим слоем земли. По такому вот прогибающемуся мосту на высоте 8-10 метров над бушующей рекой шли люди, ехали повозки, переправлялась артиллерия. Но не сплошным потоком, а небольшими группами. Лошадей переводили поодиночке, орудия перекатывали на руках, снаряды тоже переносили. Переправы приходилось часто чинить. Это отнимало много времени. Части с трудом преодолевали препятствия. Короткий отдых, во время которого люди принимали пищу, не мог восстановить силы. К тому же ночи в горах были холодные, шинели имелись не у всех. Костры жгли небольшие и только в укрытых местах.
Но это ещё полбеды. Страшнее другое. Идём день, идём другой, идём третий, а кругом лес и горы без конца и края. И ни одной деревушки, ни одной живой души. Такая обстановка не может не действовать на психику. Особенно тех, кто первый раз оказался в горах. У бойцов невольно возникали вопросы: «Куда нас ведут? Может быть, идём не по той дороге? Вдруг упрёмся в такую пропасть, которую не одолеть?»
А сколько разных предположений о противнике: «Раз он нас бросил, раз не показывается, – значит, готовит какую-нибудь каверзу... Заманивает глубже в дебри Урала, а там окружит — и всем крышка...»
О психическом напряжении никто не говорил. Но видно было по лицам, слышно по отдельным вопросам и репликам, что красноармейцы в душе сильно обеспокоены.
Не раз я и Николай Кузьмич Гончаров, собравшись вместе к концу дня после объезда колонны, делились мыслями по поводу того, что настроение бойцов, да и некоторых командиров начинает вызывать тревогу... Мы видели свою задачу в том, чтобы каждый красноармеец понял цель похода дивизии. Лозунг «Даешь Урал!», который возник после Уфы, был хорош, но в конкретных теперешних условиях являлся слишком общим. На время нужно было дать другой, который бы объяснял, почему идём без дорог, без остановок, почему не соприкасаемся с врагом.
И вот командиры, комиссары, политические работники стали при каждом удобном случае говорить о том, как мы «накроем» белых, вдруг выйдя в их глубокий тыл... А, чтобы «нагрянуть внезапно», надо скорее выбраться из этих ущелий на плоскогорье... Там деревни, можно отдохнуть. Там свежий ветерок, солнышко. И светит оно не сквозь верхушки могучих сосен или марево утренних и вечерних туманов, а прямо с ясного неба... И разве неприятель устоит тогда перед нами?..».
***
Короткий вечерний привал не принёс желаемого отдыха. Мокей Ложкин и Стёпка Павлов в составе артиллерийского расчёта спешно приводили в боевую готовность трёхдюймовую полевую пушку образца 1902 года.
– Ну вот, кто тебя за язык тянул, товарищ Ложкин, – ворчал Стёпка. – Теперь тащи эту громадину по буреломам. Да ещё в авангарде и не со своим подразделением. Поубивает нас беляк! Вон глянь: горы да леса кругом. Я бы и сам не упустил возможность в засаде тут постоять. Ох, неспокойно мне!
– Да не переживай, Степан, какая разница, где и когда? Командиры в Шамратово, наверняка, проводников взяли, так что не вслепую пойдём.
– Да хоть и вслепую, но лишь бы налегке. Ты пойми, если засада, то нас же первых. Даже выстрела сделать не успеем. Ладно, хоть снаряды на себе не волочить.
– Выбора у нас с тобою, друг мой, всё равно нет. Так что кашу скорее закидывай в себя, а то от голода раньше времени помрёшь.
– Холодная уже эта каша, – закряхтел Степан. – Я же для порядку ворчу, всё понимаю. Ночью тяжело лошадёнке будет орудие тянуть, намучаемся. Вдоль реки безопасней идти было. Если засада, то только с одной стороны, а тут жди врага, откуда угодно.
– Не ждут они нас там, да ещё и ночью. У реки-то как раз вернее в засаду попасть.
