Читать книгу: «Барышни и барыши»

Глава 1

Первым делом захотелось убраться отсюда поскорее. Вид окровавленной мордени мужика с саблей вызывал не только брезгливость, но и очень большое желание оказаться где-нибудь подальше. Однако приглядевшись, я понял: этот дядька вряд ли разбойник. Сапоги – добротные, рубаха хоть и залита кровью, но свежая, явно не с чужого плеча. Значит, дело тут нечисто, и могут быть серьёзные неприятности.

Уехать-то проще простого: кто докажет потом, что мы здесь были? Но тонкий, почти жалобный стон заставил меня принять другое решение – пришлось лезть в заросли молодняка. Уже через пару минут выяснилось, что спешили мы не зря: молодая, пухлая девица, судя по порванной одежде и связанным рукам и ногам, нуждалась в помощи.

– Кто вы, милое дитя? – растерянно пробормотал я себе под нос, но меня услышали, и в ответ хлынул поток информации, в общем-то совершенно мне ненужной.

Оказалось: дочка какого-то мелкого церковного чина, служившего в местной семинарии, вздумала сбежать с беглым солдатом. Ну а что, романтика! Тем паче, дезертиров нынче тоже хватает. Вот только реальность оказалась прозаичнее ожиданий: пара разругалась, и барышня вознамерилась воротиться домой. Её возлюбленный, некий Семён – ныне уже покойник по вине моего крепостного – тут уже буквально взревел. И быть бы девице мертвой, как ненужному свидетелю, но повезло… Выкинуть я тару решил в кустики, когда он зажимал ей рот, услыхав меня и мою песенку.

Короче, у нас есть свидетель убийства – одна штука. Она же – жертва насилия, она же – наивная простушка, которой какой-то солдатик голову заморочил. Гм…, а солдатик-то оказался непрост: и план у него был, куда бежать, и припасы прихватил – явно трофейные, причём, скорее всего, у своих же товарищей позаимствованные. Чёрт! А ведь это ещё одна головная боль. Сабля, два пистоля, пожитки какие-то, да ещё и денежки есть. Не бог весть какая сумма, но явно ворованная, ибо откуда у простого солдата, пусть даже не первого года службы, навскидку… серебром рубликов двести?!

У беглянки, кстати, тоже целых двенадцать рублей ассигнациями и мелочью нашлись. Копилку, что ли, разбила, чтобы сбежать из дома? И вот эти богатства она теперь отчаянно пытается всучить нам за своё спасение.

В иной ситуации я, может, и бросил всё к чёртовой матери… А так – выходит, придётся сдаваться. Альтернатива-то какая? Оставить здесь и спасённую дуру, и ворованные ценности, и труп – будь он, зараза, неладен! Нет уж. Выбор один: лапки вверх. В смысле, мне самому идти виниться – не Тимоху же подставлять. Он, конечно, местами ещё тот гад, но, если разобраться, единственный, кому я могу довериться… ну, хотя бы в некоторых вопросах. Да и спас он меня только что, как ни крути.

– Запомни: стрелял я, убил тоже я, – наставляю конюха, который и сам уже понял всю серьёзность ситуации.

– Чёрт… А что тебе за это будет? – угрюмо косится на меня «матёрый убивец», который уже начал отходить от шока.

– Расстрелять не должны… Ладно, хватит паниковать. Смотри лучше по карте – что у нас тут рядом из крупных городов? И чтобы полицейский участок поблизости был.

Подчинённый копается в одной из сумок – там у нас документы и ценности. Мы заранее всё сложили в одну, чтобы в случае чего спасать было проще. Мало ли: пожар в гостинице, налёт или ещё какая напасть. Хвать сумочку – и наутёк.

– Так… Пушкино проехали, Ивантеевку тоже. Софрино рядом, чуток в стороне… А это чьё Пушкино? Того самого? – ворчит Тимоха, раскладывая карту прямо на колесе кареты.

Спасённая Аннушка уставилась на Тимоху с неподдельным удивлением. Барин – барином, тут всё ясно. А вот что крепостной при этом не косноязычный мужлан, а вполне грамотный, да ещё и на короткой ноге со своим хозяином – это её явно озадачило.

– Бенкендорфа то имение, – пояснила девушка. – Но хоть и близко, а вот этого… – она неприязненно скривилась, глянув на труп бывшего возлюбленного, аккуратно завернутого в рогожу и привязанного к задку кареты (откуда, к слову, пришлось снять кучу наших пожитков), – этого надо везти в Сергиев Посад. Батюшка у меня там служит, и рота стоит. Та самая, из которой он, подлец, бежал. Да и с квартальным надзирателем Парамоном Петровичем батюшка хорошо знаком. А при случае даже и к самому архимандриту Филарету в дом вхож.

– Часа четыре, а может, и меньше, – прикинул расстояние по карте ара.

Мы с Тимохой переглянулись. А что? Архимандрит – звучит весомо, квартальный надзиратель – тоже солидно, значит, держим путь в Сергиев Посад.

Спасённая Анна оказалась на редкость болтливой. Может, пережитый стресс сказался, а может, натура у неё такая, но вскорости я уже знал кучу мелких и абсолютно ненужных мне подробностей об этом городишке.

Население – то ли пять, то ли семь тысяч человек, а во время паломничества, мол, и все десять, а то и пятнадцать бывает. Вместо бургомистра, как она сказала, у них мещанское самоуправление – старосты да выборные от общины. Высший надзор держит Московский губернский магистрат вместе с уездной полицией. Гимназии своей нет. Для детей мещан и паломников имелись церковно-приходские школы при лавре, да кое-где частные учителя промышляли.

Но «главные люди» в Посаде – вовсе не чиновники, а архимандриты и настоятели лавры. Впрочем, среди мещан и купцов известные фамилии тоже встречались: Курдюмовы, Коняевы, Барановы – торговые семейства, державшие лавки да гостиницы.

Раздухарившись, пережившая нападение и едва не убитая девица на удивление быстро оклемалась и, проявив завидную гибкость «патриархальной» психики, уже начала стрелять в меня глазками. Хотя какая она девица? Солдат её явно долго охмурял – красивые слова, обещания вольной жизни… Всё уже, небось, у них было. И может, даже брюхата Аннушка. Дома строгость да надзор – вот и решилась на побег. Идиотка.

Едем дальше по Ярославскому тракту, солнце уже клонится к закату. Внезапно за холмами, словно нарисованные на иконе, вырастают белые стены Троице-Сергиевой лавры, и её золотые купола сверкают в вечернем свете. «Ляпота!» – признаю я про себя. Тут, когда дело касается церкви и веры, стараются украсить всё по максимуму – и, надо признать, выходит по-настоящему величественно.

– Но-о-о, матушки, давай, резвее! Вот уж и Посад близко! – и для пущего эффекта щёлкает кнутом в воздухе.Тимоха периодически подбадривает лошадей криками:

С фига ли «матушки», если у нас оба коня – жеребцы?! Причём одного так и зовут – Мальчик.

Дома в Посаде добротные, хоть и деревянные, зато многие – в два этажа. На первых этажах, как водится, либо лавка, либо харчевня. От одной такой, мимо которой мы сейчас проезжали, доносился шум вечерних кабацких гуляний и запах жареной рыбки, вперемешку, кажется, даже с салом. Мой желудок тут же возмутился и заурчал, требуя немедленной «остановки по техническим причинам». Но останавливаться некогда – едем дальше.

Аня, чуя грядущий втык от родни, погрустнела и примолкла, морально готовясь к тому, что дома её будут бить. Причём бить буквально: батюшка, как выяснилось, регулярно воспитывает дочку ремнём – за «живость характера». Эту подробность я тоже вынужден был узнать. Ну, не затыкать же девице рот? Тем более, что она дорогу показывала.

По молчаливому согласию решили: сперва избавляемся от трупа, потом уж – от Анны.

Наконец, карета остановилась у небольшой каменной избы с табличкой «Полицейское управление Посада». Перед входом – два стражника в поношенных мундирах и с алебардами. Похоже, оружие у них скорее для чина, чем для дела. А может это вечерняя стража готовится к обходу.

– Отвязывай этого черта. Рогожу выкинуть придётся – поди, вся в крови.Я, как настоящий барин, неспешно выбрался из кареты, поправил сюртук и отдал распоряжение кучеру:

– Парамон Петрович! Анюта нашлась! Кудеева!– Чего изволите? – хмуро поинтересовался один из стражников, но тут же приметил позади меня Аннушку и, позабыв про чинность, радостно заорал внутрь избы:

Моментально из помещения вылетает коренастый дядька лет сорока, похожий на гнома: ростом невелик, зато плечист и широк, будто шкафчик на ножках. Бороды, впрочем, у него нет – ни у одного из полицейских я такого не встречал, хотя усы и бакенбарды роскошные попадаются часто – знать можно им.

– Беглый из Нижегородского полка. Напал на меня с саблей, в двадцати верстах… Пришлось убить, – обращаю я внимание служащих на себя и киваю на рогожу, которую в данный момент разматывает Тимоха. – Девица при нем была. А ценности, возможно, краденые…

– Убить? – гном моментально напрягся, и лицо у него сделалось хищное, как у ястреба, почуявшего добычу.

Чёрт, лишь бы без проблем… Ну, ладно – в Сибирь не сошлют. А если и сошлют – и там проживу. Ха-ха!.. Впрочем, кроме декабристов сейчас туда и не ссылают никого, даже за дела посерьёзнее.

– М-м-м… ёдрыть твою! – неожиданно выдал «труп», окровавленной башкой ударившись о камень. Видать, мой Тимоха не сильно нежен был с «покойником», которого к тому же побаивался.

– Так он же жив! – удивлённо воскликнул Парамон Петрович.

Окровавленная по самое не хочу морда военного попыталась раскрыть глаза, но не смогла, зато смогла снова выругаться, но уже менее внятно. Сделав этот акт мелкого хулиганства, Семён опять потерял сознание.

– Ничего не понимаю… Два раза в него стрелял! – растерянно оборачиваюсь к квартальному и показываю свой американский пистолет.

– Из этого? – хмыкает пренебрежительно полицейский и приказывает второму стражнику:

– Ероха, за дохтуром беги!

– Тимоха, вещи выноси, что при них были, – машу рукой я кучеру, не зная радоваться или расстраиваться.

Романтичная дурёха Аннушка рассказала по дороге немало – хватило, чтобы окончательно стало ясно: дрянь человек этот Семён. Ей, наивной, не видно, а мне, взрослому и хоть сколько-то критически мыслящему, – очевидно. Оказывается, бежали они в староверческий скит, что в полусотне верст от Москвы. Хотел он её там бросить или нет – неизвестно, но то, что скит Семён обобрал бы подчистую, а старца-отшельника, скорее всего, прирезал – сомнений нет. «Зиму там провести можно. К старику тому никто и не ходит», – проболтался он девушке.

– Жива! – протрубил подоспевший отец Аннушки голосом, которому позавидовала бы пароходная труба.

Из белого духовенства он, это ясно: раз жена имеется – значит, чин невысокий, какой-нибудь приходской священник или диакон. То есть невелика птица. Но выглядит при этом солидно – при полном параде. Может, только что со службы? Длинная борода аккуратно приглажена, волосы уложены, на голове высокая фиолетовая шапка-столбик. Ряса чёрная, и не обычная, мешковатая, а словно приталенная – вот не вру! – да ещё поверх неё широкая накидка из парчи или шёлка с крестами. Чёрт, не знаю, как правильно называется. Ко всему прочему, обувь на вид добротная – не крестьянские лапти.

Слышал я от Аннушки, что её отец преподаёт закон Божий, но вид у него такой, что он и с архимандритом может запросто общаться. Архимандрит, наверное, у попов вроде генерала, если по-военному.

Но в данный момент меня больше обрадовало другое: прежде чем обнять дочку… или, быть может, отвесить ей родительского леща (варианты общения оставим за отцом), батюшка тепло поручкался с квартальным надзирателем. А значит, прессовать и задерживать нас не станут. Скорее всего, сдадим мерзавца Семёна, заночуем здесь – время-то уже позднее, фонари вот-вот зажгут – и двинемся дальше.

Глава 2

– Уж и не знаю, как благодарить тебя, что уберёг моё неразумное дитя от беды, – мягко пробасил Кудеев-старший. – Может, изволите отужинать у нас, сударь?

На дочку он поглядывал без злобы, что было странно: либо привык к её выкрутасам, либо просто устал с ними бороться. Но Аннушка, бедняжка, ежилась под этими, вроде бы ласковыми, отцовыми взглядами. Сразу видно: спросит он с неё, даже если в голосе патока.

– Как благородный человек, не мог иначе поступить, – ответил я, стараясь держать лицо. – Так что не стоит беспокоиться. Тем паче, мне рано утром выезжать, а ночлега ещё не сыскал. Вот уж советом, где с комфортом переночевать можно, вы бы мне оказали самую важную услугу.

– Так там же, где и поужинать предлагаю, – в моём доме! Жена будет рада, – не раздумывая выдал Кудеев.

– Что ж, не стану отказываться, – кивнул я. – Вижу, ваше гостеприимство искреннее.

Ехать недалеко. Улочка оказалась не из лучших, но домик – приличный: уютный, расписной. Прямо-таки пряничный домик. И мама у Ани мне понравилась – сдобная, пахнущая какими-то травами женщина, с глазами черными, как ночь. Я только у негров такие черные глаза видел. Может, цыганка какая?

– Там он у меня как барин почивать будет! Сено – свежайшее, да ещё и рогожку постелили. Словно на перине!Тимохе моему выделили место в овине. Причём Иван Борисыч, отец семейства, особо подчеркнул:

«Перина из рогожки» – ну прямо как «номер-люкс» прозвучало. Я едва не расхохотался. Тимоха же скривился, но промолчал. Знает своё место. Поп – он всё же человек свободный, да ещё и чин духовный, а Тимоха… крепостной. Тут и комментировать нечего.

Посидели, выпили. Я – немного, а вот Иван стесняться не стал: под неодобрительные взгляды жены мы приговорили графинчик в ноль семь. Я ещё раз живописал героическую историю спасения его дочери и выдал собственные соображения насчёт мерзавца – беглого солдата и того, что было бы с несчастным отшельником. Опытный и мудрый священник кивал и соглашался: мол, верно рассуждаешь. Что уж там – судьба его единственной дочери Ани могла бы сложиться ой как печально.

Спать меня уложили в гостевой – угловая комнатка в их пряничном домике. Только собрался лечь, как стук в дверь. Я бы не удивился даже, если б это оказалась Аннушка. Ну, мамаша – вряд ли. Она женщина порядочная, и к концу вечера показала себя во всей красе: сняла маску покорной супруги, следующей заветам домостроя (а есть ли он сейчас?), и чуть ли не тумаками отогнала Ивана от второго шкалика, по размерам нисколько не меньше первого. Эх, тяжела судьба жён алкашей – хоть век XIX, хоть XXI.

– Чё тебе? – спросил я вполголоса, приоткрыв створку маленького оконца и выглядывая наружу.Но оказалось, стучались вовсе не в дверь, а в окно. И это был Тимоха.

– Разговорчик я подслушал нонеча попа по пьяной лавочке, – зашептал Тимоха заговорщицки. – Лето ж нынче, занятий нету, и Кудеев в школу не ходит, дома сидит, что-то строчит для архимандрита Афанасия. Он с ним в дружбе большой, и завтра его вызывают к самому… Так вот, жинка его, попадья или как её там… предложила тебя отвезти к тому Афанасию. Вроде как для благодарности. Он у них главный здесь теперь. Да и крёстный Анечкин, между прочим.

– Ну, неплохо, чё! – согласился я. – А срочность-то какая, чтоб меня среди ночи будить?

– Ой, да ты ведь всё равно не спал! – усмехнулся Тимоха. – В окне видел, как шарохался по комнате. И ещё: ты вот хвастался своими стихами. Журналы показывал, газеты… А архимандрит, говорят, к поэзии страсть имеет, и к иконам. Сам даже их пишет! Последнее время, правда, втихую ещё и сигары покуривает, что ему из столицы привозят. Грех, а курит. Так вот… хрен с ними, с сигарами. Но такое знакомство нам полезно будет! Предлагаю задержаться на денёк!

– Сам писал что – стихи или иконы? – не понял я сбивчивую речь конюха.

– Да какая нам разница?! – отмахнулся тот.

«Нам!» – ишь ты, шельмец. Ну реально – «нам». Совсем себя от меня не отделяет, словно мы уже акционерное общество «Барин и Тимоха».

«А архимандрит, конечно, полезен будет – чин у него солидный, и вес в обществе немалый!» – размышляю я, ворочаясь на перине. Перина, хоть и удобнее, конечно, чем Тимохина солома в овине, но всё ж до моей московской, столичной, что сам выбирал в лавке, не дотягивает. А может, у них в доме так и задумано – плоть усмирять? Так сами бы и усмиряли, гостям-то зачем предлагать?

А что сигары курит… да кто ж сейчас о вреде курения задумывается? Ерунда это, короче… или всё-таки не ерунда?!

Я, честно сказать, сигару видел всего раз в поместье Мишина – какой-то офицерик курил. Особо внимания тогда не обратил: в продаже их всё равно нигде нет, и в здешнем быту они не встречаются. Папирос тоже ни разу не видел! А уж про сигареты и говорить нечего – тут, похоже, ещё и слова такого не знают.

Табак юзают дедовскими методами: крестьяне да солдаты – глиняными трубками, а офицеры и вся знать почти поголовно его нюхают. Табакерки есть у каждого! От простеньких жестяных до изысканных золотых, с эмалью и каменьями. Табак, разумеется, весь привозной. Ну и кальяны пару раз встречал… или что-то очень на них похожее.

В голове зарождается неясная пока мысль. Поймать суть не могу. Встаю, опять зажигаю свечу, достаю свой саквояж… Роюсь, нахожу – белая, тонкая писчая бумага, то ли из Франции то ли из Испании. Пойдёт ли она например на папироску? Можно попробовать. У нас, в России, такую тоже делают, видел в лавке оберточную тонкую, и для писем делают…, но качество импортной лучше.

Да чё я парюсь? Знаю ведь, что народ и в газеты заворачивал самокрутки – и ничего, курили. Но почему папироски тут не пользуются спросом? Может, и правда ещё не выдумали? Бл-и-и-ин!

Сигара, что сигара? Она и тут, и потом – просто табак в табачный же лист завернутый. Дело нехитрое. А вот с сигаретами и папиросами есть свои хитрости. Для сигарет нужен табак мелко нарезанный, однородный. Сложность в том, что сорта разные: один крепче, другой мягче, третий горит, как трут. Вот и приходится их купажировать – мешать в нужной пропорции. Ещё хитрость припомнил – ароматизаторы можно добавить: ром, ваниль, розовую воду, мёд, пряности. И вкус будет мягче, и грубый запах приглушится.

Я в своё время курил всё подряд: и трубки, и кальян, и сигары. Интересовался этим всерьёз. Вроде хобби у меня это было. Но лет десять до моего попаданства сюда завязал, слава тебе, Господи. После случая, когда в морге воочию увидел лёгкие курильщика – чёрные, будто закопченные, и рядом бело-розовые лёгкие его некурящего ровесника. Вот тогда и бросил. Хотя, если подумать: а какая, собственно, разница, если оба в одном возрасте в ящик сыграли? Тьфу, не об этом речь…

Так вот, бумага должна была медленно и ровно гореть, а это непросто: слишком плотная бумага будет гаснуть, слишком рыхлая «стрелять» искрами. Помню, что в бумагу добавляют селитру, нитрат калия, чтобы она горела вместе с табаком. А сама бумага делалась из льняных или конопляных волокон, иногда из хлопка.

А спрос на это добро точно будет! Моя чуйка бывшего бизнесмена не подводит. И рекламу можно раскрутить – хоть агрессивную, хоть «вирусную», то бишь сарафанное радио. Да и сетевой маркетинг с крестьянами попробовать замутить. Что-то типа: «Купи папироску – получи возможность втюхать соседу ещё три». Но всё же лучше ориентироваться на покупателей посостоятельнее. Там барыши жирнее, да и торговаться меньше будут.

Блин, чем я вообще тут занимаюсь? Стишки, бабы… А денег-то пока ни копейки не заработал, хотя возможности есть! Наверное, при переносе сознания мозги не сразу возвращаются, вот и сижу, туплю.

Составляю предварительный бизнес-план. Мундштук – мысль отличная: и дым охлаждает, и табак в зубы не лезет. Сделать можно хоть из картона, хоть из плотной бумаги. И главное – никакой фабрики или машин для начала производства не надо. Научу своих крепостных – пусть зимой вручную вертят.

Уснул уже заполночь, ворочая в голове эти свои «гениальные» идеи.

– Отчего ж не поехать? Я только рад буду, – соглашаюсь я за завтраком нанести визит наместнику Троицкой лавры. – Вот только подарок бы какой надо. А у меня ничего и нет с собой.

– Иконы он уважает. Сам пишет – у нас при лавре школа иконописная имеется. Но пойди, сыщи такую, чтоб ему пришлась по сердцу, – размышляет Иван Борисович. – Разве что…

– А ведь есть у меня одна иконка, сейчас покажу, – перебиваю священника и, порывшись в своём саквояже, достаю завёрнутую в бумагу икону.

Купил я для своей церкви, заранее припас подарочек. Недёшев, конечно, но Елизавета Хитрово врать бы не стала – уверяла, что вещь ценная. Когда покупал, как раз с ней в лавке столкнулся и получил совет. Отдал семьдесят рубликов серебром – и это за икону без дорогого оклада, вполне простую на вид.

Продавец ещё уверял, что вещь универсальная: мол, и старообрядцам можно подарить – не побрезгуют. «Сергий Радонежский какой-то… или, вернее, ему кто-то явился», – вот примерно так я и запомнил. Ну а что вы хотите – мозг человека XXI века в таких тонкостях разбирается плохо.

– Ба! Так это же наша икона! У нас писана! Наши иконы редко за пределы лавры уходят. Это икона Явления Богоматери преподобному Сергию Радонежскому!Зато Иван Борисыч сразу оживился:

– В каком смысле «ваша»? – напрягся я. А ну как ворованную купил?

– Да писал её наш монах-иконописец Игнатий Басов, ученик знаменитого мастера Павла Казановича, – пояснил Иван Борисович. – Покойные оба ныне… упокой, Господи, их души.

Сказав это, поп широко перекрестился, и я, как попугай, за ним.

– А эту тогда почему продали? Не украли же её, надеюсь? – допытываюсь я.

– Нет, эту можно было… Разве что в дар кому-то передали. Очень важная для нас икона. Есть и другие подобные, но эта старая и от хорошего мастера.

– А чем она так важна? – я успокоился и спросил уже с любопытством.

– Хм… Сергий Радонежский – чудотворец, первый наш игумен в лавре. Ты ведь наверняка знаешь про него? Парень ты неглупый, образованный, вижу, – прищурился Иван Борисович.

– Игумен земли русской, – припомнил я слышанное где-то.

– Вот именно! И к нему сама Богоматерь явилась. Не чудо ли это?! Для лавры и всего Сергиева Посада – главное свидетельство её покровительства нашему монастырю.

– Понятно. Значит, хороший подарок? А я всё переживал – маленькая она, без дорогого оклада…

– Понравится, понравится, не сумлевайся! – отмахнулся Иван Борисович. – Ну что, идём в лавру-то?

– Зачем идти? Карета уж готова! – услужливо предложил я.

– Можно и ногами, я привычный, – усмехнулся священник. – Но и вправду далече нам… поедем.

По словам Ивана Борисовича, икон за год получается написать немного: если пять штук выйдет – уже хорошо. Да и все они, в основном, для внутреннего потребления лавры. А такая, как эта, обычно преподносится в благословение почётным паломникам.

Сергиев Посад сам по себе городок небольшой, но, даже если смотреть глазами человека из будущего, то богатство архитектуры тут поражает. Кроме Троицкого собора, который я, кстати, узнал по памяти – хотя никогда тут раньше не бывал (или мне так только показалось, что узнал?) – есть ещё несколько жемчужин: Успенский собор – тоже знакомый по картинкам будущего, Церковь Сошествия Святого Духа – белокаменная, красивая, стройная, Церковь Рождества Иоанна Предтечи над Святыми вратами, Церковь Смоленской иконы Божией Матери. Последние две не на слуху, однако Кудеева не перебиваю – интересно слушать.

Есть тут и колокольня – высоченная, пятиярусная. На глаз прикинул: если в метры перевести, так больше восьмидесяти выйдет! Кроме неё, на улицах Посада мне попадались ещё купола других храмов, например у рынка – Церковь Воскресения Словущего… Что это означает, я уточнять не стал, а память моя молчит. А ведь учил, Лёшенька, учил!

Архимандрит Афанасий жил в Наместнических покоях – здание в южной части монастыря, неподалёку от Успенского собора, рядом с патриаршими кельями. Туда мы и направились.

Гложет меня только одно. Кудеев заранее объяснил, как мне представляться наместнику: имя, отчество, фамилия, помещик такой-то, всё чин по чину. Имя и отчество у меня нормальные, а вот фамилия… подкачала! Не сказать чтоб позорная, но уж точно неблагозвучная. И деревенька у меня в придачу такая же – местные костромские привыкли, а вот в Москве я её названия старался лишний раз вслух не произносить.

Глава 3

Деревенька моя называлась незатейливо – Задово. Да не просто Задово, а Голозадово! И соответственно, фамилия моя – Голозадов. Хотя, всё было наоборот: именно от нашей фамилии и пошло название местного населённого пункта.

Откуда такая странная фамилия? Пардон, но тут постарались мои предки. Дело в том, что дворянство нашему роду пожаловали ещё в шестнадцатом веке, и двести с лишним лет мы гордо носим эту фамилию. Ну, пошутили казачки, любили они подобное… Но дворянство выслужили на Дону честно, да и их потомки честь рода не уронили.

Так что фамилией своей я, конечно, стеснялся, хотя на фоне иных… она ещё ничего. Тот же Свиньин – будущий муж Амалии – имеет вполне приличную фамилию. А вот в нашей Костромской губернии есть помещики: Гнус, Бляблин, Кретинин, Жирносеков. Да и мой однокашник по гимназии Жопкин недалеко от меня ушёл – а мы и сидели вместе. В нашем классе числился ещё Иван Вагина – и над ним, странное дело, никто не подшучивал. Может, слова такого в здешних словарях нет, но я-то знаю, что есть.

Так что не Сопля я, не Паскуда, не Дрыщ и не Пакостин, хотя все эти фамилии мне тут уже встречались, а всего лишь Голозадов. Менять фамилию не стану, но и козырять ею, понятное дело, желания нет.

– Постой, а ты из каких Голозадовых? Не Петра ли Фёдоровича родня? Того, что был калужским прокурором, да три года назад помер, – внезапно спросил меня архимандрит Афанасий, седой старик, по виду обременённый уже целым букетом болячек.

К нему нас провели не сразу. Сначала пришлось посидеть на лавке в приёмной. Ну, как в приёмной… всякие писаки в рясах сидят, шуршат бумагами, ставят печати. То один, то другой по звону колокольчика забегает в рабочую келью наместника – и выскакивает обратно уже с новым заданием или с полученным нагоняем. Радостных физиономий из кабинета «самого» я не заметил. И правильно: местных ухарей надо в чёрном теле держать! А что посидеть пришлось – так то и понятно. Всё же большой начальник. И от этого моё уважение к Афанасию только выросло. Понимаю-с-с.

Пока шли, я оглядывал убранство лавры и особого шика не заметил. Как сказал один юморист: бедновато, но чистенько. Внешняя позолота – она для рекламы, а внутри для своих и так сойдёт.

– То дядя мой был, – ответил я. – Всё своё состояние на церковные дела оставил. В этом году в моей Голозадовке освятили церковь, которая на его деньги построена. Да и капиталец небольшой лежит под проценты – на содержание псалтырщика да попа.

– Знаю, человек был большой набожности! – кивнул архимандрит. – А что за церковь? Расскажи, что на память от моего товарища осталось?

– Храм у нас двухъярусный: нижний – тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний – холодный, во имя Живоначальной Троицы. Освящал его лично епископ Костромской и Галичский, владыка Самуил…

– Самуил? Да я ж его третьего дня видел – заезжал ко мне! Сказывал, сказывал! И тамошнего помещика хвалил… только я не знал, что это о тебе речь шла! Вот так новость!

Он на миг умолк, переваривая неожиданное совпадение, и, покачав головой, продолжил уже более размеренно:

– Вот оно как… мир тесен. Герой войны был твой дядя, да и прокурор потом не из последних – люди его уважали. Постой…, а с сестрицей двоюродной ты пошто не общаешься?

– Так она замужем вроде и живёт незнамо где… Да и видел её всего раз в жизни, когда ещё ребёнком был, – легко отпёрся я.

– Тут она. На богомолье приехала. Сейчас пошлю за ней, – сказал Афанасий и зазвонил в один из трёх колокольчиков, стоявших на столе.

Надо сказать, все колокольчики у него звенели по-разному. Очевидно, местные забегают сюда по звону, а значит, у каждого звука свой ожидающий вызова служка. Удобно, удобно! Ишь как выдумал – целая телефонная станция в миниатюре.

Пока тянулась пауза, я огляделся и отметил, что в этой комнате словно встретились два мира – строгая простота монаха и величие архиерея. Ковёр, явно привезённый каким-нибудь купцом, рядом – серебряные подсвечники со свечами. А чуть поодаль – простая деревянная кровать, заправленная тёмным сукном, грубоватым на вид, но, пожалуй, тёплым. Подушка – не пуховая, а набитая, видно, шерстью или паклей, оттого и комковатая. Неужто он и вправду на ней отдыхает, когда устанет? Рядом стол, заваленный бумагами. В углу – богатый киот с образами в жемчужном окладе. А чуть пониже, потемневшая от времени икона, к которой он, очевидно, прикладывается каждый вечер. По всему ясно: чин у Афанасия велик, но душа – монашья.

– Позвольте преподнести вам подарок, – сказал я, протягивая архимандриту икону. – Купил в Москве по случаю, в лавке купца Козломордова.

Специально припомнил и вслух назвал эту неблагозвучную купеческую фамилию: а ну как икона не подаренная, а украденная? Пусть тогда сами у этого «козла» спрашивают, как она к нему попала.

– Узнаю кисть… – голос у Афанасия дрогнул, и архимандрит вдруг разом словно сбросил с себя и важность, и болезненность, и святость. Передо мной сидел уже не высокий церковный чин, а простой улыбающийся старичок, будто смотрящий на внучку, которой давно не видел. – Хорош дар! Имеешь ли какую просьбу?

– Имею, ваше высокопреподобие! – степенно, с достоинством кивнул я под укоризненный, а может и осуждающий взгляд Ивана Борисовича. – Литургию бы отслужить за упокой душ отца моего, маменьки и дяди… Ну и панихиду.

– Лично отслужу, – помолчав, произнес Афанасий и перекрестил меня, дав приложиться к своей руке. Вернее, к рукаву рясы.

Судя по лицу отца Аннушки, честь мне выпала великая! Да я и сам понимал: не каждый день архимандрит лично службу обещает. Но иное просить я бы и не посмел – не дурачок ведь. Просьба должна быть нематериальной, и лучшей, чем поминовение родных, не сыщешь. Заодно и себя в лучшем свете представлю. А икона… ну что, не куплю я ещё одну, что ли?

Пока ждали мою сестрицу, вели неспешную беседу: я устроился на лавке у стены, а архимандрит – в своём, очевидно, удобном кресле из тёмного дерева, на которое ещё и меховая шкура была накинута. Неаскетично? Ну а как старику, да поди ещё и с геморроем, целый день на жёстком просидеть? А работы у наместника видно немало, и тем приятнее, что на меня столько времени выделил. Послушал мои стихи, удостоил скупой похвалы, особенно за «Бородино». То ли он не такой уж любитель поэзии, то ли и этого с избытком – не пожурил же, а похвалил! Ценю. Сигар, правда, не предложили… ну и ладно.

– Звал, батюшка? – в кабинет неслышно вошла невысокая, невзрачная… да, прямо скажем, страшненькая молодая девушка, моего роста и возраста.

Одета она была просто и не слишком богато – да и кто на богомолье станет разряжаться? Платье из светлого батиста, сшитое по последней моде, но без изысков: высокая талия, слегка присобранные рукава, длинная, до пола, юбка. Никакого, разумеется, выреза на груди, рукава тоже длинные. На плечи накинута лёгкая шаль – не кружевная (на такие излишества, видно, средств не хватило), а тканая, простенькая, с узором по краю. Поверх головы – тонкий почти прозрачный платок, надёжно скрывающий волосы, собранные на затылке в тугой узел.

Вывод напрашивался сам собой: вкус у родни имеется, а вот денег, похоже, в обрез. Муж, что ли, пьянчужка или бездельник?

По нам с Кудеевым вошедшая лишь скользнула взглядом, всё внимание – Афанасию. Стоит, глазки в пол, видно, что волнуется. Ясно: это и есть моя сестрица. Но сколько ей теперь? Помню, была немного старше меня, а мне двадцать три. Выглядит, правда, моложе. Фигурка стройная, грудь тоже при ней, причём солидная, а вот мордочка… не ахти. Впрочем, народ нынче непривередливый, и приданое за ней, наверное, дали хорошее – вот и пристроили замуж. Интересно, муж с ней тут, на богомолье, или одна она? И есть ли дети?

– Как дела у тебя, Полина? – мягко начал Афанасий, который, видно, знал её давно.

– Сегодня обратно собираюсь в Калугу, – бойко ответила девица. – Помолилась… Благодать такая! На душе чище стало. Спасибо тебе, батюшка, что не забываешь сиротку. Одна одинёшенька я на белом свете: родителей нет, деток Бог не дал, муж помер… Мне любая забота в радость.

Ага, вот и ответы: детей нет, мужа тоже.

– А вот и не одна ты, – оживился архимандрит. – Братец у тебя есть двоюродный. Пошто не сказывала?

– Не видимся мы… Далеко живёт. Да и слышала про него дурное: пьёт, к делу не приставлен, пороками одолеваем, жизнь ведёт неправедную. И ещё… батюшка мой покойный его облагодетельствовал, оставил капитал – да такой, что только мечтать можно! Мне, кроме домика да обстановки, ничего не досталось, а ему деньжищ отвалил. Вот и пропивает, наверное, до сих пор. Сказывали мне. Зачем он такой? Да и я ему, поди, без надобности.Девушка тут же занервничала:

– Неужто позавидовала? Негоже. Аль не ведаешь, что капитал на церковь оставлен? – мягко произнёс Афанасий, но я чутко уловил: дедок в гневе. А вот сестра – нет, огрызнулась:

– Думаю, церковь ещё не скоро построят. А если и начнут, то распоряжаться по завещанию деньгами брат будет. А тут возможностей много: купит, например, бревна дороже – ему часть денег назад занесут. Что там в итоге возведут? Да уворует он, точно уворует! Мне ли, дочке прокурора, не знать, как такие дела делаются? – поджала губы Полина. – Там, поди, уже ничего и не осталось от тех денег!

Это она сейчас про откаты говорит? Хм… А ведь я кое-что помню! Точнее, только что всплыло в голове. Капитал на постройку церкви изначально оставили под присмотр маменьки Алексея, и к моменту смерти дядьки она ещё была жива. И точно знаю – лишнего та себе не взяла. А когда и она вскоре отошла, распоряжаться деньгами стал её наследник, то есть этот идиот Алексей Алексеевич, в теле которого я теперь сижу. И в голову ему никакая «схемка» не пришла бы. Ибо туп! Как есть туп!

– Так в тебе гордыня играет! Изветы наводить вздумала? Что ты себе тут придумала? Стоит церковь уже, слыхал я про неё! И брат твой человек набожный и порядочный. В Москве учится будет, стихи пишет – да какие! – загремел голос, как оказалось, вовсе не плюшевого наместника. – Вот скажи, Алексей… пьёшь ли ты горькую? Грешен ли в том?

– Ваше высокопреподобие, пью! – покаянно воскликнул я и рухнул на колени, неистово крестясь. – Каюсь. Раньше пил сильнее, теперь – редко, только по поводу. Ума в голове прибавилось, понял, что жил неправедно. Научи, наставь на путь истинный.

А что делать? Речи у девки дерзкие, обидные, но в чём-то она права: Лёшка ведь и вправду жил без царя в голове. И не уворовал ничего только по своей тупости. Но спасать сестрицу надо, а то ещё чего доброго в монастырь упекут. Интересно, имеет ли архимандрит такое право?..

Моё признание оказалось неожиданным для Афанасия, как и моё появление, в качестве брата, для сестрицы.

– Гм… Хорошо, хорошо! – задумчиво проговорил архимандрит. – Врать не стал – и то похвально. Главное, что понял, как низко ты находишься на пути к Богу. А значит, есть шанс очиститься. Уже за это тебя стоит уважать… Встань, отрок. Малую епитимью на тебя наложу: для покаяния читай акафист Пресвятой Богородице ежедневно в течение недели.

– Теперь ты, Полина… Не допускаю тебя до причастия до покаяния на две недели. Подумай: наветы к Царству Божьему не приблизят.Он перевёл взгляд на сестру.

– А сейчас – обними брата. И не ссорьтесь!И, смягчившись, добавил:

Я поспешно встал и, широко скалясь, принял в объятия Полину, которая «радостно» ответила мне тем же. Сценка напомнила встречу Остапа Бендера с братом Колей из «Золотого телёнка». Та же самая неискренняя показушная радость – исключительно для строго духовного чина. Но нам обоим это сейчас было выгодно.

– Идите, дети мои! И да… – поднял руку архимандрит. – Заменяю отлучение от причастия на сто поклонов кажен дён, ежели приедешь погостить на неделю-другую в имение к своему братцу. Примешь гостью, Алексей?

Бля, будто у меня тут выбор есть!

Глава 4

Вид у Полины сделался елейный, будто она только что торт с безе умяла или ночь любви провела. А может, словила какую-то душевную благодать. Но довольная мордочка мигом перестала быть таковой, как только мы вышли от архимандрита и остались наедине, сразу стала хмурой и колючей. Видно было: крепко зла сестрица на Алексея Алексеевича.

– Ну что, Полина Петровна, в гости поедешь? – продолжаю изображать брата Колю. – Карета у меня, хоть и не новая, да неплохая, кони лихие – домчим с ветерком!.. Или тебе отлучение от причастия милее? Дело в том, что я в селе надолго не задержусь: скоро в Москву на учёбу поеду. Так что если хочешь погостить – самое время. Потом уж не до тебя будет.

– Ты мне, Лёшка, не указ, – процедила женщина сквозь зубы. – Самой решать изволю: коли поеду, то по доброй воле, а коли нет – то и силой не затащишь.

– Да ладно тебе, – усмехнулся я. – Словно я за косу тебя тащить к себе собрался…

– Ишь ты, барином себя прозвал! – глаза у неё сузились и уставились на меня, будто два буравчика. – А в делах – сопляк да выскочка.

– А всё ж карета у сопляка есть, а у некоторых – только ножки пешие, – парирую я, не удержавшись от шпильки.

– Так ведь ножками до рая дойти можно, а на карете – и в пропасть въехать не мудрено, – философски изрекла Полина, скрестив руки на груди.

И тут я понял: сестрица моя – отнюдь не простушка, хоть и старается казаться смиренной, да видом неказиста. С такой ухо востро держать надо.

– Да хоть бы и отлучение с позором! Но дело не только в этом, – продолжила Полина. – Отец Афанасий человек очень уважаемый, и его просьба, Лёшка, для меня всё едино что приказ. Придётся ехать в твою глушь… Ох, как не вовремя! Ты все мои планы порушил.

Она бросила на меня недовольный взгляд и заторопилась к выходу из лавры.

– Я-то чем порушил? Спятила, что ли? – возмутился я ей вслед. И не столько обвинениям – известно, бабы дуры: волос длинный, ум короткий, – сколько тому, что меня «Лёшкой» окрестили. Чё за панибратство? Ну ладно, родня, куда денешься… Тогда и я буду её Полькой звать!

– Ой помолчи уже! И так голову ломаю как быть. Дела у меня, понимаешь. Придётся тебе подождать дня три как тут управлюсь, тогда и поедем. Где ты остановился, чтоб не заблудиться? Я в трактире Ивана Дрочилы живу – сыщешь!

Зашибись! Три дня тут жить? Да с какого перепугу?

– Ты, Полька, умом слаба? Не буду я тебя ждать. Через час выезжаю. У меня там поля не убраны, недели три дома не был. Может, уже и усадебки-то нет… Не на кого оставить её было по-серьёзному.

– Что? Какая я тебе “Полька”? Полина Петровна! Только так! Сказала ждать, будешь ждать! Перечить вздумал?! Ишь я тебя быстро…

Сейчас от той смиренной послушницы, что я только что видел в келье архиерея ничего не осталось – передо мной стояла властная тётка. Но не на того напала: я ведь тоже могу рыкнуть, коли надо.

– Значит так. Через час заеду к твоему Дрочиле. Поедешь ты со мной или своим ходом добираться будешь – мне дела нет. Но коли приедешь – не выгоню, и даже комнатку выделю. Живи, раз уважаемый человек просил приютить нахлёбницу. Но не будет тебя или не готова… вот те крест, уеду один! – и я с размахом перекрестился.

– Вот смотри, Михалушка, как дядя крестится, – донёсся из-за спины тоненький голосок какой-то бабы в цветастом платке, державшей за руку мальчонку лет пяти. – Сразу видно – верующий человек, а ты всё отлыниваешь.

Пока мы так препирались, незаметно вышли во двор, а тут – куполов этих с крестами!.. Ну, я уже говорил. И вокруг все, конечно, крестяться. Правда, так рьяно, пожалуй, я один.

Полина от моего напора притихла, и, помедлив с минуту, прошипела почти неслышно, но со злобой:

– Смотри, пожалеешь! У меня тут друзья имеются. А ну как намнут тебе бока?

– Дуэль?.. Отчего нет? Я вчера только одного застрелил, – равнодушно произнес я, напоминая наглой бабе, что я, между прочим, дворянин, и намять мне бока не так-то просто.

Так-то, конечно, совсем не на дуэли дело было, и не я даже, а Тимоха, но покерфейс держу.

– Ты смотри, какой бойкий стал! А мне сказывали только пьёшь, да деньги мои тратишь!

– Твои? Опять навет? – возмутился я. – А вернусь-ка я к отцу Афанасию, наверное. Раз ехать не хочешь…

– Да постой же! – всполошилась Полина. – Пошутила я лишь, испытать тебя хотела! Ты на карете, да? Ой, молодец! И парень, гляжу, видный стал, удалой! Неужели сестрице не уступишь? Тоже ведь сиротка. Одни мы с тобой на свете горемычные, так и будем куковать вдвоём. Нам держаться друг дружки надобно…

– Опять чушь сказала! – отрезал я. – У меня всё впереди: женюсь, детишек наделаю, а ты кукуй дальше одна, без меня. Жила же как-то!

Полина мне окончательно перестала нравиться, но и за дуру я её больше не держу. Вон как быстро личину сменила: только что была властной госпожой, распоряжающейся деревенским забитым селюком-алкоголиком, а теперь – заботливая и ласковая сестричка. Такая… такая может быть и вправду опасна.

– Ах, как больно стало! – театрально взвыла Полина. – Нет в тебе сострадания! Ну, не дал бог мне деток, мужа на дуэли убили, а ты ещё и напомнил… Не по-христиански это.

– Цирк тут не устраивай, – холодно ответил я. – Мне на твои слёзы после твоих же злых слов и угроз плевать. Я подброшу тебя до Дрочилы и дам ещё часик. В полдень выезжаю.

– А может, я к концу августа приеду? – предложила Полина. – Хотя… наместник заявил, что отлучит меня от причастия. То есть, если я не поеду, позор терпеть придётся. Так зачем тогда ехать? Да и сказано было – погостить! О, черт…

Действительно растерялась, или мастерски изображает растерянность? Я уже ни в чем не уверен. Хитрая, расчетливая баба!

– Сударь, пошто, жену свою худо воспитываешь?! – пробасил дед, здоровенный и седой, как лунь, важный, будто сам митрополит, и при том разряженный с показной роскошью. – В святом месте да чертей поминать?! За сие по устам бить надобно.

– Какую ещё жену?! – в один голос возмутились мы ему вслед, но старик уже потерял к нам всякий интерес и величаво удалился.

– Полька, ей богу – никак не могу! Еду-то всего на три недели, а потом назад, в Москву, дом мой без присмотра останется.

– Дом? В Москве? – прищурилась она. – Да откуда ему быть? Деревня у тебя бедная, да и сам ты гол как сокол… Я справлялась, – пропустила мимо ушей моё неуважительное «Полька», но видно было: оно ей не по нраву.

Ха! Думает, я стану перед ней душу выворачивать? Зря. У дураков и здесь век короток, а в девяностые грядущего столетия – и вовсе ни один из них не выжил бы.

– Ой, хороша карета, – притворно-восхищённо протянула сестра, окинув мой транспорт оценивающим взглядом.

– Знакомься: моя двоюродная сестра, Полина Петровна, а это – мой кучер и конюх… – представил я их друг другу.

– А мне-то зачем с челядью знаться? – с холодком перебила Полина.

– Пожалуйте в карету, барышня. Да не туда – вперёд спиной садись! Мой барин спиной назад ездить не любит!Тимоха на миг ошалел. Но он парень опытный – усмехнувшись уголком рта, открыл дверцу кареты и угодливо процедил:

Последние слова он почти прокричал, изрядно напугав девицу. Хотя, раз замужем была, то уже и не девица она вовсе.

– Да ты, смерд, хам, как я посмотрю? – вспыхнула Полина, и маска любящей родни наконец треснула. – Розгами бы тебя!

“Ну а как ты хотела? Ара на такие штуки мастак – любого из себя вывести сумеет. Думаешь, я с ним мёды хлебаю?” – усмехнулся я про себя, но вслух невозмутимо сказал:

– Свои крепостные будут – их и пори! А тебе, Тимоха, – пятак за заботу о барине.

Конюх пятак взял, и, поняв, что разъяснений сейчас не будет, залез на козлы и хлестнул коней.

– Давай, матушки! Притопи! – оглушил он нас криком.

Опять “матушки”! Да что ж такое? Мужики у меня кони! Самцы!

– Так что за домик-то? В добром ли месте? Земелька вокруг имеется? Откуда он у тебя? – вилась вокруг меня дорогой Полина, будто лиса вокруг курятника.

– А что за дела у тебя? На какие доходы живёшь? И кто мне шкуру собрался продырявить? – отвечал я вопросами на вопросы.

– Ну вот, так ничего и не рассказал мне, – с обидой протянула сестрица, когда мы подъехали к её трактиру.

– Так и ты мне тоже! – парировал я. – Ничего, заплачу кому надобно, сам всё выясню.

– И что это было? – недоумённо спросил Тимоха, когда Полина скрылась за воротами.

– Да и наместник узнал меня – дружен он был с моим дядей. И надо же такому совпадению быть: сестра моя, двоюродная, сюда, на богомолье явилась. Якобы дела у неё… – ответил я и тут же предостерег: – Осторожней с ней – не дура, знает много и даже угрожала… Дальше вместе поедем. Не спрашивай, зачем. Архимандрит просил восстановить семейные связи. Так что змея эта будет у нас гостить. Надеюсь, ненадолго.

– А кто главнее: архимандрит или епископ? – зачем-то поинтересовался любопытный Тимоха.

– Так-то епископ, конечно, – ответил я, подумав. – Но тут Афанасий – царь да бог. Человек он всем известный, и нам пригодиться может. Потерпим уж эту вздорную бабёнку.

– Баба она злая, себе на уме, – буркнул Тимоха. – Присмотрю-ка я за ней в деревне.

– Зачем тебе это? Она ж страшная, как чёрт, и ни во что тебя не ставит, – правильно понял кобелиный интерес слуги я.

– Думаешь, баба не захочет всё про тебя вызнать? – здраво рассудил конюх. – Тут мой шанс: навру ей с три короба и полапаю заодно. Вон какой у неё сочный зад!

С кем я живу? Ни стыда, ни совести! Да я по сравнению с ним святой! Потрогав свои волосы, и не обнаружив нимба, я вздохнул и пошёл собираться.

Разумеется, в полдень мы не выехали. Полина Петровна, умильно улыбаясь да корча рожицы, собиралась долго – вещей у неё оказалось с избытком. Сколько же она в трактире том просидела? При этом всё пыталась меня обаять. Даже до Тимохи добралась: щёку ему потрепала, назвала сперва «букой», потом «песиком», а после опять обругала, но уже с хитрецой – мол, плут ты изрядный, небось не одно бабье сердце разбил. Тот аж остолбенел от таких речей и задумался. Сдаётся, если и были до этого у конюха мысли о блуде, то после такого настойчивого интереса, они могут и пропасть.

Выехали мы лишь в час, и в карету еле втиснули сундук, два саквояжа, корзину, картонку и маленькую собачонку. Шучу: собачки не было, но остальное наличествовало.

– Так и будешь дуться? – ласково спросила Полина, пристроившись напротив меня. – Ну, бывает, норов свой покажу: привыкла я одна жить, некому и по устам стукнуть, как тот дед советовал… Надо же – «жена»! Ох и насмешил! – фыркнула она, прикрывая улыбку ладошкой. – Давай уж, Лёшенька, по-людски: мы ж родня. Гляди, вот тебе от сердца подарок – наша Голозадовская реликвия.

С этими словами Полина протянула мне нательный крестик из золота, по виду старинный. Весу в нём немного, но раз фамильный… чего ж не взять?! Мне всё, что дарят, в радость – ни от чего не откажусь.

– Давай расцелуемся, что ли! – обрадовалась она. – Рада я тебе, право рада!

И потянулась ко мне, наклоняясь так, что Тимоха, заглянувший в это время в окошко кареты, чуть не выронил вожжи: зад у сестрицы был и правда внушительный.

А я в тот миг и вправду задумался: так ли уж хороша мысль угодить архимандриту? Сестричка моя, чую, ни перед чем не остановится.

– Так что за домишко у тебя, братец? – вновь невинно осведомилась Полина сладким голоском, да таким, что впору в церковном хоре петь.

– А у тебя, сестрица, что за дела в Сергиевом Посаде? С кем таким водишься, что мне, дворянину, дерзнула угрожать? – не уступил я, решив: пусть сперва сама расколется, а уж после, пожалуй, расскажу и про дом. Всё равно узнает.

– Ладно, поведаю, – смягчилась она, – токмо меж нами да чтоб никому. – И, косясь в сторону Тимохи, добавила: – Сейчас окошко прикрою. Ты, гляжу, своему слуге доверяешь, а я – нет. Так вот, слушай…

Глава 5

– Муж мой покойный, хоть и не был праведником да верным супругом, одно умел – псов разводить…

Я тут же потерял интерес к её «секретам». Что за тайна? Дело обычное – многие помещики таким промышляют. И занятие это для дворянина вполне подходящее, чего там скрывать?

– Когда его на дуэли пристрелили – и было, прямо скажу, за что – полез, охальник, к жене поручика – мне одна только свора в наследство и осталась! – с горечью и обидой выговорила Полина.

– Борзые? – сделал я вид, что мне интересно. На деле и так уже знаю: гончие – стая, а свора – эта чаще борзые.

– И какие! – оживилась Полина. – Во всей округе лучших было не сыскать. Но ещё одна беда приключилась: доезжачий, который у нас не крепости был, через день после смерти мужа сразу и уволился. А двое молодых, что я наняла вместо него, и в подмётки тому Александру не годились. Прыти да умения ни на грош.

– Делать нечего, стала я собак продавать: и денежка, и хлопот меньше, – продолжила рассказ о своей невеселой жизни сестра. – Но год назад объявился один знакомец мужа. Человек пустой – собутыльник его. Но свел он меня со своим дядюшкой, а тот – барон, три тысячи душ, театр собственный держит! И дюже ему мои собачки приглянулись – выкупил всех разом, без торга. Деньги те я в бумаги вложила, на то и живу. Сам разумеешь, вдове вновь замуж трудно выйти, да и землицы у нас с мужем не было. Поместья же дядюшки моего покойного, по его воле, распроданы, а деньги на известное дело пошли, – тут сестра метнула в мою сторону короткий, злой взгляд. – Хорошо, хоть дом остался.

Беседуем. Я вижу, что вдова со мной не вполне откровенна и что-то, по всей видимости, недоговаривает, но тем не менее про себя, как и договаривались, тоже рассказал: и про неожиданный подарок от соседки-помещицы, и про желание отведать московской жизни, и про беду с поместьем, которое, боюсь, совсем захиреет без хозяйского пригляда. Оно, конечно, зима уже на носу: собрать бы урожай да до весны вроде бы и спокойно жить можно. Однако ж боязно.

– У нас в тоже Калуге примеров хватает: только поручишь добро своё в управление какому-нибудь прощелыге – глядишь, и сам по миру пошёл, – рассуждает Поля со знанием дела. – Нет нынче честных людей! Сегодня ты богатейка, а завтра – стоишь с протянутой рукой, али в долг лезешь. – При этих словах она сладко потянулась, точно сытая кошка.

Заподозрив неладное и прикинувшись простачком, я осторожно стал выспрашивать про бумаги, в кои сестрица деньги вложила. И вдруг, к собственному удивлению, понял: родня моя займами промышляет! Тут же в памяти всплыла старуха-процентщица и раскольниковское: «Тварь я дрожащая или право имею?» Но я сумел утаить своё открытие, виду не подал. Тут ещё и Тимоха выручил: объявил, что срочно нужна остановка – у одного из коней подковка слетела на здешних «автобанах». К счастью, поблизости деревенька оказалась, и кузнец в ней сыскался.

Пока Тимоха хлопотал с мелким ремонтом транспортного средства, мы с Полиной уселись обедать моими московскими припасами. Сестрица же ещё и вина к трапезе предложила. Сидит, соловьём разливается, про разное рассказывает. Мол, в Посаде хотела столовое серебро прикупить… Ха! Три раза. Уверен, под заклад серебришко взяла бы.

– Ты пей, Лёшенька, мне поститься надобно, я тебе компанию составлять не буду, – сладко пела Полина.

Споить хочет? Проверить, действительно ли я бросил пить? Но в теле её братца теперь не слабовольный тюфяк, что от одного вида чарки млеет, а я – поживший, который и в запоях бывал не раз, и трезвую жизнь знал. Уж мне-то ведомо, что питие опасно, и мера моя мне известна: сколько при своём весе позволить могу, а где остановиться надо.

– Ехать надобно, мало нынче проехали, а до постоялого двора ещё часа три. И пить я боле не стану, – сказал я и оставил недопитое вино в бутыли. Литра полтора там было, не меньше.

Поля аж глаза округлила, дивясь. Чтобы алкаш да бросил недопитое, когда в бутылке ещё половина плескается, а дух винный по всей карете витает?! Где ж это видано?! Народ здесь если начинает бухать, то до последней капли. Культуры пития нет и в помине. А вот у меня – есть, хоть и выпить, чего греха таить, я люблю.

Переславль-Залесский мы проскочили на другой день, даже не остановившись. И лишь отъехав от города прилично, уже затемно добрались до постоялого двора. Тут, разумеется, опять пытались меня споить. Отказался, само собой, и отправился спать в наш с Тимохой номер. Кстати, местным я заплатил за уход за конями – пусть мой кучер отдохнёт, а профи лошадушек накормят да почистят. Жалеть семи копеек на это дело не стал – такова нынче цена за услугу.

Подавальщица в трактире дороже обошлась бы. Но там такая корма! Однако мы с Тимохой намёки её непристойные отвергли: вернее, я отверг, пока кучер мой пребывал в ступоре, не сводя глаз с прелестей работницы. Не до баб нынче. Завтра планируем побольше проехать. До Ростова Великого, впрочем, не дотянем. Там же я планирую денёк пожить: город большой, ярмарки, может, чего прикуплю в хозяйство. А уж оттуда путь на Нерехту. Не представляю пока что это за населённый пункт. Потом Кострома, и поутру – в своё село. Дня три, четыре, а то и пять, пожалуй, в дороге будем.

И это мы ещё гоним! Не в том смысле, что брешем, а что коней не щадим. Те, отдохнув и профилонил в Москве, такому “стахановскому” темпу движения не особо рады, но у Тимохи есть кнут и он его не бережёт.

– Лёш, Лёш, гляди – пожар! – растолкал меня посреди ночи конюх.

И верно: сквозь маленькое мутное оконце виднелись всполохи огня. Где-то вдали, не у трактира – скорее в деревеньке, верстах в пяти от тракта.

– Ипическая сила… – зевнул я. – Да шут с ними, чем мы поможем? Ты, что ли, пожарник?

– Да я так… Ветер нынче неслабый. А ну как лес загорится? От леска-то мы недалече, – пробормотал кучер.

– Какой ещё лес? – фыркнул я. – Чахлая рощица из кривых берёз да осинок. Спи! – командую.

И я оказался прав: пожар потушили без нашего участия, но уже утром, за завтраком, нас настигли его последствия. К столу, за которым мы с Тимохой сидели, неслышно подкрался седоватый священник. Чина его я толком не понял, однако, судя по окладистой бороде и чёрной рясе, подпаленной кое-где по подолу, понял – из чёрного духовенства он.

Лицо у старца было осунувшееся, глаза красные от бессонной ночи. Но держался он прямо, голос спокойный, и в нём больше смирения, чем жалобы.

– Милостивый государь, – начал священнослужитель низким голосом, степенно поклонившись, – не сочтите за дерзость. Слух имею, что путь ваш лежит Ростовским трактом.

Я обернулся и смерил монаха внимательным взглядом.

– Верно говорите, батюшка, держим путь на Ростов. Проездом, правда. А вам чем помочь надобно?

– Недавний погорелец я, – начал священник, и голос его дрогнул. – Дом мой в огне сгинул, всё добро в пепел обратилось, книги церковные, иконы – всё прахом пошло. Да видно, на то божья воля… – и он размашисто перекрестившись, стал бормотать что-то себе под нос, наверное молитовку.

– Так вы просите подвезти вас? – уточнил я, стараясь вложить в голос сочувствие.

– Не за себя прошу, – покачал старик седою головой. – За племянничка моего родного, сироту бездомного, что со мной жил. Решил он в город податься, счастья там поискать, да ноги больны и силы уж не те… Беда его придавила, да и я сам немощен.

Поп тяжело вздохнул и стал мелко креститься.

– Просьба моя проста, – наконец произнёс он, собравшись. – Места его вещи много не займут: сундуков нет, всё пожрало пламя. За труд ваш я молиться стану. А молитва – не пустое слово: до небес она дойдёт.

– Молитва – дело хорошее. Что ж… лошадей нагрузим, но место сыщем. Пусть садится! Не пристало оставлять страждущих на дороге, коли помочь можем.Я улыбнулся краем губ:

– Благодарствую, сударь. Господь сторицею воздаст.Старик низко склонился:

Странно как-то… Ну, сгорел дом, имущество – беда, конечно, но не великая. Земля ведь главная ценность, а дом новый за пару недель поставить можно, коли лес под рукой. Но разгадка крылась в личности моего нового попутчика. Им оказался отставник, который жил при родственнике-попе, а теперь вот, после пожара, остался без крыши над головой. Попа-то прихожане не оставят в беде, может, и новый дом выстроят. А ему что?

Отставники, я знаю, с крестьянской общиной редко уживались: привыкли к военному порядку, а «мир» жил по своим законам. Выходит, помощи ему ждать неоткуда. Потому и тянет его в Ростов Великий.

Полина изумилась новому соседу – крепкому ещё дядьке, лет под пятьдесят, с ясными глазами и без бороды, что сразу выдавало в нём военного, но, помявшись, всё же пододвинула свою задницу. Ну, не мне ж тесниться вдвоём на лавке?

– Давно уйти хотел, да всё духу не доставало, – заговорил Ермолай, всё ещё возбужденный недавним происшествием. – А вчера, как в одних портках из избы выскочил, так и прояснилось в голове: не так, видать, живу я!

– А я, стало быть, в имение своё еду. Вот сестрица моя, вдовая, – радушно представил я соседку слева. Поле-то охота в окошко на лесок глядеть, а он как раз слева тянулся.

– Много ли землицы у вас? А крепостных? – не проявил робости и стал меня расспрашивать Ермолай.

Оказалось, грамотен он: и в школе при сельском храме учителем подрабатывал, и писарем приходилось бывать.

За беседами и путь короче был, но до Ростова мы всё же не добрались, на постой напросились в какой-то хуторок. Я и за погорельца заплатил, но он два пятака назад сунул: кое-какие средства у него, как оказалось, имелись, в захоронке медь да серебро уцелело, не сгорело.

– Слышь, Лёшь, а если нанять Ермолая к нам в управляющие? – тихонько предложил поутру мой товарищ по попаданству. – Я в людях разбираюсь, вижу – честный дядька.

– Да он в сельском хозяйстве не рылом ни ухом, всю жизнь же воевал! – привел весомый аргумент я.

– А ты – рылом или ухом? Ещё меньше понимаешь, а управлять собираешься. Сейчас кто главный? Иван? Который что-то с жемчугом мутил, да лес твой, возможно, подворовывал? Ой, по миру пойдём! А тут военный, да родня попу тому. А не стал бы монах просить за дурного человека, хотя бы даже и за племянника.

Еду, приглядываюсь к попутчику. В основном, он с Полиной беседует, и уже выведал, что та и тканями какими-то торговала, и книгами от офицеров-друзей мужа якобы, промышляла… Вполне возможно, это тоже ценности, полученные в заклад. А то и того хлеще – контрабанда какая.

К обеду показались стены Ростова Великого, и я, наконец, созрел предложить рублей 200 в год ассигнациями Ермолаю. Будут доходы выше – накину полтинник, а то и сотку.

– Ой, как нежданно… – опешил Ермолай. – Я ведь думал, писарем где пристроиться.

Полина тут же вышла из образа ласковой сестры и зашипела:

– Не нажил ты ума Лешка, ой, не нажил. Человек, может, и хороший, да что он понимает в сельском быту?

– А я что понимаю? – привожу те же аргументы, что и Тимоха. – Ничего ровным счетом. Но управлять бы пришлось. Или довериться старосте, а он у меня из доверия вышел.

– А вот и понимаю! – горячо запротестовал Ермолай. – Я служил всего двенадцать лет, а до того батюшке моему покойному, брату отца Никодима, что за меня слово замолвил, помогал. И пахать умею, и сеять. Да и после ранения уж третий год в селе живу. Не сумлевайтесь – разберусь! Но всё ж подумать надобно… покумекать.

Мы уже проехали предместья Ростова, показалось озеро Неро, а Ермолай всё молчал, ответа не давал.

– Нет, так я не могу, – вдруг сказал он, удивив меня. Но оказалось – не отказ это вовсе.

– Надо бы сперва Голозадово твоё поглядеть, – продолжил дядька. – Тогда уж и решение приму. Возьмёшь меня, коли дальше поеду? А нет – обратно сам выберусь. Уж в Костроме у меня друзья-однополчане найдутся.

Глава 6

– Что ж, пусть будет так, – согласился я на осмотр будущего фронта работ.

Ведь в это время – да и в наше тоже – честного человека, которому можно довериться, сыскать непросто. А чтоб ещё и грамотный попался – то и вовсе редкость.

Заехали, наконец, в Ростов. Я уже понемногу осваиваюсь в этом времени и не дичаюсь здешних порядков, хотя мне, человеку из будущего, многое до сих пор непривычно. Например, узкие улочки, булыжником вымощенные, местами в грязи увязшие после дождя, кажутся слишком тесными и кривыми рядом с прямыми шоссе моего века.

Добираемся до рынка, спешиваемся и идём, оставив Тимоху следить за лошадьми, по рядам. Здесь вовсю кипит жизнь, и сразу видно, что экономика Руси дышит полной грудью. Тут тебе и сукна из Москвы, и меха из Сибири, рыба и солёные огурцы с озера Неро. Тьфу, рыба с Неро, а огурцы… да где угодно растут. Звонко перекликаются торговки, предлагая товар, запахи рыбы, дыма и пряностей стоят густым туманом.

А вот знаменитая ростовская финифть. Я знаю, что когда-нибудь этот промысел станет гордостью города, но сейчас мастера сидят за маленькими лавками, кланяются редким покупателям и не подозревают, что их работы будут храниться в музеях.

Не спеша делаем покупки, а я попутно приглядываюсь к попутчикам. Сестрица моя местами скромна и благочестива, а вот уже орёт на торговку и чуть ли не вцепилась ей в волосья даже – не понравилась цена на какие-то платки. Хм… купила сразу полдюжины. Вот уж не поверю, что нет в её поклаже платка. Да и зачем ей этот, скажем так, невысокого уровня товар, более подходящий крестьянкам? А свистульки зачем, с десяток? Трубки и кисеты?..

О, кстати, а мне что для моего папиросного бизнеса надо? Смотрю, между лавками с мехами и финифтью стоит пара оборванцев с тюками махорки – они зазывают покупателей, выкрикивая:

– Табак, табак душистый! Курский, турецкий, кому по грошу щепоть, кому фунт!

Чуть поодаль старуха раскладывает кисеты и трубки:

– Подходи, добрый человек. У нас на всяк карман кисет, на всяк роток трубка найдётся.

Я приценился. Хм… махорки бы взять фунт-другой для пробы, да кисетов десяток. Ещё коробочки деревянные у коробейника можно заказать – вместо картонных пачек будут. Бумага вот беда: тут только писчая да книжная, толстовата будет.

Чёрт, не о том думаю… А ведь, похоже, подарки сестрица закупает! Неужто и впрямь дворню мою одаривать надумала, дабы выведать всё про меня? Ну что ж, флаг в руки: ей такого наговорят, что диву дашься. И главное, правду, не соврут.

Вот только незадача: второй месяц я в теле барина, и нового «меня» толком никто не знает. Да что там – я сам себя ещё до конца не понял. Молодое тело да горячая кровь шибко на разум действуют.

Хитра, ох хитра, Голозадова-старшая…

А вот Ермолай, вижу, в деньгах не купается. Курить не курит – и то хорошо: хоть в моём имении ничего не спалит. Купил себе лишь ножичек засапожный. Ну это понятно: без ножа нынче никуда, у самого два с собой.

Так, ладно, загадка со странными покупками разгадана – пора бы и в книжную лавку заглянуть… “ФедороФФ и сыновья”. Во как, с двумя «ФФ» на конце! Купчина, видно, фамилией своей гордится – у местных-то она далеко не у всех имеется.

У Тимохи, к примеру, никакой фамилии и в помине не было. Когда ж паспорт ему выписывал, пошутил: дескать, будешь Тимофей Тимофеевич Черномырдин. Батя его, тоже Тимофей, видать, не мудрствуя, сына в честь себя назвал. А «Черномырдин» – оттого, что Тимоха в тот день весь в саже печной был, ну я и выдумал. По отчеству да к низшему сословию? Да плевать! Я тут барин – и мне решать.

Басовито звякнул колокольчик над дверью, возвестив о моём появлении, и из-за прилавка выглянул, наверное, один из сыновей самого ФедороФФа. Мордатый да важный. Поклонился, разумеется, – благородного человека во мне сразу признал. Но сделал это как-то с ленцой, без усердия.

Одет же он был франтовато: косоворотка вышитая бисером, подпоясана алым кушаком, чуб по моде на бок зализан, а сапоги – прям новьё, блестят кожей. Тут уж верно: хочешь оценить, насколько богат человек, гляди на обувь. Впрочем, и в будущем также: разве что вместо сапог ещё и на часы внимание обращают.

– Чего изволите? – невозмутимо спросил парень. – Вот есть новые газеты и журналы из Москвы. Правда, “Московский вестник” раскупили, там стихи уж больно хороши были – про Бородино. И что-то дамское, от чего оне млеют.

Я в изумлении выпучил глаза – похоже, слава моя впереди меня бежит!

– Покажи-ка, любезный, что из бумаги имеешь? Тонкая нужна, вроде той, что на конверты идёт, но недорогая, – прошу я.

– Бумаги у нас в изобилии, – оживился приказчик. – Вот, извольте поглядеть.

И он махнул рукой в сторону прилавка, где громоздились целые стопы разной бумаги. Чего тут только не было: и льняная, и импортная заморская, и даже рисовая! Та, правда, на мой вкус ломкая, да и цена кусается: за пачку в сотню листов аж три рубля серебром!

А вот наша, льняная, – другое дело. Пачка не в сотню, а уже в 480 листов всего два рублика стоит. Её и взял. Впрочем, не пожадничал, прикупил и прочей на пробу, включая импортную – авось пригодится. Заодно и клей захватил.

А табак… табак уже в Костроме возьму. Там, глядишь, выбор шире и цены человечнее.

Сестра с Ермолаем на мои покупки глазели с любопытством, но при посторонних вопросы задавать не решились.

Больше на рынке задерживаться не стали: пора было думать о ночлеге. День хоть и не к исходу, да кони устали. Тимоха, а я ему в этом плане доверяю – всё-таки какие-то навыки от прежнего владельца тела у него остались, – сразу сказал: лошадям отдых до утра нужен. Да и у меня задница не чугунная, чтоб всё время на рессорах трястись.

Так что известие, что наш кучер, дожидаясь господ в лице меня с Полиной и будущего своего начальника Ермолая, сам сыскал нам жильё, меня порадовало.

– Ой, доверил выбор ночлега не тому! Ему с три короба наврут – а он и рад будет.Сестра, разумеется, тут же фыркнула:

– Тимохе моему так просто лапши на уши не навешать. Трогай давай к трактиру, – крикнул я, усаживаясь в карету.

– Что? Лапши? – удивились хором Ермолай с Полиной, а значит, нет такого выражения ещё. Ничего, теперь будет!

Ехать было недолго. Правда, без навигатора мой «водила» пару раз сбился, но ловко вызнал дорогу у проходящих мимо баб. С бабами у ары, как всегда, ладится – кобель он покруче меня будет.

– Здание трактира выглядело так, будто стремилось переплюнуть главный собор Ростова. Деревянные, искусно вырезанные башенки с крестами лоснились лаком, а само здание полукруглой формы было, пожалуй, и в ширину не меньше, чем Успенский собор, в данный момент считавшийся главным в Ростове. Метров двадцать пять, если на глаз прикинуть! Неплохо.

Довершало битву трактира с культовым сооружением название, выведенное красной краской (а она, между прочим, нынче дорогущая), ещё и готическим шрифтом, которым не каждый писарь владеет, да на вывеске метра три на три. «Помпея»! Ну не идиоты ли? Истории не знают, что ли? Ведь как судно назовёшь, так оно и поплывёт…

Едва въехали в просторный двор, как к нам шустро подскочил мальчишка лет двенадцати и принял поводья, о чём-то пошептавшись с Тимохой.

– Ой, слупят сейчас с нас деньжищ… Ты ж за вдову заплатишь? – елейно протянула сестрица.

– За обед да ужин – заплачу, и довольно, – отрезал я. – А то вдруг ты королевский номер задумаешь взять? Или, чего доброго, люкс для новобрачных.

Полина промолчала – то ли от моего отказа, то ли от обилия непонятных ей слов. А скорее всего, просто из образа выходить не желала. Хитрая змея.

– Деньга у меня имеется, – попытался отказаться от заботы Ермолай. – Немного, но хватит. Схоронка в огороде была, да ещё дядюшка от щедрот своих подкинул.

– Ну уж нет! – возразил я. – Ты теперь на моём полном содержании. Так что слушайся. И вот – держи десять рублей авансом. Себе прикупи, что надобно. На рынке когда бы запамятовал тебе дать: глаза там у меня разбежались.

– Ой ли, после Москвы и глаза разбежались? – не поверила сестра.

Половой встретил нас, будто родных: проводил к довольно чистому столику, отчего доверие к трактиру только возросло. Вскоре явился и сам хозяин – толстенький, бородатый мужик.

– Вам с супругой один номер? – прогудел он.

– Мы не супруги, – одновременно возмутились мы с Полиной.

– Прощения просим. Вам с дамой номера рядом? – ничуть не смутился дядя.

– Не рядом.

И опять хором! Вот что значит родная кровь!

– Сестра моя это. Она сама за себя заплатит, не нищенка. Мне хороший номер с кроватью, и чтоб клопов не было. Есть такой? И ванну в номер хочу!

– А мне скромненький, главное, чтобы чистый. Я ведь сиротка да вдовица, позаботиться обо мне некому…

Она даже вздохнула театрально, но сочувствия не дождалась. Кому её жалеть-то? Разве что трактирщику – и то о том, что дама мало денег может у него оставить.

Ермолаю и моему крепостному снял один номер на двоих. Их вот рядом с собой поселил, чтобы, если что, в стенку стукнуть мог, позвать.

Обедаем без спиртного, и так на три с полтиной вышло. Сестрица моя, зараза такая, заказала самое дорогое блюдо в меню. Не иначе как назло, за отказ оплатить ей номер.

С претензией, а может, продолжая войну с Успенским собором, самым дорогим блюдом в меню оказалось жаркое под названием «à la française», сиречь лебедь! Да их разве едят? Ещё и под каким-то соусом. Цена – два рубля серебром. Таких цен и в Москве не сыщешь. Ну и кого угораздило такое в меню всунуть?

Но на вкус лебедь оказался весьма неплох. Я без стеснения (а чего – плачу же я!) изрядно так откушал дичи с тарелки у сестры, чему та не возражала, так как сама почти не ела. Не зашло ей, что ли? От этого я только утвердился во мнении о такой изысканной мести с её стороны.

Остальные питались проще: огурцы солёные, квашеная капуста, щи кислые с говядиной – всего за 15 копеек большая миска, да прочие разносолы. Пирогов с собой ещё взял, ибо намерен прогуляться с Тимохой по городу. А чего? Кони тут уже под присмотром – местные работники сделают все в лучшем виде. В элитности места проживания, да ещё после лебедя, сомневаться даже неприлично.

Номер мой, как и ожидалось, оказался отличным. С двумя комнатами и ванной, которую вечером скажу, чтоб наполнили. А пока все расходимся по своим делам. Ермолай – за покупками, Полина сквозанула в собор… Может, я зря на неё гоню и она вправду богомольная, а не интриганка?

Мы же с Тимохой вышли прогуляться по здешнему «Бродвею» – улице Большой. Шагаем чинно, разглядывая местных барышень. Я из себя барин барином, Тимоха тоже при параде – вовсе не похож на крепостную чушку, а потому и внимание женское к нам имеется.

Навстречу и рядом с нами дефилирует пёстрая вереница красавиц разных сословий, лет и – чего греха таить – степеней привлекательности. Есть совсем молоденькие, есть и видавшие виды матроны, а есть и самый что ни на есть наш с Тимохой любимый размер – тридцать плюс. То самое, где и опыт, и пылкость ещё в наличии.

Большая – улица широкая, но мощенная камнем, и с тротуарами, по которым шествует народ. Мы как раз догнали парочку женщин ещё вполне фертильного возраста с зонтиками и газеткой в руках. Зонтики – понятно, а ну как дождь? А вот газетку они читали на ходу и что-то живо обсуждали.

– Маша, мне кажется, поэт этот – человек чуткий, да не юный уже: пожил и в жизни разочарования познал, – азартно рассуждала одна. – Невозможно юнцу такие строки сотворить, тут опыт любовный чувствуется.

– Верно, Софьюшка, верно! – откликнулась вторая. – Ах, жаль, что у меня ухажёра такого не случилось… Я бы уж ему… – и, вытянувшись в сладострастной гримасе, закатила глаза.

Чего бы она ему – мы не услышали, но и так догадаться нетрудно, ибо в ту же минуту барышня вслух зачла:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Вот те раз! Да это ж мои стихи! Ну… почти мои.