Читать книгу: «Елизавета Федоровна»

Name: Елизавета Федоровна
Author: Дмитрий Гришин
ISBN: 978-5-235-04833-1

Шрифт:

Татьяне Ивановне Гришиной
с безмерной благодарностью

Предисловие

Ты теперь на Святой Земле, жертва мира, который слишком мрачен для твоего света, но вместе с тем одержана полная победа, ибо ничто не сможет заслонить память о тебе. Они смогли расправиться лишь с твоей земной красотой, но память о твоем очаровании, доброте, любви будет жить с нами всегда, подобно звезде в ночи.
Мария, королева Румынии

Эта история не может не потрясать. Своей драматургией, своим невероятным трагизмом и в то же время какой-то светлой, очищающей душу красотой. История принявшей боль и чаяния своего народа сестры последней российской императрицы. История прекрасной женщины, творившей добро и жестоко убитой. История такого масштаба, с таким количеством ярких персонажей и определяющих эпоху событий, что для ее полного и всестороннего изложения потребовалось бы перо гения, дерзнувшего взяться за эпопею.

Ему пришлось бы описывать жизнь Российской империи на рубеже XIX–XX веков, неспешно ведя читателя из царских дворцов в приюты и больницы для бедных, из полных неги усадеб в аскетические монастырские кельи. Он переносился бы в гущу праздников, сменявшихся будничной работой, видел бы достижения и пока нерешенные проблемы, проникал бы в логова всевозможных заговорщиков, а потом наблюдал бы, как гибнут невинные жертвы, как рушится веками создававшаяся страна. И только тогда его главная героиня, Великая княгиня Елизавета Федоровна, предстала бы в той атмосфере, что окружала ее жизнь и предопределила ее мученическую смерть. Только тогда стали бы не просто видны, но и всецело понятны, ощутимы ее свершения и ее подвиг.

Книга, которая перед вами, вовсе не имеет столь грандиозных задач. Ее цель – всесторонне показать личность Великой княгини на основе имеющихся документов и поведать о ней языком фактов, проверенных и научно подтвержденных, хорошо известных и новых, открытых совсем недавно. Но разве, спросит иной читатель, всего того, что говорилось об этом раньше, недостаточно? Разве вышедшие прежде и выходящие сейчас публикации не раскрыли всей полноты образа?

В самом деле, о высокой благодетельнице и основательнице Марфо-Мариинской обители милосердия написано немало. Сегодня она является одной из самых известных представительниц Императорского Дома Романовых, служит ярким образцом благотворительности и, конечно, глубоко почитается в лике святых. Но вместе с тем ее реальная фигура до сих пор остается почти незнакомой для абсолютного большинства людей. И для тех, кто едва слышал о ней, и для тех, кто много читал о ее жизни, безусловно, привлекающей широкое внимание.

Как же так? Ведь об этой женщине рассказано в стольких книгах. К тому же про нее сняты фильмы и поставлены пьесы, ей посвящаются выставки и научные форумы, ее черты продолжают вдохновлять художников и скульпторов. Все верно. Однако вопрос о том, какой же в действительности была Великая княгиня Елизавета Федоровна, так и не прояснился в должной мере. Парадоксально? Нет, просто здесь вступают в силу определенные факторы и обстоятельства, которые, видимо, неизбежны и которые требуют комментариев до того, как мы начнем свое повествование.

В ноябре 1981 года Архиерейский собор Русской Православной Церкви заграницей прославил Елизавету Федоровну вместе с Царской семьей и другими новомучениками в лике святых. Событие стало эпохальным, знаковым. Оно открыло дорогу к необходимому покаянию, давая возможность для осмысления того, что случилось с Россией, для ее духовного возрождения. И на этом пути образу Великой княгини Елизаветы предстояло стать одним из главных ориентиров. Не ошибся, написавший о ней еще в середине двадцатых годов XX века архиепископ Анастасий (Грибановский), живший тогда в эмиграции: «Вместе со всеми другими страдальцами за Русскую землю она явилась одновременно и искуплением прежней России и основанием грядущей, которая воздвигнется на костях новых мучеников. Такие образы имеют непреходящее значение: их удел вечная память и на земле и на небе. Не напрасно народный голос еще при жизни нарек ее святой».

В 1992 году Елизавета Федоровна была канонизирована в России. Ее жизнь и подвиг начали постепенно раскрываться на страницах книг, издававшихся в нашей стране, хотя «первой ласточкой» оказалась работа, созданная несколько раньше за границей (в 1988 году) уроженкой семьи эмигрантов Любовью Петровной Миллер. Этот серьезный труд, основанный на мемуарах современников Великой княгини и на ее письмах в Англию, имеет популярность и до сих пор. Однако в последовавшей затем литературе по данному вопросу начала прослеживаться одна характерная черта – о Великой княгине писали, прежде всего, как о святой, делая упор на ее подвижничество.

Разумеется, такой подход не только правомерен, но и в некоторых случаях необходим. Вместе с тем правила и каноны «житийных» текстов иногда приписывают Елизавете Федоровне какую-то изначальную предопределенность святости, утверждая, что чуть ли не с самого раннего детства она проявляла черты будущего избранничества, а потом тяготилась светской жизнью, постоянно ища в сфере духовности выход из чуждого ей положения. Реальные же факты говорят совсем о другом. Но в них нет ни малейшего принижения ее образа – путь к Небесному венцу бывает разным, а время и обстоятельства вступления на него не меняют самой сути произошедшего.

Путь – слово ключевое. Приехав в Россию девятнадцатилетней девушкой, гессенская принцесса Элла, ставшая здесь Великой княгиней Елизаветой Федоровной, не просто попала на русский императорский олимп и не просто увидела повседневную жизнь обычного народа. Она восторженно приняла первое и постаралась понять второе, стремясь найти свое место в каждой из этих сфер. Ее ждало много открытий, поскольку полученное дома – неплохое, но все же недостаточное – образование вначале явно ограничивало ее кругозор, ей не хватало даже самых общих знаний. Так что Россия сделалась для принцессы Эллы настоящим жизненным университетом. Здесь же, на своей новой родине Елизавета Федоровна вплотную соприкоснулась с православием, которое приняла всей душой и в свете которого переосмыслила многие ценности.

О ярком пути немецкой девушки, ставшей истинно русской женщиной и патриоткой, о ее духовном преображении и рассказывает данная книга. Но сразу оговоримся – основываясь лишь на проверенных фактах, мы оставим за строкой некоторые весьма частые утверждения, относящиеся

скорее к области преданий. Их появление – естественный результат того почитания и той любви, что проявляются народом по отношению к святым. И это само по себе прекрасно. Однако, берясь за «мирское» жизнеописание, необходимо придерживаться более надежных источников, а они, в свою очередь, способны поведать о Елизавете Федоровне немало интересного и даже удивительного.

Личность Великой княгини раскрывают ее письма, многие из которых сейчас опубликованы, воспоминания близких к ней лиц, описания мест, где она жила, предметы, которые ей принадлежали, ее любимые произведения искусства… Знакомясь с мыслями, переживаниями, интересами и увлечениями героини, наблюдая за ее работой и присматриваясь к окружавшим ее людям, можно составить правдивый портрет Елизаветы Федоровны, говорящий о ней лучше любого изображения и красноречивее любой легенды. Вот только он будет по меньшей мере неполным, а то и принципиально неверным, если должным образом не представить на нем фигуру Великого князя Сергея Александровича.

Сегодня об этом человеке сложной и драматической судьбы говорится уже много и, главное, правдиво, хотя истина порой с трудом пробивается и поныне. Приверженец твердых политических принципов, высококультурный и глубоко верующий, он был жестоко оболган как при жизни, так и посмертно. Его не поняли многие современники, видевшие в нем «ретрограда», и, конечно, по сию пору часто записывают в «реакционеры». Лишь сейчас реальный облик Сергея Александровича начал вырисовываться на страницах истории, постепенно открывая духовное богатство героя. Но почему-то до сих пор даже для многих почитателей Елизаветы Федоровны он остается в лучшем случае эпизодическим или второстепенным персонажем.

Любимый, обожаемый супруг, Великий князь Сергей был для нее всем. Образцом, наставником, заботливым мужем, ближайшим другом, проводником в неведомые раньше области науки, литературы, искусства. Без тесной связи с ним, без его определяющей роли невозможно полностью понять и осмыслить жизнь Елизаветы Федоровны.

Он сформировал ее как личность, подарил ей земные радости, а трагически уйдя из жизни, во многом предопределил ее дальнейший путь. Именно он, незабвенный Сергей, стал в свое время тем светильником веры, что зажег в ее собственной душе пламя мощного православного духа, разгоравшегося затем все сильнее и ярче.

Елизавета Федоровна прожила в России тридцать три года. Символичная цифра – срок Земной Жизни Христа. За это время на ее долю выпало немало событий – счастливых, печальных, страшных. Судьба делала резкие повороты, ставила труднейшие задачи. И выдержать все испытания, не сомневаясь в торжестве добра, мог лишь человек, имеющий твердую опору и обладающий волевым характером, стойкостью, жизнелюбием.

Великая княгиня любила жизнь. Поначалу любила светский блеск, красивые вещи и веселые забавы. Любила природу, цветы, тихие домашние вечера, общение с родными и друзьями. Любила живопись, музыку, театр, хорошие книги, умные беседы. Она была очень подвижной, следила за своей физической формой, за внешностью. На окружающих Елизавета Федоровна производила впечатление нежной, хрупкой женщины, однако внутри нее скрывалась очень сильная натура, неожиданно проявлявшаяся в чрезвычайных обстоятельствах. Когда требовалось защитить или поддержать мужа, когда возникала серьезная угроза безопасности страны, когда приходилось противостоять собственным несчастьям. Она могла быть настойчивой там, где иные давно опустили бы руки, к ней приходило мужество там, где дрогнули бы и смельчаки. Меняясь с годами, расставаясь с одними представлениями о жизни и обогащаясь другими, Елизавета Федоровна оставалась неизменной в главном – в своей вере, постоянно укреплявшейся, дарившей силы и ведущей вперед до самого конца, до самопожертвования.

Она всегда любила людей, с детства усвоив долг помощи ближним. В России перед ней открылось широкое поле для благотворительности, и Елизавета Федоровна трудилась на нем с полной самоотдачей. По подсчетам первопроходца в этом вопросе Людмилы Борисовны Максимовой, к 1916 году Великая княгиня была председателем и попечителем более чем в 150 организациях и благотворительных обществах. Дорога любви и сострадания привела ее к созданию своего главного детища, Марфо-Мариинской обители, уникального примера заботы о страждущих.

Отрадно, что в наше время жизненный подвиг Великой княгини Елизаветы не только привлекает все большее внимание, но и служит образцом. Ее любовь к Богу, к России, к народу вызывает преклонение. Ей посвящаются храмы, ей устанавливаются памятники и мемориальные знаки. Ее служение добру вдохновляет на создание новых благотворительных, социальных и просветительских учреждений. И не ослабевает желание подробнее знакомиться с ее судьбой, с ее удивительной личностью, пока так и не разгаданной до конца.

Эта книга расскажет о восхитительной женщине, чье имя благословляли еще при жизни. Мы постараемся поведать о ней без прикрас, представив живым и разносторонним человеком в конкретных обстоятельствах времени и места. Мы приоткроем дверь в давно ушедший, но по-прежнему такой притягательный мир. Мир, в котором жила и трудилась, любила и страдала, нашла счастье и обрела бессмертие Великая княгиня Елизавета Федоровна.

Часть первая
Черное и белое

1. Европейский пролог

Стук молотка прервал тягостную тишину Осборн-Хауса. В одной из комнат этой приморской королевской резиденции спешно сколачивали алтарь для предстоявшей брачной церемонии, и уже сам факт подобных приготовлений многим казался невероятным. Ведь последние полгода вся Британия была погружена в глубокий траур по мужу королевы Виктории, принцу-консорту Альберту.

Страна искренне скорбела. Молилась, вспоминала о заслугах принца, превозносила его имя и охотно включалась в создание его культа. В едином порыве подданные королевы не скупились, приобретая черные ткани, траурные креповые повязки на рукава и черные страусовые перья для дамских шляпок. По улицам Лондона разъезжали кареты, запряженные лошадьми под фиолетовыми попонами и с черными плюмажами на головах. Тяжесть утраты придавила, казалось, всех. Некоторые даже всерьез возмущались тем, что в соседней Европе кто-то еще может веселиться, когда в Англии такое горе. И, конечно, все волновались за состояние Ее Величества. Как она, что с ней?

Газеты сообщали, что «королева мужественно переносит постигшее ее несчастье, и общее состояние ее здоровья не вызывает опасений». В действительности же Виктория долго находилась в полной прострации, ее разум отказывался принимать случившееся, а когда осознание беды все-таки приходило, королеве казалось, что она вот-вот сойдет с ума. Погруженная в себя, она порой целыми днями ни с кем не разговаривала. Часами сидела в одиночестве, но никто не догадывался, что в это время она общалась со своим дорогим мужем, который продолжал незримо присутствовать рядом. Он перешел в другой мир, но не покинул ее. Только это придавало королеве сил, только это заставляло ее жить дальше.

Через его личные вещи, через его портреты и фотографии, развешанные повсюду, Виктория ощущала с ним постоянный контакт. Через воспоминания о былом счастье пыталась добраться до нового смысла своего существования. «Его желания, его планы, его мнения по всем вопросам отныне будут для меня законом, – сообщала королева своему дяде, бельгийскому королю Леопольду. – Никакая сила в мире не сможет заставить меня отказаться от того, что он решил или пожелал».

Вскоре после похорон принца, на которых, согласно традиции, она не присутствовала, Виктория вместе с семьей переехала в Осборн-Хаус, любимое детище Альберта, созданное его стараниями на острове Уайт. Здесь все напоминало о нем, «обожаемом ангеле», отчего становилось еще тяжелее, и наступившее Рождество королева не смогла встречать, как праздник. Первый день наступившего нового, 1862 года она посвятила выбору портретного рисунка для будущей статуи мужа, а 10 февраля, в двадцать вторую годовщину их свадьбы, целиком погрузилась в молитвы. Теперь это была одна из священных дат.

Посетителей, кроме близких друзей покойного принца, в Осборне не принимали. Люди передвигались по дому на цыпочках и разговаривали шепотом. Бывший приют радости и веселья превратился в царство черных теней, и казалось, этому уже не будет конца. В мае у Виктории хватило сил на поездку в шотландский замок-резиденцию Балморал, но нахлынувшие там воспоминания окончательно ее подкосили, так что от возвращения в Осборн никто не ждал никаких перемен к лучшему.

И тут выяснилось, что часто звучавшие в последнее время слова королевы о скорой свадьбе ее второй дочери не были результатом помутнения рассудка. Свадьбу принцессы Алисы назначил на 1 июля сам незабвенный Альберт, а значит, так тому и быть! Только пройти она должна, разумеется, в самом узком семейном кругу и непременно в Осборне. В имении, приобретенном как раз благодаря рождению Алисы, когда появление третьего ребенка заставило родителей подумать о собственном укромном уголке для нормальной человеческой жизни. Без протокольных церемоний, без посторонних взглядов.

Альберту здесь нравилось все – парк, полого спускавшийся к пляжу, вид на Те-Солент, напоминающий Неаполитанский залив, удобное железнодорожное сообщение, мягкий климат и частое солнце. Не понравился только дом, слишком маленький для королевского семейства. Вместе с архитектором Т. Киббитом принц разработал проект нового замка в стиле английской эклектики с преобладающими мотивами Ренессанса. В итоге получился изящный дворец, оснащенный всеми современными удобствами и обставленный мебелью красного дерева. Здесь были красивые галереи, гостиные, оформленные в итальянском вкусе, дверные проемы, увенчанные буквами V и А, ниши с бюстами английских герцогов и терраса, с которой можно было наблюдать за маневрами королевского флота. В саду появились декоративные бассейны, наподобие тех, что окружали дворец Медичи во Флоренции.

В этом уютном домашнем «гнездышке» и должен был совершиться обряд, которого так ждал создатель дома и который ему не суждено было увидеть. Тяжелее всего в таких обстоятельствах приходилось невесте. Алиса глубоко переживала семейное горе, смерть горячо любимого отца стала для нее ужасным ударом. Но она любила и своего жениха и, стремясь обрести в нем супруга, надеялась поскорее найти долгожданную прочную опору. В будущей собственной семье ей виделось надежное убежище от бед и невзгод окружающего мира. Но пока смешение противоречивых чувств возникало в ее душе всякий раз, когда она видела свое белое подвенечное платье, сшитое по фасону, одобренному отцом. А стук молотка в банкетном зале, где завершались приготовления к свадьбе, заставлял учащеннее стучать ее страдающее сердце.

Совсем недавно, 25 апреля, Алисе исполнилось девятнадцать лет. До сих пор милая, хотя и не обладавшая особой красотой девушка была почти незаметна при дворе. Родители долго считали ее маленькой, до четырнадцати лет не сажали за свой стол и еще дольше не брали с собой на континент, отчего принцесса вовсе не расстраивалась. Она не любила большое общество, всегда стараясь затеряться в людской толпе. Очень рано в ней проявились задатки серьезного ума. Отец разработал для детей особую программу обучения, суть которой состояла в приоритете семейных ценностей, призванных стать опорой монаршего авторитета. Алиса вместе с сестрами изучала иностранные языки, ведение домашнего хозяйства, приготовление пищи, рукоделие и даже плотницкое дело. Как и другие королевские дети, она носила повседневную одежду средних классов, ее общая со старшей сестрой спальня скудно отапливалась. Везде главенствовали практичность и целесообразность. Самостоятельность особо не приветствовалась.

Однако вскоре родители заметили, что Алиса отличается сильными экзальтированными чувствами, что у нее непростой и временами взрывной характер и, кроме того, она бывает весьма остра на язык. Отец очень любил ее. Правда, первенство в его сердце принадлежало старшей дочери, Вики, но от его глаз не укрылось то, что веселушка Фатима (домашнее прозвище Алисы) обладает какой-то особенной добротой, какой-то повышенной чуткостью к чужой беде. К тому же девочка активно тянулась к простым людям. Однажды в Виндзорской капелле она перебежала на скамьи рядовых прихожан, чтобы слушать мессу среди обычного люда. А в замке Балморал принцесса навещала дома обслуживающего персонала, стараясь узнать, чем живут простые подданные. Понятное, но несколько странное желание…

Когда наступил тот злосчастный 1861 год и первой бедой для королевской семьи стала кончина герцогини Кентской, матери Виктории, Альберт именно Алису попросил утешить бедную маму. Тогда он и сам чувствовал себя очень плохо, страдая от болей в желудке, а после того, как слег, Алиса окружила его заботой и вниманием. Но принц еще надеялся принять участие в предстоящем семейном празднике. Ведь у Алисы был теперь жених.

Задачу подыскать ей будущего мужа в свое время поставили перед Вики. Старшая сестра, недавно ставшая супругой наследника прусского престола, активно взялась за дело. Первая кандидатура, которую она подобрала, – принц Оранский, будущий король Голландии. Перспектива стать голландской королевой выглядела весьма заманчиво, но Алисе совсем не понравился предложенный кавалер с желтыми, как лимон, зубами. Следующими претендентами стали два гессенских принца, Людвиг и Генрих, приглашенные в Виндзор под предлогом посещения знаменитых аскотских скачек. Принцессе сразу приглянулся старший из них, Людвиг, приятный и скромный молодой человек с весьма симпатичной внешностью. И пока одни из зрителей внимательно следили за лошадьми и наездниками, боровшимися за Королевский кубок, а другие с неменьшим интересом оценивали наряды светских дам, Алиса и Людвиг бросали друг на друга многозначительные взгляды. Перед отъездом принц попросил у девушки фотографию на память, и та ее охотно подарила, стараясь всеми силами выразить свою заинтересованность.

Людвиг очень понравился и Альберту. Виктория же некоторое время колебалась. Все-таки Гессен-Дармштадтское герцогство представляло собой настоящее захолустье даже по меркам лоскутной Германии. Но немецкий принц был таким обворожительным, таким приятным. Он так мило краснел при каждом упоминании об Алисе, что королева окончательно перестала сомневаться в будущем счастье своей дочери. Вскоре вместе с мужем и Алисой она отправилась в Кобург, на родину Альберта, заехав по дороге в Дармштадт, где принцесса смогла вновь увидеться и пообщаться с Людвигом. Следующей весной молодые люди обручились.

Планы едва не перечеркнула смерть Альберта, наступившая 14 декабря 1861 года. Но королева стала непоколебимой во всем, что касалось желаний дорогого мужа, и о переносе брачной церемонии не могло быть и речи. 1 июля Алиса и Людвиг предстали перед алтарем, возведенным в банкетном зале Осборн-Хауса. В торжестве ничего не напоминало свадьбу королевской дочери. Алиса прекрасно помнила, как четыре года назад выходила замуж ее сестра Вики – кортеж из тридцати карет, семнадцать представителей правящих домов Германии, роскошный бал в Букингемском дворце, где кружилась и сверкала целая тысяча приглашенных гостей, торжественная служба в Сент-Джеймсской церкви, богатейшее приданое… Да, всего этого она была лишена, но ведь счастье заключается совсем в другом.

Подружки невесты с трудом пытались изобразить подобие улыбок. Со всех сторон периодически раздавались тяжкие вздохи. Королева появилась в черном вдовьем наряде и почти сразу опустилась в кресло. Стоять она не могла. Рядом с ней расположились два ее сына – Эдуард, принц Уэльский, старавшийся сохранять спокойствие, и Альфред, не сдерживающий слез во время всего обряда. Алиса вошла под руку со своим дядей, Эрнестом Саксен-Кобургским, исполнявшим обязанность отца невесты. Смущенный жених боялся поднять глаза.

Алтарь располагался под большой картиной Ф. Винтерхальтера, изображавшей королевское семейство. На холсте у ног счастливых родителей, Виктории и Альберта, возились и играли четверо их детей. Идиллия… Невозвратное прошлое… Духовные песнопения окончательно сломали выдержку королевы, и она разразилась громкими рыданиями. Позднее Виктория скажет, что день этой странной церемонии, напоминавшей скорее похороны, чем свадьбу, стал для нее одним из самых печальных в жизни. Впрочем, ни она, да и никто другой из присутствовавших не могли себе и представить, каким поистине зловещим предзнаменованием в судьбе Алисы и ее потомства обернутся те мрачные обстоятельства.

«Праздничный» обед прошел в присутствии лишь молодоженов, королевы и ее младшей дочери Беатрисы. Людвиг удостоился высшей английской награды, ордена Подвязки. Алиса получила в подарок от матери Библию, золотой браслет с бриллиантами и жемчугом и приданое в размере 30 тысяч фунтов, с трудом выбитых через премьер-министра. Вечером она сказала, что, став женой Людвига, чувствует себя гордой и счастливой. «Словно кинжал вонзился в мое сердце», – прокомментирует Виктория эти слова в письме старшей дочери.

Медовый месяц, длившийся всего неделю, новобрачные провели неподалеку, на том же острове Уайт, после чего отправились в Дармштадт, столицу маленького немецкого герцогства, где отныне им предстояло строить семейную жизнь. От самой границы Германии их тепло приветствовали местные жители, а встреча, устроенная в Дармштадте, превзошла все ожидания – такого энтузиазма и такого радушия в свой адрес Алиса еще никогда не видела. Затем начались будни, резко изменившие картину. Людвиг вернулся к военной службе, а его жена начала обживаться в новой обстановке. Вскоре она заметила, что, несмотря на первоначальный восторг, жители Дармштадта относятся к ней весьма настороженно. На своей новой родине Алиса сразу сделалась чужой. Англичанка! Окружающие проявляли недоверие к принцессе из такой далекой, непривычной и непонятной для них страны, иногда ворчали и на все лады коверкали ее странное имя.

Напряжение усугублялось тем, что из Лондона приходили настойчивые требования создать для дочери королевы подобающие условия проживания. Но у дяди Людвига, Великого герцога Людвига III, не было достаточных средств на такие расходы. И его племянник поселился вместе с женой в старом родительском доме, в особняке принца Карла. Неуютный и выходящий окнами на шумную улицу, он совсем не подходил для создания семейного «гнездышка», и Алиса была очень рада уехать накануне первых родов в Англию под предлогом участия в свадьбе своего старшего брата, принца Уэльского. Там, в Виндзорском замке, 5 апреля 1863 года появилась на свет ее дочь, названная в честь венценосной бабушки Викторией. Девочка родилась в Пасхальное воскресенье, что добавило радости и дало надежду на окончательное завершение всех недавних горестей, омрачивших начало самостоятельного жизненного пути Алисы.

Теперь вопрос о собственном доме для молодой герцогской семьи встал особенно остро. Алисе ничего не оставалось делать, как пожертвовать почти всем приданым для возведения в Дармштадте нового дворца, строительство которого продлится два года. За основу проекта был взят любимый принцессой замок в Осборне, дом ее счастливого детства, дом ее светлых воспоминаний. Пока же прибавление семейства стало поводом для вынужденного подарка Великого герцога. Людвиг III уступил племяннику Кранихштайн, один из своих охотничьих домов в шести километрах от города. Скромное поместье, громко именуемое замком, Алиса перестроит по собственному вкусу, получив в итоге долгожданный уголок для тихой семейной жизни. Отныне теплое время года семья молодого герцога будет проводить именно здесь.

Дом еще только обустраивался, когда хозяевам пришлось принимать гостей самого высокого уровня. В Дармштадт вместе с женой и младшими детьми приехал российский император Александр II. В этом не было ничего удивительного – императрица Мария Александровна была урожденной гессенской принцессой и часто навещала свою родину. Людвиг III и принц Карл доводились ей родными братьями, с которыми она всегда была рада встретиться. На сей раз императрица решила посетить и племянника, чтобы познакомиться с его собственной семьей, для чего Царская семья направилась в Кранихштайн, где в связи с этим поднялась настоящая суета. Герцогиня, всегда помнившая о том, что она дочь английской королевы, не хотела ударить в грязь лицом и хлопотала изо всех сил. Со слов мужа, побывавшего в Москве на коронации Александра II, она знала о неслыханной роскоши, окружавшей русского царя, и о строжайшем этикете, налагавшемся его присутствием. Тут было от чего волноваться. Но, к удивлению хозяев, высочайшие гости оказались очень милыми и любезными людьми. Вместо чопорности они проявляли доброту и непринужденность, вместо азиатского варварства – большой интеллект и тонкий вкус. А какие обаятельные у них дети! Умные, прекрасно воспитанные. Особенно восхищал Сергей, в котором даже крошка Виктория почувствовала что-то хорошее и притягательное. Она постоянно улыбалась этому мальчику, просилась к нему и не желала с ним расставаться.

Существует предание, что Алиса, находившаяся тогда на последних месяцах новой беременности, дала послушать Сергею, как внутри нее бьется сердечко ожидаемого ребенка. Трогательная история. И если она правдива, то Великий князь таким необычным способом «познакомился» (кто бы мог подумать!) со своей будущей женой еще до ее рождения!

Полностью очаровав герцога и герцогиню, которая, к неудовольствию матери, забросала ее восторженными отзывами о русских гостях, Царская Фамилия вернулась в Дармштадт. Однако приближение холодов заставило императрицу покинуть отчий дом и переселиться в более теплые края на юге Франции. Алиса же, наоборот, вернулась в городской особняк, готовясь ко вторым родам. Вся семья ожидала рождения мальчика, желанного наследника.

Поздним вечером 31 октября у герцогини появились боли, перешедшие к утру в схватки. В половине девятого она родила девочку. Роды прошли на удивление легко, а малышка выглядела крепкой и здоровой. Обряд крещения совершили в доме принца Карла, где была домашняя крестильня. Нарекли новорожденную Елизаветой Александрой Луизой Алисой.

Прокомментируем такое решение подробнее, ведь имя человека может стать значимым и даже определяющим в его судьбе. Выбор здесь, как правило, не бывает случайным. Так, свое собственное имя Алиса дала дочери намеренно. Оно должно было стать привычным и наконец-то правильно произносимым жителями Гессена. Его же среди прочих она даст и четвертой дочери, Алики (будущей императрице Александре Федоровне). Другие имена, и раньше, и позднее, герцогиня подбирала детям согласно традиции, по которой представители младшего поколения назывались в семье в честь старших родственников. Так поступала ее мать, так поступала и Алиса. На первом месте здесь стояло имя английской королевы, так что Викториями стали три дочери гессенской герцогини – старшая, четвертая (она же Алиса) и самая младшая (она же Мария). Большое значение придавалось именам сестер, то есть тетушек дочерей Алисы. Так, полное имя Алики включало их сразу три – Елена, Луиза и Беатриса. Имя тети Луизы досталось и Елизавете, а позднее еще Ирене. Вдобавок Елизавета получила имя «новой» тетушки, только что вошедшей в королевскую семью принцессы Уэльской Александры, жены дяди Эдуарда.

Наконец мы подошли к первому и самому главному из ее имен. Елизавета… Уже давно принято считать, что девочку назвали так в честь прославленной немецкой святой Елизаветы Тюрингской. Действительно, жившая в XIII веке Елизавета Тюрингская (или Тюрингенская, а также Венгерская) глубоко почиталась даже в лютеранской Германии, не признававшей культа святых. И особенно в Гессене, где считалась одной из основательниц правящей династии. Герцогиня Алиса нашла в ней пример отзывчивости к чужой беде и образец самопожертвования ради простых людей. Любовь к этой святой она со временем зажжет и в сердце дочери, получившей такое же имя. Однако маленькую Елизавету, скорее всего, нарекли так совсем по другой причине. Это было имя ее немецкой бабушки, матери отца, урожденной принцессы Прусской. Оно уже использовалось при наречении старшей дочери Алисы, которая, прежде всего, была Викторией (в честь английской бабушки), во-вторых, Альбертиной (в честь незабвенного дедушки) и в-третьих, Елизаветой (в честь бабушки немецкой). Теперь (и это было логично) имя свекрови Алиса поставила на первое место.

В семье малышку стали называть Эллой, и она постоянно радовала родителей, хорошея день ото дня. В дальнейшем отец и мать будут сравнивать с ней всех последующих детей, привычно видя в Елизавете своеобразный эталон красоты и здоровья. А пока, до появления младших братьев и сестер, Элла росла рядом с Викторией, довольно быстро догоняя ее. Любуясь дочерьми, Алиса сообщала матери: «Элла уже некоторое время говорит “папа” и “мама” и называет себя сама, ползает везде, очень энергичная и веселая, прямая противоположность Виктории, которая так бледна, белокура и теперь худая, а у Эллы глаза темно-голубые и волосы роскошного каштанового цвета, так что про этих двух крошек никогда не скажешь, что они сестры. Они очень милы друг с другом, им нравится быть вместе, они приносят нам много радости. Ни за что не променяла бы их на мальчиков! Это такие милые сестрички, и они могут стать хорошими подругами».

Для разраставшейся семьи старый городской дом стал совсем тесен, но благо весной 1866 года закончилось строительство давно необходимого дворца. Переезд в красивое и удобное жилище сулил множество приятных перспектив.

Вместо этого пришла новая беда – в июне началась Австро-прусская война, в которой Гессенское герцогство выступило на стороне австрийцев. Людвиг ушел на фронт, детей отправили в Англию, а оставшаяся дома Алиса занялась подготовкой больниц для раненых. Двенадцать лет назад во время Крымской войны она вместе с матерью обходила лондонские госпитали, где получила первые представления о медицинской помощи. Тогда же ее восхитила деятельность знаменитой Флоренс Найтингейл, английской сестры милосердия, ставшей национальной героиней. Теперь многие принципы Флоренс по устройству полевых госпиталей Алиса взяла на вооружение. Управление госпиталями она также взвалила на свои плечи и, кроме того, включилась в изготовление необходимых бинтов и солдатского белья. Вновь беременная, герцогиня в постоянном нервном напряжении трудилась не покладая рук. «Ваши подданные, – писала она матери, – ежегодно организуют сбор средств в пользу госпиталей. Могу ли я просить вас, чтобы на этот раз часть из них была передана нам? Через доктора Дженнера мы уже заказали в Англии корпию и другие перевязочные материалы… Мы сами шьем здесь рубашки и уже сшили четыре дюжины. Людвиг множество раз ходил в бой на лошади, которую вы ему подарили. Он хорошо переносит стрельбу, но не любит, когда рядом рвутся снаряды».

11 июля Алиса родила третью дочь, названную Иреной, что по-гречески значило «мир». В этом звучала ее надежда, звучала мольба. И мир наступил уже через две недели. Фактически он являлся капитуляцией, но другого выхода не было. Существование герцогства висело на волоске. Сопровождаемое канонадой приближение прусских войск вызвало в Дармштадте панику, и только немедленное прекращение боевых действий ценой любых уступок могло спасти несчастную страну.

Столицу наводнили пруссаки. Они вели себя бесцеремонно и нагло. Грубили, мародерствовали, влезали куда угодно, включая винные погреба герцога. О масштабах катастрофы бедная Алиса сообщала матери: «Мы потеряли окраинные земли и весь Гессен-Гомбург, всего шестьдесят четыре тысячи душ. Кроме того, мы должны уплатить три миллиона, и это после того, как в течение шести недель обеспечивали постой прусской армии, что обходилось нам по 25 тысяч флоринов в день. Половина нашей армии оказалась под прусским командованием. На железных дорогах царит полнейший беспорядок. Почта и телеграф вскоре станут прусскими. Пруссаки посягают на наши художественные ценности, наши старинные картины, книги и рукописи».

Ничего этого маленькая Элла не видела и, конечно, помнить не могла. Однако на всю жизнь у нее останется полное неприятие всего прусского, почерпнутое из общего семейного настроения. А еще на ее детстве отразится бедственное положение страны и собственной семьи, вызванное военным разгромом. И без того небогатые Людвиг и Алиса теперь еле сводили концы с концами, экономя практически на всем.

* * *

Шли годы. Жизнь постепенно налаживалась, входя в привычную колею. А в доме Алисы звучало все больше и больше детских голосов. В 1868 году у герцогской четы родился долгожданный наследник, Эрнст Людвиг и вслед за ним, в 1870-м, еще один мальчик, Фридрих. Прилив самых нежных чувств вызвало у родителей появление новой дочери, Алики, в 1872 году. Они нашли ее такой же красивой, как Элла, и называли между собой «Солнышком». Через два года в семье появился последний ребенок, Мария.

К воспитанию детей герцогиня относилась самым серьезным образом, положив в его основу те же принципы, что прививались когда-то ей самой. «Викторианский дух» прочно поселился в ее доме, диктуя незыблемые постулаты – простота в быту, закаленное здоровье, четкий распорядок дня и постоянный труд. В любое время года детей будили в шесть утра. Через час, облаченные в простую, иногда сшитую матерью одежду, они приступали к занятиям – основы важнейших наук, рисование, музыка, иностранные языки, среди которых главенствовал английский, по понятным причинам не считавшийся иностранным. Уроки длились до половины одиннадцатого, во второй половине дня дети должны были самостоятельно продолжить занятия по учебникам. После первого завтрака с традиционным немецким меню полагалась прогулка. В два часа пополудни семья собиралась за обеденным столом, в пять, словно дело происходило в Лондоне, – за непременной чашкой чаю. Перед сном дети самостоятельно застилали постели, предварительно закончив все дела под строгим взором английской гувернантки. Во всем порядок, во всем регулярность.

Конечно, это не лишало детей материнского внимания. Каждый день Алиса находила время, чтобы час-другой побыть рядом с ними, почитать книжку или совместно помузицировать, помочь с рукоделием или с рисованием. В одном из писем мужу она с умилением рассказывала, что их восьмилетняя Элла «совсем не хочет расставаться со мной, когда я прихожу к ним в комнату. Она постоянно меня целует и обвивает своими пухлыми ручками мою шею. Каждый раз, когда я ухожу, происходит “сцена”. Она такая ласковая… Милая толстушка Элла очень сильная и отнюдь не тихая… Она еще прелестнее, чем прежде, и очень милый ребенок». Однако подобные проявления родительских чувств никогда не переходили во что-то сентиментальное. Детей не баловали, не давали никаких поблажек. «Важно принцам и принцессам знать, – писала герцогиня матери, – что они ничем не лучше других людей, хотя и стоят выше их, и что это положение налагает на них двойную обязанность: жить для других и подавать им пример быть добрыми и скромными, и я надеюсь, что мои дети вырастут такими». Точнее не скажешь.

Приведенные принципы дополнялись еще одним и, пожалуй, наиболее важным – христианским милосердием. Каждую субботу Алиса вместе с дочерьми отправлялась на Маурштрассе, где находилась городская больница, которой герцогиня постоянно оказывала поддержку. Там, чтобы хоть как-то скрасить тяжелое положение страдальцев, они раздавали цветы и самодельные подарки. Дети навсегда должны были запомнить, что помощь ближнему – первейший долг и святая обязанность.

С раннего детства Элла любила слушать рассказы об уже упомянутой нами знаменитой подвижнице милосердия, святой Елизавете Тюрингской, ставшей для нее образцом в служении людям. Столь любимая в Дармштадте святая, дочь венгерского короля Андраша II, вышла замуж за ландграфа Тюрингии Людвига, с которым прожила недолгие, но счастливые (несмотря на расхожее, обратное мнение) шесть лет. Познакомившись с францисканскими идеалами бедности и милосердия, ландграфиня взялась активно помогать страждущим – создала большую больницу для неимущих, кормила бедняков. Когда ее муж-крестоносец умер во время похода в Святую землю, Елизавета полностью посвятила себя служению обездоленным и, основав новый госпиталь, трудилась в нем наравне со всеми. Какой удивительный пример, какой высокий подвиг!

С основами религии детей Людвига и Алисы знакомил лютеранский пастор Карл Зелл, но духовное развитие Эллы проходило, прежде всего, под влиянием матери. И неудивительно – герцогиня испытывала на редкость широкую и глубокую любовь к Богу, совсем не характерную для протестантской церкви, в лоне которой она воспитывалась и жила. В ее письмах королеве Виктории можно встретить поразительные откровения, говорящие о высокой духовности Алисы, о ее искреннем смирении и беззаветной преданности Христу: «Вера в Бога! Всегда и беспрестанно я чувствую в своей жизни, что это – моя опора, моя сила, какая крепнет с каждым днем. Мои мысли о будущем светлы, и теплые лучи этого света, какой является нашим спутником жизни, разгоняют испытания и скорби настоящего». Эти чувства, эта любовь к Всевышнему, это пылкое желание всегда следовать Заветам Спасителя не могли не передаться ее детям, двое из которых станут русскими православными святыми. Вся дальнейшая жизнь Елизаветы и Александры будет подтверждением материнских слов: «Милосердие Божие действительно велико, и Он посылает бальзам на израненное, истерзанное сердце, чтобы дать ему облегчение, и, посылая нам испытания, учит нас тому, как мы должны переносить их».

Однако штрихи предначертанного не видны в «дармштадтские» годы юной принцессы Эллы. Девочку отличал жизнерадостный характер, она часто улыбалась, хотя уже в раннем возрасте ее размышления могли касаться серьезных вопросов бытия, озадачивая мать такой «недетской» философией. В подобные минуты Елизавета казалась отрешенной, витающей где-то далеко, но вскоре к ней возвращалась привычная веселость, а взявшись за дела – рисование, рукоделие, чистописание – она проявляла абсолютную сосредоточенность. Наибольших успехов Элла добилась в шитье, справляясь с ним самостоятельно и безошибочно.

Еще одной из черточек ее характера стала рассудительность. «Во время завтрака со мной, – сообщала в одном из писем Алиса, – Элла увидела, как я обмакнула печенье в кофе, и сказала: “О, мама, так нельзя! Разве так можно делать?” – потому что я не позволяю так делать. Она такая смешная, и с ней не так-то просто управляться – прямая противоположность Виктории, которая очень послушна».

И все-таки в первую очередь девочку волновал окружавший ее прекрасный мир – упорядоченный с немецкой пунктуальностью и одновременно наполненный необъяснимой красотой. Буковый лес, начинавшийся почти сразу за городом, сосновые боры, протянувшиеся до самого Рейна, полевые цветы, которые Елизавета так любила, – все это манило, восхищало, радовало.

В самом Дармштадте ей нравилось бродить по аллеям старинного пейзажного парка Херрнгартен, где когда-то прогуливался сам Иоганн Вольфганг Гёте и где имелся маленький уголок регулярного сада, напоминавший Версаль. Еще более притягательным был утопающий в цветах парк Розенхёэ (Розовый холм). Здесь вместе с сестрами Элла нередко собирала букеты, предназначенные их «друзьям» – пациентам городской больницы.

Иногда приходилось навещать дедушку Карла и бабушку Елизавету в их пригородном Бессунгене. Доброго деда, всегда готового показать в своем доме что-то интересное, Элла искренне любила, а вот бабушка первое время вызывала у нее лишь неприятные чувства. Вероятно, причина крылась в заметной «прусскости» Елизаветы-старшей, в ее манерах, в акценте. К тому же все, что напоминало Пруссию, в Дармштадте воспринималось исключительно негативно. Лишь постепенно Элла прониклась к бабушке глубокой привязанностью, в итоге беззаветно полюбив ее. Сама же Елизавета Прусская с самого рождения внучки, получившей ее имя, не чаяла в ней души. Радовалась ее успехам, подмечала в характере своей любимицы некоторые черты, схожие с собственными. Набожная и благочестивая, мать герцога Людвига отличалась большим милосердием. Главным делом ее жизни стала забота о бедных. В Дармштадте по ее инициативе был учрежден дом диаконис Елизаветинского монастыря, на который она пожертвовала крупную сумму. Кто знает, не у немецкой ли бабушки Элла впервые познакомилась с некоторыми идеями, впоследствии претворенными в жизнь ею самой.

Самыми прекрасными были дни, проводившиеся в загородном Кранихштайне. Рядом с двухэтажным домом, наполненным охотничьими трофеями, находилось небольшое озеро, а окружавшие его деревья давали приют многочисленным журавлям. В переводе с немецкого это место так и называлось – «Журавлиный камень». Тенистый парк начинался сразу за окнами, отчего дом казался еще более романтичным. В один из дней Виктория и Елизавета, поддавшись такому настроению, написали свои имена алмазным перстнем на оконном стекле.

Две старшие дочери Алисы очень сдружились. И это было особенно странным, учитывая заметную разницу их характеров. Викторию всегда отличали практичность, железная воля, организаторские способности и тяга к точным наукам. Более мягкая и впечатлительная Элла со своим особым видением мира на первый взгляд была ей полной противоположностью, но они, как это порой бывает, дополняли друг друга, создавая прочный союз. Постепенно к нему присоединились младшие – добрая, покладистая Ирена и с ранних лет серьезная Алики. С братьями, пожалуй, лучше всех находила общий язык Елизавета. «Из всех сестер, – вспоминал Эрнст Людвиг, – Элла была мне всех ближе. Мы почти всегда во всем понимали друг друга, она настолько тонко чувствовала меня, как это редко бывает с сестрами».

Из Кранихштайна семья возвращалась в Новый дворец (официально он так и назывался – Нойес пале). Полностью созвучный вкусам герцогини, этот дом отличался неброской, но уютной красотой. Его гостиные, украшенные произведениями английского искусства, нередко и с удовольствием посещались представителями культуры – богословами, писателями, философами. Здесь побывал Рихард Вагнер, а другой выдающийся композитор, Иоганн Брамс, удостаивал хозяйку совместной игрой на фортепьяно. Эрнст Людвиг потом с гордостью рассказывал, что стал первым слушателем знаменитых Венгерских танцев. Гордились мамой и остальные дети, счастливые в столь незабываемые моменты.

И, конечно, особую гордость всегда вызывал отец – большой, сильный и такой добрый. Он был героем войны с «противными пруссаками»! Он спас утопающего во время морской бури, когда другие отчаялись что-либо сделать! А как легко и весело он мог включиться в детскую игру, разрешая возиться даже у себя в кабинете! К сожалению, многочисленные военные, а затем и административные обязанности не позволяли ему уделять семье больше времени, но тем желаннее было детям поскорее вновь увидеть его крупную фигуру и улыбчивое лицо.

Когда в 1870 году Людвиг отправился на войну с французами, шестилетняя Элла писала ему первые в своей жизни письма: «Папа, поздравляю тебя с днем рождения и с тем, что ты получил Железный Крест. Если я сегодня буду хорошо себя вести, фройляйн фон Э. пообещала мне такой же», «Дорогой папа, ты выздоровел? Все наши куклы здоровы. У куклы Виктории – день рождения, она получает подарки. Вчера в первый раз выезжали с мамой на прогулку. Шел очень сильный дождь…», «Мой дорогой папа, желаю тебе счастливого Нового года. Мама поставила в нашей школьной комнате твой портрет. Мы были в Ратуше, где устроили Рождество для бедных детей. Их папы на войне».

В Дармштадте Людвиг пользовался большой популярностью. Местные жители отмечали его доброту, отзывчивость, внимание к чужим нуждам. Из уст в уста передавались рассказы о том, как герцог помог кому-то из горожан или подвез до дома деревенскую старушку с тяжелой поклажей. Для солдат он являлся кумиром – делил с ними тяготы похода, а в бою не прятался за их спины. И только для жены Людвиг оставался малопонятным, иногда совсем чужим человеком. Их личные отношения складывались непросто, осложняясь периодически размолвками, после которых в семье, как правило, воцарялся более прочный мир.

Причины всех недоразумений крылись в слишком большой разнице характеров, обнаружившейся уже после свадьбы. Герцог был старше супруги на шесть лет. Его отличали простота, открытость, немецкая прямолинейность и тяга к привычным с детства вещам. Более утонченная и эмоциональная Алиса долго не могла найти с ним общих интересов в духовной сфере. Наталкиваясь на непонимание, обижалась, виня в происходящем только себя. Иногда разногласия дополнялись противоположным отношением к Дармштадту – герцогине никак не удавалось понять и принять этот город, что периодически вызывало у нее раздражение. Людвиг же вставал на защиту своей малой родины, удивляясь нежеланию супруги уступить в столь очевидном деле. Однажды трения привели к долгому отъезду Алисы в Англию, где уже вскоре она поняла, как не хватает ей рядом «дорогого Луи» с его добротой и заботливостью. Временная разлука с мужем вновь поспособствовала сближению.

Алиса, конечно, любила его. Когда Людвиг серьезно заболел, уделяла ему все время – читала вслух, музицировала, стараясь поднять настроение, спала на софе у подножия его постели, и пока не появились первые признаки улучшения, не отходила от мужа ни на шаг. Когда он отправлялся на войну, ежедневно волновалась и переживала. Мелкие домашние проблемы теряли всякое значение, если речь шла о чем-то действительно серьезном. И понятно, что они никогда не затрагивали детей. Все перипетии родительских отношений оставались надежно сокрытыми.

Что же касается подданных, то даже самые придирчивые взгляды не могли заметить ничего предосудительного или просто неправильного в семействе герцога Людвига. В нем соблюдались основополагающие нормы, в нем проявлялись традиционные добродетели, в нем подрастали учтивые дети. В итоге все местное население признало его образцовым.

* * *

Франко-прусская война 1870–1871 годов, заставившая гессенцев выступить на стороне своих недавних обидчиков, навсегда лишила герцогство политического суверенитета. Победившая Пруссия добилась своей главной цели – «железный канцлер» Отто фон Бисмарк создал из немецких земель единую Германскую империю со столицей в Берлине. Прусский король сделался кайзером, и никаких других монархов в его державе отныне быть не могло.

Еще по итогам предыдущей войны Гессен-Дармштадтское герцогство потеряло вместе с частью территорий значительную долю самостоятельности. Тогда только дипломатическое вмешательство российского императора позволило несчастному правителю сохранить само существование престола вместе с титулом, пусть и поменявшимся на «Гессенский и Прирейнский». Теперь даже это стало фикцией, громкими словами при пустом содержании. Вернувшийся с фронта Людвиг тяжело переживал унижение родной страны и ущемление своих фамильных прав. Алиса сочувствовала ему, хотя в глубине души понимала неизбежность и целесообразность объединения германских земель.

Но пока шла война, думать о таких вещах не приходилось. Герцогиня вновь самоотверженно трудилась в госпиталях, один из которых развернула в своем дворце. Там ее можно было увидеть не только у кроватей раненых, но и на кухне, занятой приготовлением пищи. Рядом с ней работала, обжигая кастрюлями руки, восьмилетняя Виктория. Нехватка медицинского персонала заставила герцогиню ежедневно давать всем желающим женщинам уроки основных навыков сестер милосердия. Но больше всего дармштадтцев потрясла организованная Алисой доставка во дворец раненых французов. Лечить врагов! Добропорядочные бюргеры не сразу поняли всю глубину ее христианского поступка.

Наступивший мир сопровождался полным разорением герцогства, условно входившего в число победителей. Семья Людвига находилась в самых стесненных обстоятельствах – по меркам их круга, близких к нищете. Именно тогда жизнь герцога и герцогини осветило «Солнышко», новорожденная дочь Алики. Как награда за перенесенные испытания, как лучик надежды на светлое будущее. И тут же черная тень затмила родительское счастье – у маленького Фридриха (Фритти) врачи диагностировали гемофилию. Алиса была потрясена. Ее сын унаследовал коварный, опасный и тяжелый недуг, нарушающий механизм свертывания крови. В семье королевы Виктории он впервые проявился у младшего брата Алисы, принца Леопольда, и вот теперь оказалось, что загадочный ген перешел в следующее поколение.

За Фритти следовало внимательно наблюдать, уберегая от малейших царапин и ушибов. Да разве можно предугадать, в каком неожиданном месте спрячется роковая опасность? 29 мая 1873 года резвившийся Фритти случайно выпал из огромного, до самого пола, дворцового окна. Упав с высоты в двадцать футов (шесть метров), он сильно ушибся, но остался невредим. Другой ребенок на его месте, возможно, поправился бы, однако внутреннее кровоизлияние в данном случае привело к летальному исходу тем же вечером. Малышу было два с половиной года. Раздавленная горем Алиса напишет матери: «В самый разгар праздника жизни мы внезапно сталкиваемся со смертью… Всю жизнь нам надлежит готовиться к встрече с вечностью».

Смерть брата стала первой трагедией, развернувшейся перед Эллой. Первым потрясением. Боль утраты усиливалась видом материнских страданий, не прекращавшихся ни через месяцы, ни через год. Мысль о собственной вине постоянно терзала и мучила Алису, доводя ее до исступления, вынуждая отказаться от всех привычных дел и заставляя чахнуть буквально на глазах. Элла с трудом подбирала слова утешения. И всегда старалась, по возможности, быть рядом. Два года спустя она писала матери из Шотландии, где гостила у бабушки: «Сегодня годовщина смерти бедного Фритти. Мне так хотелось, чтобы мы все были в Дармштадте, и тогда смогли бы положить цветы на его могилу».

Время постепенно залечило семейную рану, а заодно принесло существенные перемены. В марте 1877 года умер дедушка Эллы, принц Карл. Поскольку у Великого герцога не было детей, Людвиг, как старший племянник правителя, стал наследником Гессенского престола, взойти на который ему пришлось спустя всего три месяца. Возглавлявший страну двадцать девять лет Великий герцог Гессенский и Прирейнский Людвиг III скончался 13 июня, и его символический трон занял отец Эллы, Людвиг IV.

Нового сюзерена подданные встретили очень тепло. И у него, и у его жены прибавилось обязанностей, причем Алиса попыталась провести некоторые социальные реформы, на что ее сил уже не хватало. Хотя чувства гессенцев давно потеплели, их герцогиня утратила былую искорку: она интересовалась общественной деятельностью, науками, искусством, но все больше уходила в себя. В семье же ничего не изменилось – та же бедность, та же нехватка элементарного, тот же повседневный распорядок.

Летом 1878 года семейство Людвига отправилось в Англию. Детям был необходим целебный морской воздух. Королева сняла для них большой особняк на берегу Ла-Манша, в Истборне, любимом курорте англичан. Впрочем, Алисе, как всегда, было не до отдыха. За короткое время она и здесь организовала несколько благотворительных акций, а в октябре повезла детей к бабушке в Осборн. Новая встреча с домом детства не обрадовала, герцогиню не покидали мрачные мысли, усилившиеся после недавней лондонской катастрофы. 3 сентября на Темзе затонул прогулочный пароход «Принцесса Алиса». Под покровом ночи в него врезалось груженное углем судно, что привело к гибели порядка семисот человек. Та, чье имя красовалось на борту злосчастного парохода, сочла произошедшее дурным предзнаменованием. Расстроенная и печальная, перед отъездом из Осборна она сфотографировалась со старшими дочерьми. Как принято, на память. Это будут ее последние фотографии…

Сразу по возвращении домой, 5 ноября, принцесса Виктория пожаловалась на боль в шее. Следующим утром у нее диагностировали дифтерию, быстро поразившую и других детей. Не заболела только Элла, немедленно изолированная во дворце, а затем вывезенная из Дармштадта. 15 ноября болезнь перешла на четырехлетнюю Мэй. Ее хрупкий организм не смог справиться с таким тяжелым недугом, и той же ночью девочка умерла.

Алиса обезумела от горя. Смерть любимой малютки она долго скрывала от других детей, но постоянные просьбы Эрни передать сестренке подарок заставили ее сказать правду. Заплакавший мальчик бросился в материнские объятия, и Алиса, пренебрегая опасностью, нежно поцеловала больного сына. Этот поцелуй назовут позднее «поцелуем смерти», хотя, возможно, заражение герцогини спровоцировало что-то другое. Две недели она чувствовала себя хорошо, говоря о возвращении сил, но 7 декабря слегла.

Не имея возможности увидеть мать и не зная о тяжести ее состояния, Элла догадывалась о возникшей угрозе. Едва получив известие о маминой болезни, она послала ей записку: «Дорогая мама! Посылаю тебе эту рамку, которую я сама нарисовала. К сожалению, она не очень красивая. Я надеюсь, что ты чувствуешь себя лучше в этот вечер. Я пишу так крупно, чтобы тебе было легче читать в постели». Беспокоилась и об отце: «Дорогой папа, мне бесконечно жаль, что мама плохо себя чувствует. Если я смогу что-то сделать для тебя, пожалуйста, дай мне знать. Я всегда очень рада, если могу тебе как-то помочь».

Трагическая развязка наступила 14 декабря в восемь часов утра. Роковая дата, годовщина смерти принца Альберта… Отец словно звал к себе дочь в день своей памяти, и последними словами умирающей были: «Дорогой папа!»

Герцогство погрузилось в траур. Люди искренне переживали утрату, оплакивая неутомимую благодетельницу. Подлинный масштаб ее личности только теперь стал по-настоящему понятен подданным. С церковной кафедры пастор Зелл говорил о ней как об «истинной матери страны», благородной правительнице, образцовой супруге. «Это был дар божественного провидения нашей земли», – подытожил проповедник. Тем не менее гроб Великой герцогини, согласно ее воле, был покрыт британским флагом. До последних дней она считала себя прежде всего английской принцессой.

«Моя мама была одной из тех великих душ, – вспоминал позднее Эрнст Людвиг, – которая, несмотря на то, что она умерла молодой, достигла высокого уровня совершенства; и все леди, с которыми я говорил, отмечали, что они изменились под влиянием ее личности. Они стали более серьезны и научились развивать в себе внимание к страждущим». Элла унаследовала от матери много ценнейших качеств – трудолюбие, великодушие, общительность, любовь ко всему прекрасному. Но главное, отзывчивость, сострадание, соучастие в бедах и радостях народа. И еще, вместе с сестрой Алики переняла глубокие религиозные чувства, отличавшие Алису всю жизнь.

Людвиг похоронил жену в Розенхёэ, среди лужаек и деревьев красивого парка. Через несколько лет на одной из площадей Дармштадта, неподалеку от дома, где родилась принцесса Елизавета, местные жители за счет своих пожертвований возведут обелиск. Надпись на нем будет гласить: «Алисе – незабвенной Великой герцогине».

* * *

Прежнее счастье безвозвратно ушло, беспечная пора детства Эллы завершилась, резко перейдя в отмеченную сиротством юность. О несчастных внуках позаботилась королева Виктория, составившая подробную инструкцию о порядке их дальнейшего воспитания и написавшая детям о своей готовности стать для них новой матерью. Но если первое желание затем четко выполнялось овдовевшим Людвигом, гувернанткой, фрейлиной и нянями, то осуществление второго, зависящего лишь от самой Виктории, не имело реальной перспективы. Дети любили бабушку, а та, несомненно, питала к ним самые нежные чувства, еще более поразительные с учетом того, что прежде они никогда не проявлялись по отношению к ее собственным чадам. И все-таки королева оставалась монархом двадцать четыре часа в сутки, прагматичность всегда господствовала в ней над сердечностью, и той теплоты, что дарилась ею осиротевшим внучатам, не хватало для задуманного. Элла быстро почувствовала себя взрослой, самостоятельной, ответственной за младших. Переживая горе, она старалась хоть как-то смягчить его удар для других, прежде всего более слабых. Но слова утешения находила и для отца, и даже для бабушки.

Продолжились занятия с учителями, на которых согласно королевским указаниям должны были присутствовать приставленные к детям мисс Джексон или мадам Гранси. Тем же дамам вменялось в обязанность обращаться к Великому герцогу по всем вопросам воспитания, а также оберегать принца и принцесс от влияния других родственников, кроме их отца, немецкой бабушки и, разумеется, самой королевы. К прежним местам досуга прибавился уютный замок Вольфсгартен, унаследованный Людвигом вместе с престолом.

Периодически королева брала внуков к себе, в Англию, и те несколько месяцев, проведенных в шумном Лондоне, в великолепном Виндзоре или в живописном шотландском Балморале, были для Елизаветы счастливейшем временем. Нередко в летние месяцы она гостила в Осборне, где дышала морским воздухом и с удовольствием купалась. Элла хорошо знала и о том, что здесь состоялась свадьба ее родителей, и о том, что Осборн-Хаус был любимым домом бабушки. Теперь о былом счастье во дворце среди прочего напоминали две статуи, запечатлевшие дедушку Альберта в образе английского короля Эдуарда III, облаченного в рыцарские доспехи, и саму Викторию в образе его жены, доброй королевы Филлипы, заступившейся за поверженных врагов. И пусть это были изображения «по мотивам» давнего придворного маскарада, в них ясно читался образец супружеского союза. Он – бесстрашный, сильный и справедливый, она – верная, заботливая и милосердная.

Огромная Британия представлялась Елизавете полным контрастом милому, но такому захолустному Дармштадту – здесь чувствовалось дыхание еще малоизвестного мира, здесь кипела настоящая жизнь, пусть и не всегда ощутимая в королевских парках, где можно было весело резвиться. Правда, в личном быту мало что менялось – та же простота, та же расчетливость. Только если в Дармштадте они скорее обусловливались недостатком средств, не хватавших порой даже на постельное белье, то в Англии проистекали из протестантского культа самодостаточности. Починка одежды, штопка и вязание были давно освоены Эллой и никуда не исчезли из привычного распорядка.

Тем ярче и фантастичнее выглядела для нее картина официальной придворной жизни, когда приведенную в большой зал ее ставили рядом с многочисленными кузенами и кузинами, титулованными дядями и тетями, знатными лордами и леди, рыцарями Подвязки и кавалерами Бани, министрами и дипломатами. В нужный момент все это пышное общество благоговейно замирало и в распахнутых дверях появлялась Божией милостью Королева Великобритании и Ирландии, Императрица Индии и Защитница Веры. Одетая, как всегда, в черное в знак бесконечного траура по мужу, она медленно проходила мимо пестрой толпы, всем своим видом олицетворяя могущество державы, подчинившей себе пространство и время. Среди лиц, выражавших ей почтение, Елизавета замечала даму в неимоверно красивых драгоценностях, вызывавших вокруг завистливый шепот. Это была «тетя Мэри», герцогиня Эдинбургская, вторая невестка королевы. Ее гордый вид и ни с чем не сравнимые украшения объяснялись просто – герцогиня была дочерью русского царя. И в голове юной гессенской принцессы невольно возникало смутное представление о далекой таинственной России, лежавшей где-то в снегах и чем-то сильно пугавшей обитателей Туманного Альбиона.

Тогда на память приходили собственные впечатления: приезжавшая в Дармштадт царица, такая добрая, сердечная. И сопровождавший ее сын, так понравившийся «кузен Серж» – приятный юноша с тонкими чертами, безупречными манерами и серьезными знаниями, а еще с какой-то загадочной грустью в глазах – то ли от воспоминаний, то ли от предчувствий…

2. Избранник сердца

Пятый сын императора Александра II, Великий князь Сергей появился на свет в Царском Селе 29 апреля 1857 года, в понедельник четвертой недели по Пасхе. Был самый разгар весеннего пробуждения природы, ярко раскрасившей дворцовые парки. Но солнечные дни уже затемнялись порой первыми грозовыми тучами. В воздухе повисала напряженность, а в людей вселялось какое-то волнение, возрастающее с каждым раскатом грома…

Императорская чета проживала в своем любимом Зубовском флигеле, принадлежавшем ей со дня свадьбы. Каждый раз она переселялась сюда с большим удовольствием, находя здесь возможность для относительного уединения и тесной семейной жизни. Здесь же родилось трое из шестерых ее детей, чьи портреты украшали кабинет Государя в нижнем этаже. Печально, что первая девочка, Александра (Лина), умерла в семилетнем возрасте, но четверо сыновей и младшая дочь составляли истинное счастье родителей. Ныне в этом тихом уголке Большого дворца к ним должен был присоединиться новый малыш, и лейб-медик К. Гартман все чаще поднимался в бывшие покои Екатерины II, где жила императрица Мария Александровна.

Очередные роды, случившиеся на две недели раньше ожидаемого срока, прошли очень тяжело. Целые сутки императрица провела в муках, стойко перенося сильнейшие боли. Окружающие усердно молились о благополучном исходе, в изголовье Марии Александровны поставили икону Рождества Богородицы; Царские врата в придворных церквях, Знаменской и походной, открыли, как на Светлой седмице. Наконец в четверть девятого пополудни раздался первый крик младенца, и духовник Императорской семьи отец Василий Бажанов поспешил отслужить благодарственный молебен. Жителям столицы о радостном событии возвестил триста один пушечный выстрел.

Новорожденного окрестили в Духов день. В церковь его внесла на подушке статс-дама княгиня Е. Салтыкова. Восприемник – цесаревич Николай Александрович – с большим достоинством и умением исполнил обязанности крестного отца. Восприемницей стала Великая княгиня Екатерина Михайловна, племянница Николая I. По традиции были назначены и многочисленные почетные крестные, не присутствующие на обряде. Все прошло с подобающей торжественностью, немного нарушенной лишь громким криком младенца при погружении его в купель и миропомазании. Пронзительный голос малыша усилили и отразили своды и стены храма, с которых святые лики испытующе взирали на того, кто в эти минуты вместе с маленьким нательным крестиком принимал на себя тяжелейший крест судьбы.

Новый член Императорской Фамилии получил имя Сергей. Таким было желание родителей, посвятивших сына преподобному Сергию Радонежскому. Мальчик был их порфирородным первенцем (то есть первым ребенком, родившимся после восшествия отца на престол), а потому воспринимался как некий знак, как благословение свыше и по тайному обету царской четы еще до появления на свет был вверен молитвам святого игумена Русской земли.

Когда Сергею исполнилось три года, заботы о нем были поручены Анне Федоровне Тютчевой. Она уже проявила недюжинные педагогические способности при воспитании единственной дочери в Царской семье. Полученный при этом опыт помог ей со всей ответственностью и серьезностью взяться за новое поручение, а вскоре ее попечению доверят и родившегося в сентябре 1860 года Великого князя Павла – последнего ребенка Александра II. Рачительная и экономная, Тютчева оградила младших детей императора от излишеств, с большим тактом готовя их к будущему долгу и ответственности. В первые шесть месяцев расходы на Сергея она сократила вдвое, а оплату связанного с ним транспорта – почти в десять раз! И в дальнейшем мальчик должен был приучиться к скромности, терпимости, аккуратности. От воспитательницы он узнавал, как проявляются в жизни христианские добродетели, навсегда запомнив, что ни один человек не свободен от житейских трудностей. Однако главное значение воспитательной работы Тютчевой заключалось в привитии подопечным некоторых собственных убеждений. Дочь известного поэта, Анна Федоровна выросла в атмосфере его глубоко национальных и славянофильских идей. Многое она почерпнет и в московских кружках славянофилов, став активной проповедницей идеи особой исторической миссии России. Религия и мистицизм также являлись краеугольными камнями в ее взглядах на жизнь, политику, на сущность русского Монарха.

29 апреля 1864 года семилетнему Сергею был назначен наставник – флотский офицер, капитан-лейтенант Дмитрий Сергеевич Арсеньев. Представитель старинного дворянского рода, давшего Отечеству видных военных, ученых, администраторов и литераторов, а также связанного семейными узами с известными фамилиями (Меншиковых, Лермонтовых, Столыпиных), Дмитрий Сергеевич и сам был личностью незаурядной. Смелый, честный, высококультурный, он стремился привить воспитаннику большую любовь к родине, развивал в нем с юных лет понятие чести и, готовя его к исполнению долга, особое внимание обращал на вопросы нравственности. Вначале появление нового воспитателя испугало Сергея – мальчик решил, что теперь у него отнимут игрушки и лишат его привычных радостей. Особенно не хотелось расставаться с любимыми «мопсами» – фарфоровыми собачками, из которых составилось целое «общество». Но вскоре он успокоился, незнакомый офицер оказался совсем не страшным. Даже наоборот – читал вслух книжки, рассказывал интересные истории, объяснял непонятные вещи и вовсе не запрещал игры. Постепенно Сергей проникся к своему наставнику доверием и со временем искренне привязался к нему.

Они беседовали на самые разные темы, разбирая прочитанное или увиденное, однако главным в таких разговорах оставался вопрос об ответственности, лежащей на каждом человеке, и в особенности на сыне русского государя. Дмитрий Сергеевич объяснял, почему народ становится на колени при проездах царской фамилии, кого видят и почитают люди в лице Августейшей семьи и каковы должны быть поступки тех, кто имеет честь к ней принадлежать. Одновременно наставник придумывал педагогические приемы, с помощью которых стремился искоренить некоторые недостатки в характере воспитанника, в частности его упрямство. Так, однажды в комнате царевича появился кукольный театр, и в главном персонаже представлений, маленьком Ванечке, Сергей без труда узнавал самого себя. Заливаясь слезами стыда за свое недавнее поведение, юный зритель обещал незамедлительно исправиться.

О занятиях с Великим князем Арсеньев регулярно докладывал императрице. Для ее удобства он стал вести специальные дневники, знакомясь с которыми, Мария Александровна могла не только следить за воспитанием сына, но и принимать в нем более активное, чем позволял этикет, собственное участие. Словом, рекомендовавшая наставника Тютчева не ошиблась в выборе.

С наступлением совершеннолетия Сергея Александровича Арсеньев будет назначен его попечителем, что ознаменует новый шаг завершившего образование царевича в самостоятельную жизнь. Но этому этапу предшествовал весьма длительный период обучения, план которого, как принято, поручили составить воспитателю, а курсы читаемых наук определили приглашенные учителя. Из них в первую очередь необходимо обратить внимание на Константина Петровича Победоносцева, преподававшего Сергею энциклопедию права. Великий князь с детства хорошо знал и любил этого замечательного ученого и государственного деятеля, стойкого борца за упрочение национальных и религиозных устоев русского общества. К. П. Победоносцев преподавал в Царской семье с 1861 года, и среди его слушателей был будущий император Александр III, который положит многие заветы учителя в основу своей политики. Как и старший брат, Сергей с большой отзывчивостью воспринимал лекции мудрого правоведа, только теперь уроки проходили на фоне кипящей за окнами дворца политической жизни семидесятых годов с общественным раздражением на всех и на всё, с периодическими выстрелами и взрывами террористов. В этой раскаленной атмосфере начали выплавляться собственные политические взгляды царевича.

Когда же в 1880 году Победоносцев возглавит Святейший синод, Великий князь воспримет новое назначение учителя с радостью, а в двадцатипятилетнем руководстве Константином Петровичем делами Русской церкви увидит достойный пример несения тяжелого креста во имя торжества истины. Следуя тем же путем, Сергей Александрович всю жизнь будет помнить завет наставника, полученный в день своего совершеннолетия – никогда не забывать о высокой личной ответственности, о самопожертвовании. «Где всякий из граждан, частных людей, – наставлял Победоносцев, – не стесняет себя, как частный человек, там Вы обязаны себя ограничивать, потому что миллионы смотрят на Вас как на Великого князя, и со всяким словом и делом Вашим связаны честь, достоинство и нравственная сила Императорского Дома».

Сложные вопросы политэкономии Сергею преподавал Владимир Павлович Безобразов, видный экономист, публицист, педагог. Широко образованный специалист, академик, сторонник реформ и противник радикализма, он сумел увлечь Великого князя, казалось бы, скучными вопросами о производстве, распределении и стоимости продукта. Вместе с учителем Сергей Александрович стал посещать и так называемые «экономические обеды», игравшие роль своеобразного политического клуба. Заметим, что в отличие от бывавшего на тех же собраниях и познававшего механизм экономики цесаревича, Сергей не готовился к престолонаследию – его интерес к таким проблемам, вышедший за рамки ознакомительного обзора, можно объяснить лишь желанием как можно лучше узнать свое Отечество, через всесторонний сравнительный анализ понять, что такое Россия.

Поскольку традиция воспитания Великих князей уделяла особое внимание военным наукам, Сергей Александрович прослушал объемный цикл соответствующих лекций. С искусством стратегии и тактики его познакомили выдающиеся русские военные теоретики. Это Генрих Антонович Леер, профессор, автор крупных научных трудов, а также Михаил Иванович Драгомиров, золотой медалист Академии Генштаба, профессор, знаток устройства иностранных армий, сторонник развития в вооруженных силах нравственного фактора. Последний был преподавателем и двух старших братьев Сергея. Курс военной статистики прочитал профессор Николаевской академии Генштаба Павел Львович Лобко, секреты фортификации раскрыл Цезарь Антонович Кюи, выпускник инженерной академии, профессор, более прославившийся как талантливый композитор.

Важным аспектом образования было изучение иностранных языков. Помимо усвоения классической латыни Сергей в совершенстве овладел немецким, английским и французским. На последнем он легко и с удовольствием общался, а своего учителя, Льва Федоровича Лакоста, неизменно числил среди близких людей. В будущем этот умный и милый француз удостоится чести сопровождать Великого князя во время его сватовства, после чего, понравившись и Елизавете Федоровне, месье Лакост станет всегда желанным гостем в доме любимого ученика и его очаровательной супруги.

Конечно, в ходе обучения не были забыты словесность, чистописание, рисование, музыка, гимнастика, танцы и верховая езда. Однако вместе с учебой на Сергея вскоре легла и другая обязанность – как члену императорской фамилии ему надлежало принимать участие в официальных церемониях, присутствовать на парадах, совершать поездки с родителями, встречать посетителей. Здесь имелась своя наука. «Великому князю, – вспоминал один из учителей, – делалась специальная репетиция предстоящего приема. Ему объяснялась не только серьезность того, о чем будут просить или что будут говорить представляющие ся, но давались особые объяснения о том: каково социальное положение представляющихся, о чем следует примерно спросить или говорить с ними, – оттого представляющиеся уходили под впечатлением не только доступности и любезности князя, но и обширности его ознакомленности со всеми сторонами русской жизни». В таких случаях занятия, направленные как раз на эту «ознакомленность», приходилось прерывать, отчего порой страдало качество уроков.

Тем не менее Сергей учился хорошо и достаточно ровно, о чем свидетельствует его сохранившийся дневник – балльник за 1873–1874 годы. Но, как и любой учащийся, Великий князь по-разному воспринимал читаемые ему дисциплины. Абстрактные понятия, равно как и бездушные теоремы, не находили в нем отклика. Зато гуманитарные предметы, рисующие яркую картину жизни, увлекали по-настоящему. С особенным удовольствием он занимался русской историей, курс которой читал Константин Николаевич Бестужев-Рюмин. Выдающийся ученый отличался строгим критическим подходом ко многим теориям и течениям, убедительно доказывая жизненное значение для России самодержавной власти. В Царской семье его слушателями были и цесаревич Александр, и Великий князь Константин Константинович. Зимой 1876 года несколько лекций Сергею Александровичу прочитал корифей исторической науки Сергей Михайлович Соловьев, сделавший упор на освещении военных событий.

И все-таки именно К. Н. Бестужев-Рюмин развил в Сергее глубочайший интерес к родной старине. Видя, что Великий князь пытается добраться до самых истоков русской государственности, историк инициировал его поездку в северо-западные губернии, туда, «откуда есть пошла Русская земля». Руководить экспедицией, организованной в 1878 году, доверили графу Алексею Сергеевичу Уварову, крупному специалисту по археологии, недавно познакомившему с ней Великого князя. Ученый с радостью откликнулся на предложение. «Как отрадно видеть, – писал он Арсеньеву, – что ни шум, ни развлечения боевой жизни не могли изгладить из Его (Сергея Александровича. – Д. Г.) сердца… намерение изучать нашу дорогую родину в ее быте и памятниках. Такие серьезные направления в воззрениях молодого человека делают… Ему честь». И вот во всем своем древнем величии перед Сергеем предстали Новгород и Псков. Что за места! Святая София, Рюриково городище, Юрьев монастырь, суровый Псковский кремль. А какая природа, какие живописные просторы – сила, воспитавшая истинно русский дух! А какие имена приходят здесь на память: легендарный Рюрик, вещий Олег, святая равноапостольная Ольга, святой Александр Невский! Сергей увлеченно знакомится с историческими памятниками и даже включается в проводящиеся раскопки – в Изборске, в окрестностях Пскова, на берегу озера Ильмень.

На этом поприще он попробовал себя еще три года назад, когда посетил Уварова на раскопках в Крыму. Как же радовался тогда новичок первым своим находкам, первым открытиям! «Я, между прочим, нашел, – записал он в дневнике, – большое кольцо с отверстием, вероятно, на шею, выделанные раковинки и бронзовые бляхи и кольцо». Живой интерес Сергея Александровича к этой науке сохранится и в будущем: он будет внимательно следить за всеми достижениями в данной области, участвовать в работе Московского археологического общества, организовывать и финансировать научные раскопки. Восхищенный таким энтузиазмом Уваров назовет ученика «Великим князем от археологии».

Главной целью поездки на Северо-запад России было всестороннее знакомство со страной – с ее историей, географией, экономическим состоянием, с бытом русского народа. Вместе с Сергеем в путешествие отправился его брат Павел, а также кузены Константин и Дмитрий; сопровождала Великих князей небольшая группа ученых, дававших пояснения к увиденному. Для юных путешественников это было первое свидание с Отечеством – не «книжным», а реальным, живым. Еще недостаточно знакомым, но таким любимым. И оно постепенно открывалось перед ними самыми разными сторонами: величием древних соборов и мрачными тайнами Шлиссельбургской крепости, устройством ладожских каналов и мощностями производственных цехов Петрозаводска, очарованием бескрайних просторов и радостью встречающего народа. Огромное впечатление произвели знаменитые монастыри – Валаамский, Александро-Свирский, Кирилло-Белозерский.

С историческими местами Сергей встречался в тот раз не впервые. Осенью 1867 года Великий князь совершил небольшое заграничное путешествие, являющееся частью обучения царских детей. Вместе с ним отпустили его сестру Марию, но оба должны были ехать инкогнито в сопровождении Д. С. Арсеньева и графини А. А. Толстой. Их путь лежал в Константинополь, где среди пестрой турецкой действительности путешественники хотели разглядеть следы исчезнувшей Византии. И все же, какими бы удовольствиями ни манили к себе другие города и страны, с годами во всех маршрутах Сергея Александровича, не связанных с представительскими и служебными обязанностями или с посещением зарубежных родственников, будет прослеживаться его упорное стремление оказаться в духовных центрах христианства. Помимо Константинополя он побывает в Риме, совершит поездку в Грецию, дважды посетит Святую землю и увидит немало святоотеческих мест. Конечно, первым и наиболее посещаемым из них всегда оставалась Троице-Сергиева лавра. Вскоре близкое к ней значение приобретет в душе Великого князя Саввино-Сторожевский монастырь, традиционное место царского паломничества, где он впервые побывал четырехлетним мальчиком.

Другая, более памятная поездка состоялась в июне 1866 года. Туда, в древнюю обитель, основанную под Звенигородом преподобным Саввой, учеником святого Сергия Радонежского, его вместе с сестрой отпустила императрица. Дети только что вернулись из краткого паломничества в Новый Иерусалим и теперь спешили поклониться Звенигородскому чудотворцу, что было особенно важно в связи с недавними событиями: 4 апреля в Петербурге произошло покушение на императора. Как выяснится позднее, первое в целой череде. Благодарственные молебны в честь счастливого избавления Александра II от опасности со стороны злодеев прошли по всей России, но, несмотря на очевидное благоволение Небес, беспокойство императрицы за мужа долго не проходило. К тому же дата покушения совпала с годовщиной помолвки царственных супругов, и это, вызвав грустные размышления, омрачило праздник их серебряной свадьбы, состоявшийся через двенадцать дней после выстрела террориста.

Все эти переживания заставили императорскую чету провести целый месяц в подмосковном имении Ильинское, выкупленном государем для своей жены три года назад. Здесь Мария Александровна надеялась восстановить душевное спокойствие и, выбрав для богомолья детей Саввино-Сторожевский монастырь, возможно, хотела испросить у преподобного заступничество за мужа. Ведь святой Савва чудесным образом спас царя Алексея Михайловича от напавшего во время охоты медведя, а потому почитался как защитник Династии от внезапных опасностей. «Святому молитвеннику о Царях Богоизбранных», – будет написано на золоченой серебряной лампаде, принесенной позднее к мощам чудотворца Сергеем Александровичем и его супругой.

Даже не все понимая из происходящего вокруг, девятилетний Сергей хорошо чувствовал сложную политическую и семейную обстановку. И неудивительно, что совершенная в таких обстоятельствах поездка в обитель оставила в его душе очень глубокий след. Он начинает особо чтить преподобного Савву, ежедневно молится ему, как и своему покровителю – преподобному Сергию. Возможно, столь повышенное внимание к образу сторожевского подвижника Сергей проявляет и в связи с тем, что дата его собственного рождения приходилась на канун праздника перенесения мощей святого. Это давало надежду на особое предстательство Божьего угодника.

Благочестие и набожность Сергея Александровича уже в те годы замечали многие, а митрополит Филарет (Дроздов) специально интересовался духовным ростом царевича, рождение которого им было провидчески названо «знамением на благо». За два года до своей кончины, зимой 1865 года, встречая гостившего в Москве Великого князя, святитель был удивлен и обрадован сильным желанием восьмилетнего Сергея увидеть архиерейское богослужение в Кремле. По благословению митрополита оно было совершено викарием Леонидом в храме Чудова монастыря.

В данной связи необходимо сказать еще об одном наставнике Великого князя, Иване Васильевиче Рождественском. Известный как отец Иоанн, он был законоучителем царевича и, пожалуй, более других повлиял на его духовно-нравственное становление. Кристально честный, бескорыстный священник был очень любим в Царской семье, глубокое уважение ему оказывали самые важные особы. Однако их доверие никогда не могло заставить отца Иоанна пойти на нарушение принципиальных понятий. Так, в свое время он категорически отказался обвенчать втайне от императора Николая I его дочь Марию с графом Строгановым. Авторитетный, умный, мягкий, несмотря на огромное личное горе (И. В. Рождественский овдовел, а вскоре лишился детей), отец Иоанн многих притягивал к себе, а для Сергея стал настоящим духовным отцом. О высоком и житейском, о вечном и суетном они беседовали не только на исповеди или на занятиях по Закону Божию. Доверительный разговор мог продолжиться и во время досуга, когда батюшка приходил к Сергею просто как друг и подчас становился партнером в шахматной игре. А как приятно было получить его стихотворное поздравление и подумать об ответном знаке внимания! Память об отце Иоанне Великий князь будет хранить всю жизнь, а некоторые иконы и вещи, принадлежавшие наставнику, станут для него святынями.

* * *

Тепло родного дома, заботы родителей, любовь ближних. Но так ли безоблачно детство Сергея? Вот редкая семейная фотография: Александр II снялся со своими детьми. Сергею четыре года, он сидит на коленях у отца, настороженно глядя в объектив. Увы, построенная фотографом сцена далека от реальности – семья редко собирается вместе, а с младшими детьми император и подавно общается от случая к случаю. Такова плата за исключительно высокое положение русского самодержца, включающая и давление государственных забот, несомых каждый день, и требования строгого этикета. Немного повзрослев, сын воспринимал подобное положение как данность, понимая, что значит его отец для России, и искренне восхищаясь им. Однажды во время игры, когда потребовалось назвать самого любимого из всех знаменитых русских людей, Сергей, не задумываясь, сказал: «Папа».

Уже в свои первые сознательные годы Великий князь соприкасается с проводимой отцом политикой. Причем именно он, единственный из сыновей Александра II, становится очевидцем впечатляющих московских торжеств, ознаменовавших великую реформу 1861 года. 5 марта, в Прощеное воскресенье, в обеих столицах был обнародован подписанный императором 19 февраля Манифест об отмене крепостного права. Осуществилось долгожданное чаяние народа – Россия вступила в новую эпоху, открывавшую для нее необозримые перспективы. Еще не понимая всей значимости события, Сергей оказался в самом центре одного из величайших свершений русской истории. С восхищением маленький царевич наблюдал за ликованием людей, впитывая проявлявшееся повсюду чувство единства Государя и народа. Он восторгался своим отцом, образ которого осенялся поистине неземным ореолом. Однако то, что императорский венец – это, прежде всего, ни с чем не сравнимая ответственность и всепоглощающая работа, он начнет понимать уже вскоре, причем не только со слов воспитателей. Станет ясно и то, что высочайшая честь быть сыном Русского Монарха налагает на него самого соответствующий долг, следовать которому – цель и смысл жизни. Это Великий князь усвоит раз и навсегда.

Постепенно складывались убеждения, формировался характер. Однако если присмотреться к их истокам внимательнее, станет заметным большое влияние матери, чей образ всегда оставался для Сергея особенно чтимым. Он рос под ее постоянной опекой, ибо, несмотря на правила придворного этикета, отношения императрицы с младшими детьми были самыми близкими и доверительными. В этом, по выражению графини Толстой, «совершенно исключительном токе нежности» Сергею принадлежала наибольшая доля. Как уже отмечалось, Мария Александровна приняла непосредственное участие в воспитании Сергея и пользовалась любой возможностью, чтобы побыть с ним вместе: помогала сыну решать его житейские проблемы, всегда искренне радовалась его успехам. Он отвечал ей глубокой любовью, привязанностью и полным доверием. С возрастом Великий князь некоторыми чертами лица стал очень походить на мать, а приближенные к императрице люди отмечали, что даже почерк Сергея похож на материнский. Но более всего сын напоминал Марию Александровну своим душевным складом – точно так же проявлял смирение в тяжелых жизненных испытаниях, так же молчаливо переносил удары судьбы, так же одиноко чувствовал себя в окружающем мире.

Сергей боготворил ее всю жизнь. В детстве для маленького царевича не существовало более ужасного проступка, чем тот, что мог расстроить «дорогую Мама», а материнская похвала всегда представляла собой наилучшую из наград. Повзрослев, он сохранил эти чувства и старался как можно чаще доставлять матери радость. Когда же обстоятельства вынуждали их на время расстаться, Сергей постоянно думал о ней и первым же делом по возвращении спешил увидеть и утешить свою бесценную матушку.

Императрица не раз говорила о чувствительности и доброте ее дорогого Сережи. И хотя внешне она никак не выделяла его среди других детей, никто не сомневался, что в сердце Марии Александровны столь заботливый, чуткий и нежный сын занимает исключительное место. С годами их взаимная привязанность нисколько не ослабнет. Напротив, к концу жизни императрицы Сергей сделается для нее самым близким, самым любимым, самым родным. Он же окружит ее еще большим вниманием, а когда тяжелый недуг окончательно подорвет ее силы, трогательные заботы любимца, проводящего у постели больной матери все свободное время и с готовностью выполняющего обязанности няни, станут для Марии Александровны последней отрадой.

Потеряв обожаемую матушку, Сергей надолго лишится смысла жизни. И даже приглушающее боль время не сможет до конца примирить его с утратой – в каждую годовщину кончины матери он будет горячо молиться о ней, тяжело переживая постигшее его горе и мысленно возвращаясь в прошлое.

Происходившая из старинного рода гессен-дармштадтских герцогов дочь Людвига II Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария в шестнадцатилетнем возрасте прибыла в Россию как невеста наследника престола и, перейдя в православие 5 декабря 1840 года, стала Великой княгиней Марией Александровной. Через полгода влюбленные друг в друга с первой встречи цесаревич и принцесса обвенчались. Оказавшись в окружении самого роскошного европейского двора, попав в центр всеобщего внимания, юная цесаревна сразу почувствовала сильнейшее давление строгих дворцовых правил и утомительного этикета, следование которым было возведено Николаем I в абсолют. Постепенно привыкнув к такому порядку вещей, она, сделавшись императрицей, сама станет главной хранительницей норм и догм придворной жизни. Ее безоговорочно признают высшим авторитетом в вопросах нравственности и морали, а собственное безукоризненное поведение Марии Александровны превратится в эталон.

Уважение к таким понятиям, как честь, достоинство, чистота, благородство, она внушала и детям, подчеркивая, что в их положении внутреннее совершенство неразрывно с внешним поведением, олицетворяющим величие императорского дома. Позднее Александр III признавался: «Если есть что-то доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан единственно дорогой милой Мама… Мама постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говенью; своим примером и глубоко христианскою верою приучила нас любить и понимать христианскую веру, как она сама понимала. Благодаря Мама мы, все братья и Мари (сестра. – Д. Г.), сделались и остались истинными христианами и полюбили и веру и церковь. Сколько было разговоров самых разнообразных, задушевных; всегда Мама выслушивала спокойно, давала время все высказать и всегда находила, что ответить, успокоить, побранить, одобрить и всегда с возвышенной христианской точки зрения».

Много общавшаяся с императрицей А. Ф. Тютчева как-то заметила: «Она единственная из тех, кого я знаю, называет добро добром, а зло злом». И еще одно наблюдение того же автора, позволяющее увидеть те черты характера Марии Александровны, что со временем передадутся Сергею: «Кажется, будто она уходит в себя, в собственный внутренний мир, чтобы спастись от мира внешнего, чуждого ее душе».

Быстро усвоив язык и традиции своей новой родины, Мария Александровна стала настоящей патриоткой России. Она тратила огромные суммы на благотворительность, покровительствовала больницам, приютам, богадельням, институтам, гимназиям, училищам. Ее усилиями было положено начало новому этапу женского образования в России, а покровительство Марии Александровны только что учрежденному в стране Красному Кресту позволило организации быстро превратиться в крупную общественно-государственную структуру.

Православие же покорило ее целиком. Глубоко религиозная с детства, она всем сердцем полюбила русскую веру, явив собой образец благочестивой царицы. «Ее хорошо можно было себе представить, – вспоминала Тютчева, – под монашеским покрывалом, коленопреклоненной под сенью высоких готических сводов, объятую безмолвием, изнуренную постом, долгими созерцательными бдениями и продолжительными церковными службами, пышною торжественностью которых она бы с любовью руководила. Вот подходящая обстановка для этой души, чистой, сосредоточенной, неизменно устремленной ко всему божественному и священному…» Похожие высказывания о жене Александра II встречаются и у других мемуаристов, иногда прямо называющих эту женщину святой. Искренние порывы ее души проявились также в поездках на богомолье, в которые она брала с собой младших детей.

Старшие братья Сергея – Николай, Александр, Владимир и Алексей – составляли свой собственный кружок, куда «малышей», с которыми дружили, все-таки не допускали. Гораздо ближе были сестра Мария и младший брат Павел, последний ребенок Александра II, родившийся в 1860 году. С Сергеем они делили одну детскую комнату, вместе играли и гуляли. К обоим был приставлен в качестве воспитателя Дмитрий Арсеньев, по некоторым предметам они имели общих учителей. Несмотря на небольшую разницу в годах, Сергей всегда чувствовал себя старшим, а значит, ответственным за маленького Павла, или, как его называли в семье, Пица. Заботливость о брате будет проявляться и позднее, когда Павел станет взрослым и самостоятельным. Так, в начале восьмидесятых годов, после смерти родителей, Сергей постарается помочь Пицу перенести эту огромную беду, а спустя десятилетие окружит его трогательным участием и вниманием в связи со внезапным вдовством. Сам же Павел еще с детства привык видеть в Сергее серьезный авторитет. Он все время тянулся за ним и, как отмечали окружающие, находился под его абсолютным влиянием.

День в императорском дворце начинался для царевичей с посещения матери. После приветствия, поцелуев и расспросов о здоровье следовало рассказать ей о своих сегодняшних планах, и если помимо обычных повседневных дел предполагались какие-нибудь новые, нужно было получить ее (а иногда и отцовское) разрешение. Когда же намечалось развлечение в городе, характер такового тщательно проверялся воспитателем. Так, прежде чем вывезти Сергея в театр, Арсеньев наводил подробные справки о благопристойности спектакля и, только убедившись в этом, позволял Великому князю побывать на представлении. Подчеркнем, что такой порядок сохранялся вплоть до полного совершеннолетия воспитанника.

Занятия с учителями начинались в девять часов и после перерыва на завтрак и прогулку продолжались до шести часов вечера, когда во дворце подавали обед. Затем семья разделялась на своеобразные кружки, причем детей не допускали к досугу родителей. Только приглашение на чай позволяло вечером увидеть играющего в карты Папа и сидящую за рукоделием милую Мама, которая, не отрываясь от работы, слушала вместе с дамами какой-нибудь роман. Летом, когда выезжали в загородные дворцы, в распорядке появлялось едва заметное послабление – перед утренним кофе можно было погулять с отцом по Царскосельскому парку, а в два часа покататься вмести с ним в коляске. Те же радости дарила жизнь в подмосковном имении, к тому же там Сергея брали в гости к соседним помещикам. Но главная прелесть таких дней заключалась для него в общении с природой – среди романтических парков, зовущих к думам и грезам, среди бескрайних полей и лесов, поражающих своим величием, его душа обретала наслаждение. Дополниться оно могло лишь при посещении Ливадии, недавно приобретенного императором имения на южном берегу Крыма, где море, солнце и горы создавали еще один волшебный мир.

Среди немногочисленных друзей-ровесников у Сергея появился особый, самый доверенный, его двоюродный брат Константин. Сын Великого князя Константина Николаевича, видного политического деятеля и руководителя Военно-морского флота России, он был лишь на год моложе Сергея, круг их интересов во многом совпадал, но помимо схожести настроений и присущего обоим большого художественного вкуса юношей объединяло сильное религиозное чувство. Бог постоянно присутствовал в их мятущихся душах, помогая осмысливать и переносить испытания.

Тонкая, легкоранимая натура Константина, ее чувствительность и эмоциональность способствовали расцвету поэтического дара. В 1885 году выйдет первая книга его стихов, скрывающая автора под псевдонимом «К. Р.» (Константин Романов). В русской литературе появится еще один прекрасный лирик, и Сергей, всегда тянувшийся к художественному слову, не раз насладится сочинениями двоюродного брата – чудесными зарисовками пейзажей, дивными сонетами, облеченными в строфы молитвами. В лице чуткого родственника Сергей обретет единственного настоящего друга – ту столь необходимую ему отдушину, без которой он мучительно задыхался. Константину юноша доверит свои сомнения, переживания, страхи и в письмах кузену не раз назовет его своим исповедником. Ни с кем царевич не будет столь откровенен, когда придет пора тяжелых испытаний, никому не будет так благодарен за поддержку. «Знаешь ли, что я только тебе могу писать так – другой, может, и посмеялся бы надо мной, но в тебе, я знаю, что найду всегда отголосок всем моим чувствам, всем моим стремлениям, не только человеческим, но и духовным!» – сказано в письме 1879 года.

Время учебы подходило к концу, впереди ждала самостоятельная дорога, начинающаяся по семейной традиции с воинской службы. Летом 1876 года Сергей Александрович направляется в военный лагерь в Красном Селе, где приступает к обязанностям ротного командира. А следующей зимой начинает готовиться к самому ответственному моменту жизни – принятию присяги Государю и Отечеству. В свой двадцатый день рождения, в торжественной обстановке он произносит слова клятвы, определяющей весь его дальнейший путь, как честное служение, как исполнение предписанного долга.

* * *

Возможность с честью послужить России представилась сразу. Началась Русско-турецкая война за освобождение славянских народов на Балканах, и Сергей вместе с императором выехал на фронт, где стал очевидцем ярких баталий, а также свидетелем повседневных военных будней.

В Ращукском отряде цесаревича Александра Великий князь получил возможность более тесного общения со старшим братом, и оба они, казалось бы, хорошо знавшие друг друга, здесь, в неформальной военной обстановке, впервые обнаружили в своих взглядах на жизнь так много общего, близкого, схожего. Им открылось то, что принято называть родством душ, и это новое чувство искренне обрадовало. «Как я счастлив, – записывает Сергей в своем дневнике, – что за все это время я имел случай короче сойтись с Сашей – это большое счастье». Можно смело утверждать, что именно тогда между ними возникло то прочное взаимное доверие, которое они сохранят навсегда и которое будет иметь определяющее значение в дальнейшей службе Сергея.

12 октября 1877 года цесаревич доверил брату боевую разведку. Во главе небольшого отряда ему следовало выяснить расположение войск противника, с чем Сергей успешно справился, несмотря на свистевшие вокруг пули и летящие гранаты. За проявленное мужество Великий князь был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени, которым по праву гордился.

Война, конечно, повлияла на формирующийся характер Сергея, но, к счастью, не смогла его ожесточить. Она же усилила желание активной деятельности, возбудив юношеский задор Великого князя и доказав его готовность для серьезных дел. Тем мучительнее для него должен был ощущаться вынужденный пятилетний «простой» – в силу молодости Сергея император не спешил поручать ему что-либо ответственное. Мы же, воспользовавшись паузой, попробуем присмотреться к нашему герою повнимательнее.

Перед нами высокий, стройный, красивый юноша с правильными и тонкими чертами лица, выражение которого на людях обычно непроницаемо. Светло-серые глаза смотрят холодно и как будто отрешенно. Впервые увидев Сергея в 1879 году, его молодой двоюродный брат Александр Михайлович решил, что перед ним «сноб, который отталкивал всех скукой и презрением, написанным на его юном лице». Так считали многие. А между тем это была лишь маска, за которой скрывалась боль от давно происходившей в царской семье драмы и которая надежно защищала душевное одиночество Великого князя посреди чуждой ему обстановки.

В дворцовую жизнь он явно не вписывался, а привитые с детства устои и строгость полученного воспитания сформировали в нем некую неуверенность в себе. Он скованно держался за общим столом, не любя светскую болтовню, не принимал в ней участия, избегая тем самым и опасности сказать невпопад – однажды в детстве он попробовал шутить в гостях, зная, что это производит хорошее впечатление, но получил выговор от воспитателя за неуместность его острот.

Застенчивость Сергея будет порой проявляться даже в узком кругу знакомых лиц, особенно если те оказывались более сведущими в обсуждаемых при нем вопросах. Уже будучи московским генерал-губернатором, он посещал собрания Археологического общества, где обратил на себя внимание историка М. М. Богословского странной манерой вступать в дискуссию. Великий князь тихо обращался к председательствовавшей графине П. С. Уваровой, а та объявляла его мнение остальным. Такую стеснительность Богословский справедливо расценивает как одну из причин закрытости генерал-губернатора.

Внешняя красота Сергея Александровича приобрела новое звучание после того, как, отпустив усы и небольшую бороду, он стал походить на западноевропейских аристократов XVII века – благородных сеньоров, отважных идальго. Ему необыкновенно шли надеваемые на маскараде или домашнем спектакле костюмы и шляпы той романтической эпохи. И неудивительно: ведь ее идеалам соответствовали рыцарские качества души Сергея – верность, храбрость, милосердие. Вот только необходимого при этом отменного здоровья ему недоставало.

В детстве он рос живым и подвижным ребенком, но довольно быстро утомлялся. Педагоги также замечали его тонкую чувствительность, быструю возбудимость и впечатлительность. С ранних лет у него появились и какие-то проблемы с позвоночником. Болезнь приведет к необходимости носить корсет, отчего фигура Сергея стала выглядеть несколько скованной, а в движениях появилась резкость. Злые языки тут же воспользовались поводом посудачить об «ужимках» Великого князя, а постоянную прямоту его осанки и вовсе заклеймили как нарочитую надменность.

Не довольствуясь подобными инсинуациями, недоброжелатели позднее выдвинут тезис об интеллектуальной ограниченности Сергея Александровича, что уже не имело под собой вообще никакой почвы. На самом деле полученное им образование можно смело назвать блестящим. Более того, в последовавшие за войной годы он продолжал расширять свой кругозор: посещал научные собрания, много читал. «Он был удивительно начитанным и человеком очень высокой культуры», – отмечал его шурин, Великий герцог Гессенский Эрнест Людвиг. Иногда Сергей приглашал интересного собеседника к себе и вместе с гостями слушал познавательные лекции.

Как видим, Сергей не был человеком «не от мира сего», но его отношения с той жизнью, которая постоянно окружала, складывались непросто. С юных лет положение в обществе давало ему массу преимуществ, жизнь предлагала множество удовольствий, а блистательный Петербург был готов удовлетворить любую его прихоть. Однако то, что другим представлялось вершиной счастья, в глазах Великого князя выглядело пустым и ненужным. Нет, будучи молодым, он не отказывался от увеселений: посещал балы, праздники, светские вечера. Его часто тянуло в театр, и вместе со всеми он восхищался несравненным голосом Аделины Патти, звезды итальянской оперы, гастролировавшей в России. Зимой Сергея можно было встретить на катке Таврического сада, куда, сам увлекшись коньками, он постепенно заманил и товарищей. И вместе с тем во всех подобных развлечениях его душа не находила себе места. «Отчего я все чувствую так глубоко? Отчего я не таков, как все другие, не весел, как все? – сокрушался он в письме другу Константину. – Я до глупости углубляюсь во все и вижу иначе – мне самому совестно, что я до того старообразен и не могу быть как вся “золотая молодежь” весел и беспечен». Мир Сергея Александровича, не «старообразный», а высокоинтеллектуальный и глубоко духовный, наполняли совсем иные пристрастия – русская история, мировая культура, умные собеседники, познавательные книги.

Живой интерес Великого князя всегда вызывала художественная литература, в которой предпочтение отдавалось русской классике. Пушкин, Лермонтов, недавно скончавшийся Тютчев – вот его любимые авторы. С юношеских лет сохранилось и серьезное увлечение европейской поэзией, в первую очередь творчеством Данте Алигьери. Изучение английского языка способствовало более глубокому пониманию Сергеем драматургии Шекспира, а занятия немецким – восхищению стихами Гейне и Гёте. Из современников Великий князь высоко ценил Апухтина, Майкова, Фета. С последним он был лично знаком, сам же поэт, глубоко уважая Сергея Александровича, всегда считал за честь нанести Его Высочеству визит и с радостью подарил Августейшему читателю свой новый сборник «Вечерние огни». Заезжал к Великому князю, почтительно расписываясь в книге посетителей, и прозаик Иван Гончаров, с которым Сергея познакомил кузен Константин.

Сергей Александрович высоко ценил творчество Льва Толстого, с удовольствием прочитав «Севастопольские рассказы» и «Войну и мир». Но Толстой-проповедник вызывал у него раздражение: отрицание графом исторических русских ценностей, посягательство на Православную церковь, жесткая критика властей, будоражащая умы, – все это, по мнению Великого князя, играло на руку врагам России.

К произведениям другого властителя дум – Федора Михайловича Достоевского – Сергей относился с нескрываемым восхищением. В Царской семье он стал настоящим первооткрывателем писателя, рекомендуя его книги близким. Завораживающий мир героев, острота затрагиваемых автором проблем и поднимаемые им вопросы христианской морали волнуют душу юного Сергея. И вдруг настоящий подарок судьбы – он может встретиться и побеседовать с любимым писателем! Этим счастьем Великий князь был обязан своему наставнику, который в марте 1878 года обратился к Достоевскому с письменной просьбой провести беседу с младшими сыновьями императора. По мнению Арсеньева, такое общение способствовало бы дальнейшему нравственному совершенствованию Сергея и Павла Александровичей. Писатель принял приглашение, и Великий князь смог, наконец, познакомиться с автором «Белых ночей», «Идиота», «Бесов», «Преступления и наказания».

Спустя почти год они встретились вновь, и так же как в прошлый раз, за совместным обедом завязался серьезный разговор. Жена писателя вспоминала: «Свидание с Великими князьями произвело на Федора Михайловича самое благоприятное впечатление: он нашел, что они обладают добрым и недюжинным умом и умеют в споре отстаивать не только свои, иногда еще незрелые убеждения, но умеют с уважением относиться и к противоположным мнениям своих собеседников». Такая оценка со стороны классика многое значит.

Впечатления Сергея были незабываемые. К восторгу от творчества Достоевского добавилось очарование его личностью. В мастере слова и знатоке человеческих душ открылся замечательный собеседник, единомышленник, общаясь с которым можно было и лучше разобраться в себе, найти давно искомые ответы и получить новые поводы для размышлений.

А задумываться приходилось о многом. Кризис проводимого курса, теряемый контроль над ситуацией и на фоне всего этого возрастающая волна терроризма заставляли все чаще вспоминать о предостережениях писателя. Казалось, и впрямь из приоткрытых кем-то ворот преисподней вырвалась темная сила. Пули, кинжалы и динамит стали грозить отовсюду. Началась открытая охота на императора – попытки взорвать его поезд, выстрелы в царя на Дворцовой площади и, наконец, случившийся на глазах Сергея мощный взрыв в Зимнем дворце. Унылая, гнетущая атмосфера, воцарившаяся при дворе, усугублялась и другими причинами, постоянно терзающими сердце. Резко ухудшилось состояние здоровья императрицы. Туберкулез окончательно подточил ее силы, и теперь они поддерживались только молитвой и чутким отношением любящих детей. Сергей старался заходить к матери как можно чаще, успокаивал ее, отвлекал от мрачных мыслей, но бессилие перед неизбежным приводило его в отчаяние.

Душу Великого князя больно задевало и холодное, не заходящее дальше формальных приличий отношение к больной императрице со стороны Александра II. Сергей прекрасно знал причину такого невнимания – у отца давно появилась другая семья, но обладание этой тайной приносило лишь дополнительную боль. На запретную тему нельзя было разговаривать даже с близкими, а между тем пленившая сердце императора княжна Екатерина Долгорукая поселилась, как фрейлина, в Зимнем дворце. Прямо над покоями императрицы…

Государыня тихо скончалась ранним утром 22 мая 1880 года, через шесть дней в Петропавловском соборе состоялось погребение. «Бедный Сергей был бледнее своего белого кирасирского мундира, – отмечал его друг Константин, – у меня сердце болит, глядя на него». В последующие дни осиротевший и раздавленный горем сын часто заходил в спальню матери и подолгу сидел там в полном одиночестве. Он много и горячо молился, но боль утраты не отпускала, и терзаемый ею Сергей ходил, словно во сне. Эта рана так никогда и не зарубцуется, никогда полностью не заживет.

Перенесенный стресс на первых порах должна была смягчить длительная поездка в Италию, страну, культуру которой Сергей ценил особенно высоко. Ему представилась возможность воочию увидеть то, что давно интересовало: Флоренцию, наполненную шедеврами, восхитительную Венецию, залитый солнцем Неаполь и, наконец, Рим со следами его богатой истории, музеями Ватикана, древними святынями и веселым карнавалом. Но даже здесь, среди памятников Античности и Ренессанса, среди красот природы и шума бурлящей жизни, душевная травма заживала с трудом. И здесь же мир Великого князя опрокинулся, когда в середине дня 1 марта 1881 года пришло известие о цареубийстве.

Уже в Петербурге он напишет старому воспитателю Арсеньеву, делясь пережитым за последние дни: «Душа и сердце – всё, всё разбито и перевернуто. Все ужасные впечатления меня уничтожили… все подробности его кончины ужасны. Вся его одежда – одни клочки. Говорят, что вся лестница собственного подъезда и коридора была покрыта его кровью – целые лужи крови. Все эти ощущения невыносимо тяжелы! Для человеческого ума трудно все это переварить…» После похорон императора Сергей признается бывшему наставнику: «Я еще как в тумане, но совершенно раздавлен грустью… Да, тяжелый крест. Только была бы вера и надежда на свидание. Там, где нет печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная! Вернувшись домой, мною овладела такая тоска! Все кончено, только пустые комнаты да воспоминания о былой, счастливой семейной жизни… Сегодня сожгли ковер лестницы собственного подъезда, покрытый кровью государя! Спрашиваю себя, как можно все это пережить».

Эти настроения вернули Великого князя к мысли о паломничестве на Святую землю. В первую годовщину кончины матери он хотел помолиться о ее душе перед Гробом Господним, и незабвенный отец еще успел одобрить задуманное. Теперь молитвы вознесутся и о нем. Вместе с Сергеем в поездку отправился Павел, а по дороге к ним присоединился Константин. «Чистые, благие и святые души царевичей пленили меня», – скажет встретивший их в Иерусалиме начальник Русской духовной миссии архимандрит Антонин Капустин. Августейшие паломники посетили Вифлеем, побывали в древнем Иерихоне, совершили омовение в водах Иордана. Литургии перед Гробом Господним и панихида по дорогим родителям на Голгофе произвели на Сергея сильнейшее впечатление. И там же, на Святой земле, ему окончательно открылось понимание собственного жизненного пути, яснее стали мысли о ниспосланных испытаниях, об уготованном предназначении. «Конечно, – писала ему в Иерусалим А. Ф. Аксакова (Тютчева), – если Бог заставил Вас пройти через эту суровую школу страдания в том возрасте, когда в жизни обыкновенно знают только радости, сладостные мысли и беззаботность, – значит, он много спрашивает с Вашей души и призывает ее к серьезной задаче в жизни, и я молю Его, да укажет Он Вам ее и поможет выполнить, чтобы в самой Вашей скорби Вы нашли залог жизни в Боге».

3. Удивительный новый мир

В том черном для России 1881 году принцесса Гессенская Елизавета вместе с сестрой Викторией начала выезжать в свет. Ее сразу признали невероятной красавицей, заговорив о возможных брачных партиях. Тем более что у старшей сестры вскоре появился жених – ее дальний родственник, офицер Британского флота принц Людвиг Александр Баттенберг.

Наиболее серьезной кандидатурой для Эллы у бабушки-королевы был принц Фридрих Баденский. Однако этот замкнутый в себе и равнодушный к образованию молодой человек совсем не заинтересовал Елизавету.

Некоторое время знаки внимания уделял ей кронпринц Германии Вильгельм, считавший, что перед перспективой стать императрицей могучей европейской страны не устоит ни одна принцесса. Неизвестно, сделал ли он Елизавете официальное предложение, но его настойчивые ухаживания были заметны всем. Напрасный труд. Ничего кроме раздражения кузен Вили не вызывал. Грубый, вспыльчивый, высокомерный и слишком навязчивый, он добился лишь полного неприятия со стороны Эллы, затаив на нее долгую и страшную обиду.

Сердце юной красавицы давно принадлежало другому. Ее русский родственник, милый кузен Сергей год от года становился ей ближе, понятнее и роднее. Они знали друг друга давно, с самого детства Эллы. И каждая встреча приносила обоим теплые светлые чувства. Возможно, впервые они познакомились в далеком 1865 году, когда семилетний Сергей вместе с родителями остановился в гессенском замке Хайлигенберг. Семья Александра II возвращалась из Ниццы, где только что скончался старший сын императора, цесаревич Николай. Среди дармштадтских родственников императрицы в доме, скорее всего, оказалась и очаровательная кроха, которой не исполнилось и шести месяцев и которая была той самой малышкой Людвига и Алисы, что совсем недавно, только ожидаясь родителями, вызвала интерес русской родни. Так в тесном домашнем кругу радость одной семьи пересеклась с тяжелой утратой другой.

В последующие годы Сергей и Елизавета неоднократно виделись, когда Великий князь, сопровождая матушку, приезжал в Дармштадт. Там, беседуя с юной принцессой, он постепенно узнавал ее характер, интересы, вкусы. Непринужденная домашняя обстановка помогала им ближе сойтись, подружиться. Между ними, конечно, завязалась переписка, но, овдовев, Великая княгиня Елизавета Федоровна уничтожит все письменные свидетельства о их ранних взаимоотношениях – в эту сугубо личную историю не должны были проникать чужие взгляды…

Императрица Мария Александровна очень надеялась, что взаимное влечение Сергея и Елизаветы перерастет в большую любовь. Она не ошиблась, хотя на пути к желаемому не раз возникали трудности. Лишившись матери, Елизавета заметно замкнулась, а спустя пятнадцать месяцев такое же несчастье постигло Сергея. Но схожее горе сближает людей, полнее раскрывая их души; и когда Элла начинает выезжать в свет, она уже явно считает русского царевича своим суженым. Ее чувства не остались без ответа – красивая, добрая и чуткая девушка с возвышенной и отзывчивой душой пленила сердце Сергея Александровича. В одну из встреч молодые люди объяснились, после чего их родственники заговорили о свадьбе.

Однако пройдет еще целый год, прежде чем Сергей предпримет следующие шаги. Что же его останавливало? Выбор брата одобрил и поддержал император Александр III; сестра Сергея, герцогиня Эдинбургская Мария, была в восторге от намеченной партии и удивлялась возникшей паузе. Разгадка же скрывалась в понимании Сергеем своего сложного характера и давнем предпочтении одиночества среди столь чуждой светской жизни. Теперь к этим чувствам прибавлялся страх перед ответственностью за будущую супругу. Ведь вступив в брак, Великий князь будет вынужден ввести ее в скользкое придворное общество, подставляя тем самым под острие интриг и жернова молвы.

Сергей Александрович хорошо знал этот мирок, льстящий в глаза и злобно шепчущийся за спиной. Знал и всей душой ненавидел. Причем, не желая играть по правилам блестящего бомонда, он не только не скрывал своего презрения к царящей там двойной морали, но и демонстративно пренебрегал мнениями большого света. Подобное не прощалось. И ответная реакция не заставила себя ждать. По Петербургу поползли слухи о разгульном образе жизни Великого князя: говорили, что он пьянствует, развратничает и предается всевозможным грехам. Никаких конкретных фактов не приводилось, очевидцев не было, но постоянно муссируемая сплетня постепенно превращалась в аксиому. Не раз испытанное оружие – злые языки, которые, как известно, «страшнее пистолета», – сработало и на сей раз. Постарались профессионалы – тетушка Сергея, Великая княгиня Ольга Федоровна, чьи гостиные давно превратились в главный столичный цех по производству слухов, толков и уничижительных характеристик, генеральша А. Богданович, известная своими сплетнями всему Петербургу, и целый ряд более мелких интриганов. Горечью наполнены написанные тогда Сергеем строки об отсутствии в окружающем мире правды и о жестокости людей к тем, кто открывает им свое сердце.

Какого ангела в лице Елизаветы уготовили ему Небеса, он еще не ведал. Но, видимо, чувствовал в ней что-то близкое, родное, светлое. Окончательно решившись, он сделал 6 ноября 1883 года предложение своей любимой и, получив заветное «да», поспешил поделиться радостью с Государем: «Я счастлив и доволен, мне кажется иногда, что все это слишком хорошо и что я этого вовсе не достоин». Спустя три месяца Сергей приехал в Дармштадт для официальной помолвки, которая состоялась в Новом дворце. Великий князь преподнес невесте подарки: от императрицы изумительной красоты сапфировую брошь, а от себя громадный сапфир в виде подвески, бриллиантовую парюру (серьги и брошка), жемчужное ожерелье, сапфировый перстень, золотой веер, ротонду и муфту из соболей, соболью же шаль, крытую бархатом, сервизы и различные дамские мелочи. От имени императора жених вручил пожалованные Елизавете бриллиантовые знаки ордена Святой Екатерины. В свою очередь переполненная счастьем Элла подарила избраннику золотой перстень с двумя бриллиантами и сапфиром. Этот залог любви он до последней минуты жизни будет носить рядом с кольцом матери, полученным в день совершеннолетия.

Императрицу Марию Федоровну Элла поспешила письменно поблагодарить: «Дорогая Минни! Я в восторге от прелестной броши, которую ты мне прислала, и благодарю много раз. Спасибо и за телеграмму с теплым приветом, я действительно очень за нее благодарна. Как хорошо побыть здесь с Сержем. Он много рассказывал мне о том, как по-доброму ты интересуешься его жизнью, это так трогательно».

Официальная часть (с обязательными визитами, с парадным обедом и с балом, на котором танцевали непривычный вальс в три такта (прежде было два), а Элла впервые была с Екатерининской лентой) мало интересовала виновников события. Их наслаждение составили возможность побыть наедине друг с другом, детские воспоминания, связанные с этими местами, и весенняя природа, только вступившая в пору цветения. Молодой парой нельзя было не любоваться – оба красивые, застенчивые и, кажется, такие далекие от всего суетного, земного. Они познали горе, их души долго не находили отклика, но любовь исцелила израненные сердца, наполнив их покоем и счастьем. «Элла, если можно, еще красивее, – сообщает Сергей в письме младшему брату Павлу. – Мы с ней много сидим вместе; по утрам она в моей комнате, и я ее немного учу по-русски, что очень забавно, даже заставляю писать. Между прочим, учу ее словам: “Боже, царя храни”… Мы уже гуляем одни по всему Дармштадту».

Смахнув невольную слезу, Великий герцог Людвиг сообщил Александру III: «Я не колеблясь дал свое согласие, потому что знаю Сергея с детства, вижу его хорошие и приятные манеры и уверен, что он сделает мою дочь счастливой». Немецкая бабушка Эллы, принцесса Елизавета, также не скрывала радости и откровенно восхищалась Сергеем. А вот с бабушкой английской, королевой Викторией, знакомство жениха еще только предстояло.

Выбор внучки ее сильно озадачил. Русский? Это было странным уже само по себе, к тому же Виктория давно проявляла заметную русофобию. Отца Сергея, императора Александра II, она помнила со дня его первого приезда в Лондон еще молодым престолонаследником. Тогда он очень понравился юной королеве, но с годами отношение изменилось. Особенно острый конфликт наметился в 1874 году в связи со свадьбой ее второго сына, Альфреда, с дочерью Александра, Марией. О эти русские! Они настояли на венчании в Петербурге, они оставляли ее невестку православной, они отказались после помолвки представить ее королеве в Англии, предложив встречу в Германии, как на «нейтральной территории»! Что возомнил о себе этот царь? С заступившейся за него дочерью Алисой королева поссорилась, а когда свадебные торжества продолжились в Лондоне, Виктория с трудом выдержала протокол – присутствие Александра II раздражало ее так сильно, что она едва не покинула столицу до завершения праздника.

И вот новая напасть – русский жених для внучки! Правда, ни о ком другом Элла не хотела и слышать, так что постепенно королеве пришлось смириться с неизбежным. Собранная о Сергее информация характеризовала его только с положительной стороны, никаких препятствий для брака не было, а в том, что Елизавета счастлива, сомневаться не приходилось. «Я так рада, – писала она бабушке, – что Вы увидите Сергея, когда Вы приедете в следующем месяце, и надеюсь, что он произведет на Вас приятное впечатление. Все, кто его знает, любят его и говорят, что у него правдивый и благородный характер».

«Смотрины» состоялись в начале апреля 1884 года, накануне православной Пасхи. Решение внучки королева одобрила – Великий князь произвел на нее самое благоприятное впечатление. Свадьбу назначили на 3 июня, а европейской родне решили сообщить о радостном событии на другом семейном празднике, свадьбе сестры Елизаветы, принцессы Виктории. В тот день, 18 апреля, Элла принимала поздравления вслед за новобрачными, ощущая себя на седьмом небе. И тут разразился жуткий скандал.

Оказалось, что, пользуясь случаем, Великий герцог Людвиг и сам вступил в брак, тихо обвенчавшись со своей давней привязанностью Александрой де Колемин, бывшей женой русского дипломата при Гессенском дворе. От такой новости приехавшая в Дармштадт королева Виктория едва не потеряла способность соображать. Людвиг, безупречный вдовец, почти шесть лет так свято чтивший память бедной Алисы! И вот морганатический мезальянс в присутствии коронованных особ! Германский кайзер тут же решил покинуть Дармштадт, а королева, не желая видеть провинившегося зятя, послала к нему старшего сына с требованием немедленно развестись.

Елизавета сочувствовала отцу. Но и понимала всю опрометчивость его поступка в столь неподходящий момент. Что скажут об этом в Петербурге, как посмотрит русский император на дочь оскандалившегося герцога? К счастью, неприятную историю удалось замять, и все мысли Елизаветы вновь обратились к свадебным приготовлениям. Сергею она писала почти ежедневно, однажды порадовав его маленькой, самостоятельно составленной запиской на русском языке. Для дальнейшего обучения невесты такому важному предмету Великий князь подобрал и направил в Дармштадт специальную учительницу, Екатерину Шнейдер.

* * *

Наступили самые волнующие дни. Сопровождаемая отцом, сестрами и братом гессенская принцесса выехала на свою новую родину. По распоряжению жениха ее вагон на русской границе обильно украсили белыми цветами, меняемыми на каждой станции. По пути следования поезда невесту царского брата спешили встретить и поприветствовать сотни местных жителей во главе с начальством и духовенством, вокзалы расцветили гирляндами, всюду реяли национальные флаги.

Сергей отправился навстречу, волнуясь и вновь перебирая в уме детали предстоящего. Вдруг он спохватился – по прибытии Елизавету надо встречать с крестом и святой водой, пусть Государь, которому послана срочная телеграмма, позаботится об этом. Жених и невеста встретились на пограничной станции Вержболово (ныне литовский Вирбалис), где Елизавета впервые вступила на русскую землю. Впрочем, назвать это место Россией можно было лишь с определенных точек зрения. За окнами вагона ничего не поменялось, а Элле так хотелось поскорее увидеть страну своего дорогого Сержа. В середине дня 27 мая, в праздник Святой Троицы, поезд прибыл на станцию в Красном Селе, где высоконареченную невесту Сергея Александровича ожидали император с императрицей, после чего все вместе продолжили путь до Петергофа.

Там, на вокзале уже выстроился почетный караул от лейб-гвардии Конно-гренадерского полка. Съехались и приглашенные гости. Ожидаемый состав подошел в 5 часов 15 минут и был встречен исполнением гимна Германской империи. Дверь вагона открылась. «Она показалась рядом с императрицей, – записал свое первое впечатление о Елизавете Великий князь Константин Константинович, – и всех нас словно солнцем ослепило. Давно я не видывал подобной красоты. Она шла скромно, застенчиво, как сон, как мечта».

В открытых экипажах все отправились в Большой дворец. Элла едва скрывала восторг – фонтаны и каскады, золоченые статуи и дивные парки на морском берегу. Незнакомая страна предстала феерическим праздником, волшебной сказкой. И это было только началом!

Волшебство продолжилось в Петербурге, куда невеста прибыла 2 июня. На специально украшенном Николаевском вокзале ее встретили члены Императорской Фамилии и почетный караул от лейб-гвардии Преображенского полка во главе с командиром роты, Великим князем Сергеем Александровичем. После приветствий и представления новых лиц начался торжественный въезд в столицу, полюбоваться на который вышел, казалось, весь город. Зрелище и впрямь великолепно! В запряженной восьмеркой белых лошадей старинной золоченой карете, принадлежавшей еще императрице Елизавете Петровне, ехала прекрасная невеста царского брата. Рядом с ней, в знак особой чести, находилась императрица Мария Федоровна, а сам император верхом сопровождал карету возле правой дверцы. С левой стороны экипажа, также верхом, ехал высоконареченный жених, а следом гарцевало на конях пышное титулованное общество – русский наследник престола Николай, Великие князья, греческий король Георг I, Великий герцог Гессенский Людвиг и его сын… Великие княгини ехали в парадных каретах, за которыми в конном строю двигались гвардейские части. Салютовали орудия Петропавловской крепости и нескончаемое «ура» звучало со всех сторон.

Тридцать шесть минут двигался кортеж по залитому солнцем и расцвеченному флагами и гирляндами Невскому проспекту. Возле Аничкова моста Елизавета смогла увидеть свой новый дом, нарядный барочный дворец, выкупленный три месяца назад и теперь предназначенный для семьи Сергея Александровича. Но рассмотреть его подробнее пока не удалось – за окном кареты появились другие восхитительные картины: живописные набережные, высокая башня городской думы, колоннада Казанского собора, золотой шпиль Адмиралтейства. Неожиданно панорама изменилась, открывая вид на огромную Дворцовую площадь. Какое великолепие! У подъезда Зимнего дворца карета остановилась, и Елизавета с Сергеем вошли в главную Императорскую резиденцию, о чем жителей Петербурга известил пушечный залп. Отстояв молебен и побывав вечером на фамильном обеде у Александра III в Аничковом дворце, виновники торжества наконец-то смогли хоть немного отдохнуть.

Наутро все происходило по давно заведенному порядку. Волосы невесты уложили перед зеркалом императрицы Анны Иоанновны, украсив прическу диадемой жены Александра I. Среди драгоценностей ей следовало надеть тяжеленные серьги Екатерины Великой, поверх платья из серебряной парчи возложили отделанную горностаем малиновую мантию со шлейфом, а голову Елизаветы увенчали специально изготовленной короной с бриллиантами, взятыми с детского мундира императора Павла I. Жених по традиции был в парадной военной форме, при орденах и сабле. Лишь один его поступок не предусматривался протоколом – перед началом церемонии Сергей съездил в Петропавловский собор и помолился перед могилами родителей, чтобы «с их благословением идти под венец».

В час дня в Большой дворцовый храм принесли два образа – Спасителя и Федоровской Божией Матери, которыми накануне благословили жениха и невесту. От названия Богородичной иконы Елизавета получала необходимое ей в России отчество – Федоровна. Через двадцать минут начался Высочайший выход в церковь. По сторонам анфилады торжественную процессию встречали приглашенные лица свиты, придворные, иностранные принцы и дипломаты. В ряду гостей стояли и присланные королевой Викторией моряки, прибывшие на яхте со столь памятным Елизавете и таким многозначительным в этот день названием – «Осборн»…

В присутствии митрополита Исидора и членов Синода обряд венчания совершил протоиерей Иоанн (Янышев). Был праздник Всех Святых, что придавало церемонии особую значимость и налагало на брачующихся дополнительную ответственность. «Венчается раба Божия Елисавета рабу Божиему Сергию…» Горели свечи, исполнялись тропари и молитвы, попеременно менялись шаферы. У Сергея – братья Алексей, Павел, кузен Дмитрий и племянник, цесаревич Николай. У Елизаветы – ее брат Эрни, а также кузены жениха Михаил, Георгий и Петр. Стоя перед алтарем, жених и невеста обменялись кольцами с начертанной датой свадьбы и собственными именами, у нее – «Сергий», а у него – «Элла». «Господи Боже наш, славою и честию венчай их…»

Свершилось! После поздравлений и благодарностей все перешли в Александровский зал, где пастор Фрейфельт повторил обряд по лютеранским правилам. Затем последовал торжественный обед в сопровождении оркестра и хора Императорской оперы под руководством Э. Ф. Направника. Звучала прекрасная музыка, поднимались заздравные кубки, гремели за окнами залпы салюта. Вечером праздник завершился балом в Георгиевском зале. Под звуки полонеза его открыл Александр III, шествующий с Елизаветой, а следующую пару составили Сергей и императрица Мария. Веселье продолжалось до позднего вечера и закончилось отъездом новобрачных в их новый дом – Сергиевский дворец.

Несмотря на время (половина одиннадцатого), толпы горожан приветствовали молодоженов, проезжавших с царем и царицей по иллюминированному проспекту. Вот и приготовленное жилище. Здесь по русскому обычаю молодых должны встречать с иконой и хлебом-солью родители супруга, но он – сирота, и почетную обязанность исполнил его брат Владимир со своей женой. Герои дня едва не падали от усталости, однако им предстояло еще выдержать фамильный обед на тридцать шесть персон, прибывших в свадебном кортеже. «Мы весь день оставались в наших придворных или парадных платьях, – сообщала сестра Сергея Мария в письме детям, – пока после бала не поехали опять в золоченых каретах, вытянувшихся в процессию, в новый дворец дяди Сергея…» «На следующий день, – продолжала она, – Сергей и Элла отдали визиты всей семье, она чудесно выглядела в розовом платье и шляпке и с множеством своих прекрасных драгоценностей. Дядя Сергей и вся семья вручили ей милые подарки, а тетя Минни (императрица Мария Федоровна. – Д. Г.) роскошное приданое».

Счастливую пару чествовали и представители иностранных государств. Каждому надо было что-то сказать в ответ, и вслед за мужем Елизавета (как ни трудно ей самой) обратилась к китайскому дипломату по-русски, поскольку других иностранных языков тот не знал. С первых же шагов Великая княгиня старалась нигде не подводить супруга, в чем кроме внешних данных ей помогали живой ум и деликатность. «Она очаровывала своей красотой, подчеркнутой прелестным туалетом, – восхищалась в те дни бывшая фрейлина императрицы Марии Александровны Дарья Тютчева. – Что еще сильнее воздействует, чем ее красота, это очарование скромности, простоты, которое от нее исходит, ее задумчивый вид и чарующий взгляд, который она погружает в ваши глаза, когда она говорит с вами или слушает ваш ответ».

Но вот все церемонии завершились, и молодожены уехали в Москву. На Эллу она произвела ошеломляющее впечатление. Первопрестольная оказалась не похожей ни на что из виденного раньше. Средневековые крепостные стены, башни, хаотичная застройка, перемешавшая дворцы, монастыри, современные доходные дома, трактиры и магазины. И невероятное количество церквей. Непривычного вида, но очень притягательных. «Этот город такой красивый и чудесный, – сообщала Елизавета бабушке-королеве, – что я горю желанием зарисовать разные замечательные храмы. Но, конечно, для этого нет времени. Я должна сделать несколько фотографий, и когда я увижу Вас, я смогу их Вам объяснить».

То, что Москва – истинно русский город, национальный и духовный центр или сердце России, понималось без лишних слов. Точно так же Елизавета почувствовала всю сакральность и все значение для русских людей Троице-Сергиевой лавры, куда приехала с супругом, желавшим возблагодарить своего небесного покровителя. Еще ранее заметив, как он преображается во время молитвы и с каким благоговением прикладывается к образам, она, пусть пока и не принадлежа к его Церкви, не могла оставаться безучастной. К тому же вокруг молились сотни людей, иногда становящихся на колени. Выход из положения Елизавета нашла быстро. Чтобы не задевать чувства богомольцев, она стала делать перед иконами глубокие реверансы. Вслед за мужем Великая княгиня прикладывалась к кресту и даже целовала руку священнику, что не практиковалось в ее конфессии.

Остаток медового месяца молодожены провели в подмосковном Ильинском, доставшемся Сергею по наследству от матери. «Здесь так хорошо, что трудно описать, – признался он в письме другу, – а главное – быть с дорогой женой далеко от всех отвратительных дрязг придворной жизни». Элла нашла усадьбу восхитительной. Отдохнув на природе после всего недавно пережитого, Великая княгиня сосредоточилась на будущем. «Пусть Господь покажет мне путь, – написала она здесь королеве Виктории, – как всегда делать хорошее тем, кого я люблю, и как держаться правильного пути, и чтобы быть такой хорошей и простой, какой Вы и мама желали бы».

* * *

Как уже говорилось, в Петербурге чета поселилась в Сергиевском дворце, ранее носившем имя своих прежних хозяев – князей Белосельских-Белозерских (так же его именуют и сегодняшние путеводители). Рядом располагалось старинное Троице-Сергиево подворье, что было очень важно для Великого князя, а священники подворья приглашались им служить в его собственную домовую церковь Рождества Христова. Оформленная по желанию владельца в русском стиле, она была заново освящена в год его новоселья. Большое значение имела и близость к Аничкову дворцу (напротив, на другом берегу Фонтанки), где нередко жила Императорская семья. Другим фасадом дом выходил на Невский проспект, а угол здания смотрел на Аничков мост со знаменитыми конями К. Клодта. Что и говорить, дивное место!

Внутренние помещения были со вкусом выдержаны в стилях барокко и рококо. На площадке парадной лестницы (с монограммами Сергея Александровича на перилах) огромное изящное зеркало предлагало посетителю поправить туалет. Если приезжий попадал в столовую, то не мог не прийти в восторг от ее вида. Залитая светом, с ореховым потолком и инкрустированными ценной древесиной филенками, она отличалась уютом, а мозаичные панно – натюрморты придавали ей особенный шарм. В верхней части камина помещалось распятие.

Приглашенному в главный зал приходилось подняться в бельэтаж. В фойе его внимание сразу привлекали русские портреты XVIII века и картины итальянских художников. В самом же зале между арками и кариатидами размещалось множество больших зеркал, создающих причудливую игру света, особенно во время проводимых здесь балов. «Думаю, Ее Высочество достойна того, чтобы быть отраженной миллионы раз», – заметил хозяин в ответ на похвалу интерьера. Зеркала были и почти во всех апартаментах. В Белой гостиной они отличались самым пышным обрамлением, и здесь же, на боковых стенах, присутствовал другой знак внимания к хозяйке дома – портреты ее родителей, привезенные из Дармштадта.

Покои Великой княгини в стиле рококо напоминали гостиные загородных императорских дворцов. Наиболее торжественно смотрелась Малиновая зала с огромным угловым окном. Приемная Елизаветы выглядела скромнее – главными украшениями комнаты были позолоченная бронзовая люстра с фигурками ангелов и панно «Праздник Венеры» над камином. Живопись наполняла и кабинет Великой княгини, сильно отличавшийся от остальных помещений. Никакой парадности, никакого блеска, никаких причуд. На первый взгляд он даже удивлял какой-то хаотичностью, но при более внимательном рассмотрении в нем угадывался так называемый английский стиль, давно привычный и комфортный для Елизаветы. Глубокие мягкие кресла и диваны с обивкой разных цветов и рисунков, тяжелые портьеры, раскидистая пальма возле окна, ширмы, разные безделушки на письменном столе – все это при очевидной тесноте создавало неповторимый уют, в убранстве чувствовалось нечто домашнее и глубоко личное.

Задержимся здесь чуть подольше, ибо в деталях такого уголка можно порой увидеть то, что расскажет о его обитателях гораздо больше, чем всевозможные документы. Судя по всему, Элла еще во многом была привязана к старому окружению: викторианский дух чувствуется в обстановке, не давая полностью расстаться с минувшим. И вместе с тем элементы новой жизни постепенно проникали в ее мир, а собственное прошлое все теснее переплеталось с тем, что было памятно и дорого для «милого Сержа». Вот и наглядное подтверждение. На стене кабинета, среди прочих картин, выделяется одна, явно имеющая особое значение, ибо только к ней подведен кронштейн с лампой для вечерней подсветки. В чем же ее ценность? Может быть, это шедевр прославленного живописца с мировым именем? Или удачно приобретенное полотно модного художника, за которым гоняются заказчики?

Нет! Перед нами довольно скромный пейзаж Федора Васильева «Эриклик. Фонтан», написанный в окрестностях Ялты, где для больной императрицы Марии Александровны была создана небольшая «санатория». Сюда, в приют тишины и покоя, она приезжала, спасаясь от многочисленных гостей в Ливадии и стремясь найти среди полудикой природы столь желанное уединение. Сюда же так любил приходить и Сергей, чтобы почитать с милой матушкой книги, попить чай или погулять возле дома. Никогда не повторится это счастье, но пейзаж в комнате жены время от времени воскрешал те блаженные дни и помимо грусти дарил проникающую сквозь время поддержку. Представим себе, как в петербургских сумерках, зайдя к супруге, Сергей видел выхваченную из полумрака подсветкой частицу своей прошлой счастливой жизни… Залитые солнцем горы, голубая бухта, маленькая лужайка, клумба, фонтан. И на душе становилось лучше, чище. Такие эмоции, несомненно, были видны и приятны Елизавете, она понимала мужа, но это оставалось их маленькой семейной тайной, недоступной даже самым близким визитерам.

Принимать же гостей супругам доводилось часто. Родственников, сослуживцев Великого князя по полку, сановников, аристократов. Вопреки опасениям Сергея его жена быстро усвоила правила новой жизни. Роскошь двора, почести и светская суета, конечно, утомляли. Однако она не была склонна игнорировать условности окружавшего общества, не пренебрегала его нормами, не пряталась от испытующих взоров. Напротив, став русской Великой княгиней Елизаветой Федоровной, Элла с достоинством исполняла обязанности супруги царского брата, чем очень помогала мужу.

Круг многочисленных дел, прежде всего, требовал соблюдать правила придворной жизни. Блистать на балах, делать визиты, поздравлять и отвечать на поздравления, быть гостеприимной хозяйкой. Следовало помнить массу имен, титулов, должностей, дат предстоящих событий. На первых порах приходилось вникать и в детали туалетов – в чем надо появляться на том или другом мероприятии, какие цвета и фасоны сейчас приняты, где лучше заказать новые платья. Разобраться в «дамских» вопросах Елизавете помогала императрица.

Фамильные обеды в Аничковом дворце сменялись посещением Гатчины, где часто жил император и где у Сергея Александровича имелись собственные комнаты. За дипломатическими приемами и гвардейскими парадами следовали бесконечные праздники столичного света, самая мощная волна которых накрывала Петербург с наступлением Рождества и Нового года. Утром 1 января, облачившись в придворное платье со шлейфом, Елизавета Федоровна с кем-то из фрейлин выезжала в Зимний дворец. По окончании церковной службы, совершенной там для Царской семьи, ей надлежало объехать все великокняжеские дворцы, чтобы поздравить других великих княгинь, со многими из которых она только что виделась у Государя. Получалась бессмыслица, но ничего не поделать, таков обычай. Выходить из кареты не требовалось, специальный слуга, зайдя в дом, лишь докладывал, что «Ее Высочество заезжала поздравить». Вернувшись к себе, Елизавета Федоровна расписывалась на многочисленных поздравлениях и готовила карточки для дам, желающих ей представиться. Их было так много, что это занятие весьма утомляло.

Затем начинался сезон балов с его долгожданной кульминацией – большим придворным или императорским. К сиявшему в ночи Зимнему дворцу сотни карет подвозили все новых и новых гостей, достигавших иногда трех тысяч. В ослепительном свете люстр, отражаемом зеркалами, среди пальм и тропических растений, принесенных из оранжереи, сияли наряды и драгоценности дам, ордена и золотые эполеты мужчин. В Николаевском зале император с императрицей туром полонеза открывали танцы, продолжавшиеся до самого утра. Посетивший Петербург брат Елизаветы, герцог Эрнст Людвиг, описал свои впечатления от праздника в Зимнем дворце, предварительно отметив, что за четырнадцать дней побывал на пятнадцати балах. «Зал невероятно красив. На переднем плане, на эстраде, поставленный поперек стол императрицы, Великих княгинь, зарубежных послов и т. д. Стол весь в цветах, равно как и стена за ним. От него через весь зал – четыре ряда пальм. На стенах букеты цветов, а вокруг каждой пальмы круглый столик, заставленный цветами. За этими столиками сидели остальные гости и Великие князья с дамами. Император не сидел на одном месте, а ходил по залу. С него не сводили глаз слуги, и как только он хотел где-нибудь присесть, ему тотчас же подавали стул. Посидев и побеседовав какое-то время с застольным обществом, он уходил к другим гостям. Царь часто подсаживался к самым молодым. Так император мог играть роль настоящего хозяина».

В январе 1888 года в залах Зимнего дворца ощущалась весна – императрица Мария Федоровна придумала «зеленый» бал, символизирующий надежду. Дамы были в зеленых платьях всевозможных оттенков, из драгоценностей полагались только изумруды. Посещая традиционные «белые» балы, дававшиеся в честь молодых девушек, впервые выходящих в свет, Елизавета Федоровна вспоминала, как сама еще недавно делала робкие начальные шаги на таких же праздниках в Германии и в Англии. С тем, что предстало в Петербурге, они не шли ни в какое сравнение.

Но вот чего нигде и никогда прежде не случалось, так это балов «черных». Между тем именно таковой бал стал сенсацией петербургского зимнего сезона 1889 года. Первоначально праздник в Аничковом дворце планировался как самый обычный, но в разгар его подготовки пришло известие о самоубийстве австрийского престолонаследника, эрцгерцога Рудольфа. При всех европейских дворах объявили траур. В России поступили так же, однако императрица решила не отменять намеченный бал, вспомнив, как в Вене династия Габсбургов когда-то проигнорировала траур в Доме Романовых. Соединив, казалось бы, несоединимое, Мария Федоровна велела всем приглашенным дамам явиться на праздник …в черных платьях! Тот же цвет должны были иметь веера, длинные, по локоть, перчатки, башмачки. Картина получилась фантастичной, экзотической и завораживающей.

В половине десятого при «малом параде» во дворец приехал гостивший тогда в Петербурге гессенский герцог Людвиг, сопровождаемый дочерью Елизаветой и зятем Сергеем. В зале Элла была рада вновь увидеть своего брата Эрни, а вот приехавшая с отцом сестра Алики из-за легкой простуды не смогла присутствовать на столь необычном действе. Грянула музыка, бал начался. «Все дамы явились во всем черном, в бриллиантах и жемчугах, – вспоминал потом Эрни, – в белом зале с красными гардинами и стульями пестрели только мундиры. Зрелище было странное, но совершенно захватывающее». Элла с восхищением смотрела на отца, танцевавшего с императрицей. Как хорошо, что обе ее семьи так дружны!

С родственниками мужа она сошлась сразу. Александр III (Сергей называл его Сашей) относился к Елизавете с огромной теплотой, императрица Мария Федоровна (среди домашних – Минни) оказывала ей всевозможную поддержку и проявляла полное дружеское доверие. «Саша и Минни такие добрые, – рассказывала Великая княгиня в письме из Гатчины в Лондон, – и я провожу все последнее время с Минни. Утром мне дают уроки русского языка, потом, после завтрака, императрица приходит ко мне, и мы вместе пишем красками, потом выходим вместе, а после чая император читает – таким образом, время проходит очень приятно…»

Цесаревич Николай (для близких – Ники) был младше Елизаветы на четыре года, но рядом с ним Элла, как жена «дяди Сергея», ощущала себя старше. Ее отношение к престолонаследнику напоминало чувства к родному брату и маленьким сестрам, нуждавшимся в опеке после смерти матери. Николай виделся ей большим ребенком, требовавшим дополнительного наставничества с ее стороны, и одновременно, как ровесник, лучшим партнером на светских праздниках. Когда цесаревичу исполнилось двадцать лет, его совершеннолетие решили отметить костюмированным балом с менуэтом и гавотом. Готовились почти полгода. За разучивание старинных танцев взялось двенадцать пар, первую составили Николай и Елизавета. «Дражайший Ники! – писала в разгар репетиций прекрасная партнерша. – Высылаю мою фотографию… Как тебе и хотелось, я сижу на кушетке в менуэтной зале, думая о тебе и о тех прекрасных pas – очень надеюсь, что этой зимой мы сможем отрепетировать новые… Благослови тебя Господь. Желаю тебе счастливо провести время, иногда думая о твоей “преданной тете Элле”».

Наконец, 6 мая 1888 года результаты представили гостям во дворце Великого князя Владимира Александровича. Танцоры-мужчины были одеты «мушкетерами» и словно сошли со страниц романа Дюма. Дамы казались приехавшими из Версаля времен Марии Антуанетты – пудреные парики и платья в стиле рококо. Кстати, среди сохранившихся фотографий участников есть и снимок Николая с Елизаветой, изображающих свой танец. Иногда при публикациях в нем ошибочно видят разыгранную сцену из «Гамлета».

Младший брат Сергея, Павел, был очень милым юношей и воспринимался Эллой как собственный брат. Он часто навещал супругов в их петербургском доме, гостил у них и в подмосковном имении. Другой всегда желанный гость – кузен и давний друг мужа, Константин (Костя), приятный собеседник, талантливый поэт и музыкант. Из старшего поколения Царской семьи Елизавете больше всего нравился дядя Сергея, Великий князь Михаил Николаевич, добрый, интеллигентный и очень благосклонный к очаровательной жене племянника. Своей внимательностью он помогал ей почувствовать семейную теплоту в новых условиях жизни.

* * *

Служба Сергея Александровича в лейб-гвардии Преображенском полку налагала на его супругу дополнительные обязанности. Великий князь командовал первым батальоном и в праздник этого подразделения, в Николин день (6 декабря), приглашал к себе во дворец батальонных офицеров. Елизавете Федоровне надлежало быть хозяйкой вечера. Сослуживец Сергея Александровича и его будущий адъютант Джунковский позднее вспоминал: «Великая княгиня Елизавета Федоровна была очаровательна; она с таким вниманием со всеми разговаривала, так подкупала своей красотой, изяществом при удивительной скромности и простоте, что нельзя было на нее смотреть иначе, чем с восхищением». В 1887 году Сергею Александровичу было поручено возглавить Преображенский полк, и теперь его жена становилась, как тогда говорили, «первой полковой дамой». Для преображенцев это явилось дополнительной честью – Елизаветой Федоровной в полку гордились, всегда радуясь возможности увидеть ее на каком-нибудь событии. Самым ярким стал праздник в Офицерском собрании с приглашением Царской Фамилии и высшего общества. Съехалось до трехсот человек. Елизавета Федоровна радушно принимала гостей, позаботившись о подарках и цветах. Из Ниццы доставили массу сирени, анемонов, гвоздик, роз, фиалок. «Все дамы уезжали, прямо нагруженные цветами, – вспоминал очевидец. – Красиво было изумительно».

Будни проходили по обычному распорядку. В первой половине дня Елизавета, как правило, занималась перепиской. Около часа пополудни во дворце подавали завтрак, после чего Великая княгиня принимала дам. Посетительниц бывало человек пятнадцать – двадцать, а иногда и более. Прием растягивался на полтора часа, и с его завершением Елизавета Федоровна переодевалась для прогулки. Выезжая в город, она стремилась посетить уголок живой природы, но в Петербурге таких мест было очень мало. Чаще всего приезжала в Летний сад, где с удовольствием гуляла в любое время года. Зимой Елизавету Федоровну можно было встретить и в Таврическом саду. Там на пруду устраивался каток, привлекавший массу публики, включая самых титулованных особ, а вокруг сада заливалась беговая дорожка. Покататься на коньках сюда приезжала даже императрица Мария Федоровна, большая любительница такой забавы. Елизавета же находила здесь дополнительную возможность побыть на свежем воздухе, взбодрившись морозом и физической нагрузкой. Про необходимость закалки она помнила с детства.

Время от времени посещались модные магазины. В царстве тканей, шляпок и мелких безделушек Элла испытывала какое-то особенное чувство. Ей нравилось знакомиться с новинками, подолгу рассматривать товар, представляя, где и как такая вещь будет выглядеть лучше, прицениваться. Характерный для многих женщин интерес к покупкам усилился у нее неожиданно возникшей возможностью позволить себе самое дорогое, самое роскошное. После долгих лет самоограничения Елизавета словно пыталась наверстать упущенное. Заметив за собой такую слабость, она смутилась. Мужу призналась, что порой сама стыдится странной тяги к магазинам, но… ничего не может с собой поделать. Ему оставалось лишь улыбнуться – какая мелочь! В серьезности настоящего характера жены Сергей не сомневался.

Будничный досуг дополнялся чтением или рукоделием. Иногда он проводился вместе с императрицей, приглашавшей для совместного рисования, но чаще проходил дома. Здесь огромное наслаждение доставляла игра на фортепьяно. За рояль Элла садилась каждый день, особенно любя поиграть с партнером в четыре руки. Вечерами, если Сергей был свободен, они выезжали в театр.

Ежедневно, не менее двух часов, Елизавета занималась русским языком. Сохранилось семнадцать ученических тетрадей, говорящих о ее упорстве. Старательно и вдумчиво она переписывала стихи русских поэтов – А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. А. Фета. С удовольствием выводила пером лирические строки стихотворений в прозе И. С. Тургенева. Некоторые поэтические записи Элла почему-то обрывала, не закончив. Вероятно, еще сложные для восприятия образы не имело смысла воспроизводить чисто механически. Рядом с жемчужинами поэзии в тетрадях появлялись городские романсы, по заданию наставницы описывались впечатления от прошедшего дня, практиковались ответы на простые вопросы и формы обращений. Пробиваясь сквозь трудности, допуская поначалу массу ошибок и теряясь перед широтой русской речи, прилежная ученица не сдавалась, а на собственные огрехи смотрела с юмором. Отдавая тетрадь на очередную проверку своей учительнице Е. А. Шнейдер, сделала приписку: «Милая Екатерина, я надеюсь, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Заметив, что наставница начала допускать поблажки, Сергей взял дело в свои руки: чаще говорил с Эллой по-русски, диктовал ей тексты. Ученица старалась и была очень благодарна окружающим, которые, узнав о новых выученных ею словах, чаще вставляли их в разговоры. Через год Елизавета рискнула вступить с гостями в продолжительную беседу на русском языке, что супруг счел своим торжеством, однако занятия не прекратил и даже усилил.

Задания усложнялись, потребовалось знакомство с художественной литературой. Среди первых прочитанных книг оказались (видимо, по совету мужа) «Детство» и «Отрочество» Л. Н. Толстого. Сложнее было с чтением вслух. Элла не любила это занятие с детства, а теперь предпочитала слушать, как мастерски читает Сергей. Однако декламация улучшала навыки устной речи, так что выход надо было искать. Он нашелся в любительских домашних постановках, периодически устраивавшихся в компании Сергея Александровича. На шестом году обучения с подачи своей фрейлины Екатерины Козляниновой Елизавета решила сделать сюрприз и потому скрывала первые репетиции даже от супруга. Идея заключалась в представлении двух картин из «Евгения Онегина» Пушкина на сцене домашнего театра в Сергиевском дворце. Роль Татьяны поручалась Елизавете Федоровне, роль Евгения – цесаревичу Николаю. Когда «заговор» открылся, Великий князь придал начинанию более организованный характер, потребовав от участников настоящей работы. Сначала им следовало разыграть сцену в саду, когда Онегин дает холодную отповедь влюбленной девушке, а затем показать их последнее объяснение в доме генерала. Репетировали около двух недель. Сергей внимательно наблюдал за ходом подготовки – придирчиво оценивал игру, прося Николая говорить громче и увереннее, что-то поправлял, менял.

В образе пушкинской героини Елизавета выглядела прекрасно, к тому же, выучив текст, она проявила определенные способности актрисы, сумев передать характер и чувства доселе незнакомого ей персонажа. Конечно, в детстве, как и любой ребенок, Элла любила наряжаться, изображая то светскую даму, то индийскую царевну. Но уже тогда умение перевоплощаться и, что особенно важно, понимание драматургии обнаружились в ней, как в рассказчице. Усадив рядом брата и сестер, она с мастерской импровизацией развлекала их невероятными историями, иногда обрывавшимися на самом интересном месте. По воспоминаниям Эрнста Гессенского, сестра «могла с неподражаемым мимизмом рассказывать о разных происшествиях». И этот дар со временем позволит ей представать перед избранной публикой в разных сценических ролях, включая роль самой романтичной героини русской литературы.

Вечером 27 февраля 1890 года в присутствии только Царской семьи состоялся долгожданный показ, приуроченный ко дню рождения императора. «Поднялся занавес, – пишет в дневнике Великий князь Константин. – На сцене был садик со скамейкой; выбежала Элла, за ней вошел Николай. Оба были в костюмах начала нынешнего столетия и очень хорошо одеты. Цесаревич очень мило и четко произнес свой монолог: “Вы мне писали, не отпирайтесь!” Только в голосе его слышно было, что он очень робел. Затем сцена превратилась в комнату Татьяны. Элла с большим чувством говорила свой монолог. Нет еще 6 лет, что она в России, и уже появилась на сцене. В старину этого не было. Конечно, произношение ее выдавало, но выкупалось глубиною чувства в игре». Вскоре о спектакле узнали в высшем обществе, и по многочисленным просьбам представление пришлось повторить для более широкого круга зрителей.

* * *

В столичную жизнь Элла «вписалась» легко. Вместе с тем, подобно Сергею, она с огромным удовольствием будет проводить время за городом. Точнее, под Москвой. Впервые в свое имение супруг привез ее вскоре после свадьбы, предпочтя подмосковную усадьбу заграничному турне. Хотелось отдохнуть и, что называется, переключиться. Беспокоило лишь одно – как воспримет жена незнакомый ей мир.

Природа окружала ее с раннего детства и продолжала манить всегда; среди садов и водоемов, среди лугов и тенистых рощ она чувствовала себя легкой и свободной частицей прекрасного мира, а ее собственная красота еще больше подчеркивалась окружающей гармонией. Не случайно портретисты полюбят изображать Елизавету на фоне пейзажа, а Сергей, как заказчик, прекрасно поймет, насколько выигрышно, насколько верно такое сочетание. Но одно дело романтические берега Рейна, скалистые холмы Шотландии или большой парк Виндзора, и совсем другое – простая сельская местность в центре России. Как воспримет непривыкшая к подобным картинам Элла эту особенную красоту, как отнесется ко всему, что так притягивало здесь Сергея? Великий князь волновался напрасно. «Ужасно я рад, – писал он Александру III, – что жена, так же как и я, любит деревню и нисколько не тяготится; наоборот, она с грустью размышляет о той минуте, когда придется покинуть Ильинское». В своем подмосковном имении супруги походили на патриархальную помещичью семью. Казалось, мир за пределами окрестных деревень переставал для них существовать, а все внимание сосредоточивалось на хозяйстве и удобствах для гостей.

Усадьба Ильинское, известная с конца XVII века, сменила нескольких владельцев, в 1863 году став собственностью императрицы Марии Александровны. По завещанию матери этот дивный уголок перейдет к Сергею, став его любимым и постоянно манящим к себе местом, его маленькой Россией, его земным раем.

Двухэтажный деревянный барский дом стоял на высоком берегу Москвы-реки. С двух сторон к нему примыкали украшенные вазами террасы, ставшие своеобразными висячими садами. Западная переходила в пандус, вливавшийся в широкую липовую аллею. На парапете восточной стояла старинная мраморная статуя спящего Эрота. Сама же она вела к павильону, называвшемуся «Пойми меня» и заключавшему в себе баню и ванну. В главном доме обстановка была довольна простая: мебель начала XIX века – кресла, столы, комоды – главным образом из карельской березы с золоченым орнаментом. На стенах – множество гравюр с видами имения (особенно в зале с мебелью Гамбса) и любопытные карикатуры Теребенева на тему войны с Наполеоном. В некоторых комнатах красовались полотна И. К. Айвазовского.

Перед фасадом зеленела полукруглая лужайка, за которой начинались четыре липовые аллеи. Эта часть парка еще сохраняла черты регулярного французского сада, какая-то мраморная статуя – свидетель Екатерининского века – выглядывала из кустов разросшейся сирени. Конечно, усадьба имела служебные постройки, образующие каре, грот, выложенный белым камнем и снабженный двумя круглыми окошками по сторонам входа, лодочную пристань. Подстригавшиеся деревья и кусты образовывали сводчатые зеленые коридоры, по которым можно было пройти к парковым домикам с затейливыми названиями – «Миловид», «Приют для приятелей», «Кинь грусть», «Не чуй горе».

Ранним утром Сергей Александрович направлялся на ферму, где уже начиналась дойка дорогих, голландской породы, бежевых коров. Затем шел на конюшню: его лошади – арденские тяжеловозы – настоящая экзотика для России. Значительно позднее на основе этой бельгийской породы будут выведены русские тяжеловозные лошади, так что Великий князь в вопросах коневодства смотрел далеко вперед. Как, впрочем, и в птицеводстве, которому уделял повышенное внимание, заведя большой птичник и наняв специалиста по разведению пернатых. Он вообще хотел устроить в поместье все самым лучшим образом, и хотя Ильинское доходов не приносило, Сергей старался развернуть в нем большую хозяйственную деятельность: наставлял управляющих, проверял отчеты, счета. Так же он поступал и в столичном доме, но проблемы имения решал с несравнимо большим удовольствием.

После инспекции – утренний кофе на балконе, затем – занятия с женой русским языком. По окончании урока следовали верховая прогулка или лодочное катание, потом завтрак. День разгорался, снова маня на свежий воздух и предлагая многочисленные дары природы. Сергей очень любил рыбалку и порой долго просиживал с удочкой, обгорая на солнцепеке. Десятки пойманных ершей, пара щук и несколько крупных шелешперов составляли его обычный улов, а уж когда, зайдя в воду, он тащил невод, добычей мог стать и огромный судак. С еще большим удовольствием отправлялся он за грибами, часто беря с собой и жену. Переправившись на лодке через реку и пройдя широкий, дивно благоухающий луг, они попадали в лес. Великий князь был опытным грибником, так что возвращались супруги как минимум с двумя полными корзинами. В другие дни время до обеда посвящалось домашним делам, включавшим заботу о парке и цветниках. Часто посещали соседей, среди которых у Елизаветы появились первые русские подруги – графиня Александра Олсуфьева (ставшая ее гофмейстериной), Мария Васильчикова (давняя знакомая мужа), княгиня Зинаида Юсупова.

Своими впечатлениями Элла делилась с императрицей: «Должна написать тебе пару строк: рассказать, каким очаровательным я нашла этот дом… В среду едем к Эльстонам-Сумароковым (Юсуповым. – Д. Г.), там все женщины и мужчины будут в простых крестьянских костюмах ярких цветов. Мы с княгиней шьем себе наряды; она так добра, помогает мне кроить рубаху, что совсем не просто. Часто видимся с соседями, и все они такие милые люди, что я быстро освоилась. Мы много купаемся, это очень освежает, ведь погода стоит жаркая… Вчера нас посетил митрополит, был весьма любезен – сказал несколько слов благодарности по-немецки; я была тронута… С месяц назад, когда мы были у преподобного Сергия (в Троице-Сергиевой лавре. – Д. Г.), – я сказала ему “спасибо” по-русски…»

Иногда отправлялись в село. О земледельческом труде Сергей Александрович знал не понаслышке. Во время учебы он прошел практический курс полевых работ – пахал, сеял, собирал урожай – и, хорошо понимая тяготы крестьянской жизни, старался, по возможности, улучшить ее условия. Но для Елизаветы Федоровны здесь были сплошные открытия. Оказалось, что крестьяне – не беззаботные поселяне в «ярких рубашках», а серьезные люди, со своими проблемами и совсем непонятным укладом жизни. Так начались первые свидания Эллы с настоящей Россией – с ее народом, с ее бытом, с ее культурой. Ильинское, как и принадлежащее Сергею соседнее Усово не бедствовали, однако по сравнению с немецкими деревнями они казались просто нищими. Потрясала и трудоспособность крестьян, а низкий уровень их социальной защищенности вызывал оторопь. На некоторые проблемы Элла обратила внимание мужа. Великий князь согласился с ее оценкой медицинского обслуживания и выписал опытную акушерку для постоянной работы в округе. Отзывчивость хозяев Ильинского всегда будут вызывать и другие местные беды – если случался пожар или падеж скота, они старались щедро помочь пострадавшим.

Полуденный зной заставлял Сергея Александровича немного подремать в кресле. Отдав необходимые распоряжения, он становился недоступен, и если в такое время возникали неожиданные вопросы по хозяйству, прислуга логично обращалась за советом к Елизавете Федоровне, чем весьма ее подводила. Проснувшийся «помещик» бывал крайне недоволен – жена, по его мнению, не должна вмешиваться в непонятные ей дела даже при самых благих побуждениях, у каждого из супругов есть свои обязанности по дому и управлять имением может только один. С такими доводами Елизавета, в конце концов, соглашалась, прекрасно видя, что они направлены на ее же благо.

После обеда читали или музицировали. Часто играли в четыре руки, а если приезжали гости, то приглашали их к импровизации в восемь рук. Когда имение посетил известный пианист Р. В. Кюндигер, в свое время обучавший игре на фортепьяно Сергея Александровича и других царских родственников, а также преподававший в консерватории композитору П. И. Чайковскому, Елизавета воспользовалась случаем, чтобы улучшить свои музыкальные навыки. Но и просто поиграть в компании знакомых было всегда приятно. Распахивались выходящие в сад окна, и по окрестностям разносились чарующие мелодии Бетховена, Шуберта, Моцарта. Если же круг гостей ограничивался только близкими, хозяйка могла развлечь их игрой на губной гармошке и даже на балалайке. То-то было веселье!

С неменьшей радостью приезжие отправлялись бродить по парку. Под щебет птиц, под стрекотание и жужжание насекомых, под шум деревьев и всплески воды забывались все житейские проблемы. Дамы с белыми зонтиками, одни или в сопровождении кавалеров, гуляли по тенистым аллеям, сидели в беседках. Кто-то располагался на траве, кто-то бродил по берегу. Елизавета, взяв ракетки, предлагала составить ей партию в бадминтон, а других звала на «гигантские шаги» – модную забаву с канатами. Потом, развеселившись, все начинали играть в кошки-мышки или в горелки, бегали наперегонки, резвились как дети. В общую суматоху включался и хозяйский пес Шпунька, носившийся вокруг с веселым тявканьем. Жара тянула к реке. Старый пляж давно «захватили» коровы, так что купальня размещалась в малопригодном месте и вкупе с мелководьем не создавала комфорта для желающих освежиться. Но бодрящая прохлада воды компенсировала все неудобства. Снимала усталость, придавала новые силы на вечер.

Когда в доме появился фотоаппарат (подарок любимого брата), Сергей увлекся съемкой, а гости порой составляли перед объективом «живые картины», которые потом сами же и пародировали. Различные шутки и забавные розыгрыши вообще стали здесь неотъемлемой частью досуга, и следовало быть начеку, чтобы не вздрогнуть, ощутив при рукопожатии спрятанный в ладони кусочек льда или вдруг оторвав… протянутую кисть руки, оказавшуюся набитой песком перчаткой. Впрочем, это еще мелочи по сравнению со страшным призраком, который как-то вечером появился из-за кустов и перепугал всех непосвященных в тайну! Сколько же было смеха, когда выяснилось, что чудовище с пылающими глазами состоит из простыни и полого арбуза со свечой внутри.

Нагулявшись, компания спешила к столу, накрытому на террасе или прямо на лужайке перед домом. Гудел кипящий самовар, появлялась свежая выпечка, сверкало янтарем домашнее яблочное варенье. И настоящим сюрпризом в конце лета выглядела душистая лесная земляника из местной оранжереи. По заведенному здесь порядку чай всегда разливал хозяин, а его очаровательная супруга предлагала отведать то или иное угощение. Остаток вечера проводили, собравшись в одной из комнат, и если не было любительских репетиций какой-нибудь пьесы, просто отдыхали – читали, рисовали, играли в настольные игры. «Меня поразила, – вспоминал гостивший в имении Джунковский, – простота, с какой держали себя Их Высочества: с первого же вечера я не чувствовал никакого не только страха, но и какого-либо стеснения, все так было просто, семейно, никто не вставал, когда проходила Великая княгиня или Великий князь, совсем как в простом семейном доме, даже проще, чем в других аристократических домах».

В праздничные дни Сергей Александрович устраивал народные гулянья. У господского дома собиралась толпа крестьян с детьми, которых одаривали сладостями. По лотерейным билетам раздавались выигрыши: платки, байковые одеяла, ситец, самовары (самый ценный приз, получив который один крестьянин чуть не бросился целовать Великую княгиню), фарфоровые чайники и чашки, сапожный товар. Дети получали игрушки. На престольный праздник – в Ильин день – Великий князь открывал трехдневную деревенскую ярмарку. Вместе с женой обходил торговые ряды, как полагалось, приценивался и, только осмотрев, подобно бывалому покупателю, весь торг, делал покупки. Все приобретенное раздаривалось гостям и домашней прислуге.

В августе 1888 года имение брата посетил Александр III. Он приехал частным порядком, практически инкогнито, и несколько дней наслаждался уединенной жизнью. «Это была действительно чудная неделя, – отметит граф С. Д. Шереметев, – погода теплая, но не жаркая, настроение светлое, разговоры живые. Я любовался Государем, давно не видал я его таким благодушным, веселым… Сидя на широком балконе Ильинского, Государь наслаждался летним вечером, привольем заливных лугов, простором и тишиною. Все это он любил, как любил он и предания московские и охотно говорил о временах прошедших, стародавних». Младший сын императора, девятилетний Михаил, приехавший вместе с отцом, сразу же привязался к тете Элле. Они возились с собаками, вместе разбирали игрушки и сочиняли письма, а потом (о радость!) Елизавета привела под уздцы настоящего скакуна по кличке Борман и позволила своему «верному рыцарю» Мише покататься верхом.

Но какой бы гостеприимной ни была великокняжеская чета, Сергею и Елизавете временами хотелось пожить наедине друг с другом. «Я очень люблю гостей, – писал Великий князь доверенному Косте, – но все же слишком много времени отнимает – не успеваешь заняться, да и вообще я не люблю выходить из нашей тихой колеи, которую я так страстно люблю…» «Тихая колея», «большое блаженство», «блаженный сон» – так называл он время, проводимое с женой вдали от посторонних лиц. Когда выпадали такие дни, они уходили в лес, в поля, ища землянику или собирая васильки. Радовались маленьким открытиям, умилялись, когда Сергей нашел укрытое в траве гнездо с четырьмя птенцами. Случись эта находка не в первый год супружества, а позднее, она бы наверняка больно резанула души бездетной пары.

Да, у них не было детей. И, видимо, не могло быть, что сильно терзало Великого князя. «Должно быть не суждено нам иметь полного счастья на земле, – с горечью признавался он младшему брату, – если б я имел детей, то мне кажется, для меня был бы рай на нашей планете, но Господь именно этого не хочет – Его пути неисповедимы!» За семью брата переживал и Государь. «Бедный Сергей и Элла, – писал он жене в апреле 1892 года, – часто о них думаю; на всю жизнь лишены они этого великого утешения в жизни и великого благословения Господня». Но хотя данная тема больше никем не обсуждалась, многие подмечали невольно проявлявшиеся у Сергея Александровича отцовские чувства. Если гостившие в Ильинском привозили с собой детей, Великий князь хлопотал о их досуге и удобном размещении. Наблюдал за купанием малышей, а вечерами, заходя в спальню пожелать им спокойной ночи, заботливо поправлял сбившиеся одеяльца. Дочь его сестры, английская принцесса Мария (будущая королева Румынии), приводит любопытную подробность – по ее словам, дети заметно побаивались строгого «дядю Сергея», но вместе с тем все они безоговорочно признавали его своим любимцем. Красноречивая деталь, не правда ли?

Во всем остальном брак сложился удачно. Между супругами, безусловно, была большая любовь. Причем любовь полная, всеобъемлющая. Они старались не расставаться ни на один день, делили общую постель, были взаимно нежны и предупредительны на людях. Однако никакого афиширования своих чувств не допускали. Вышеупомянутая Мария Румынская, говоря о дяде и тете, отмечала, что «он относился к ней отчасти как школьный учитель». Другая племянница, Мария Павловна, выразилась точнее: «В их отношениях была какая-то сдержанная нежность, основанная на готовности тети согласиться с любым решением мужа по всем вопросам, большим или малым. Оба гордые и застенчивые, они редко показывали свои истинные чувства и никогда не искали чужого доверия». И все-таки человек близкий, понимающий и частично допускаемый в тот закрытый для всех мир мог порой узнать нечто большее. Гостивший в Ильинском Константин Константинович со свойственной ему поэтичностью записал в дневнике: «Не могу сказать, чтобы Сергей очень много сидел с ней (Елизаветой. – Д. Г.), но у них прелестные отношения… Мы с Сергеем вдвоем вышли погулять. Солнце садилось, освещая холодными, румяными лучами оголенную осеннюю природу и золотя желтые верхушки деревьев. Мы разговорились. Он рассказывал мне про свою жену, восхищался ею, хвалил ее; он ежечасно благодарит Бога за свое счастье. И мне становилось радостно за него и грустно за себя. Но я не завидовал ему – к чему завидовать: лучше радоваться радости ближнего».

* * *

Тем временем география поездок расширялась. Побывав в Крыму, Елизавета вспомнила Британию, поскольку горы напомнили ей далекую Шотландию, а побережье – с детства любимый Осборн. Новая родина оказалась чрезвычайно разнообразной, многоликой. И не только внешне. Элла уже начала ощущать пульс русской жизни, совсем непохожей на впечатления от Петербурга.

Важнейшую роль в этом постижении сыграли паломничества к святым местам. Но если увиденные поначалу Троице-Сергиева лавра, Саввино-Сторожевский монастырь возле Звенигорода и Новый Иерусалим на Истре находились рядом с Москвой, то поездка в Вышенскую пустынь, расположенную под Тамбовом, стала для Эллы первым посещением русской глубинки. «Полнейшей глуши», по словам Сергея. После Моршанска дорога, как таковая, вообще закончилась, и следующие девяносто восемь верст пришлось добираться по непролазной грязи. Остановились в имении Быкова Гора, принадлежавшем Э. Д. Нарышкину, который и пригласил Великокняжескую чету вместе с Великим князем Павлом посетить знаменитую обитель. Торжественной встречи в монастыре хотелось избежать, но архиепископ на ней настаивал, так что пришлось согласиться, заранее подчеркнув, что делается это исключительно ради народа. В те дни главной святыни обители, чудотворной иконы Богоматери Казанской Вышенской, в соборе не было – традиционным крестным ходом ее обносили по губернии. Но Августейшие паломники сподобятся приложиться к ней на обратном пути.

Элла никогда еще не видела столь пестрой людской толпы. Помимо русских среди встречавших у монастыря находились мордвины, яркими костюмами выделялись татары. При появлении великих князей весь народ пал на колени, склонившись до земли. Это было непривычно для Елизаветы, удивительно и трогательно. Чувства усиливались и незримым присутствием настоящего подвижника, епископа Феофана, давно жившего в монастыре затворником. О таких подвигах Элла могла знать лишь из книг по истории Церкви, не предполагая, что подобное возможно сегодня. И вот она совсем рядом с человеком, совершающим свой тяжелый спасительный путь! Конечно, в келью затворника попасть было нельзя, о присутствии высоких гостей его только известили, передав их фотографии. Однако реальность соприкосновения с подвижником ощутилась сразу и запомнилась навсегда.

Святой Феофан Затворник стал первым в целом сонме Божиих избранников, встреченных Елизаветой Федоровной в России. Их будущая слава оставалась пока неведомой, но их влияние на жизненный и духовный путь Великой княгини окажется глубочайшим.

4. В поисках истины

С конца XVIII века делами благотворительности в России озаботился Императорский Дом. Начало положила супруга Павла I, императрица Мария Федоровна, стоявшая у истоков Императорского Человеколюбивого общества, Повивального института и училища ордена Святой Екатерины. Она же стала главной начальницей над Петербургским и Московским воспитательными домами. Некоторые из этих дел продолжило специально созданное с ее кончиной «Ведомство учреждений императрицы Марии», состоявшее под покровительством Их Величеств.

Делами милосердия прославилась и невестка Марии Федоровны, Великая княгиня Елена Павловна, передавшая эстафету своей дочери Екатерине Михайловне. Опекая прежние учебные и медицинские заведения, Великая княгиня Екатерина Михайловна открывала и новые, создав, в частности, приют для больных детей в Ораниенбауме. Постепенно работа на социальном поприще стала неотъемлемой частью в обязанностях женщин Императорской Фамилии. Каждая из Великих княгинь состояла попечительницей или покровительницей тех или иных учреждений, занимающихся общественным призрением и воспитанием. Причем для некоторых из них это становилось важнейшим делом.

Приехав в Петербург, Елизавета Федоровна не могла не заметить результаты трудов своих новых родственниц. Так, тетушка ее мужа, Великая княгиня Александра Петровна, основала в столице Покровскую общину сестер милосердия, больницу, амбулаторию, отделение для девочек-сирот и училище фельдшериц. Матушка «милого Кости», Великая княгиня Александра Иосифовна озаботилась судьбой детей-бродяг и учредила Столичный совет детских приютов. Активно хлопотала и двоюродная сестра Сергея Александровича, Евгения Ольденбургская (урожденная Лейхтенбергская, дочь Великой княгини Марии Николаевны). Попечительствуя над женской гимназией и Максимилиановской больницей, она покровительствовала Дому Милосердия, основанному ее матерью, и сама создала на основе общины сестер милосердия Красного Креста общину святой Евгении.

Разумеется, Елизавета Федоровна не осталась в стороне. Тем более что дела милосердия были ей близки с самого детства. Под свое председательство Великая княгиня приняла Первый Санкт-Петербургский дамский комитет Российского общества Красного Креста, основанный графиней Е. Ф. Тизенгаузен. Следующие шаги будут сделаны немного позднее и уже в других условиях, а пока Елизавета пыталась окончательно освоиться в новой жизни, расставляя в ней приоритеты. Первенство всегда отдавалось супругу.

Сергей понимал брак как взаимное обязательство, как церковное таинство и, наконец, как личную тайну. Вот почему ни один из вышедших из-под его пера документов, где упоминается супруга, не содержал никаких нежных эпитетов в ее адрес. Они не для посторонних глаз, не для чужих ушей. Зато так часто в подобных записях (даже в дневниках) он употребляет по отношению к ней слово «жена». Слово простое, емкое, не требующее дополнений. Слово библейское.

Напротив, письма Елизаветы полны эмоций. «Мой дорогой Сергей», «милый Серж» – так она именует мужа, рассказывая о нем родственникам и друзьям. Обороты «мой Сергей», «мы с Сергеем» подчеркивают, что они с супругом – единое целое. Она всякий раз с беспокойством сообщает о его плохом самочувствии – простуде или сильном кашле. А заболев сама, пытается порой скрывать недомогание, чтобы лишний раз не тревожить возлюбленного. «Он будет мучиться, не выказывая своего волнения, – объясняла она графине Олсуфьевой, – но я-то вижу, он делается грустен, и я, конечно, буду мучиться; ненавижу скрытничать с ним, но ради его здоровья проявляю благоразумие. Он принимает все так близко к сердцу, и если я могу хоть немного его избавить от огорчений – как приятно облегчить ему жизнь».

Ей же Великая княгиня призналась и в своем решительном неприятии любой непочтительности к супругу среди светских болтунов: «Причины моего поведения никогда не изменятся в том, что касается моего мужа. Пусть я снисходительна, но если ему не оказывают должного внимания, я всегда буду сурова к таким людям, и я хочу, чтобы свет это знал… Жена может быть доброго и мягкого нрава и в то же время сурова и непреклонна, когда затрагивают ее мужа, которого она любит, уважает, которому полностью верит, зная, что он человек такой же верный и достойный восхищения, каков, я знаю, мой Серж».

Когда случались отъезды Великого князя по служебным делам и она не могла его сопровождать, почти ежедневно писала мужу письма. Большинство их, увы, не сохранились, но и те, что остались, а также посылаемые вдогонку телеграммы с пожеланиями доброго утра или доброй ночи, милыми фразами и обязательной припиской: «тысячи поцелуев» говорят о том, что Елизавета хотела постоянно ощущать его присутствие. Без него словно не было жизни. Потеряв любимого, она до последнего дня сохранит о нем самые нежные, трепетные воспоминания и всегда будет оценивать свои поступки с позиций Сергея – что бы он одобрил, а что – нет. «Надеюсь, – напишет она в 1910 году Николаю II, – Господь даст мне силы, чтоб никто не мог сказать, что я оказалась недостойной водительства такого истинно благородного мужа и настоящего христианина».

Для Великого князя жена стала самым дорогим человеком. Ей доверял он все свои радости и печали, рядом с ней находил утешение и покой. Иногда приходили сомнения – надо ли посвящать ее в то, что беспокоит и тревожит самого, не лучше ли оградить супругу от лишних волнений, от переживаний? Удержаться бывало трудно, практически невозможно. «У меня были всякие неприятности все это время и даже самого разнообразного свойства, – признается Сергей брату Павлу на десятом году своего брака, – терпишь, терпишь, да и прорвется. Уж жене-то я – faire grace de rien (ничего не умалчивая. – фр.) – иногда бы и следовало смолчать, но я не могу и говорю ей все: тут ничего не поделать». Что-то внутри удерживало от таких шагов, и оно же к ним подталкивало. И то и другое было проявлением любви, приносящей с собою весь спектр чувств, от бережного внимания до разделения душевных тягот. Та же любовь постепенно сближала чету и в их духовном росте, в их мировоззрении, в эстетическом развитии.

Елизавета все время тянулась за мужем, стараясь проникнуться его взглядами, ощущениями, интересами. «Два Сержа», – шутливо называла их императрица Мария Федоровна. Он с удовольствием становился наставником: подбирал книги, знакомил с произведениями искусства, открывал красоты русской природы. Как знаток, рассказывал о достопримечательностях Италии, когда они вместе путешествовали по этой восхищавшей Сергея стране. Беседовал об английской истории во время их представительской поездки в Лондон. Но, конечно, больше всего говорил о России – ее культуре, истории, традициях, религии.

Без преувеличения можно утверждать, что именно он, Сергей Александрович, стал создателем того изумительного образа Елизаветы Федоровны, который приводит нас сегодня в такой восторг. Великий князь поистине преобразил ее. И в первую очередь этому преображению способствовало глубокое благочестие Сергея, видя которое, его жена стремилась постичь русское православие. Супруг охотно и терпеливо объяснял непонятное для нее значение некоторых обрядов, обучал молитвам, знакомил с историей Церкви, совершал совместно с ней паломничества по святым местам.

Великая княгиня живо интересовалась работой мужа на посту председателя Императорского Православного Палестинского общества (ИППО) – организации, созданной в мае 1881 года при активном участии Сергея Александровича. Только что вернувшийся из поездки в Святую землю, он сразу горячо поддержал идею создания учреждения, которое помогало бы православию в Палестине и оказывало всемерное содействие русским паломникам. «Поистине скажу, – писал императору К. П. Победоносцев, увидевший первые плоды работы ИППО, – что в иерусалимском деле, имеющем для нас большую важность, только Палестинское общество принялось делать и делает настоящее дело, привлекая к себе сочувствие русского народа и добровольные пожертвования». Усилиями Великого князя разворачивалась огромная работа. «В служении благу Общества, – отмечал протоиерей Иоанн Восторгов, – сказались и высота задач и целей самого Общества, и высота души Августейшего его работника и созидателя».

Сергей Александрович мог долго рассказывать об Иерусалиме, но особенно оживлялся, излагая историю знаменитых раскопок на русском участке священного города. Их провели в 1883 году по инициативе и при финансовой поддержке Великого князя, пожертвовавшего тысячу рублей золотом. Результаты оказались сенсационными: труды подтвердили подлинность признанного места Голгофы; кроме того, исследователи открыли остатки древних городских стен и ворот времен земной жизни Спасителя. Это были так называемые Судные врата, через которые Он прошел с Крестом к месту Распятия. Совет Императорского Археологического общества согласился с правильностью выводов – стопа Христа могла коснуться обнаруженного археологами порога.

Так неожиданно в жизни Сергея Александровича вновь отчетливо прозвучала тема Крестного пути – та, что так часто обращала к себе его мысли, точно была определяющей в его собственной судьбе. Над священными руинами будет возведено русское подворье, причем Великий князь потребует не перемещать и не трогать при строительстве ни одного из раскрытых камней, а затем, преодолевая трудности, добьется сооружения здесь церкви во имя святого Александра Невского. Храм возле места Погребения и Воскресения Спасителя посвящался памяти брата. А неподалеку, на склоне Елеонской горы, в память о матери Сергея еще раньше начала возводиться прекрасная церковь Святой Марии Магдалины. Совместно с братьями Сергей финансировал работы по ее созданию (император пожертвовал 100 тысяч рублей, остальные – по 15 тысяч каждый), и ему же вместе с Павлом предстояло присутствовать на ее освящении.

С этой целью в сентябре 1888 года Сергей Александрович вновь отправился в Святую землю, на сей раз с женой. Их маршрут предполагал также посещение других мест Палестины, поездку в Сирию и Египет. А началось путешествие с паломничества к святыням Киева. «Какой красивый город и величественная река Днепр!» – восхищалась Елизавета. Помолившись в Киево-Печерской лавре, встретились с Великой княгиней Александрой Петровной. Той самой, что оставила в Петербурге большое наследие в делах благотворительности.

Сергей вряд ли посвятил жену в печальную историю «тети Саши», но до Елизаветы вполне могли доходить светские разговоры о том скандале, что несколько лет назад заставил Александру Петровну покинуть столицу. Ее муж, Великий князь Николай Николаевич, генерал-фельдмаршал и герой Русско-турецкой войны, так влюбился в одну балерину, что перестал на дух переносить законную супругу. Как профессиональный стратег, в целях обороны он перешел в наступление, голословно обвинил в измене жену и добился ее отъезда за границу. Вернувшись в Россию, Александра Петровна, страдающая от душевной раны и физического недуга (несчастный случай лишил ее возможности ходить), решила основать на купленном в Киеве участке монастырь и, удалившись от мира, посвятить себя молитвам и милосердному служению людям. Стойкость и смирение «тети Саши» поразили Елизавету Федоровну, а будущие труды родственницы в киевском Покровском монастыре, где откроются детский приют, хирургическая больница и амбулатория для бедных, станут одним из примеров при создании собственной Марфо-Мариинской обители.

Пожелав Александре Петровне Божией помощи в благом начинании, паломники направились в Одессу, погрузились на пароход «Кострома» и вскоре достигли Константинополя. Царьград, как называл его Сергей, встретил более чем радушно. Султан не скупился на любезности, награды, подарки. Елизавете Федоровне он показал свой гарем, а его дочь сыграла гостям на фортепьяно «Боже, Царя храни!». Однако больше всего обрадовала возможность приложиться к христианским святыням, в том числе к хранившимся у султана и никому ранее не открывавшимся.

Бесплатный фрагмент закончился.