Читать книгу: «Капкейки и Ловушка»

Name: Капкейки и Ловушка
Author: Дмитрий

Дмитрий

Шрифт:

Введение

КАПКЕЙКИ И ЛОВУШКА

Детективная серия «Бархатная крошка» — книга первая

[Дмитрий Ставьев]

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия являются либо плодом авторского воображения, либо использованы вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также реальными событиями случайно.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора — за исключением случаев цитирования в критических статьях и рецензиях.

«Капкейки и ловушка» — первая книга серии «Детективы Бархатной крошки».

Глава первая: Мука в пять утра

В 5:12 утра Оливер-Бэй принадлежал только чайкам и Лие Кларк.

Она отперла входную дверь пекарни, и колокольчик над ней издал свой единственный сонный звон. Следом ворвался холодный воздух — речная стынь, тот влажный, чуть металлический запах, которым Гудзон дышал перед рассветом, укрывая Мейн-стрит, точно одеялом, которое никто не просил.

Она щёлкнула выключателем у кассы. Подвесные светильники над прилавком загудели один за другим, тёплые и золотистые, вытесняя синюю тьму обратно за окна.

— Доброе утро, — сказала она в пустоту. Привычка есть привычка.

Ей всё же ответили.

Низкое, обиженное мяуканье донеслось из-за мешков с мукой у стены, и Барнаби развернулся, точно пушистый вопросительный знак, потягиваясь так, что когти зацепились за мешковину.

— Тебе не положено спать на муке.

Барнаби смерил её взглядом, полным того особого презрения, на которое способен только кот, вынужденный ждать завтрака. Он был огромный, серо-бурый, с кисточками на ушах, будто вышел прямиком из норвежской сказки и заблудился где-то в штате Нью-Йорк. Он спрыгнул на пол с глухим стуком, слишком тяжёлым для существа, претендующего на звание домашнего питомца, и, не впечатлённый всем этим утром, побрёл к своей миске, опустив хвост.

— Дай мне десять минут, — сказала ему Лия.

Вместо ответа он сел ей на ногу. Сообщение принято.

Она завязала фартук, закрутила волосы карандашом, который держала специально для этого, и взялась за работу.

Сначала мука. Она зачерпывала её мягкими горками, и та вспархивала облачком вокруг запястья, ловя свет, точно снег в стеклянном шаре. Потом масло — холодное, твёрдое, нарезанное кубиками на деревянной доске под мерный стук ножа. Она вмешивала его в муку кончиками пальцев, пока смесь не становилась рассыпчатой и бледной, как мокрый песок у кромки воды, — и тугой узел под рёбрами, поселившийся там с тех пор, как полтора года назад она бросила корпоративное право, слегка ослабевал.

Ни один зал суда никогда не пах так. Сначала ваниль — тёмная, с лёгким хмельным духом там, где она перелила лишку. Потом кардамон, тёплый и странный, смолотый этим же утром. А после, когда первый противень утренних булочек отправлялся в духовку, — тот особый запах масла, превращающегося во что-то даже лучше масла, наполняющий лавку от самого пола.

Шесть лет договорных споров и допросов свидетелей научили её читать комнату, полную лжецов. Но ничто из этого не научило её правильно ламинировать тесто, и в первый месяц по возвращении в Оливер-Бэй она сожгла три партии круассанов, прежде чем руки наконец вспомнили то, чему в детстве пыталась научить её бабушка — вполуха, больше увлечённая радио, чем скалкой. Она вспоминала бабушку почти каждое утро, в этой особой тишине пяти часов, и гадала, что старушка сказала бы о внучке, променявшей манхэттенскую контору на пекарню на том же берегу реки, где когда-то отказывалась учить хоть один рецепт.

Барнаби тем временем совершал обход. Какое-то время он инспектировал холодильную камеру, не убеждённый в правильности её температуры. Он смахнул венчик со стола — нарочно, она была почти уверена, — и, глядя, как тот падает, посмотрел на неё так, будто это она сделала что-то не так. Он попытался, и не сумел, целиком поместиться в пустой противень, сдался и устроился вместо этого в единственном кресле для посетителей у окна, куда падало первое солнце, мгновенно превратившись в украшение витрины.

К шести передние окна затуманились от жара духовок, и начали подтягиваться первые завсегдатаи — Хэнк Дюбуа с пристани, просоленный и молчаливый до второй чашки кофе; Марджори Тил, выгуливающая своего пожилого бигля, который ждал снаружи, потому что Барнаби однажды предельно ясно высказался насчёт биглей и не видел смысла повторяться.

— Булочки будут готовы через шесть минут, — сказала Лия Хэнку.

— Подожду. — Он всегда ждал. Он сидел за этим же столиком ещё с тех пор, как лавкой заправляла её бабушка.

— Как там пристань? — спросила Лия, пододвигая ему кофе без просьбы.

— Как обычно. Лодки текут, туристы скупятся на чаевые, и вечно кто-то пытается выкупить всю набережную у нас из-под носа. — Хэнк обхватил кружку обеими руками, будто требуя у неё тепла. — Кстати говоря. Слыхала про голосование по перезонированию?

— Наслышана более чем достаточно. — Лия протирала кофемашину, стараясь говорить легко. — Такое чувство, что об этом уже вся улица толкует — как о суставе в колене, который никак не оставят в покое.

— Этот тип скупает аренду на два квартала во все стороны. Кафе на Уотер-стрит закрылось в прошлом месяце как раз из-за него. Ты бы поосторожнее, Лия. — Хэнк сказал это без нажима, как говорил обычно — без всякой драмы, просто с плоской уверенностью человека, который на своём веку уже не раз видел, как меняется этот город. — Такие, как он, не останавливаются, пока их кто-нибудь не остановит.

Колокольчик над дверью звякнул снова в 6:20 — резче на этот раз, будто и сам почувствовал: что-то не так.

Ричард Харрингтон не столько входил в помещение, сколько проводил его аудит.

Он остановился прямо у входа в шерстяном пальто дороже, чем печь Лии, окидывая взглядом меловое меню, разномастную посуду, кота — с тем плоским, оценивающим выражением человека, который что-то считает в уме и недоволен тем, что цифры выходят маленькими.

— Мисс Кларк. — Он произнёс её имя так, будто подтверждал уже известный факт, который считал немного ниже своего достоинства.

— Мы открываемся в шесть тридцать, когда выставляем витрину, — сказала Лия, вытирая руки о фартук. — Кофе уже готов, если хотите подождать.

— Я здесь не за кофе.

Ложка Хэнка замерла в чашке. Взгляд Марджори метнулся от витрины к Харрингтону и там остался.

— Это здание, — сказал Харрингтон, — и четыре соседних скоро станут жилым комплексом «Хадсон-Лэндинг». Сорок квартир, частный выход к пристани, лаунж на крыше. — Он произнёс это так, как другие мужчины говорят о своих детях.

— Рада за вас, — сказала Лия. — Это здание не продаётся.

— Это необязательно. — Он улыбнулся, и улыбка совсем не коснулась глаз. — Голосование по перезонированию — через три недели. Как только прибрежную коммерческую зону переклассифицируют, ваша аренда будет стоить ровно столько, сколько я решу. Я просто оказываю вам любезность и сообщаю об этом лично, а не через заказное письмо.

Барнаби со своего кресла у окна издал звук, которого Лия никогда прежде от него не слышала в адрес человека — низкий, ровный и абсолютно недружелюбный.

— Даже вашему коту не нравится этот план, — сказала она.

Кто-то из ранних посетителей рассмеялся — быстро, испуганно, тем смехом, что вырывается прежде, чем человек успевает решить, позволительно ли смеяться.

Челюсть Харрингтона напряглась на полдюйма.

— Я навёл о вас справки, мисс Кларк. Шесть лет в престижной фирме в городе — и вы всё бросили, чтобы вмешивать масло в муку ради заработка. Я уважаю амбиции, даже те, что развиваются в обратную сторону. Но чувства не выигрывают голосования по зонированию. Деньги выигрывают, а у меня их значительно больше, чем у вас клиентов.

— Зато у меня есть то, чего нет у вас. — Лия говорила ровно, и старое судебное спокойствие само собой опустилось на неё, без всякого усилия. — У меня есть город, которому я действительно нравлюсь. Советую проверить, как это скажется на голосовании.

Что-то мелькнуло за невозмутимым лицом Харрингтона — не совсем гнев, но близко к нему, то особое раздражение человека, не привыкшего встречать ничего, кроме немедленного согласия.

— Приятного аппетита, мисс Кларк. Наслаждайтесь, пока есть кухня, где их печь.

Колокольчик звякнул снова у него за спиной, и лавка выдохнула.

Хэнк посмотрел на Лию поверх края кружки.

— Ну, — сказал он. — Это не к добру.

— Он весь лай и никакого укуса, — сказала Лия, хоть сама не вполне в это верила.

— Такие, как он, не лают, — сказал Хэнк. — Они молча покупают поводок.

Барнаби, убедившись, что угроза покинула помещение, снова свернулся в солнечном пятне и закрыл глаза, лишь раз дёрнув хвостом — единственный знак того, что кто-то в комнате всё ещё об этом думал.

Глава вторая: Благотворительный заказ

К вечеру пекарня превратилась в нечто совершенно иное.

Дневному свету больше не было места в «Бархатной крошке». Жалюзи опущены, передние огни погашены, и единственное сияние шло из кухни в глубине, где горели все конфорки, а воздух сделался густым и красновато-коричневым от какао. Лия включила радио потише — какая-то станция, что после наступления темноты крутила исключительно старые эстрадные хиты, — и шесть дюжин капкейков остывали ровными рядами на стальных стойках, точно очень вежливая армия.

— «Красный бархат номер девять», — сказала она, разбивая яйца одной рукой прямо в чашу миксера. — Эта партия завтра пойдёт в витрину. Остальное — на гала.

— Поняла. — Хлоя Беннетт стояла рядом у стойки, в одной руке кондитерский мешок, в другой — телефон.

Лия наняла Хлою весной — второкурсницу из колледжа, с быстрыми руками и ещё более быстрыми шутками, из тех девчонок, что с закрытыми глазами объяснят разницу между алкализованным и натуральным какао. Сегодня же она выглядела так, будто проглотила оголённый провод.

Её хвостик наполовину растрепался. Она то и дело поглядывала на тёмное окно над раковиной, будто ожидала увидеть в нём чьё-то лицо.

— Складывать или отсаживать? — спросила Лия.

— Отсаживать. Ага. Отсаживать — это хорошо.

Хлоя подхватила поднос с остывшими капкейками, и поднос соскользнул с её ладони, не успев она пройти и трёх шагов, — четыре кекса рухнули на плитку мягкими красными взрывами крошек и сливочно-сырного крема.

— Ой… нет, прости, мне так жаль…

— Эй. Дыши. — Лия присела рядом, сгребая испорченные капкейки в миску для отходов. — Мы сделали девяносто штук с запасом именно на такой случай. Никто не считает.

— Ладно. Да. — Руки Хлои слегка дрожали, пока она подбирала последние крошки. Телефон завибрировал на стойке экраном вниз, и она вздрогнула от звука, будто он выкрикнул её имя.

Она даже не взглянула на него. Именно это и зацепило внимание Лии — двадцатилетняя девчонка, оставляющая сообщение непрочитанным, пока телефон сам не затихнет.

— Хлоя. — Лия говорила легко, тем же тоном, каким когда-то успокаивала нервного свидетеля перед дачей показаний. — Ты сегодня какая-то дёрганая весь вечер. Дома всё в порядке? В колледже?

— Всё хорошо. — Ответ прозвучал слишком быстро, бойко и плоско, точно слой краски поверх чего-то другого. — Просто устала. Сессия. Ну, ты понимаешь.

— Сейчас июль.

— Летняя сессия. — Хлоя выдавила улыбку, не дотянувшую до глаз, схватила свежий кондитерский мешок и повернулась обратно к стойке так, будто на разговоре захлопнулась крышка.

Лия не стала настаивать. Она узнавала подобные захлопнутые двери — сама захлопывала их не раз, там, в городе, когда люди спрашивали, как она держится, а она отвечала «нормально» столько раз, что слово перестало что-либо значить.

И всё же она отложила это в памяти. Откладывать вещи в памяти — привычка, которую три года юриспруденции так и не выбили из неё до конца.

Остаток партии они доделали в чём-то вроде слаженного ритма — Лия отсаживала сливочно-сырный крем высокими глянцевыми завитками, Хлоя укладывала готовые кексы в белые коробки, выстеленные красной папиросной бумагой, и обе двигались по тесной кухне так, как двигаются люди, слишком часто работавшие бок о бок, чтобы телу требовалось участие головы, даже если голова витала где-то далеко.

Около восьми задняя дверь отозвалась знакомым, привычным стуком, и широкоплечий мужчина в забрызганной краской куртке впустил себя наполовину, так и не переступив порог до конца.

— Маркус. — Лия вытерла руки о фартук. — Тебе полагается расставлять столы в холле, а не пугать до полусмерти мою помощницу.

— Дорис прислала меня проверить количество для доставки. — Маркус Фелд держал единственную другую пекарню в Оливер-Бэй, достойную упоминания, — приземистую лавчонку в двух кварталах отсюда, специализирующуюся на пирогах, с которыми никто не спорил, — и за последний год они с Лией пришли к тому особому перемирию мелких городских конкурентов, которые на самом деле нравятся друг другу больше, чем им нравится побеждать. — А ещё — проверить, не сдалась ли ты наконец и не скажешь ли мне свою пропорцию сливочного сыра.

— Никогда.

— Когда-нибудь, Кларк. — Он усмехнулся, заглядывая мимо неё на коробки у двери. — Тридцать дюжин, верно? Я принесу свои пирожки с яблоками, так что постарайся не затмить меня своими капкейками слишком сильно.

— Обещаний не даю. — Лия невольно улыбнулась, несмотря на странное, гудящее напряжение, всё ещё сидевшее под рёбрами с самого утра. — Слышал, что Харрингтон заходил сюда в шесть двадцать и грозился выкупить моё здание прямо из-под меня?

Лёгкая усмешка Маркуса чуть погасла.

— Он подловил меня возле моей же лавки на прошлой неделе. Сказал почти то же самое. Этот тип с весны обнюхивает аренду на пол-улицы. — Он покачал головой. — Дорис говорит, у него в кармане весь городской совет, кроме старика Уитфилда, которого, кажется, купить нельзя — хоть какая-то радость.

— Хоть какая-то радость, — эхом отозвалась Лия, откладывая и это в памяти, пока ещё не зная, что оно ей понадобится.

Маркус ушёл, помахав на прощание и пообещав оставить ей пирожок, и кухня снова затихла — не считая радио и редких всхлипов Хлои, которые та каждый раз маскировала покашливанием, будто думала, что Лия не замечает.

К половине девятого тридцать дюжин капкейков были упакованы в дюжину коробок у задней двери, каждая — с золотой печатью «Бархатной крошки».

Стук в дверь, когда он раздался, всё равно заставил Хлою подскочить на полметра.

— Это просто доставка, — сказала Лия, уже направляясь к двери.

Дорис Фенвик стояла на заднем крыльце в ветровке с надписью «КОМИТЕТ ГАЛА-ВЕЧЕРА ОЛИВЕР-БЭЙ», отглаженной прямо на груди, с планшетом под мышкой, точно щитом. Она заведовала историческим обществом, летней концертной серией и, по её собственным словам, примерно сорока процентами всех благотворительных мероприятий города.

— Тридцать дюжин, верно? — сказала Дорис, уже пересчитывая коробки ручкой.

— Тридцать дюжин «красного бархата», сливочно-сырный крем, без орехов. — Лия помогала грузить их по две штуки в фургон комитета. Холодный воздух с воды пробирал сквозь ещё не остывшие от кухонного жара рукава. — Передай Маркусу в холле, что до шести завтра их нужно держать в холодильнике.

— Передам дословно. — Дорис замерла с коробкой на бедре, заглядывая мимо Лии в кухню, где Хлоя с подозрительным усердием протирала и без того чистую стойку. — Там у вас всё в порядке?

— У Хлои сессия, нервы, — сказала Лия, что было правдой, насколько это вообще можно было назвать правдой.

Дорис издала короткий понимающий звук и не стала давить.

— Ну что ж. Скажи ей, что гала — в субботу, а не завтра. Время ещё есть. — Она закинула последнюю коробку. — Спасибо, Лия. Правда. Полгорода съест твои капкейки раньше, чем услышит речь мэра, и, честно говоря, это лучшая половина вечера. Кстати, ты слышала — Харрингтон придёт? Купил столик в этом году. Впервые. Я чуть не подавилась чаем, когда его ассистентка позвонила подтвердить.

— Чудесно, — сухо сказала Лия.

— Вот и я о том же. — Дорис забралась в фургон, коротко махнула через лобовое стекло и выехала в темноту; задние огни почти сразу проглотил туман, ползущий с реки в конце квартала.

Внутри Хлоя уже надевала куртку, сумка на одном плече, ключи наготове ещё до того, как Лия закрыла за собой дверь.

— Сама доберёшься? — спросила Лия.

— Да. Всё хорошо. Спасибо, Лия. — Мгновение спустя Хлоя уже была за дверью, колокольчик звякнул один раз, кроссовки быстро застучали по тротуару — быстрее обычного, подумала Лия, хотя, может, дело было просто в холоде.

Лия постояла немного в пустой кухне, выключая конфорки, дотирая последние стойки; запах какао и ванили оседал во что-то более тёплое и давнее — запах наконец завершённого дня.

Барнаби появился из своего укрытия и уселся у задней двери, обвив хвостом лапы, уставившись на стекло так, будто там снаружи было на что смотреть.

— Там ничего нет, драматург.

Он не двинулся с места.

Она погасила свет, поставила на сигнализацию и вышла в ночь. Туман наполз с Гудзона, пока она не смотрела, — густой, низкий, превращающий уличные фонари в мягкие жёлтые пятна и укутывающий весь город тишиной. Где-то у пристани дважды прозвонил буёк, приглушённо и далеко.

Лия плотнее запахнула пальто и заперла дверь, ключ повернулся с привычным, надёжным щелчком.

Это должно было ощущаться как конец обычного дня.

Не ощущалось.

Она не смогла бы объяснить почему — ничего ведь не случилось, правда, просто нервная студентка, мужчина, грозящий выкупить её здание, и фургон, полный капкейков, — но тревога сидела под рёбрами всю дорогу домой, тихая и настойчивая, точно город так и не выдохнул задержанное дыхание.

Глава третья: Сирены в ночи

Лия проснулась от красного и синего.

Свет медленно пульсировал по потолку спальни, скользя по пятну сырости в форме Флориды, по трещине у светильника, которую она всё собиралась заделать, — красный, потом синий, потом темнота, потом снова красный, ровно, как чужое сердцебиение.

Несколько секунд она просто лежала, уверенная, что ей это снится. Потом звук догнал свет. Сирены, не одна, где-то со стороны воды, приглушённые и странные — такими всё становилось, стоило гудзонскому туману заползти по-настоящему.

Она села. Часы показывали 2:34.

Стук раздался прежде, чем она нашла халат. Не вежливый стук — кулаком, тяжело, три раза, тем стуком, что означает: человек по ту сторону уже знает, что вы дома.

Барнаби проснулся раньше, чем она дошла до лестницы, — тёмный силуэт скатился с изножья кровати, уши прижаты, и уже спускался вниз впереди неё, будто сам собирался открывать дверь.

Она включила свет на крыльце и распахнула дверь навстречу стене холодного влажного воздуха — и Деклану Вэнсу, стоящему в этой стене.

За минувший год она подала ему добрую сотню черничных маффинов — всегда один и тот же заказ, всегда ровно в семь утра, всегда с той же слегка удивлённой улыбкой, будто хороший кофе был для него до сих пор в новинку. Она знала точную форму его плеч под форменной курткой. Но она не знала, как он выглядит, стоя на её крыльце в половине третьего утра, в плаще, потемневшем от сырости на плечах, с уже вынутым жетоном и лицом, какого она никогда прежде у него не видела.

«Усталый» — не то слово. Под усталостью крылось что-то ещё — что-то вроде нежелания, как у человека, идущего к двери, которую он уже заранее не хочет открывать.

— Лия. — Голос у него был хриплым по краям. — Мне нужно, чтобы ты оделась и поехала со мной.

— Деклан, это… который час, что происходит…

— Ричард Харрингтон мёртв.

Слова прозвучали странно, слишком плоско и слишком внезапно — так всегда бывает с дурными новостями, прежде чем мозг успевает их осмыслить.

— Что?

— Сегодня вечером. На гала-вечере. — Он глянул мимо неё, в тёплую темноту прихожей, будто предпочёл бы смотреть куда угодно, только не туда. — Он рухнул за банкетным столом. Врачи скорой работали двадцать минут. Не спасли.

Барнаби к этому моменту уже добрался до ботинок Деклана и вёл собственное расследование, уткнувшись носом и методично продвигаясь от пятки к носку. Каким бы ни оказался его вывод, тот ему не понравился. В груди у кота зародился низкий звук — не совсем рычание, скорее вердикт.

— Не сейчас, дружище, — пробормотала Лия, отодвигая его ногой, хотя всё её тело вдруг сделалось странно лёгким и далёким, будто она наблюдала за происходящим со стороны, на пару шагов левее себя самой.

Бесплатный фрагмент закончился.