Читать книгу: «Глухой манифест»

Предисловие

«...нам было велено воздвигнуть храм на границе,

разделяющей чистое множество волн и нечистое множество людей...»

Уильям Батлер Йейтс. Rosa Alchemica

Трагизм

Ребенком я знатно пугал родителей. Мог среди игры или другого увлекательного занятия уставиться на стену или замереть. И наоборот, мог забыть, что я, например, иду, и вовремя не остановиться перед неким препятствием. Мог оборвать фразу на полуслове и резко замолчать; или не замолчать, а продолжить тянуть гласную букву, словно завис. Казалось, что я отпускал вожжи контроля, ненадолго, секунд на пять. Родители думали, что у меня какой-то синдром. Возможно — дефицит внимания. Что там модно сейчас? Наверняка, они надеялись, что мелкий «выправится». Но со мной было все в порядке. По крайней мере по части физиологии. Просто я начинал ощущать трагизм жизни, проблему времени и материи, аспекты их природы. Не полноценно, конечно, но основную постановку проблематики — точно. Не лучший момент, чтобы ожидать от меня стереотипного поведения ребенка. В такие минуты игра и чья-то анимационная-увеселительная болтовня на «детском» наречии переставали меня интересовать. С одной стороны, меня еще не научили перекладывать ответственность за несовершенство материи на близких людей и окружение. С другой стороны, я еще не мог эстетизировать рефлексию по поводу несовершенства мира, романтизировать проблематику бытия. А то бы зависал элегантнее, с сигаретой на балконе и слушая медленную музыку, где ударов сорок-шестьдесят в минуту. Бедные родители.

Впрочем, период этот был недолгим. Начался он года в три, вместе с первыми устойчивыми воспоминаниями, а закончился лет в пять, когда я худо-бедно научился притворяться нормальным: отыгрываться на родных или романтизировать такие моменты — «выправился». Как вы понимаете, имеет место некоторая спекуляция про «три года». Воспоминания — штука тонкая, тем более детские. Но я интерполировал свои ощущения на более или менее сложившуюся статистику по воспоминаниям. Обработал реперные точки времени: переезд из коммуналки в двухкомнатную квартиру, походы к врачам, где имели место уколы, укус собаки и другие значимые события. Думаю, что уже до пяти лет понял жизнь, как трагичную штуку. Но, на тот момент, еще не уяснил, что мне с этим делать. Трагизм, конечно, ввожу тут, как рефлексию на столкновение с несовершенством тварного.

Что же это были за ситуации такие, которые толкали к осознанию трагизма? Хотя бы те, когда что-то ценное отбирают еще «недокусанным». Все говорят про слух, цвет и обоняние. Но челюсть — тончайший прибор для регистрации тактильных ощущений. Само слово «тактильность» — тщедушно. Укус позволяет оценить объем, плотность, фактуру, хрупкость, гладкость, абразивность, ковкость, тягучесть материи. Уверен, из людей, которым разрешали в детстве кусать все подряд, получаются высококлассные специалисты по сопромату. Необходимо понимать, что, забирая у ребенка игрушку изо рта, вы лишаете его целого измерения — редуцируете мир. Ребенок, кстати, не глуп, и, как бы ни капризничал, осознает, что вы печетесь о его благе. Данный случай — удачный пример того, откуда берется трагизм.

Иной раз машинка или платьице — это простой каприз. А иной раз — знакомство с относительностью целостности, собственности и, в конечном итоге, относительностью сознания. Таких непростых моментов в жизни ребенка по тысяче на день.

Лучше всего помню то разочарование, благодаря которому я был инициирован в какую-никакую саморефлексию. Тот момент, когда понял, что уже могу притворяться и романтизировать бытийные несовершенства. Наверное, этот краеугольный трагизм и научил меня всему. Ибо в его основе было даже не позволение романтизировать, а сам толчок в романтику и поэтизм. В тот момент из меня выбили детское животное «рацио», а свято место пусто не бывает.

Утром еще одного зимнего дня в детском саду я неожиданно и задался вопросом, почему сантиметров тридцать стены снизу красят коричневой краской? Воспитательница мне ответила: стены снизу покрывают темной краской, чтобы не было видно грязи, и чтобы легче было оттирать ее. Полоска такая тонкая, потому что всю стену красить дорого. Конечно, у меня в голове уже сформировался вопрос о том, как же в наш просвещенный век еще с грязью не справились? Почему не сделали краску дешевой? Но первый мой вопрос был — почему коричневая? Почему не серая, например? И мне сразу ответили: бывает и серая, и оливковая. Красят тем, что доступнее всего. И после такого ответа я уже не задавал вопросы про грязь, деньги и ширину покраски.

Стало ясно, что взрослые ничего толком не контролируют. У них нет четких правил, регламентирующих все на свете. А у меня естественным образом уже сформировалось мнение, что все, начиная с окантовки носового платочка до геометрии висюлек на люстре, строго регламентированно. Бог с ней, с природой. У нее свои регламенты, которые пишутся сосновыми корнями, грибницей и количеством солнечных дней в году. Но в городе-то… Даже там взрослые контролировали ничтожно мало. Оказывается, у нас в городском «управлении эксплуатации»¹ нет никакой огромной библиотеки, в которой была бы зафиксирована обоснованность каждого производимого человеком действия, каждый параметр чего-либо рукотворного. И в столице не было такой библиотеки. Ответы сильно меня разочаровали. Это была моя личная потеря, сейчас понимаю, что это была потеря уверенности в людях, а потом и потеря уверенности в уверенностях. И тогда же я понял, что жизнь без потерь не прожить, выдержал этот удар, но предпринял некоторые меры — начал вести хронологически синхронизированную с часами собственную историю и каталогизацию воспоминаний. Ведь если взрослые не способны на какую-то сносную четкость, надо брать все в свои руки. Я был уже не тем ребенком, для которого что сон, что явь, что чей-то рассказ — суть одно. Не тем, для кого яркое событие было квантом времени. Стал разделять, стал мерять жизнь месяцами, днями, часами, секундами и их долями. Что еще важнее, ощутил тщету бесконечных «почему» — иррационализм рационализма.

И тогда пришёл он — регламентер. Прямо в детский сад. Почти через пять минут после того, как мне ответили про покраску стен, и в голову пришла идея не зависнуть, а притвориться играющим.

Детей позвали во двор, а я не пошел, сослался на недомогание. Странно, что в тот раз мне не дали подзатыльник, а спокойно оставили одного. Я сидел на стульчике, носком ботинка игрушки пинал, ощущал внутри тотальное спокойствие и грусть. Пинал игрушечный грузовик с понимаем того, что этот кусок пластика был придуман суетливыми взрослыми на скорую руку. Я подошел к окну и посмотрел на группу моих соратников, которые от неосознанной безысходности варежки на резинках макали в талые лужи. Мне стало понятно, почему этот грузовик такой убогий. Меня до этого долго мучал вопрос, с какой стати его кабину пересекает шов, о который можно иной раз и порезаться? Имитации грузовика в таком виде вполне достаточно, даже с излишком. А экономию никто не отменял. Смотреть на детей, на воспитательницу, на веранду и лужи без некоторой неназванной внутренней боли можно только поставив в противовес определенную ценность. В тот момент в качестве ценности я привлек патетику отвлеченности и изоляционизма. Кто смог бы мне ответить, зачем он нужен, этот трагизм, эта внутренняя боль? В «управлении эксплуатации» ответов искать не следовало. Вместо ответов мне оставили только острый дефицит смысла. Вот и пришлось восполнить дефицит смысла, эстетически пересмотрев окружающий меня мир.

Отвлеченности и изоляционизма мне надолго не хватило, я отвернулся от окна. В дверной проем заглянул человек. Уже некоторое время он наблюдал за мной. Увидев, что я заметил его, он кивнул мне и прошел в комнату. Высокий, худощавый, лысеющий дядька в черном костюме, а, поверх него, такое же черное пальто. Лицо у него было не запоминающееся. Хотя и моя память была еще не в полной мере запоминающей. Тогда я первый раз свидетельствовал подобное. Но, если бы на тот момент уже был знаком с Экклезиастом², то обозначил бы незнакомца, как весьма «экклезиастичного». Он подошел, присел на корточки передо мной и участливо спросил:

— Разочарован?

Не без того, но отвечать не стал, просто кивнул.

— Ну извини, это не я виноват, — ответил мужик.

Я молчал, дядька смотрел внимательно мне в глаза. Он совершенно точно читал мои мысли как книжку, притом довольно незатейливую. А мне, в виду неопытности, казалось, что так и должно быть.

— И что предпринять собираешься? — спросил он.

— Писать научусь, и напишу, как жить надо.

В этом была моя ошибка, воспринять вопрос, как некий педагогический момент в духе: «Кем ты Димочка станешь, когда вырастешь?». Я и ответил ровно то, что было положено в контексте тех моих мыслей, которые занимали меня последние минуты. Так, если бы я более думал о грузовике, чем об «управлении эксплуатации», то ответил бы, что хочу стать водителем грузовика.

— Не перестарайся только, — серьезно проговорил мужик.

Дядька выпрямился во весь свой немалый рост, кивнул мне и ушел. Не могу его назвать таинственным незнакомцем. Он был прозаичен как та полоска краски на стене. И я знал, что он пришел ко мне, адресно, так сказать. Явился засвидетельствовать мой переход к историческому летоисчислению. Это была какая-то детская императивная уверенность. В «западном» мире принято верить в зубных фей, крестных волшебниц. А у нас, как оказалось, на закате советской эпохи случалась такая вот конфирмация. Когда ребенок по-настоящему и полноценно осознавал себя во времени и истории, когда он переходил от потребления, к называнию, тогда и появлялся регламентер — свидетельствующий этот переход. Думаю, это существо являлось каждому. Но мы про него забываем. Я напрочь забыл о нем, пока судьба не заставила вспомнить вновь.

Но, не буду забегать вперед. Мужик мне понравился в тот момент, он говорил со мной как взрослый со взрослым. Иногда детям это необходимо. Кроме того, казалось, что он хорошо ко мне относится, раз лично пришел поглядеть на «свежеосознавшийся» мой разум. Казалось, что такими и должны быть взрослые: документирующими каждое явление, фиксирующими каждый феномен, спокойно, без лишней суеты. Конечно, в моем словаре тогда еще не было слова «регламент». Но когда я вспомнил о человеке в пальто спустя более чем треть века, то он сразу всплыл в сознании именно как «регламентер».

В конечном счете получилось так, что я ему не соврал: научился грамоте, немного подрос, стал писать о том, как людям жить. Больше от безысходности, чем по зову сердца. Я стал системным аналитиком — составлял регламенты, блюл архитектуры, наводил процессы над хлябью мутных данных. Только вот стоило внять отличному совету. Перестарался я, так перестарался, что во всю аналитику и регламентирующую деятельность перестал верить напрочь. А следовало мне хоть иногда прислушиваться к совету того мужика. Был бы характер получше.

Я бы об этом дядьке и не вспомнил, если бы не Константин, мой друг и соратник по музыкальным изысканиям. Не в первый раз именно из-за него в моей жизни происходят самые что ни на есть таинственные события. Такого рода события, которые, в отличие от пластиковых грузовиков, очень неплохо развевают сумеречный «вельтшмерц»³. А может быть и развивают. Изначально я так и написал, и только потом, при очередной вычитке текста данной книги, обнаружил ошибку. Хотя, ошибку ли?

Константин

Не помню, когда увидел Константина впервые, в третьем или пятом классе. Он учился в параллели. Пересекались мы с ним во время физкультуры или общие друзья у нас были, не помню. Как-никак школа пришлась на девяностые. Атмосфера была по тем временам весьма неплохая. Все ученики спокойно друг с другом общались. Не было сильной сплоченности, но люди были более-менее адекватными. Мы вполне могли поиграть футбол или «слона»⁴ с товарищами из соседнего класса, если не хватало людей. Девяностые обошли наш городок в плане криминала и агрессии. Родители работали в научно-исследовательских институтах, у всех было одинаково мало денег. Потому шальной бизнес к нам не приходил, а за ним и криминал не шел. Тихие и спокойные времена.

В пятом или шестом классе Константин уже демонстрировал все те свои особенности, которые и сейчас его характеризуют, внешне, по крайней мере. Длинный, худой, патлатый и белобрысый. Нос острый. Выражение лица отстраненно-сосредоточенное. Сам какой-то все время оцепеневший, буратинистый. А глаза бледно-голубые. Константин и сейчас смотрит ими на людей редко, а если и посмотрит, то будто сквозь тебя. За ним я с детства замечал одну странность. Бывает, кто-то знакомый носит очки. Типаж внешности такого знакомого со временем запоминается, а потом этот человек снимает очки и определенным образом изменяется. Константин никогда очков не носил, но выглядел так, словно всю жизнь носил и вот только-только снял. Может показаться, по моим описаниям, что Константин был болтуном и любителем фантазировать. Так вот — нисколько. Молчун был, говорил только о том, о чем сам хотел. Прорывало его с собеседником один на один. В большой компании чаще молчал.

Характер у друга моего был отвратительный. С вижу приличный парень, молчаливый, интеллигентный, себе на уме. Но это пока не втерся в доверие. Тогда-то открывается его истинная сущность. Вредный, язвительный и абсолютно спокойный. Это вдвойне бесит. Я всегда специфического рода цинизм за ним наблюдал. Обычно, циники своим цинизмом бравируют, ибо он для них приобретенный. Все же прекрасно знают, что циники вылупляются из побитых идеалистов. А Константин был урожденным циником, который решил ни с того ни с сего, что он идеалист. Над цинизмом идеалистов удобно потешаться. Если идеалист развил свой цинизм до вида искусства, то можно и художественную ценность за ним признать. А идеализм циников, хуже кислоты, чистая левиафанья желчь — могучий раздражитель. Поначалу принимаешь его за чистую монету, но потом приходит осознание, что с идеалами что-то не так. Сразу понять, что не так, не выходит. С таким притворщиком идеалистом, как Константин, никогда нельзя быть уверенным, серьезен ли он, или только представляет себя серьезным.

Социопат он, конечно, знатный. Не подобный образу, пестуемому в нуарных детективах и комедиях про гениев. А приземленный бытовой социопат, который «проблема в семье». Которому затрещину хочется дать иной раз.

Всю школу мы пересекались, но особенно не общались до класса десятого.

А потом подружились. Большой компанией сидели у кого-то в гостях. В школе, как водится, все вкусы диктовались мейнстримовыми медиа. МТВ маршировало по стране. Ребята и девчонки хвастались своими интересами и соответствием медийному образу актуальной молодежи. И кто-то заметил, что Константин молчит. Этот некто задел его фразой, вспомнить бы ее поточнее. Косте вменили, что ему нечего сказать, так как он отстал от современной культуры. Константин очень по-доброму посмотрел на обидчика, выдержал театральную паузу и спокойно сказал:

– А чего мне бисер метать? Вы — блаженные, ни в грайндкоре⁵ не смыслите, ни в «берлинской школе»⁶, да ни в чем. А если и смыслили бы, то это не повод себя считать сильно культурным.

Так и заявил. Вроде слова грубого не сказал, а будто ушат помоев вылил. Воцарилось напряженное молчание. За ребят вокруг я не слишком переживал. Не мои проблемы. Моя соседка по дивану ответила Константину:

– Ты хоть сам понял, что сказал?

Я тогда задумался, к чему эта фраза с ее стороны? Если уж человек что-то говорит, то, надо думать, понимает свою речь. Или она, сама не имея способности воспринять новую для нее терминологию, думает, что это набор звуков? Вроде щебета птичьего? Мне эта фраза представилась неким лингвистическим туалетным щупом. Так кривляющаяся обезьяна ожесточенно тыкает палкой в платоновскую пещеру. Не для того, чтобы понять, что там внутри, а для того, чтобы там гарантированно ничего не выжило и не порушило бы картину мира бедной скотины. Исключительно в пику девице, чтобы дать понять, что за словами Константина стоят вполне внятные термины, я ответил:

— Грайнд лучше слушается, когда переписан с чужой кассеты. Раз его левые придумали, то платить за него — буржуазно.

— Вы что, бредите? — удивилась девица.

Ошибкой было бы думать, что еще один «интеллигент» вымещает на бумаге свою неудовлетворенность социумом юношеского периода жизни. Компания была отличная, мне там было более чем комфортно. Просто рай для маргиналов средней руки, вроде нас с Константином. А девушка вызывала симпатию. Я хотел ее внимания. Думал, что более тесное общение поспособствует взаимному культурному обогащению. Тщетно, конечно. Константин меня в последнюю очередь интересовал. Более того, меня несколько раздосадовало, что я не один оказался такой просвещенный. Но, объективность выше ревности. Я очень аккуратно попытался объяснить:

— Вера, то, о чем Костя говорит, это не что-то из ряда вон выходящее. Зря вы его задели.

Девочка примирительно пожала плечами, а Константин кивнул мне, мол солидарен. К моему неудовольствию, он поднялся со своего места, сел между мною и барышней и начал втирать мне про пионеров берлинской школы, дадаизм и манифест NSK⁷. Как будто мы не могли обсудить что-то поинтереснее? Дети, что тут сказать.

Сейчас я все это с улыбкой воспринимаю, ладно бы «берлин». Но грайндкор? Мы никогда его всерьез не слушали и не интересовались им. Максимум в шестом классе, когда приходили на городской рынок к лавке «Граммофон» с кассетами и спрашивали дяденьку, что там у него появилось потяжелее. Грайнд только для того и нужен был, чтобы потом не воспринимать всерьез всякие «металлики».

Не стоит думать, что акцент на этих культурных явлениях сделан с целью популяризации или из любви к ним. Даже напротив, в большинстве случаев я старательно избегаю писать о той музыке, которую люблю. Пускаю в расход те музыкальные явления, которых мне совсем не жалко. Музыкальный прозелитизм, это всегда слабость и малокровие. Попытки измазать все вокруг своим вкусом. Морализм худшего толка. Его можно оправдать только экспансией, наглой и явной. Строго не наоборот. Морализм следует раздавать грубо и громко, манифестами. А манифесты сейчас — дело провальное. В том числе и манифестация в аспекте самого высказывания.

В момент нашего с Константином знакомства я принялся самозабвенно поливать грязью массовую «культуру» и сетовать на наш век, не любящий манифестов. Но Константин меня мягко остановил:

— Не греши на МТВ, оно нам необходимо.

— С какой это стати? Мне и без него хорошо, — засмеялся я.

— Пока оно есть, ты — молодец среди овец, — парировал Константин и добавил: — А как бы ты попсу чихвостил, если бы ее не было? Или представь, вдруг бы ты сам ее изобрел случайно? И что бы ты тогда делал?

Меня такая постановка вопроса сильно озадачила. А новоявленный мой товарищ продолжал:

— Ты хочешь культурных революций, манифестов?

— Как минимум, хочу тотальный диктат искусства, — это даже не я, а молодость во мне говорила.

Константин был неуместно трезв и разъяснял мне свою идею, как профессор нерадивому студенту:

— Только крепкая поп-культура и позволяет манифестировать. Когда манифест посягает на поп-культуру, монокультуру, только тогда он громкий. Потому манифест обожает поп-культуру, он на нее молится, он ее хранит. Он не предполагает, что с ним согласятся. В этом его сила и уникальность. Сам подумай, что будет, если с манифестом согласятся?

— Он займет место поп-культуры?

— Именно, со всей ее инерцией и посредственностью. Еще есть, конечно, вариант, что он раздробит монокультуру и потеряет смысл.

— И ни туда, и ни сюда.

— Вот! Ты любишь манифесты. И я люблю. Это весело. Но ты пойми, мы с тобой — культурные паразиты, жирующие на огромной туше левиафана массовых предпочтений.

Мне тогда очень понравилась фраза про тушу левиафана, с той поры ее себе и экспроприировал в бытовой словарь.

— А как быть с тем, что хочется свое? Свою культуру хочу. Твоя эта монокультура забивает эфир собой. Хочу того, что мне нравится. И слушать, и сам делать. По мне, нет левиафана — нет проблем, — не унимался я.

— Ладно… Смотри, что будет при отсутствии монокультуры, вообще, как понятия? Будет сколько людей, столько и микро-культур. В каждой культурке только один человек. Он ничего не сможет услышать, кроме как от себя, и ничего высказать, чтобы это услышал кто-либо, кроме него самого.

С одной стороны, Константин меня уел. С другой, мне было очевидно, что подобные мысли занимают его давно. Так что у него некоторая фора уже сложилась в предметной области. Чуть поднаторев в понятиях, можно было бы спокойно полемизировать. Только зачем? Мысль Константина вполне себе адекватной показалась.

Вот так тот памятный вечер ознаменовался первыми нападками атомарности на монокультуру, а может и наоборот. А мы с Константином стали больше общаться. Мог бы я тогда предугадать, сколько раз придется выручать Константинову тощую задницу впоследствии? Да и обратное тоже верно. Не обольщайтесь, тут речь не о трогательной мужской дружбе. Не тут-то было. На каждый дружественный акт приходилось десять фактов изощренных обоюдных издевательств. Физическую силу, мы, правда, никогда не примеряли по отношению друг к другу. Но не потому, что не хотели. Мы бы и подрались, но я считал Константина дохляком и не хотел ни его самолюбию вредить, ни себя достоинства лишать, побивая его. Судя по всему, Константин так же ко мне относился. А сейчас ему уже за сорок, человек сложившийся, в целом даже неплохо. Но до сих пор он притягивает к себе все неоднозначное и непонятное как магнит.

Дионис и Аполлон

Помню один такой непонятный и неоднозначный случай, памятный довольно. Я иногда его припоминаю Константину. Хотя лет двадцать прошло. На тот момент мы с ним уже взрастили в себе некоторые амбиции по части создания музыки. Началось все невинно: как и все, мы слушали разное, в том числе и металл. Как и всем, захотелось делать также. Мы и попытались. Но, учитывая неуживчивые характеры, совместное творчество в группе сопровождалось постоянными идеологическими конфликтами. Мы с Константином не могли играть вместе в принципе, даже ругаться было бессмысленно. Благо с металлом в нашу жизнь проник и данжн-синт⁸. У обоих главное кредо жизни было следующее: хочешь делать хоть как-то, делай это сам. Тогда и затесалась в голову мысль, что играть с людьми крайне хлопотно. Делать же в одно рыло всякую обскурантскую электронику — вполне себе почетно.

Где-то в те наши двадцать с лишним лет Царь Югославии⁹ подбил нас августовской порой пойти с палатками на северное озеро. Северным озеро назвали потому, что оно располагалось несколькими километрами севернее нашего городка. Тогда Царь еще не был коронован на трон, «Царем» его нарекут через лет десять. Лето стояло жаркое и засушливое. Оставалось пару недель до сентября. Тем больше хотелось урвать еще немного лета. В те времена Царь и Константин еще полноценно дружили. Они и сейчас общаются, но вынужденно. Общение свелось к взаимным шпилькам и подколкам, если не откровенному глумлению. Могу сказать со стороны — виноваты оба.

Времена те были хороши. Подмосковные водоемы еще не превратились в зоны отдыха. Про северное озеро никто за чертой городского района не знал. Летом можно было спокойно пойти купаться и не встретить лишних рыл на берегу. А озеро большое, вытянулось на целый километр.

Сейчас совсем другая ситуация. Только наступает теплый сезон, к нам в огромном количестве приезжают отдыхающие. Паркуются по обочинам двухполосной лесной дороги так, что двум машинам не разъехаться. И такая ситуация наблюдается на протяжении километра моего пути на дачу. Мало того, что движение затруднено стихийной парковкой, так туристы еще и встраиваются в пробку со своими баулами, матрацами и сапами. Разгуливают по проезжей части, как у себя дома, недовольные тем, что местные смеют тревожить их отдых своими логистическими амбициями. Они же превратили пляж в помойку, привезли «карфаген» с собой, а убраться не привезли.

С такой агрессивной экологической повесткой я рискую ворваться в мир молодежного активистского пубертата. И это меня страшит сильно больше, чем наличие захватчиков подмосковных озер, среди возможных читателей. Поэтому, все же, сбавлю тон. Тем более, мне лень долго испытывать негативные эмоции, когда за это не платят белую зарплату.

Чтобы добраться до озера с комфортом в те времена хватало и велосипеда. Сразу после работы я заскочил домой за палаткой и спальником. Во дворе меня уже ждали Константин с Царем. Стояли оба высокие, патлатые. Только Константин — белобрысый, а Царь — кудрявый брюнет. Я тоже был патлатый брюнет, только не кудрявый и пониже моих друзей. Дальнейшее я вижу, как некую пасторальную сцену — три долговязых обросших обезьяны в березках и подобных обносках, с рюкзаками за спинами, один за другим едут в магазин, закупаются нехитрым провиантом. Один из трех приматов обычно оставался стеречь велосипеды, пока двое других проводили закупки. Наш путь пролегал по главной городской дороге мимо нескольких научно-исследовательских институтов к лесу. Уже в лесу мы ехали по грунтовке до края озера и спешившись. Далее дорога вела вдоль берега к самой удаленной от города его точке. На все про все минут пятнадцать.

Хотел бы я сейчас нырнуть в то время? Очень сложно сказать. Не могу быть в этом уверен в полной мере.

Пока мы доехали до заветной поляны, с неба уже спустились уверенные зрелые сумерки. Мы поставили палатки сразу, понимая, что скоро к нам присоединятся товарищи. Константин приехал с одним спальником, без палатки. Меня это немного напрягало, я рассчитывал на некоторую свободу в жилищной сфере, учитывая, что в лагере должны были появиться и девушки. Впрочем, это не особенно принципиальным казалось. Царь разжигал костер. Константин достал удочку, повозился с ней пару минут и забросил в кустах рогоза. Мы сели, кто на бревно, кто на пенку.

Врать не буду, сам себе немного завидую, когда пишу о тех временах. Далеко не все стоит переживать заново, но те дни — можно. Перед нашей вылазкой в лес стояла изнуряющая жара, а накануне прошел ливень. Прохладнее не стало, даже добавилось духоты. А я духоту и влажность люблю более всего. Особая нега: в такие дни ничем нельзя толком заниматься, кроме как отдыхать. Люди дуреют и впадают в летний анабиоз. Поэтому у окружающих не хватает пассионарности на то, чтобы поколебать мой лиричный и спокойный настрой. От дождя накануне природа немного приободрилась, вылезли редкие гости: светлячки. В сумерках носились летучие мыши. А луна, известная актриса, пока скрывалась за кулисами елей. Она только готовилась к выступлению.

Я несколько неряшливо отсыпал атрибутов летнего лесного романтизма: луна, светлячки, летучие мыши. Этого недостаточно. Во-первых, непосредственно ночью летают только лесные крупные и редкие в Подмосковье летучие мыши. Такую мышь заметить ночью в лесу практически невозможно. Я сам видел их всего два раза в жизни. А расхожая мелочь промышляет в городе. Но важно даже не это, лес ценен не яркими своими атрибутами. Лес, это сложнейший биотоп, и каждый его отдельно взятый фрагмент наделен особым характером, подобным людскому. Мало того, что каждая полянка или тропинка уникальна, и на них ты чувствуешь то, что не дадут тебе другие. Настроение еще и меняется на суточных и сезонных горизонтах. По-хорошему, каждому такому маленькому биотопу надо бы дать имя собственное, но на это не хватит целой жизни. Очень странно, что люди вместо этой важной задачи решают какие-то совершенно непонятные другие. В одиночку мне описать летний лес, да еще и ночной, не представляется возможным. Дело неблагодарное. Но и замалчивать эти особенности — тяжкий грех.

Что я чувствовал тогда в лесу? Определенное летнее гостеприимство и согласие с моим в нем нахождением. Чувствовал обещание чего-то особенного, сожаление от того, что не в полной мере возможно ассимилировать в себя то, что ощущалось вокруг. Но, как бы это ни было важно, мне придется вернуться к более динамическому повествованию.

У меня были резонные опасения насчет того, что Константин с Царем испортят мне отдых, но пока все шло хорошо. Я рассчитывал первую ночь провести в лесу, пока друзья еще не переругались, и свалить домой на следующий день, оставив палатку Константину. Выдерживать товарищей вместе больше суток было тяжело. Надо признать, задирал всегда Царь, но Константин старательно его провоцировал.

Прошло минут пятьдесят, как мы приехали, и вот оно — пошло. Спор начался из-за музыки. Музыку Царь и Константин ставили по очереди. Каждый — свое любимое: Царь — металл, Константин — обскурантистскую дичь. В этой схватке гоноров я не участвовал по простой причине: чтобы склонить меня в свою сторону, каждый через раз кидал мне кость — те композиции, которые, в их понимании, мне нравились более всего. В результате, половина эфира была забита моей любимой музыкой. Зачем разрушать такую идиллию?

— Ты ничего не понимаешь, — выговаривал Царь, пока еще спокойно, Константину, — Тут люди играть умеют. Послушай соло — гитарист шестьдесят четвертыми¹⁰ выдает. И все это под полиритмию¹¹.

— Мельтешение. «Смотрите как я много нот умею». А смысл? Что он эти ноты выдает, что другие, какая разница? — нудил Константин, — Нотами не разбрасываются. Пусть сначала одну научится играть, чтобы было интересно.

— А в чем смысл, если не в нотах? — парировал Царь.

Константин распалялся:

— В этих нотах нет смысла, максимум — спортивное упражнение.

Утихли наконец. Заиграла композиция Константина. Смотрю на Царя. Тот начинает нервничать и через минуту не выдерживает:

— Когда это закончится? Дим, пошли дров нарубим.

Мне приходится отвечать:

— Зачем лес жечь? Тепло же.

— Не могу это слушать. За полчаса ничего не изменилось в композиции!

Константин спокойненько отвечает, как ребенку:

— Ты не ноты слушай, а тембр. Там больше значимых изменений, чем если по гамме бегать.

На самом деле азарт друзей состоял не в том, чтобы достучаться до оппонента, а в том, чтобы засорить чужой эфир словами и отвлечь от прослушивания.

Не знаю, как долго это продолжалось бы. Меня спасли вновь пришедшие друзья: Максим и Василий. Максим постарше, в то время еще относительно молодой. Максим воспринимался как маргинал, так как был сильно бородат. Бороды в те времена не носили: рожа чесалась, а кремами сдабривать их еще не научились. Василий же — спортсмен, тем и был хорош, ибо всю дурь тратил на спорт. За рамками своих спортивных занятий он оставался адекватным и довольно надежным. Они привели с собой девушек Машу, Лену и Женю.

Лену мне очень тяжело сейчас вспомнить, но что можно было сказать в ее отношении: она была незаконченная какая-то. Будто искала того, что ей недостает, и, вместе с тем, сама этого не понимала. Что до внешности, она пыталась соответствовать своим представлениям о том, как должна выглядеть респектабельная перспективная девушка в лесу. Кроме того, она была подтянута и светла на волос. Тогда я воспринимал девушек цельно, не деконструировал их образы, в этом была определенная моя сила, и, одновременно, слабость. Сейчас, думая о Лене, понял один интересный момент. Ее внешность, ухоженное лицо, фигура, они словно обещали некий стандарт. Находясь с ней, ты получал что-то вроде сертификата из палаты мер и весов, удостоверяющего тебя, что рядом девушка условно высокой категории внешности. Что с нею делать, с этой внешностью? А черт его знает. Что дают отношения с «гостированной» девушкой? Любоваться ею, как спортивным снарядом? Я переживаю, что сейчас покажусь немного сальным, но все же скажу, что даже пик совместной активности с такой барышней, вероятно, покажется не следствием страсти, а эксплуатацией высокотехнологичного механизма.

Мария выгодно отличалась от нее спокойствием в отношении, как я понял, всего. Она сделала выбор в сторону полноты, естественного мышиного цвета волос, и одежды по принципу — что не постирано, то и надеваем. Бог свидетель, ее это нисколько не портило, даже напротив. Мария настолько не постулировала уверенность в себе, что у окружающих даже в голову не могло прийти, что она хоть в чем-то не уверена и вообще слаба. А, стало быть, такая женщина не будет использовать окружающих для того, чтобы самой себе что-либо доказать. Поэтому с нею рядом было очень спокойно. Она этим неимоверно привлекала. Но даже тогда, будучи молодым, хватало мозгов понять, что такого рода девушки привлекают буквально всех. Вне зависимости от каких-то своих тактико-технических характеристик. И мне стоило относить свою к ней симпатию в первую очередь на это ее свойство. А сохранится ли симпатия, когда я пойму, какова Мария сама по себе, не в режиме спокойствия? Вопрос тонкий, и хорошо, если он решается за небольшие промежутки времени, а не на второй или третий год совместной жизни.

Ну, а про Евгению мне непросто говорить, потому что в ней была та неопределенность, которая и не дает многое сказать о человеке, чтобы не ошибиться. То была не Еленина активная незаконченность, которая диссонировала и требовала своего завершения. Неопределенность Евгении скорее была свойством моего на нее взгляда. Девушку точно не стоит винить за то, что не определившийся дурачок, это я. К моему глубокому сожалению, но о том я буду сожалеть потом. Самым замечательным и ценным в Евгении, что я успел оценить, кроме удачных коротких шорт и интересных обертонов в голосе, оказалась принципиальная доброжелательность. Ее мне уже было достаточно, чтобы чувствовать симпатию. Ведь если человек добр, ему можно простить даже такие грехи, как, например, диджейство или романтизацию искусства. Кроме доброжелательности, у Евгении было еще одно интересное и неочевидное свойство. Она вообще не задумывалась о своем эстетизме. Даже если ее внешность и соответствовала неким категориям общепринятой красоты, она воспринимала это, как удачное стечение обстоятельств.

Самому забавно, насколько мне приятно и интересно описывать девушек, и насколько лениво описывать парней. Но уж извините, кто такой мужик? Обезьяна, как есть. Имею неоспоримое право не интересоваться мужиками. Хотя мартышек и люблю всяких, но не ношусь с ними, как кошатники со своими хозяевами. Остатки сельского менталитета проявляются: скотинка, она и есть — скотинка. Константину и Царю я, конечно, уделил больше внимания, но то момент психологический. Описывая их, я сливаю весь негатив, который накопился за долгие годы дружбы. Пусть отрабатывают свои характеры хотя бы на страницах.

Когда в лагере появились девушки, Константин тут же приглушил проигрыватель. Снобом он был, но точно не дураком. Все засуетились, начали организовывать мангал. Царь застучал топором, сделанным из рессоры. Максим занялся готовкой. Бородатый и взлохмаченный, в каком-то ветхом рубище, он, казалось, пришел не со стороны города, а из леса материализовался. Василий же, эталонный марафонщик и велосипедист, в тот год поднабрал лишнего веса и никогда не нелишнего спокойствия. Он глянул на меня и перевел взгляд на Константина с Царем. Я кивнул ему в ответ, а Василий пожал плечами, все понял без слов. Могу поспорить, он мог прийти раньше, но не хотел оставаться наедине с двумя заклятыми друзьями. Через некоторое время подошли Вадим с Мариной — брат и сестра. Странная пара: брат высокий и полный, сестра миниатюрная и маниакально аккуратная. При этом, они очень похожи друг на друга. Марину не буду описывать так подробно, как трех подруг ранее. Я же ее с первого класса знаю, поэтому тут либо отдельный рассказ писать, либо вообще ничего не писать, чтобы мне от нее не прилетело потом. Девицы между собой щебетали, молодые люди обменивались новостями.

Царь, как в некоем роде блюститель солидарности, за несколько словесных заходов объединил компанию на игровой манер и заставил рассказывать истории: кто что чудесного видел в окрестностях за последнее время. Первую историю рассказал он сам, разумеется:

— У нас на дачах случай был лет пятнадцать назад. От старожилов слышал. Вандалы повадились: выкапывали морковь, свеклу, капусту объедали, топтали малину, землю рыли. Не крот и не собака — масштабы другие. Дачники думали, что человек вандалит. Сторожа старого привлекли к обходу территории. Тот пару недель отдежурил и обнаружил нарушителей порядка. Говорит, что зайцы гигантские балуют. Ему не поверили, подумали, что пьет дед. Рассчитали с синекуры. Взяли мужичка с деревни. Тот прибегает в шоке, божится, что не пил. Рассказывает: два зайца, ростом с человека каждый, через ограду сигают и давай столоваться — то тут, то там. И того мужика в пьянстве обвинили. Взяли двух пацанов подростков, чьих-то детей. Каникулы — времени полно. Они в первый же день на утро отчитались — кенгуру! Проверили, действительно, с частного питомника сбежала пара кенгуру.

— Красиво врешь, — прокомментировала Марина.

Царь пожал плечами. С Мариной мы все дружили — одноклассница бывшая. Ей можно и не так Царя задирать. Но ее брат заметил:

— Врет или нет, а цаплю мы видели тем летом за торфянкой.

— Было, — подтвердила Марина.

Царь объяснил:

— Это с «биобазы», не в первый раз у них цапли сбегают.

Я немного отключился от разговора, на Константина глянул. Тот украдкой рассматривал незнакомых ему девушек, то на меня поглядывал, то на Василия. Я и сам поглядывал тихонько на девиц и на друзей.

Стратегия простая. Больше всего проявлял активность Царь. Он, в некотором роде, блюл целостность компании. Это почетно и ответственно, и для нас с Константином, в виду социопатии, хлопотно. Поэтому мы сначала наблюдали за тем, как девицы реагируют на Царя: кто польстится, кто затаится. Далее шел Василий, крупный спортивный лентяй симпатяга. С виду простой активный живчик-хохотун. На нем отсеивалась еще часть женского внимания. Что забавно, так как он далеко не прост. Но это были исключительно проблемы девушек, общавшихся с ним. После двойного отсева оставались самые интересные барышни. Тут уже был наш с Константином выход. Мы в нише культурного снобизма с ним конкурировали. Хотя и ленью оба наделены сверх меры. Соперничеством это было очень тяжело назвать: нечто среднее между шашками и поддавками. Усложнялось наше с Константином положение тем, что остающиеся барышни, очевидно, были либо самые интересные, с культурных позиций, либо крайне проблемные. Чаще — одновременно.

Я молчал, пока рано было проявляться в качестве бенефициара женского внимания. Вечер только начался. К нам успели подойти еще пару друзей. Марина ушла с Василием в город, оставив брата с нами. Вместо Марины подскочила ее подруга. Вспомнить ее имя и внешность — совершенно непосильный подвиг для меня. Она не нашла Марины, но осталась с нами. Я ждал, когда Юра с Ильей подойдут — близкие мои соратники. А они все не шли. Наверняка доберутся только завтра, когда меня на озере уже не будет.

— Верблюдов все видели за речкой? — спросил Максим.

Поговаривали, что за торфяной речкой у нас живет чета верблюдов, так же сбежавшая из питомника, обнищавшего в девяностых. Где все эти мифические питомники и «биобазы» находились, никто не знал.

Я пялился то на Лену, то на Женю, то на Машу. Константин тоже на Лену посматривал, реплики отпускал. Девица, какая бы проблемная с виду ни казалась, выросла знатная. Стоило дать Константину возможность проявить свои худшие качества первым. Он же не выдержит долго без критиканства.

К нам подошел еще один молодой человек, мне неизвестный. Судя по тому, как он успел со всеми уверенно поздороваться и перекинуться парой фраз — чей-то знакомый.

Мне он не то, чтобы не понравился. Но, кто ходит по ночному лесу в белых шортах, майке и кроссовках? Ладно бы просто в белых одежках, так они еще и чистые были. С приходом парня у нас стало два заросших блондина: Константин и этот новенький. Пришедший блондинчик прямо-таки светился почти что жеманной грацией. Белобрысый Константин на его фоне выглядел далеко не «аполлоном».

У друга моего на тот момент уже сложилась некоторая фора по части контакта с прекрасным полом. Константин неожиданно элегантно, элегантнее обычного, успел подсесть к Лене и строил из себя приличного человека. И, что удивительно, небезуспешно: Лена уже хихикала над очередной его шуткой. Бог видит, я был рад за друга и с двойным интересом наблюдал за оставшимися девицами.

Новенький же самым наглым образом уселся между Леной и подружкой без имени. Он вступил в диалог с Царем. Тот, добрая душа, протянул блондину пиво и даже по-отечески с ним поговорил о досужих делах. Что их интересовало? Кайтсерфинг? Сапы? Пейнтбол? Я только и успевал удивляться, не наблюдалась раньше за Царем тяга к пейзанским развлечениям.

Между тем, новенький уже взял в оборот и девушек. Они обсуждали отпуска. Хихиканье началось. Константин сидел поникший, Лена от него отвернулась и внимала речам Царя и новичка. Каким бы Константин ни был засранцем, он был наш засранец. Царь, как мне показалось, о том же думал. Смотрю — притих и уставился ненадолго на Константина.

И тут блондин допустил промашку: докопался до тихо игравшего магнитофона:

— Не моя музыка, бестолковая совершенно.

Он стремительно наживал себе недоброжелателей в нашем лице.

— А ты что любишь? — спросила Лена.

— Люблю только свое исполнять.

Ну ничего себе пафос. Остатки симпатий моих к незнакомцу улетучились полностью. Негласные правила этикета запрещали вот так запросто озвучивать свои интересы и творческие претензии в обществе. Нам бы в голову с Константином не пришло заставить людей слушать записи нашего авторства. Заявлять о успехах субъекта по части самодеятельности имело право только третье лицо. И то, если к месту.

Мне казалось очень странным поведение блондинчика, оно было картинно стереотипным. Будто он насмотрелся сериалов про переходный возраст. Держался театрально, отыгрывал некий образ, который нам был абсолютно до лампочки. В этом и была странность. Живые нормальные мои друзья не вели себя так, как подростки из кинофильмов. Даже в школе. Это в кино безусые отроки проявляют себя экзальтированно, в соответствии с замыслом режиссера: для того, чтобы вскрыть какие-то там проблемы общества, поддать экспрессии, или отразить чаяния неуравновешенной и довольно малой части незрелого социума. Но мы такими никогда не были, позеров не очень любили. Тот же Константин, когда в школе выдавал что-то снобистское, делал это из озорства в большей степени. И окружающие к этому вполне спокойно относились, посмеивались по-доброму. А блондинчик подростком не был, скорее наш ровесник, судя по виду. Я все думал, где же он научился таким манерам? А главное, какие такие обстоятельства послужили тому, что эти манеры закрепились в характере к уже относительно зрелому возрасту?

Но я перестал об этом думать и просто наслаждался диссонирующей и немного сюрреалистической сценой. Словно не очень хороший актер, парнишка пытался от нас чего-то добиться. А мы с апатией и неловко подыгрывали ему только ради того, чтобы понять, а чего же он от нас хочет?

Впрочем, «артист» нашел свою аудиторию. Лена не спускала с него глаз. Как стрелка компаса смотрит на север, так она была вся обращена к блондинчику. Лена, то ли по жестокости, то ли по глупости, заявила Константину:

— Вы все про музыку спорите, а человек делает!

Потом она повернулась к блондину и с потворствующей многообещающей насмешкой спросила:

— Продемонстрируешь?

Тот картинным движением достал откуда-то блок флейту и поднес ее ко рту. Очень сложно относиться хорошо к человеку, когда он таскает с собой блок-флейту (замечу — белую пластиковую), чтобы в любой момент иметь возможность продемонстрировать свои умения. Константин, увидев это, залпом осушил банку пива. У Царя бровь поползла вверх.

Парень заиграл, довольно неплохо, что-то слащавое. Даже не «неплохо», а откровенно хорошо. Выдал на октаву выше передуванием¹². Пальцы поставлены. Девки приняли театрально внемлющее выражение лица. А я готовился погромче открыть рот, когда тот закончит. Блондинчик мучал нас хорошей игрой минуты две. Повторил дважды вариации, что само по себе говорило о больном эго, и опустил флейту. Я подождал, пока вежливо-заинтересованные возгласы стихнут и отрапортовал как пионер на линейке:

— Как здорово. Школа, конечно, чувствуется. У нас Царь немного тоже играет. Вам есть о чем поговорить.

Никто из присутствующих не знал, кроме Вадима, что Царь играет на трубе и флейте с начальной школы. Они с Царем в свое время в джазовом оркестре и познакомились. Но, для остальных, кто знал Царя, его музыкальная практика сводилась к маршированию с трубой раз в год на параде в смешном костюме.

С самодовольным видом блондинчик протянул флейту Царю и спросил:

— Состязание?

— Можно, наверное. А что проигравшему?

— На сосну залезть, — с усмешкой ответил парень.

Царь скромно помялся и промычал неуверенно:

— Ладно. Но для чистоты эксперимента начнем заново, и ты первый начинаешь.

Ему особо нечего было терять, та еще обезьяна — сосна его не сильно-то и напугала.

Блондин секунду подумал и начал играть какую-то ренессансовую мелодию. Мастерски, надо сказать. Царь напрягся, но не сильно. Ну проиграл и проиграл, сосна не проблема. Его же к ней не привяжут и не освежуют.

Блондинчик в третий раз продул все вариации и умолк. Мне мелодия стала надоедать еще на втором повторе. Тем более, первая композиция была похожа на вторую.

Царь принял инструмент, пару раз продул его, неловко приложился пальцами к дыркам — играл на публику. Далее он выдал неплохой бессарабский цоцек¹³, который увел в «югославское» коло¹⁴.

Не могу сказать, что он играл лучше блондина. Косячил знатно. Видно, что очень давно не тренировался. Но общая экспозиция сложилась в пользу Царя по той причине, что ужимки блондинчика успели надоесть за два захода. Балканщина, в случае Царя, выглядела выигрышно и свежо. Быть может, блондин и так мог, но поставил не на ту коняшку. Не в последнюю очередь сказался эффект неожиданности. Удача была не на стороне блондинчика.

Царь поступил грамотно. Не стал долго мучать людей вокруг, закончил прежде, чем мелодия успела надоесть. Буквально обрубил ее с таким видом, будто вся история с флейтой не стоит особого внимания. И, хотя я по данному вопросу был с ним солидарен, все же отметил его большое искусство — пустить пыль в глаза, делая вид, что не пускаешь пыль в глаза. Царь посмотрел на меня и спросил:

— Ну что скажешь?

Потому, видимо, и блондин на меня посмотрел вопросительно и раздраженно. Я невольно, если не считать небольшой спекуляции Царя, стал судьей. Потому и сказал с очень дружескими интонациями новичку, при том абсолютно честно:

— Последнее было интереснее, объективно.

Царь отдал флейту блондину и протянул руку. Ведь дух соревнований подразумевает солидарность. Но блондин руки не пожал, чем окончательно себя дискредитировал. Незнакомец с достоинством встал, подошел к сосне, поглядел на нее, потом обернулся, посмотрел поверх наших голов куда-то в сторону берега, хитренько улыбнулся и ответил:

— Лень о смолу пачкаться. Можете вместо меня лезть, если хотите.

А мы ничего не ответили. Надоел. Пришел, развлек — молодец, дуй по своим делам. Только спасибо скажем.

Делать ему в нашей компании, после такого демарша, было категорически нечего. Блондин в белом махнул рукой и побрел в сторону дороги. Следом за ним поспешила Лена:

— Подожди, проводишь меня до дома?

Они скрылись за изгибом берега.

— Что с ним не так? — спросил Царь задумчиво.

Будто мысли мои прочитал. Я ответил:

— Вроде бы и интересно, что с ним не так. Но если такое поведение становится понятным, то это плохой звоночек.

— Есть такое. Вообще не понимаю, как вы так спокойно с ним. Я бы ему вхлопал, — заявил Вадим.

Он был впечатлительный немного, помладше нас на пару лет — еще студент. Не могу сказать, что мы были против насилия как такового. Но оно уместно в обществе, которое принимает его в соответствии с категорическим императивом. А устраивать расправу перед девушками было бы, как минимум, стратегически неверным ходом.

Мы с Царем остались довольны проделанной работой. Константин был нам благодарен, но чем-то Елена успела его зацепить. По мне, так это был отличный пример отсева. Константин впоследствии признался мне, что вопрос был не в Лене. Девушка симпатичная, но не терять же голову из-за первой встречной? Просто друг понял, насколько непросто ему будет повстречать барышню, с которой он может построить нечто, вписывающееся в его представление о достойной совместной истории. И, вероятнее всего, ему следует распрощаться с уже сложившимися своими представлениями об этой эфемерной достойной совместной истории.

Все же Константин немножечко, да лукавил. Непростая ситуация не пощадила его самолюбие. Он чаще обычного стал прикладываться к пиву. Молчал, курил и снова пил и, в определенный момент, сказал:

— Хватит мне уже. Спать пойду.

Он встал и ушел в палатку, махнув нам рукой. Подруга Марины, посмотрев, что Константин ретировался, с грустным видом взяла свой велосипед и понуро побрела к шоссе. Не туда смотрел мой товарищ, ох не туда.

Я же дождался от Евгении нормального, надежного и проверенного: «а ты что такой молчаливый?», и раскрыл свою варежку во всю прыть. А почему так произошло? Я не торопился быстро получить женского внимания, а смотрел и слушал, давая возможность барышне диалектически дойти самой до интереса к моей персоне. Врать не буду, кроме понимания механизмов диалектики, мне помог в тот раз, видимо, случай.

Стало чуть холоднее, все придвинулись к костру. Наступила темная августовская ночь. Царь продолжил почивать нас байками:

— У нас в конце шестидесятых в институтах проводили эксперименты. Разгоняли частицы. Не как сейчас, в коллайдерах, а допотопными небезопасными методами. Один раз деятели науки переборщили с разгоном и открыли портал непонятно куда. Или не портал, не знаю. Но знающие люди говорят, что они выпустили на волю натурального древнегреческого беса.

— Фавна, — поправил я.

— Ладно, фавна.

Так как Константин ушел спать, тяга Царя к спорам утихла. Он продолжил:

— Фавн с территории института убежал к нам в город, тогда еще поселок. Очевидцы говорят, что ему приглянулась мозаика у нас на стене дома культуры. Это он отколупал рогами эмалевые чешуйки с нее. Еще он повредил скульптуру с ласточками. Запрыгнул на остановку. До сих пор там вмятины от копыт. Сходите завтра, посмотрите, если не верите. Руководство пыталось это скрыть. Говорили, что инцидент дальше институтской ограды не распространился. Проводили беседы с очевидцами. Для надежности пустили слух про опыты над обезьянами. И что одна обезьяна сбежала. Формировали мнение, что инцидент в институте и побег обезьяны между собой никак не связаны. А потом книжка вышла, популярная фантастика, про всякие чудеса в научно-исследовательских институтах. И все стали говорить, что слухи — байки, навеянные сюжетом книги.

— Сам сочинил? — спросил Вадим.

— Нет, — вдруг ответил вместо Царя Максим: — Я что-то подобное тоже слышал.

Максим был старше нас, мог помнить подобные россказни.

Я сидел разморенный, но более-менее адекватный и думал про Женю. Симпатичная брюнеточка, перекрашенная в блондинку. Мы уже неплохо пообщались, но не более чем. Надо было определить, есть ли у нее устойчивый интерес ко мне. Друзья были заняты оживленной беседой. Я спокойно встал и пошел по тропинке в лес, прогуляться. Евгения, будь она заинтересована в более тесном общении, могла бы и последовать за мной. Но, то ли она отвлеклась, то ли не была заинтересована в сближении, догонять не стала. Огорчаться мне было рано. Ее отношение могло еще много раз поменяться.

Тут на телефон пришло сообщение от Константина, довольно странное: «Видел Юрца с Илюхой. Привет передают, завтра будут». Юра постарше, а Илья помладше. Они были настолько разные, насколько вообще можно себе представить, может потому они так хорошо и дружат. Ну, думаю, запоздалое сообщение. Видимо, Константин его отправил еще утром, телефон далее потерял сеть, а тут поймал снова. Иначе как Константин мог увидеть ребят сейчас, в палатке?

Незаметно дорожка привела к противоположенному концу озера. Послышались неожиданные для ночного леса звуки, кто-то играл на флейте. Никак блондин? Уже минут тридцать прошло, как он ушел с поляны. Я тихонько пошел на звук, выглянул из-за кустов. Интуиция меня не подвела — блондинчик сидел на бревне и сосредоточенно дудел балканщину. Когда он прервался, я старательно прошелестел в кустах, чтобы не напугать, и спросил, довольно беззлобно:

— Ты чего тут один ночью?

Он посмотрел на меня немного растеряно и ответил тихим голосом:

— Надобно бы мне мелодию друга твоего освоить, пока она еще в ушах звучит.

— А барышню где потерял?

— Обиделась походу, — грустно ответил блондин, — но если я забуду, как твой друг играл, то потом уже не вспомню.

— И оно того стоит?

— Нет конечно, но по-другому не могу, — ответил блондин, так, будто я застал его за чем-то предосудительным.

Он сейчас выглядел практически трогательно, вовсе не таким напористым, как ранее в нашей компании.

— Ты бы вернулся к нам, да Царя попросил научить, дел на пять минут. Ты быстро все просечешь, — посоветовал я.

— Да я там не очень удачно себя повел.

— Это точно. И зачем — непонятно.

— Вроде так принято у молодежи. Репрезентативное хамство, разве нет?

Вот уж неожиданная мысль, будто блондин пришел непонятно откуда и пытался сойти за своего в незнакомой ему культуре. Я ответил:

— Глупости какие. Мы же нормально с тобой разговаривали.

— Да я уже понял. Ну теперь ничего не поделаешь, сам виноват.

— Не засиживайся, лучше Елену догони — проводи до дома.

— И то верно, удачи тебе добрый человек, — ответил блондин с хитрой улыбкой.

Я не был уверен, что он сможет догнать обидевшуюся свою подругу, но блондинчик решил, что еще не все потеряно и стремительно умчался в темноту. Не такой уж и противный оказался, дурачок, конечно, но не злой по натуре. Странным показалось, что он убежал по направлению от города. Но блондинчик во всем оказался странноват. Говорю же — дурачок.

Я повернул обратно, шел по берегу в благостном состоянии духа, самом безмятежном. Рыба плещется. Наверное, это окушок ходит. Ночные птицы пролетают. Все бы хорошо, если бы не комары. Искусанные ноги сами понесли меня к костру.

Евгения выразила свое явное недовольство:

— Единоличник. Мог бы меня позвать.

Действительно, мог бы. Облажался. Но было приятно, что девушку задело мое отсутствие. Я поспешил оправдаться:

— Так и хотел, но решил опасных зверей сначала разогнать.

— И как? Разогнал?

— Как сказать. В таких шортиках, ты всех комаров соберешь.

Евгения улыбнулась, значит благосклонно приняла мои оправдания. Друзья уже не болтали оживлено, попивали пиво и смотрели молча на костер. Изредка только Царь что-то негромко вещал. У костра, кроме меня, оставались он и Женя с Машей. Стоило напоследок развлечь барышень. Есть у меня способность волшебная. Ночью, если в водоеме есть тина, я в любой летний день могу поймать вьюна. И в том ли дело, что у нас их пруд пруди, или в том, что я обладал некоей квалификацией для того, сложно сказать. До сих пор не уверен, кто же меня этому фокусу научил. Вроде бы троюродная сестра. В тот раз я действительно на спор достал скользкого вьюна, чем заслужил одобрение девушек.

Все же женское внимание не бесконечно. Подруги пошли спать в палатку. Мы с Царем без них тоже долго засиживаться не стали. Еще не светало, а я ушел со спальником чуть подальше в лес. Прямо там и заснул. Мне захотелось раз в жизни поспать в лесу под открытым небом. Учитывая, что ночь стояла теплая, проблем мне это не доставило.

Проснулся я часов в двенадцать дня чудесно выспавшимся. Хорошо, что не делал резких движений. Обнаружил, что на мне восседает небольшая лягушка, молоденькая совсем, видимо по неопытности решила погреться. Не смотря на неопытность, мелочь сообразила вовремя скрыться и дать мне возможность покинуть спальник.

Максим возился с мангалом. На озере плескались барышни. Царь искал по берегу пакет с пивом, который должен был бы охлаждаться в воде, но пропал. Пастораль. Для меня было очевидно, куда делось пиво, но объяснять другу не стал — не поверит.

Я сварил кофе и покурил в тишине, пока все заняты делами. Еще пару часов, и можно лениво побрести домой по лесной тропинке, таща велосипед за руль. Но не сразу, а рассчитав время так, чтобы и Евгении настала пора идти домой.

От расчетов меня отвлекли Юрий с Ильей. Они вышли из леса прям она меня.

— Явились? — поприветствовал я их.

— Вчера патлатого видели. С гаражей шли, смотрим — ковыляет. Он напомнил, что вы тут, — ответил Юрий.

Патлатый — это Константин. Под такой партийной кличкой он проходил по номенклатуре Юрия.

— Как так? Он же всю ночь в палатке проспал.

Илья улыбался, думал, видимо, что с Константином затеяли поморочить Юрию. Но подобного и в мыслях не было. Я встал и пошел к палатке, оттуда на меня вылез Константин, продирая глаза.

— Ты как умудрился раньше нас тут оказаться? — спросил Илья.

Заспанный Константин что-то промычал невнятное.

— Он еще вчера на рогах домой шел, — махнул рукой Юрий.

В целом, действительно, чего такого особого? Мог же Константин выскользнуть незаметно из палатки и вернуться под утро. Не самые сложные маневры. И не такое бывало. Парни оставили нас, ушли помогать Царю.

— Пройдемся? — тихо спросил Константин.

— Ну, пошли.

И тут Константина прорвало. Он не затыкался полчаса. Занятную историю выдал. Долгое время я пытаюсь отделаться от власти снов. Не то, чтобы я сны не любил, очень даже их люблю. Но в разных мистических историях уже давно наметился переизбыток сомнофилии. Будто бы без сновидений нельзя ничего написать. Сны стали откровенным литературным клише, что можно понять, так как сон очень удачно позволяет прикрыть дыры сюжета. Некоторое время назад я зарекся писать о своих снах. Но, человек слаб, оставляю за собой полное право описать сон Константина. Это же его сон, не мой. Для меня он — не более, чем рассказ. И не разрешен еще главный вопрос: был ли это сон. Дано ли мне право назвать спящего Константина пьяным, или напротив, пьяного Константина спящим?

Приведу его рассказ от третьего лица. Константин напился, расстроился, пошел в палатку, залез в спальник и только более-менее задремал, как мы его разбудили своим «пьяным» хохотом. Он проснулся и подумал, что хочет побыть один, пройтись по лесу, принять душ, поспать у себя в кровати. Константин спокойно вышел из палатки, сказал нам, что вернется завтра утром с пивом, а мы ему помахали руками. Этого я напрочь не помню.

Константин пошел домой пешком не тем путем, каким мы добирались на велосипедах, а через лес, по тропинке с левой стороны озера, ближайшей к нашему лагерю. По той же тропинке, по которой я собрался возвращаться домой в компании Евгении. Там идти всего минут двадцать пять, максимум тридцать, до города. Выходишь из лесу и вот они — дома наши. Видны через поле. Каждый из нас в любом состоянии и в любое время суток спокойно добирался до города не раз и не два. Без всяких фонарей и электронной навигации. Дорога знакома с детства, включается автопилот.

Константин вошел в лесную темноту и настроение у него поправилось. Он уже забыл про свою сердечную неудачу. Благостный, чуточку протрезвевший, с баночкой пива, прогулочным шагом Константин брел по ночной тропинке.

Как только глаза его привыкли к темноте, оказалось, что по левое плечо, на уровне головы, раскинув руки в стороны — имитируя самолет, летит д’Аннунцио¹⁵. А с правой стороны, таким же манером летит Маринетти¹⁶. Константин подумал: «Ведь это сон; что ж, буду грезить дальше».

Маринетти с акцентом, будто запыхавшись, запальчиво вещал:

— Вот и молодец! Нечего там ошиваться, среди этих консумеристов и конъюнктурщиков!

Д’Аннунцио же резонно заявил:

— Отнюдь, на твоем месте я бы вернулся. Там еще остались бесхозные барышни.

— На кой они ему! Когда синее небо манит! — оппонировал Маринетти, накренившись так, что правая рука указывала в темное звездное небо, которое было видно сквозь верхушки елей.

— Как на кой? Стихи им декламировать! — отвечал д’Аннунцио.

Константин спросил:

— Вы о чем? Какие стихи?

— Мои конечно! — возмущенно ответил д’Аннунцио.

— Не читал, — отрезал Константин.

Маринетти довольно заулыбался.

Но д’Аннунцио это не смутило:

— Я тебе нового своего насыплю. С барского плеча. Запоминай.

Д’Аннунцио снизился к тропинке и приземлился на четвереньки. Маринетти последовал него примеру. Д’ Аннунцио встал, отряхнул колени и приплясывая выдал:

Черные тучи в небе над лесом,

Там, где летают ведьмы и бесы.

Маринетти стоял в сторонке, но начал притаптывать одной ногой и хлопать в ладоши.

Улыбка ехидная красные щечки,

Локон витой убежал из платочка.

— Оп, опааа! — аккомпанировал Маринетти, пускаясь в пляс.

Слезы сладкие искусом полнятся,

Видел украдкой я Черное Солнце.

— Оп! Оп!

Бежишь по дороге, где август пылится,

Бубликом хвост и сверкают копытца.

Константин не знал, как на все это реагировать. Стоял и смотрел. Маринетти спросил у товарища с картинным удивлением:

— Это ты написал?

— Да — я, — ответил д’Аннунцио игриво улыбаясь, как первоклашка на конкурсе талантов.

— Молодец какой, — прокомментировал Маринетти, не без некоторой издевки.

Константин ждал, когда же д’Аннунцио поймет, что товарищ над ним откровенно издевается. Но поэт принял глумливую похвалу как должное.

Вдалеке послышался конский топот. Маринетти сморщил нос и гнусаво прокаркал:

— Фу, чую духом музейным пахнет, античной библиотекой.

— Полетели к актрисам? — предложил ему товарищ.

Маринетти ответил:

— Полетели!

Константина окутал смрад выхлопных газов. Оба итальянца взмыли над верхушками самых высоких сосен.

Не успел смрад рассеяться, как Константина сбил черт, который несся прямо на него со стороны озера. Черт выматерился, из чего Константин заключил, что это сатир. Ведь черти, по идее, боятся мата. От сатира разило перегаром. Был он крупный — метра два ростом. Рога большие, витые, как у барана. Загорелый весьма, оливковым загаром. Рожа сама у сатира очень была характерная, но при том крайне интеллигентная. Не бритая рожа, очевидно. Копыта крупные, хвост длинный, толстый, как нагайка. На хвосте кисть. Нижняя часть туловища поросла темно рыжей шерстью, которая удачно прикрывала срам.

Сатир, упав, умудрился поймать улетевшее из рук Константина пиво. Он осушил банку за секунду и кинул ее Константину, уже смятую, сопроводив сей акт комментарием:

— Не мусори! Лес — храм природы.

Константин как задом упал на тропинку, так и сидел, только закурил. Сатир жестом попросил сигарету и зажигалку, и тоже задымил, сидя на тропинке.

— Ты из этих рыбаков? — спросил персонаж античных мифов, сделав движение рукой в сторону озера.

Голос у него оказался спокойный и бархатистый.

— Каких рыбаков? — уточнил Константин.

— Которые на озере с палатками, костер жгут.

— Вот черт! Удочку не убрал.

Константин было осекся, так как припоминание рогатой нечисти могло несколько обидеть собеседника. Но того слова Константина нисколько не задели. Значит, действительно, перед другом сидел сатир, а не обиженный ущемленный черт. Сатир тем временем отвечал:

— Да и пес с ней, с удочкой, все равно клевать не будет. Там только у одного твоего товарища есть шанс вьюна выудить. Он блатной. За него важная персона у моих водных коллег в свое время слово замолвила.

Константин ничего не понял, но кивнул. Сатир — экзотика, как никак, вызывал интерес.

— Вы чего тут делаете?

— Гулял за речкой, пасся помаленьку. Слышу — родное фракийское играет. Дай думаю гляну, кто промышляет. А это вы сидите.

— Это с какой речки, хм… шли?

— Торфяная, на восток отсюда. Там угодья у меня по левую сторону.

— И давно тут? — продолжал интересоваться Константин.

— Лет сорок, как минимум. Вынужденно иммигрировал.

— А сами из Фракии значит? — полюбопытствовал Константин.

— Ты что-то больно любопытный!

Сатир, вдруг встал в полный рост. Он спросил настороженно, хотя и не агрессивно:

— Ты, случаем, не из культурных интервентов?

Константин тоже встал, и, замявшись, уточнил:

— Кого?

Сатир будто бы успокоился.

— Не суть… Летают тут два аэронавта.

Константин понял, о ком идет речь, но решил соврать, так как почувствовал нотки неодобрения в голосе собеседника.

— Не видел таких.

— Вот и хорошо. Ты бы так беспечно не шатался по ночам. А то и в аэроживопись недолго скатиться. Повезло тебе, что я сегодня тут патрулирую. Ни одна сволочь мимо не проскочит.

— А что в аэроживописи такого плохого? — поинтересовался Константин.

— Мне признаться, самому нравится, как она выглядит. Но не люблю, когда идея вперед художества бежит. Художество либо вечно не догоняет, либо, если до идеи добежит — заканчивается. Тем более, если идея ангажирована. Сегодня все с ней носятся, завтра она никому не нужна. Актуальность — ходунки дрянного искусства. Все, что сильно толкают вперед, заглохнет, если не толкать.

— Так наоборот же. Искусство как раз и начинается, когда идея заканчивается.

— Хитрец какой! Думал меня в силки диалектики поймать? Это только ты живешь в становящемся. А я всегда в ставшем. Мне идея движения уже сама по себе не интересна. Ну да не страшно, сообразишь еще, не дурачок.

Константин, когда описывал этот момент, особенно был возбужден. Сатирья мысль сильно ему понравилась.

Он ответил:

— Постараюсь, рано или поздно должно получиться.

— Непременно… Ладно, дела не ждут. Бывай, рыбак! — попрощался сатир и добавил, исчезая в кустах: — Ио Пан!

А Константин зачем-то пробурчал тихонько в ответ:

— Иншалла.

Мой друг со смятой и мокрой пивной банкой направился сквозь темный лес в сторону дома. Он уже забыл о том, что спит, поэтому очень удивлялся и аэронавтам, и сатиру. И тому удивлялся, как он сумел разглядеть детали их внешности в темном лесу. Больше ничего странного с ним не произошло. Только за полкилометра до дома, он услышал откуда-то сверху гнусавые крики:

— Пространства и времени нет!

В этот же момент в воздухе запахло отработанным керосином.

Константин вышел на поле, пересек его и у подъезда своего дома встретил Юрия с Ильей. Тогда он и написал мне сообщение на телефон. И друзья подтвердили факт встречи. С этого момента мне все стало представляться в ином свете. Не то, чтобы я сразу принял за чистую монету ночные приключения белобрысого, но стало немного завидно, что это он с сатиром познакомился, а не я. Пусть даже в мареве ночных похождений, которые в полной мере к реальности отнести было невозможно. Хотя внутри у меня теплилась некоторая надежда, что если рогатый эгрегор над местными лесами довлеет, в виду каких-то специфических предпосылок, то и мне, рано или поздно, удастся засвидетельствовать немного античности.

Далее Константин поднялся домой, принял душ. Потом курил на балконе и пытался высмотреть — не летают ли над лесом футуристы. Но футуристы не летали. Константин лег спать, а проснулся в палатке. А потом повел меня в сторонку обо всем рассказать. И пусть мне все начало в ином свете представляться, я решил не кормить гипертрофированное воображение моего друга лишними домыслами.

— Ты помнишь сколько историй, когда кто-то сначала пьет без оглядки, а потом случается всякая дичь? — спросил я его вместо того, чтобы выдать какое-либо заключение.

— Каждая история такая и есть.

— Вот и не бери в голову, — успокоил я друга.

Константин убежал искать свою удочку. А сразу после этого, ко мне подошел Юра и обратил внимание, что надо бы в лесу ходить аккуратнее. Когда они с Ильей шли к нам по лесной тропинке, то обнаружили отпечатки кабаньих копыт во множестве. Константину про это рассказывать не стал.

История странная, но не единственная подобная. С Константином такое периодически случалось. Но после встречи с сатиром он перестал носиться со своим «творчеством». К тому моменту мы уже успели сделать первые записи и потихоньку начинали знакомиться с околомузыкальной социальностью. Манеры в той среде были экспансивны до грубости. Раньше Константин позволял себе трубить о каждой демо-записи изо всех щелей. Теперь же мой друг начал работать тихо: выкладывал результаты без помпы и рекламы, никогда не устраивал презентаций альбомов, не навязывался на выступления. Константина перестало волновать, кто его слушает. Он стал спокойно воспринимать критику.

Чем его сатир пронял, я так и не понял. Но, благодаря этим изменениям, многие воспринимали Константина как удивительно скромного и взвешенного человека, этакого святого в околомузыкальной тусовке. Как же они ошибались. Я все прекрасно понимал — эго Константина было настолько всеобъемлющем, что его просто не волновали многие вопросы. Его мало слушают? Это же замечательно, значит он выдал настолько гениальный результат, что его сходу и не понять. Если Константина похвалили за музыку, тот начинал нервничать. Думал, что же он сделал не так, где не доработал? И не приведи Господь, если его музыку охарактеризовали как «актуальную» или модную. Это могло вогнать друга в депрессию — зря делал. Что до критики, это никак не могло покоробить эго Константина. Он искренне считал, что никакого вреда его гениальности критика не может нанести. Не видел в этом проблемы. Во-первых, а что могут понять критики в его сложном мире? Во-вторых, гений имеет право на ошибку или бездействие без потери своей квалификации, ибо она абсолютна. И вообще, все это мелочи, шелуха. Не зазорно выслушать совет и поправить материал в соответствии с комментариями, от него не убудет. Со стороны все это выглядело весьма благообразно.

Мне идеи трезвого отношения к творчеству и определенного изоляционизма тоже по душе пришлась. Но только отчасти, я был не настолько строг. Так или иначе, у Константина приверженность к изоляции от конъюнктуры была выражена в гипертрофированной форме и во многом определила дальнейшие события.

Если говорить откровенно, мне грешно жаловаться на Константинов характер. В конце концов, это я ему свинью в мешке подбросил, подсадил на синтезаторы. Есть основания полагать, что не будь их нашей жизни, то и мучений было бы поменьше. Но, это, конечно, спекулятивный вопрос. Тонкий.

Рубль

Сложно объяснить, в чем причина такой особенной любви к синтезаторам. Есть у меня одна мысль, почему я к ним так прикипел. Только не понятно, пойдет ли речь о причине, или о следствии того, что лежит изначально в моем характере.

Я гостил в Липецке летом у бабушки, когда девяностые годы не дошли до своего экватора. Мне тогда было девять лет, а двоюродному брату семь. То лето не помню досконально, так как давно это было. Помню некий набор фактов. Липецк еще не утратил атрибутов советского прошлого. Трамваи ходили бесплатные. Во дворах стояли гаражи, местами деревянные. По городу активно колесили горбатые «запорожцы», «москвичи», «волги» и «победы». Чекушка водки, как мне виделось, входила в комплекс понятий — «магарыч». Ларьки, конечно, уже везде стояли. В них можно было найти штампованных пластиковых зверороботов и прочие чудеса. По городу ходили аколиты Аум Синрике¹⁷. Возродили православный храм, тот, что на спуске в Нижний Парк. Из него вынесли стенды с историческими фотографиями, чучела животных и тушки жуков в застекленных ящиках, сняли вывеску «краеведческий музей» и поставили на купол крест.

В кинотеатре шли «Ниндзя терминатор» и «Кошмар на улице вязов», причем афиши были исполнены все еще в советском стиле.

В магазин «Старт» завезли углепластиковые удилища российского производства. Но перед магазином функционировал старый добрый стихийный рынок, где моя прабабушка еще до моего рождения продавала зелень с огорода.

Самые стойкие долгожительницы из ее подруг торговали там и в девяностых. Среди них была бабка в красном платке — Зинаида Агафьевна. Ни в коем случае не Агафоновна. Я спросил бабушку, взаправду ли человека в старые времена могли называть Агафий. На что бабушка тихонечко пояснила, скорее себе под нос, чем в качестве пояснения, что вопрос в том, был ли отец Зинаиды в полной мере человеком. Мы брали у бабки Зинаиды закваску для белого кваса. Моя бабушка всегда относилась к ней с неким осторожным пиететом. Дальняя родственница как-никак.

Моя бабушка работала педиатром, могла в любой момент выдать на латыни что-то соответствующее ситуации. По внешнему виду пациента она легко определяла, стоит ли заморачиваться с лечением. А Зинаида была, в некоем роде, идеологической предшественницей моей бабушки. Она знахарствовала и когда-то даже работала в старой советской аптеке. Она являла собой недостающее звено между деревенскими корневыми врачебными практиками и официальной школой советского здравоохранения. Талант у бабки Зинаиды был очевиден, она приторговывала лучшим квасом в Липецке. И закваска, которая доставалась нам бесплатно, на правах родственников, тоже давала чудеснейшее пойло.

Липецкий квас, это не просто квас. Точнее сказать не липецкий, а черноземный белый квас, так как Черноземье подразумевает целый ряд замечательнейших областей. Этот напиток только в профаническом понимании может считаться образчиком гастрономии, со странным, как ни поверни, вкусом. В полноте смыслов белый квас есть символ причастия к Родине. Ибо ингредиенты для него взращены на родной земле, сам он сделан руками пращуров и восхвален черноземным логосом. И сделан он не просто руками предков, а из закваски — единой конгломерации микроорганизмов, колонии которых передаются от дома к дому многие сотни лет. Возможно даже тысячи. Симбиоз черноземца и дрожжей дает миру великих богатырей, искусных мастеров и больших мыслителей. А варка, распространение и питие кваса суть есть ритуал привязки к потаенной автохтонной, забытой, но не почившей традиции.

Вкус у пойла, конечно, еще тот. Всегда любил смотреть, как человек впервые его пробует. В своем гостеприимстве Липецк весьма неоднозначен, раз встречает своих гостей квасом и бюветом. Бювет из Нижнего Парка — серьезное испытание для неподготовленного человека. Это вовсе не та водица, которую можно купить в пластиковых бутылках по всей стране. Натуральный бювет страшнее, но на нем я акцентироваться не буду.

Не могу раскрыть всех секретов белого мучного кваса. Но на правах представителя высокой черноземной культуры могу дать ключ к пониманию вкусовых качеств этого напитка. Сам он, в сыром виде, пресный, отдает метаболитами брожения и легче всего ассоциируется с айраном и жижей от квашеной капусты. Раскрывается он в полной мере, если предварительно подсоленный, еще и сдобрен тертыми огурцом, укропом, редисом или хреном. Если в стакан разместить тертые овощи с солью, а потом залить их белым квасом, жидкость начинает пениться — происходит реакция царской тинктуры с дарами земли. Благодаря ей вскрываются потаенные грани вкуса. Эта реакция способствует алхимическому преображению человека в липчанина.

В контексте алхимии, липецкий бювет соответствует нигредо¹⁸, квас — альбедо¹⁹. А про рубедо²⁰ разрешено рассказывать только прошедшему посвящение обладателю достаточной духовной квалификации. Дело нешуточное, тут уже речь идет о высоких градусах посвящения.

Возвращусь к описываемым мной временам. При протекции бабки Зинаиды, моя тетушка — матушка двоюродного брата, устроилась в то лето работать в аптеку администратором, в ту самую старую советскую аптеку, в которой Зинаида Агафьевна когда-то работала сама. Аптека располагалась недалеко от улицы Плеханова, где в хрущевке проживала моя бабушка, а я был расквартирован на летний период.

Здание аптеки представляло собой замечательный образчик советской архитектуры. Одноэтажное, полностью побеленное небольшое здание с толстенными стенами, колоннами, эркерами и арочными окнами. Нечто среднее между мавзолеем и античным храмом, вероятно Эскулапу. Меня всегда удивляла подобная архитектура, она намекала на определенную культовую принадлежность. Такая аптека лучше смотрелась хотя бы на побережье Крыма, на месте старых греческих колоний. Но в Липецке, среди лопухов и мальв, где во дворах еще куры бегали, там это здание создавало специфическую атмосферу. Представляя сейчас, как выглядело здание, я будто погружаюсь в атмосферу беллетристики девятнадцатого века. В литературе подобного толка эмпузы и ламии запросто путешествуют за главными героями с Корфу в русскую глубинку.

В этих эскулапьих чертогах мы с братом проводили некоторое время, пока у тетушки шли смены. На улице стояла жара, а в тени аптеки царила прохлада. Здание было ветхим, но очень опрятным, насквозь пропахшим сушеной ромашкой и полынью. Торговая зона ничего интересного собой не представляла. А вот подсобные помещения могли удивить. На склад, довольно небольшой, нас не допускали. А в комнату для сушки сырья — легко. «Сушка» — так, вроде бы, она и называлась. Просторная продуваемая комната со стеллажами. На натянутых между ними шнурках сушились пучки лекарственных растений, а на самих стеллажах лежали бумажные конверты, куда ссыпали измельченные части высушенного сырья. Конверты большие и из того рода бумаги, которую ныне называют крафтовой. Мы с братом при любом случае прибирали к рукам каждый бесхозный конверт.

Любой житель Липецка мог собрать ромашку, цикорий или полынь, принести их в аптеку и получить за это некоторую копеечку. Насколько я помню, тетя никогда не занималась приемкой сырья и заготовками, для этого был выделен отдельный сотрудник. Аптека могла похвастаться специализированным помещением для нарезки и фасовки сырья. В небольшой чистой комнате стоял железный стол с ручным резчиком. Мы с братом много времени провели возле него примеривая, как мог бы быть отрезан таким ножом палец. Кроме туалета, воду провели в отдельную комнату с несколькими широкими и глубокими раковинами. Мне ее очень хочется назвать «помывочной», уверен, что именно так ее называли. Хотя слова такого вроде бы и нет. А рядом с «помывочной» находилась еще одна комната. Маленькое окошко выходило оттуда в «помывочную». Дверь в комнату была замурована и довольно халтурно заштукатурена.

Если бы я писал кондовый «weird fiction»²¹, то рассказал бы, что в плане здания комната не значилась, что углы у нее были неестественны, а умозрительная геометрия — «неправильная». До сих пор не могу понять, что значит «неправильная» геометрия. Но плана я не видел. Мы с братом об этой комнате не догадывались, пока к нам не заглянула в один день бабка Зинаида.

Заглянула она, собственно, подменить тетушку, по ее же просьбе. Мы с братом ошивались в аптеке на свободном выпасе. Были уже относительно взрослые, могли уйти в магазин или к бабушке на пол дня. До бабушки было всего три минуты ходьбы пешком. В тот памятный день мы предпочли остаться в аптеке, понаблюдать Зинаиду Агафьевну. Бабка Зинаида интересная была личность, несколько с прабабушкой ассоциирующаяся. Выглядела она как сухонькая старушка со сморщенным светлым лицом, аккуратная, в юбке бордовой и кардигане. Глаза у нее были не пронзительные, не колючие, но очень осмысленные. Эпитет может показаться неудачным, но он точно выражает впечатление от ее взгляда. Если внешний вид у бабки был хрестоматийно деревенский, и говор деревенский, то взгляд, не иначе как у самого Хайдеггера²². Бабка Зинаида смотрела определенно дальше бытия и времени. Характером она была не то, чтобы доброжелательная, скорее ненапряжно безразличная. Искренне люблю таких людей. От них никогда не бывает много хлопот. Тем более мне странным казалось, что люди ее или побаивались, или, как моя бабушка, сохраняли почтительную дистанцию. По неявным намекам бабушки, я, будучи весьма смышленым, понял, что за Зинаидой Агафьевной с давних времен закрепилась репутация натуральной ведьмы. В то же время, она не была замечена среди кликуш, которые визжали и катались по полу храма во время исполнения значимых молитв. Выглядела старушка вполне респектабельно. Если и не числилась серым кардиналом Студенок²³, то значимой фигурой, точно.

Мы с братом в тот день сидели в комнате с резаком и читали что-то, болтали — скучали. Очень сложно имитировать корневую липецкую речь в печатном виде, у меня не получится сделать это в полной мере. Но придется попробовать. Бабка Зинаида заглянула к нам и сухоньким голоском прошелестела:

— Милки, подсобили бы.

Она поманила рукой. Мы встрепенулись, повскакивали со стульев и посеменили за ней в «помывочную». Она показала на форточку к замурованной комнате и попросила:

— Слазали б за книгой моей поваренной. Номенклатура замуровала в кладовой, а я и запамятовала. В долгу не останусь. Табаретку тока держити крепка.

Нам с братом только и нужен был повод, чтобы куда-то залезть. А тут еще и санкционировано. Я был повыше брата, худой, легкий. Деревья меня выдерживали. Да и с форточками опыт был, на спор залезал. Мы принесли стол, на него взгромоздили табуретку. Можно было и так залезть, но с подобной конструкцией забираться легче. А про то, что в комнате темень кромешная, мы и не подумали. Пришлось дойти до моей бабушки и взять фонарик.

Дураком я никогда не был, поэтому, прежде чем лезть в форточку, посветил фонарем и все внимательно рассмотрел. Комнатка мелкая, четыре на три метра, почти пустая. Пол в пыли, тазик эмалированный валяется на полу. Комод стоит. Вот это удачно, без него вылезти обратно не удалось бы.

Я подтянулся, одну ногу крюком пустил в проем форточки, вторую завел следом, чуть протолкнул их поглубже. Далее перевернулся на пузо, зацепившись руками за низ оконного проема и тихонько стал заваливаться вовнутрь. Плечи протиснул, голова нормально прошла. Повис на руках, спрыгнул, достал фонарик. Комод крепкий, выдержит мой вес, когда буду возвращаться. Открыл ящики, а там практически пусто. В верхнем ящике тетрадка: нехитрая советская бухгалтерия. Во втором ящике я нашел книгу. Старая, еще с «ятями», пожелтевшая вся. Травки нарисованы, календари со значками разными. Схемки-кружочки интересные. Мало что понятно, но картинки красивые. Тетенька и дяденька голые, но по-гречески, так, что и мне, мальцу, скучно рассматривать. Точки подписаны на руках, ногах, голове. На иностранном языке. Не буду врать, что много языков тогда знал. Так что скажу, что подписи были либо на немецком, либо на латыни. Я легка полистал книгу в свете фонарика. Кроме рисунков дяди с тетей, трав да схем кишок, мне еще понравилась френологическая²⁴ голова и старик в покрывале, который в одной руке держал решетчатый глобус, а другой показывал на луну и солнце. Солнце сверху, луна снизу.

Передвинуть комод под форточку оказалось непросто: руки обе нужны, фонарик зубами зажимать неприятно, все в пыли. Знатно я грязи наелся. Да и старый советский комод не чета современным. Из массива дерева, тяжелый. Пока двигал, с пола пыль поднял. На полу обнаружились нарисованные мелом круги. Почти во всю комнату. Один в другом. Круги были рассечены линиями, между ними надписи. Скорее всего, это тоже латынь была. Передвигая комод, я половину этого художества стер.