Читать книгу: «Дно»

Глава 1. Встреча

Декабрь 1990 года выдался злым. Не просто холодным — озлобленным на весь мир, будто природа решила проверить людей на прочность. Ветер гулял по улицам, завывал в проводах, срывал последние клочья тепла с продрогших зданий. Температура упала до минус двадцати, воздух стал густым, колючим, обжигающим лёгкие.

Внутри — сумрак и сырость. Свет проникал лишь через крошечное зарешеченное окошко под потолком, давая ровно столько, чтобы различать силуэты. Пахло старой пылью, и чем-то кислым. По углам громоздились сломанные ящики, рваные матрасы, куски рубероида. Но в центре этого хаоса царил относительный порядок.

В старом районе города, где асфальт покрылся сетью трещин, а фонари горели через один, находился неприметный вход в подвал. Тяжёлая, обитая ржавым железом дверь, когда-то ведшая в овощной склад, теперь служила убежищем для тех, кого город выбросил на обочину.

На импровизированном столе из перевёрнутой бочки горела самодельная лампа — фитиль, плавающий в консервной банке с подсолнечным маслом. Желтоватый, дрожащий свет выхватывал из темноты три фигуры, склонившиеся над маленькой кастрюлей. Пар от кипящей воды казался единственным источником тепла в этом ледяном склепе.

— Саня, соль-то осталась? — прохрипел мужчина лет сорока с лицом, обветренным до состояния старой кожи. Это был Николай. Худой, с впалыми щеками и залысиной. Он кутался в огромный, когда-то женский пуховик, надетый поверх засаленного пиджака.

— Осталась, — отозвался Саня, мужчина крепкого телосложения с короткой стрижкой и глубокими морщинами у глаз. Он был здесь за старшего. Не по возрасту — по духу. В его взгляде читалась спокойная уверенность, которая не давала компании окончательно скатиться в бездну. Саня помешивал в кастрюле кусок чего-то, отдалённо напоминающего картофель, и добавлял туда же тёмные сушёные травы.

— Миша, хлеб есть? — Саня обернулся к третьему обитателю подвала.

Миша, молодой парень лет двадцати, с вечно испуганными глазами и нервными движениями, сидел на корточках у стены, прижимая к груди бумажный пакет. Он был одет в тонкую куртку, которая явно не спасала от холода, и постоянно дрожал.

— Есть, но он… каменный, — виновато проговорил Миша, доставая затвердевший, как кирпич, кусок чёрного хлеба.

— Ничего, размочим, — Саня подбросил в огонь под кастрюлей несколько щепок. Огонь жадно лизнул дерево, на мгновение осветив лица мужчин. Изо рта у всех шёл пар.

Ветер снаружи усилился. Он бил в металлическую дверь с такой силой, что казалось, кто-то огромный и злой пытается сорвать её с петель. Подвал наполнялся гулом, от которого звенело в ушах. Где-то наверху с грохотом упал кусок шифера.

— Холодно сегодня, — констатировал Николай, поёживаясь. — Даже крысы попрятались. Я утром выходил, хотел у магазина постоять, так через десять минут ноги отнялись. Минус двадцать, не меньше.

— Двадцать два, — поправил Саня. — В новостях с утра слышал, когда мимо ларька проходил. Радио орало.

— Вот бы чаю горячего… — мечтательно протянул Миша. — С сахаром. И лимоном.

— Размечтался, — усмехнулся Николай. — Скажи спасибо, что вода есть. Вон, снега натаскали, растопили.

В этот момент дверь подвала скрипнула. Не от ветра. Замок, который они соорудили из куска проволоки, чтобы предупреждать о визитах, звякнул. Все трое напряглись. В такие морозы милиция не ходила, а другие бомжи редко забредали в этот район. Но дверь открылась, и в проёме, на фоне белого слепящего снега, показался силуэт.

Человек шагнул внутрь и с трудом закрыл за собой дверь. Это был высокий широкоплечий мужчина, но сейчас его фигура казалась сгорбленной — будто холод давил на плечи. На нём было длинное, почти до колен, драповое пальто, когда-то чёрное, а теперь выцветшее до серого, с чужого плеча. На ногах — валенки с галошами, на голове — шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Лицо обветрено, скулы острые, но черты лица были правильными, строгими. Взгляд глубоко посаженных глаз тяжёлый, но не злой. Мужчине на вид было лет тридцать пять — сорок.

— Ребята, — глухо бросил он, стряхивая снег с плеч. — Найдётся чем перекусить?

Саня прищурился, вглядываясь в гостя. Затем лицо его озарила улыбка узнавания.

— Александр Алексеевич? — удивился он. — Ты ли это? Сколько зим, сколько лет!

Николай и Миша переглянулись. Они тоже узнали этого человека. Хотя никто из них не мог вспомнить, откуда взялось это странное официальное обращение. Почему-то все, кто был с ним знаком, называли его только по имени-отчеству. Никаких «Сашков» или «Лексеичей». Это звучало бы даже неуважительно. В нём чувствовалась порода — что-то, что не смогли стереть ни годы скитаний, ни алкоголь, ни грязь.

Александр Алексеевич, которого ребята про себя называли сокращённо АА, прошёл ближе к огню. От него пахло морозом, дымом и чем-то ещё — долгой, застарелой усталостью.

— В помойке пусто, — ответил он на свой же вопрос, стягивая шапку. — Да и то, что было, всё замёрзло. Не отколупать. Я не ел три дня.

В его голосе не было жалости к себе. Только констатация факта. Он говорил спокойно, низким, чуть хрипловатым голосом.

Саня, не колеблясь, кивнул.

— Конечно, друг. У самих не густо, но по-братски поделимся. Держи миску, — он протянул АА эмалированную миску с погнутыми краями и налил туда горячего варева — мутного, с плавающими кусочками картофеля и капустных листьев. От миски шёл пар.

— Рассказывай, где был, что делал? Не видели тебя с начала осени. Мы уж думали: всё, пропал.

Александр Алексеевич взял миску. Его руки, крупные, с длинными пальцами, слегка дрожали — не от холода, а от голода. Он сел на старый продавленный стул, который чудом держался на трёх ногах, и начал есть. Первые несколько ложек проглотил молча, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, как жизнь возвращается в закоченевшее тело.

Ребята не торопили его. Они знали: если Александр Алексеевич молчит, значит, собирается с мыслями. Саня подкинул ещё щепок в огонь, Николай сел напротив, а Миша так и остался у стены, боясь пошевелиться.

Наконец, немного перекусив, АА отставил тарелку и посмотрел на огонь. В его глазах плясали отблески пламени, и в этом свете лицо казалось высеченным из камня.

— Тут меня одна мысль посетила, — начал он. — Осенью ходил в лес. Искал подходящее место. Долго не мог найти. Несколько раз отправлялся и возвращался ни с чем. Всё не то: то болото, то бурелом, то слишком близко к дороге. И вот после первого снега нашёл. То, что надо.

Он замолчал и снова взялся за ложку. Ел не спеша, стараясь растянуть удовольствие и одновременно утолить голод.

Миша, самый нетерпеливый из всех, не выдержал. Прошло несколько минут, прежде чем он, набравшись смелости, спросил:

— И? К чему ты это, Александр Алексеевич?

АА прожевал последний кусок, вытер рот тыльной стороной ладони и отставил пустую миску. Он посмотрел на Мишу, потом на Саню, потом на Николая. Взгляд его был странным — в нём светилась некая решимость, смешанная с тихой, почти неслышной надеждой.

— Надоело бомжевать, — сказал он просто, но в этой простоте было столько веса, что все трое вздрогнули. — Дом хочу построить. Поле распахать, что-нибудь посадить. Рядом речка, а в ней рыба. Лес — ягоды, грибы, можно охотиться. Попробую в декабре. А до морозов решу. Если смогу прожить там — останусь. Нет — вернусь в город.

Повисла тишина. Только ветер завывал снаружи, да огонь потрескивал в банке. Саня смотрел на Александра Алексеевича, и в его глазах читалось недоверие, смешанное с восхищением. Николай хмыкнул, почесал затылок. Миша же смотрел на АА так, будто увидел пришельца.

— Ты это… серьёзно? — наконец спросил Саня. — В лесу? Один? Зимой?

— Место на берегу реки, примерно в двадцати километрах от проезжей дороги и в двадцати пяти от города, — спокойно продолжил АА, будто не слыша вопроса. — По берегу большая поляна. Далее лес. Сосны, берёзы. Вода чистая. Рыба есть. Я проверял. Там даже землянка старая есть, ещё довоенная, наполовину в землю вросла. Крыша провалилась, но стены крепкие. Можно перезимовать, если дров заготовить. А летом — избу поставить.

Он говорил это не как мечтатель. Он говорил, как человек, который уже всё рассчитал, взвесил, проверил. В его голосе слышалась не фантазия, а план.

— И ты думаешь, у тебя получится? — тихо спросил Николай. — Одному-то? Без инструментов, без денег?

Александр Алексеевич повернулся к нему. В его глазах промелькнула тень улыбки — не горькой, а скорее мудрой.

— А что у меня есть здесь? — спросил он, обводя рукой подвал. — Это? Холод, голод, унижение? Я не хочу умереть в этом подвале, Николай. Я хочу умереть на своей земле. Понимаешь? На своей.

Слово «своей» он произнёс с особой интонацией. Так, будто оно было единственным, что имело значение.

Саня молчал. Он смотрел на огонь и думал о том, что этот человек, возможно, прав. Что все они здесь — просто ждут, когда придёт конец. А Александр Алексеевич не ждёт. Он действует. И пусть его план казался безумным, в нём было что-то такое, чему Саня не мог не позавидовать.

АА встал, надел шапку, поправил пальто. На мгновение он задержался у двери, обернулся.

— Спасибо за хлеб, — бросил он. — И за то, что выслушали.

Александр Алексеевич уже взялся за дверную ручку, когда Саня вдруг окликнул его:

— Слышь, Александр Алексеевич, погоди. А ты где сам-то остановился? Где живёшь-то сейчас?

АА обернулся. В полумраке подвала его лицо было почти неразличимо, только глаза блеснули в свете догорающей лампы.

— Да в паре кварталов от вас, по улице Районной, дом 35, — ответил он. — Дом под снос. Там живу.

— Под снос? — переспросил Николай, приподнимая бровь. — Это который барак двухэтажный?

— Стены есть, — кивнул АА. — И крыша над одной комнатой, стёкла. Мне хватает. Печку из кирпичей сложил, трубу в окно вывел. Дым идёт, никто не замечает. Дом пустой, соседей нет.

Он сказал это так буднично, будто речь шла о съёмной квартире с отоплением. Миша поёжился, представив себе ледяной барак с выбитыми стёклами и сквозняками, гуляющими по коридорам.

— Ну, ты даёшь, — только и вымолвил Саня. — Ладно. Заходи, если что. Мы здесь.

АА кивнул и вышел. Дверь захлопнулась, и в подвал снова вернулась тишина. Только ветер завывал снаружи, да огонь в банке тихо потрескивал.

Глава 2. Решение

Той ночью никто из них не спал. Миша лежал на своём матрасе, укрывшись всем, что у него было: рваным одеялом, курткой, куском брезента, — и смотрел в потолок. В голове крутились слова Александра Алексеевича: дом, поле, речка с рыбой, лес с грибами и ягодами. Это звучало как сказка. Как что-то из другой жизни, где нет холода, голода и унижения. Но была в этой мечте одна проблема: она казалась невозможной.

Николай ворочался с боку на бок, курил папиросу за папиросой, гася окурки о бетонный пол. Вспоминал свою деревню, дом с русской печкой, запах свежего сена, утренний туман над рекой. Ушёл он оттуда много лет назад и не по своей воле. Потом запил, потом потерял всё. Но где-то глубоко в нём всё ещё жил тот мальчишка, который ставил силки на зайцев и ловил щук на блесну.

Саня сидел у стены, обхватив колени руками. Он думал о том, что Александр Алексеевич, возможно, единственный из них, кто не сдался. Он не ждал подачки, не искал лёгких путей. Он строил план. Пусть безумный, пусть почти невыполнимый, но это был план. А у Сани плана не было. У него вообще ничего не было, кроме этого подвала и привычки выживать день за днём.

К утру, когда серый свет начал пробиваться через зарешеченное окошко, все трое сидели у догоревшей лампы, мрачные и не выспавшиеся.

— Ну что, — первым нарушил молчание Саня, — пойдём к нему?

— К кому? — не понял Миша.

— К Александру Алексеевичу. Расспросим подробнее. Может, он не такой сумасшедший, как кажется.

Николай докурил последнюю папиросу и раздавил окурок каблуком.

— Я лично хочу послушать, что он там надумал. Если это бред, вернёмся и забудем. А если нет… — он не договорил, но все поняли.

Миша колебался. Ему было страшно. Страшно выйти из этого подвала, страшно идти куда-то, страшно поверить в то, что жизнь может быть другой. Но и оставаться здесь, в этом ледяном склепе, было невыносимо.

— Ладно, — выдохнул он. — Пойдём.

Дом 35 по улице Районной выглядел именно так, как описывал его АА. Двухэтажный барак с обвалившейся штукатуркой и выбитыми окнами. Лишь одно окно на втором этаже оставалось целым — из него вился тонкий, почти незаметный дымок. Вокруг — сугробы, мусор, запустение. Ветер гнал по улице позёмку, и казалось, что здесь никогда не ступала нога человека. Но струйка была. Значит, АА не соврал.

Внутри было темно и холодно, но не так, как на улице. Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж и нашли нужную дверь. Саня постучал.

— Александр Алексеевич? Это мы, Саня, Николай, Миша. Можно?

За дверью послышались шаги, потом скрип. Дверь открылась, и на пороге появился АА. Он был в том же пальто, но теперь без шапки, и они смогли разглядеть его лицо при дневном свете. Строгие черты, высокий лоб, глубоко посаженные глаза. В нём чувствовалась какая-то внутренняя сила, которую не смогли сломать годы скитаний.

— Заходите, — сказал он, отступая в сторону.

Комната, в которой он жил, была маленькой, но относительно чистой. В углу стояла самодельная печка из кирпичей, труба выведена в окно. На полу — куча веток и щепок для растопки. В другом углу — матрас, накрытый куском брезента. На подоконнике — бутылка с водой. А на стене… на стене висели чертежи. Нарисованные углём на кусках обоев, оторванных от стен, они изображали что-то непонятное: колесо с лопастями, механизм с рычагами, план какого-то строения.

Саня подошёл ближе и присмотрелся.

— Это что? — спросил он, указывая на чертёж.

АА подошёл к стене и провёл рукой по рисунку.

— Водяное колесо, — пояснил он. — Для мельницы или для выработки энергии. Если поставить на реке, можно молоть зерно, пилить доски, качать воду. Вот здесь — система рычагов, чтобы регулировать поток. Вот — жёлоб для подачи воды.

Ребята переглянулись. Миша смотрел на чертежи с благоговением, как на что-то волшебное. Николай хмурился, пытаясь понять. Саня же смотрел на АА другими глазами — с уважением.

— Ты что, инженер? — спросил он.

АА помолчал, потом кивнул.

— Был. В прошлой жизни. Закончил политех, проектировал оборудование. Потом… — он махнул рукой. — Неважно. Но знания остались. Вот, смотрите.

Он показал на другой чертёж.

— Это арбалет. Для охоты. Бесшумный, надёжный. Можно сделать из подручных материалов — рессора от машины, дерево, верёвка. Дальше — силки и капканы. Я умею их делать. Это — план дома. Сруб, печь, погреб. Всё продумано. А это — система отопления, чтобы тепло не уходило. Если сделать правильно, зимой будет очень тепло.

— А это что? — спросил Николай, указывая на схему с трубами.

— Водопровод, — ответил АА. — От реки до дома. Самотёком. Если сделать уклон правильно, вода будет идти сама. И ещё — фильтр для очистки. Вот здесь. Сначала слой мелкого песка, слой древесного толчёного угля, слой крупного песка, гравий и камешки, потом отстаивание и кипячение.

Он говорил спокойно, уверенно. Было видно, что он продумал каждую мелочь, каждую деталь. Это не была фантазия. Это был проект.

Саня слушал и чувствовал, как в груди что-то шевелится. Что-то, что он давно похоронил. Надежда.

— Слушай, Александр Алексеевич, — начал он, — а можно мы с тобой?

АА замолчал и посмотрел на него. В его взгляде не было удивления. Только внимательность.

— Мы тут посоветовались, — продолжил Саня. — Идея твоя, конечно, невозможная. Безумная. Но мы тоже хотим попробовать. Не получится — вернёмся обратно. Но попробовать хотим.

Николай кивнул.

— Я в деревне вырос, — сказал он. — Охотился, рыбачил. Силки ставить умею. Ружьё держать умею.

Миша переминался с ноги на ногу, потом выпалил:

— А я повар! Ну, то есть учился на повара. В училище. Потом… не сложилось. Но готовить умею. Из чего угодно. И суп, и кашу, и хлеб печь могу.

Саня усмехнулся и добавил:

— А я плотник. В прошлом. Могу дом поставить без единого гвоздя. Одним топором. Настоящий сруб, как деды строили.

АА слушал их молча. Потом отошёл к окну, посмотрел на улицу, где ветер гнал снег. Долго стоял так, не говоря ни слова. Все ждали.

Наконец он обернулся.

— Ребята, — проговорил он тихо, — не хочу вас в это втягивать. Это моё решение. Моё. Понимаете? Если я ошибусь — это моя ошибка. Если я умру там — это мой выбор. Но если вы пойдёте со мной и что-то случится… — он замолчал, подбирая слова. — Я не хочу быть ответственным за ваши жизни.

— Мы не дети, — возразил Саня. — Сами решаем.

— Знаю, — кивнул АА. — Поэтому и говорю: если вы хотите попробовать — это ваше решение. Я не возражаю. Но учтите: будет трудно. Очень трудно. Первая зима может стать последней. Голод, холод, болезни. Мы будем одни. Никто не придёт на помощь.

— Мы привыкли, — бросил Николай.

— Не к такому, — покачал головой АА. — Здесь, в городе, можно найти еду в помойке, можно попросить, можно украсть. Там — только лес и река. Если не поймаешь рыбу — не поешь. Если не заготовишь дров — замёрзнешь. Это другая жизнь. Другая.

Повисла пауза. Ветер бил в окно, заставляя стёкла дрожать.

— Мы понимаем, — сказал Саня. — Но мы хотим попробовать. Вместе.

АА посмотрел на него, потом на Николая, потом на Мишу. И вдруг улыбнулся. Улыбка была невесёлой, но искренней.

— Ладно, — вымолвил он. — Тогда начнём.

Он подошёл к столу, сдвинул в сторону банки и куски хлеба, разложил на столе кусок обоев и взял уголёк.

— Начнём с главного, — продолжил он. — Инструменты, еда, одежда. Где всё это взять?

— В магазине? — неуверенно предложил Миша.

— В магазине денег надо, — усмехнулся Николай.

— Денег нет, — согласился АА. — Но есть другой вариант. Вдоль дороги, километрах в двух от поворота к моему месту, есть несколько СНТ. Зимой там никто не живёт. Дачи стоят пустые. Многие оставляют консервы, крупы, макароны, соль, сахар — всё, что не портится. Оставляют и инструменты — топоры, пилы, лопаты, — а также одежду и медикаменты. Иногда даже ружья. Если пройтись по домам, можно найти много полезного.

— Это же воровство, — тихо произнёс Миша.

— Это выживание, — жёстко ответил АА. — Сейчас у нас нет выбора.

Миша опустил глаза, но спорить не стал.

— Итак, — продолжил АА, — план такой. Как стемнеет, идём в СНТ. Берём с собой мешки, хорошо бы найти санки. Проходим по домам, собираем всё, что нужно. Инструменты — в первую очередь. Топоры, пилы, гвозди, верёвки. Еда — консервы, крупы, соль, сахар. Одежда — тёплая, чтобы не замёрзнуть. Медикаменты — бинты, йод, таблетки от простуды. И самое главное — печь. Стальную лёгкую буржуйку. Если найдём — это золото. Она и готовить, и обогревать будет.

— А если не найдём? — спросил Николай.

— Сложим сами, — ответил АА. — Из камней и глины. Я умею, но придётся помучиться на морозе. Но буржуйка лучше. Легче, быстрее, теплее.

— А ружьё? — не унимался Николай. — Ты сказал, ружьё.

— Да. Если найдём ружьё и патроны — это решит многие проблемы. С ним можно охотиться на крупную дичь. Без него — только силки и капканы. Это тоже работает, но медленнее.

— А если нас поймают? — спросил Миша. — Охрана там есть?

— Зимой охраны нет, — покачал головой АА. — Сторожа сидят дома. Собаки, может, и есть, но мы пойдём тихо. Ночью. Никто не заметит.

Он замолчал, давая им время осмыслить. Потом продолжил:

— Всё, что найдём, будем носить в землянку. Она километрах в двадцати от СНТ, на берегу реки. Дорога неблизкая, особенно по снегу. Но мы никуда не торопимся, в несколько заходов управимся. Сначала доделаем землянку — утеплим, починим крышу, решим с печкой. Потом начнём заготавливать дрова. Потом — строить дом.

— А как же город? — спросил Миша. — Мы просто уйдём и всё?

— А что тебя здесь держит? — прямо спросил АА.

Миша не ответил. Держало его здесь только одно — привычка. И страх.

— Ну что? — АА обвёл взглядом всех троих. — Скажете?

Ребята переглянулись. В их глазах был страх, сомнение, но было и что-то ещё. Что-то, что заставляло их сердца биться быстрее. Что-то, что они давно не чувствовали.

— Я в деле, — первым вымолвил Саня.

— И я, — кивнул Николай.

Миша молчал дольше всех. Потом поднял голову и тихо выдохнул:

— И я. С вами.

АА кивнул. В его взгляде промелькнула теплота, которую он тут же спрятал.

— Тогда готовьтесь, — сказал он. — Как потеплеет — выходим.

Он снова повернулся к чертежам. А ребята стояли и смотрели на него, на этого странного человека с инженерным прошлым, который собирался построить новый мир из ничего. И у каждого подспудно теплилась мысль: а может, это не безумие? Может, это шанс?

За окном выл ветер, гнал снег по улицам, заметал дороги. Зима только начиналась. Но в этом ледяном городе, в брошенном доме под снос, четверо мужчин готовились к тому, чтобы начать всё заново. И, возможно, впервые за долгие годы у них было не просто желание выжить, а цель. Настоящая цель.

Глава 3. Первые действия

Но планы — это одно, а зима — совсем другое. Ударили такие морозы, что даже привыкшие ко всему бомжи предпочитали лишний раз не высовываться из подвала. Ветер сбивал с ног, и казалось, что сама природа была против их затеи. Но через десять дней потеплело. Резко, как это бывает в декабре. Столбик термометра поднялся до минус двух, снег стал липким, воздух — мягким и влажным. Дышать стало легче. И ребята зашевелились.

Все эти десять дней они не сидели сложа руки. Саня ходил по рынку, присматривался, где что плохо лежит, иногда перехватывал у торговцев подгнившие овощи, которые те выбрасывали. Николай наведывался к помойкам у магазинов — там иногда перепадали просроченные консервы, хлеб, даже куски мяса. Миша, самый робкий, но и самый ловкий, умудрялся стащить с прилавков то пачку соли, то коробок спичек, то кусок мыла. Всё складывали в общий запас — в угол подвала, под старым матрасом.

К назначенному дню у них было провизии на три-четыре дня, несколько картофельных мешков, моток верёвки, рулон плёнки. Собрались у Александра Алексеевича. В его комнате было холодно, но он уже растопил печку, и к их приходу воздух прогрелся хотя бы до плюс пяти. На столе лежали чертежи, свёрнутые в трубку, и кусок угля для записей.

АА посмотрел на всех по очереди. Лица у ребят — серьёзные, сосредоточенные. Никто не улыбался.

—Ну что, —сказал он. — Пойдёмте?

— Да, — ответили трое почти в один голос.

Стояла ещё тёмная предрассветная пора. Город спал, улицы пусты. Только редкие машины проносились по дорогам, оставляя за собой шлейфы снежной пыли. Они шли молча, стараясь не привлекать внимания. На окраине города, где последние дома уступали место пустырям и перелескам, свернули на просёлочную дорогу.

Дорога шла через поле, потом через лес. Декабрь выдался малоснежным, снег был неглубоким — но идти всё равно было тяжело. Обувь промокала, холод пробирался под одежду. Но они шли. Упрямо, шаг за шагом.

Через три часа впереди замаячили первые крыши. СНТ раскинулось на большом пространстве: десятки участков, аккуратные домики — и среди них развалины, черневшие сквозь снег.

Зимой здесь было тихо и пусто. Ни лая собак, ни голосов, ни дыма из труб. Только снег, тишина и заброшенность.

Они остановились на опушке, чтобы отдышаться и осмотреться.

— Ну что, — сказал Саня, — начнём разведку?

Пошли по улицам, всматриваясь в запертые дома. Было видно, что зимой здесь никто не живёт. У одного участка они приметили сани-волокуши — охотничьи, деревянные, с металлическими полозьями, метра два длиной. Небольшие, но крепкие. Как раз чтобы вдвоём тащить груз.

— Вот это удача, — прошептал Миша. — Санки нам точно пригодятся.

— Это не санки, — поправил его АА. — Это сани. Разница есть. Санки — для детей, сани — для дела.

До вечера они обошли почти всё СНТ, примечая дома, которые казались перспективнее остальных. Особенно дачи с трубами — там наверняка было чем поживиться. Кое-где виднелись следы, но старые, засыпанные снегом. Людей не было.

Как только стемнело, двинулись к первому дому. Небольшой домик с верандой, покосившийся забор. АА первым подошёл к двери, подёргал — заперто. Но окно на веранде было приоткрыто. Он толкнул створку, и рама поддалась с тихим скрипом.

Внутри было темно и холодно. Пахло пылью и старой мебелью. Саня чиркнул спичкой, осмотрелся. И тут же присвистнул.

— Смотри-ка, — прошептал он.

На полках, в шкафах, на столе — везде стояли банки, коробки, пакеты. Тушёнка, сгущёнка, консервированные овощи, крупы, мука, макароны, соль, сахар, чай. В углу стояли ящики с инструментами: молотки, отвёртки, пилы, топор. На стене висели вёдра, лопаты, грабли. В шкафу — тёплые куртки, сапоги, шапки, перчатки. Даже аптечка нашлась — бинты, йод, таблетки от простуды.

— Это же… — Миша не мог подобрать слов. — Это же на месяцы хватит!

— На пару месяцев экономной жизни — точно, — кивнул АА. — Но нам нужна печь. Без неё мы пропадём.

— Идём к дому с трубой, — предложил Николай. — Где труба, там и печь.

Дом с трубой оказался заперт. Пришлось выбить стекло. Внутри — большая каменная печь, сложенная из кирпича. Тяжёлая, громоздкая, не сдвинуть. Не то.

Пошли дальше. Второй дом с трубой — буржуйка. Большая, чугунная, на четырёх ногах. Тёплая, надёжная, но слишком тяжёлая. Вдвоём не унести, а вчетвером — не влезет в сани.

Третий, четвёртый… Пятый дом — удача. Маленькая буржуйка, компактная, лёгкая. Её можно было разобрать на части и увезти. Что они и сделали.

К двум часам ночи сани были загружены: печь, инструменты, еда, одежда, медикаменты. Всё, что смогли унести.

— Ещё соберём? — предложил Миша, оглядываясь на дом.

— Нет, — отрезал АА. — Не довезём. Нам ещё больше двадцати километров идти. СНТ заброшено, следов нет, собак нет, сторожей нет. Завтра вернёмся. Погнали.

Дорога до намеченного места у реки была адом. Сани тянули по очереди, меняясь каждые пятнадцать минут. Снег был неглубокий, но рыхлый — полозья вязли. Лес стоял стеной — тёмный, молчаливый. Только скрип снега под ногами да тяжёлое дыхание.

Шли несколько часов. К землянке добрались уже только к обеду. Сил не было. Руки не гнулись, ноги дрожали. Но они дошли.

Землянка встретила их холодом и промозглой сыростью. Крыша прохудилась, кое-где виднелись дыры. Внутри было темно и пусто. Но это было их убежище.

Первым делом собрали печь. АА быстро всё сделал, подключил трубу. Разожгли огонь. Через полчаса стало тепло. Они поели — тушёнка с хлебом, горячий чай. И уснули, как убитые.

Спали до вечера, встали. АА разбудил всех.

— Надо возвращаться, — сказал он. — Пока следы не замело, и никто не заметил.

Решили так: Саня и Миша остаются восстанавливать крышу — инструмент теперь есть. АА и Николай идут обратно в СНТ, за остальным.

Шли налегке — быстрее, чем с грузом. Добрались за четыре с половиной часа. Разведка — следов чужих нет, только их собственные. Обследовали ещё несколько домов. Нашли много ценного: медикаменты, удочки, посуду, провизию, инструменты и по мелочи: иголки, нитки, проволоку, свечи, спички, леску, рыболовные крючки, компас, скотч, мыло, зубные щётки с зубной пастой, фонарик, батарейки. Но ружья не было.

— Надо посмотреть дом на горе, — сказал Николай, когда они вышли на центральную улицу. — Вон тот, самый шикарный по местным меркам. Если не в нём, то нигде.

Дом стоял на возвышении, почти в центре товарищества. Двухэтажный, с балконом. Они подошли ближе. Забор высокий, металлический. Перелезли. Окна целые, но ненадолго. У ворот из снега торчал лом. АА выдернул его, размахнулся и ударил по окну. Стекло со звоном разбилось.

Внутри — роскошь. Телевизор, видеомагнитофон «Электроника ВМ-12», кожаный диван. Видеомагнитофон в то время стоил бешеных денег. Некоторые копили на него больше года.

— Видак берём, — сказал Николай. — Понятно, что он нам не пригодится, но его можно легко и дорого продать.

Деньги — около тридцати рублей — лежали на трюмо рядом с членской книжкой. Они их забрали. И наконец увидели ружьё. Оно висело на стене, в деревянном чехле. Двустволка, охотничья, тяжёлая. АА снял её, проверил. Рабочая.

— Патроны, — сказал Николай. — Где патроны?

Искали полчаса. Нашли в шкафу, в коробке из-под обуви. Две упаковки. В каждой — по двадцать пять патронов. Пятьдесят штук.

— Жаль, не картечь, а пули, — вздохнул Николай.

— Домой, — сказал АА. — Мы полные.

Обратно шли тяжело, но на душе было легко. Теперь у них имелось ружьё — можно охотиться.

Вернулись к вечеру. Крыша уже была доделана, землянка встретила их теплом. Саня и Миша постарались на славу: заделали дыры, утеплили стены, даже сложили небольшой тамбур у входа.

— Завтра идём в последний раз, — сказал АА, когда все собрались у печки. — Возьмём сани, заберём всё, что можно. Больше не вернёмся.

— Мы рискуем, — покачал головой Николай. — Вор в одно и то же место не ходит. Это плохо.

— Знаю, — кивнул АА. — Но без этого мы не выживем. Риск оправдан. Завтра — последний раз. До лета точно хватит.

После обеда пошли вчетвером. Опять это СНТ. Опять тишина и пустота. Зашли в новый дом — тот, что ещё не обследовали. Большой, крепкий, с гаражом. Внутри — много всего. В гараже оказался старенький «Жигуль» — ВАЗ-2101, «копейка».

— Идите пока собирайте нужное, мне надо немного времени тут, — сказал АА.

Ребята работали быстро. Загрузили сани до отказа. Взяли всё, что нужно, в том числе несколько сорокалитровых бочек. Даже несколько книг — по медицине, по строительству, по охоте. Нашли небольшие деньги — в одном доме десять рублей, в другом пятнадцать, и в остальных по мелочи. АА снял ступицы с передних колёс «копейки».

— Для водяного колеса, — пояснил он.

И тут послышался шум мотора. Со стороны дороги, по самому краю товарищества, медленно ехала милицейская машина. Она двигалась осторожно, будто патрулировала.

Миша замер. Лицо его побледнело.

— Что делаем? — прошептал он. — Попали!

Саня схватил топор. Николай пригнулся. АА стоял неподвижно, глядя на машину.

— Спокойно, — сказал он тихо. — Мы уже обследовали много домов. Следы у каждого. Они не знают, в каком именно мы доме. Ждём.

Машина медленно проехала мимо. Остановилась на минуту. Потом поехала дальше. Через пять минут звук мотора стих.

— Уехали, — выдохнул Миша.

— Уехали, — кивнул АА. — Но это знак. Больше сюда точно не вернёмся. Собираем всё, что можем унести, и уходим. Навсегда. И ушли.

Дорога обратно была долгой. Сани тянули вчетвером. Устали так, что не чувствовали ни рук, ни ног. Но шли. Потому что знали: там, впереди, их ждёт землянка. Тепло. Еда. И новая жизнь.

Когда добрались, уже стемнело. Разгрузили сани. Затопили печку. Сели вокруг огня.

— Ну что, — сказал Саня, глядя на пламя. — Первый шаг сделан.

— Первый, — согласился АА. — Но это только начало.

Николай достал ружьё, погладил деревянный приклад.

— Завтра пойду на разведку, — сказал он. — Посмотрю, где зверь ходит. Может, зайца подстрелю. Или белку.

— Зайца лучше силками, — заметил АА. — Патроны беречь надо. Их всего пятьдесят.

— Знаю, — кивнул Николай. — Но одного зайца на ужин — это уже праздник.

Миша сидел у печки, грел руки. Он чувствовал что-то похожее на покой. У них был дом. Пусть землянка, пусть временная, но своя. У них была еда. У них был план.

— Знаете, — тихо проговорил Миша, — я никогда не думал, что буду счастлив в землянке.

— Это не счастье, — ответил АА. — Это начало. Настоящее счастье будет потом — когда построим дом, вспашем поле и соберём первый урожай.

АА замолчал, уставившись на огонь. В глазах плясали отблески пламени.

— А пока, — продолжил он, — надо работать. Весной начнём строить дом. Саня возьмётся за сруб, Николай — за охоту и рыбалку, Миша — за готовку и хозяйство, я — за всё остальное. Будем строить новый мир. С нуля. Своими руками.

Ребята молчали. Каждый думал о своём. Но в их молчании было что-то общее. Что-то, что связывало их теперь крепче любых слов.

За стенами землянки выл ветер. Где-то далеко, в городе, остались подвалы, помойки, холод и унижение. А здесь, в лесу, на берегу реки, начиналась другая жизнь.

И они были готовы её начать.

Глава 4. Охота

Утро началось с голоса Александра Алексеевича. Он стоял посреди землянки — уже одетый, с кружкой горячего чая в руке — и смотрел на спящих ребят.

— Ну что, — произнёс АА громко. — Начинаем.

Первым зашевелился Миша: потянулся, зевнул, поёжился от холода, который уже успел пробраться под одеяло.

— Да… — протянул он. — А с чего начнём?

АА поставил кружку на стол и начал распределять задачи. Голос у него был спокойный, уверенный, как у бригадира на стройке.

— Миша, ты доделываешь землянку. Полочки, стол, стулья — всё, что нужно для жизни. Готовишь еду. Уборка тоже на тебе. Надо, чтобы у нас был не сарай, а дом.

Миша кивнул. Ему это нравилось. Он всегда любил порядок, а в прошлой жизни, до того, как судьба выбросила его на улицу, учился на повара и мечтал о собственном ресторане. Теперь его ресторан был землянкой, но он всё равно вкладывал в это душу.

— Николай, ты на реку, — продолжил АА. — Бери удочку и топор. Прорубишь прорубь. Рыба сейчас должна хорошо идти. Если поймаешь много — будем солить в запас.

Николай кивнул. Он уже натягивал валенки, принесённые из СНТ, и в его глазах загорелся охотничий азарт.

— А мы с Саней — на заготовку древесины, — закончил АА. — Нужно много леса. Зима длинная, а весной строить дом.

Саня стоял у выхода, держа на плече топор. Он был плотником в прошлой жизни. Настоящим мастером. Мог поставить сруб без единого гвоздя, одним топором, как делали его деды. Он давно ждал возможности взяться за настоящую работу.

Две недели пролетели незаметно. Николай каждый день уходил на реку. Прорубь он сделал быстро — лёд был ещё тонкий, декабрьский. И рыба пошла. Лещ, окунь, плотва. Иногда попадались такие крупные, что Николай с трудом вытаскивал их на лёд. Он приносил улов в землянку, и Миша сразу принимался за дело: чистил, потрошил, солил, вялил. Часть рыбы шла на еду, часть — в запас. К концу второй недели у них было уже полбочки солёной рыбы.

Миша за это время превратил землянку в настоящее жилище. Он смастерил полки вдоль стен, сколотил крепкий стол, сделал четыре табурета. Нашёл в лесу сухие коряги, отшлифовал их, и получились удобные крючки для одежды. Из старых ящиков сделал шкафчик для посуды. Где нужна была помощь плотника, помогал Саня. Они вместе укрепили стены, расширили тамбур. Теперь у каждого было своё место.

Саня и АА за две недели заготовили около пятнадцати кубов брёвен. Валили сосны и обрубали сучья, распиливали на нужную длину и складывали на просушку. Работали с рассвета до темноты. Руки покрылись мозолями, спина ныла, но они не останавливались. Каждое бревно было шагом к дому.

Однажды вечером, когда все собрались у печки после ужина, Миша спросил:

— Саня, а сколько брёвен надо на дом? Ну, чтобы нормально, не землянка?

Саня отхлебнул чай, подумал.

— Смотря какой дом. Если избушка небольшая, метров шесть на восемь — около сорока кубов брёвен. Если больше — соответственно.

— Тогда пятьдесят, — повторил Миша. — У нас пятнадцать. Значит, ещё много надо.

— Надо, — кивнул Саня.

АА молчал, глядя на огонь. Потом сказал:

— Нам одной буржуйкой такой дом не протопить. Даже если сложим печь, всё равно мало. Нужны ещё печи. Или одна большая, каменная, но такую делать долго.

Он помолчал, потом продолжил:

— Надо ехать ещё раз в СНТ. Но не в то, где были. Туда нельзя. Пойдём в другое, что подальше. Возьмём сани и двинемся вчетвером. Соберём все буржуйки, какие найдём. И остальное по мелочи.

— А если там люди? — спросил Миша.

— В тех СНТ, что дальше, зимой тоже пусто, — ответил АА. — Но проверим. Если увидим дым — не суёмся. Пойдём в следующее.

На том и порешили.

На следующий день вышли все вчетвером. Шли в новое СНТ, которое было километра на два дальше первого. Дорога была знакомой, но всё равно тяжёлой. Сани тащили по очереди.

Когда добрались, сразу поняли: здесь не так пусто, как в прошлом товариществе. В паре домов топились печи. Из труб вился дымок. Значит, кто-то жил. Или приезжал наездом.

— Что делаем? — прошептал Миша, втягивая голову в плечи.

— Ждём до вечера, — ответил АА. — Как стемнеет, аккуратно делаем дело. От домов с дымом держимся подальше.

Ждали до темноты. Прятались у опушки леса, пили чай из термоса, который Миша предусмотрительно взял. Стемнело рано, как всегда в декабре. Когда в окнах погас последний свет, они двинулись.

Разделились: АА и Николай пошли в одну сторону, Саня и Миша — в другую. Договорились встретиться у саней через два часа.

Работали тихо, быстро. Выбирали дома с трубами. Через два часа в санях лежало около трёх небольших буржуек. Плюс генератор и электроинструмент: лобзик, рубанок, циркулярная пила и прочее. Отдельно, в сарае под брезентом, нашли ещё несколько дрелей, бензопилу и две двадцатилитровые канистры с бензином. Видно, хозяева уезжали в спешке и не всё успели вывезти.

И ещё много всего, что нашлось в домах: несколько рулонов плёнки (пригодится для парника и утепления), набор отвёрток и гаечных ключей, два лома и кувалда, точильный камень, паяльная лампа, канистра керосина, ящик гвоздей и саморезов разного размера, мешок соли, около двадцати литров спирта девяноста пяти градусов в трех бутылях, видимо, делали настойки, это была огромная ценность, видимо в этом доме жил медицинский работник, иначе спирт было не возможно найти в то время. Спирт стоял в одном из домов, в подвале.

Отправились в обратный путь. АА предусмотрительно засыпал снегом следы полозьев, где они свернули в лес с дороги. Сани были перегружены так, что вязли в снегу. Шли почти в три раза дольше, чем в СНТ. Устали так, что, когда добрались до землянки, просто разожгли печь и упали мёртвым сном.

Проснулись только глубоко ночью. АА первым встал, растопил печь, поставил чайник. Когда все собрались, он сказал:

— Сегодня и завтра отдыхаем. Работать начнём послезавтра.

Миша тут же оживился. Он достал спирт, развёл его водой. На стол поставил солёную рыбу, тушёнку, макароны и рассольник, которые успел приготовить. Отдельно выставил соленья — из тех, что нашли раньше. Через час стол был накрыт так, что ребята ахнули.

— Ну, Миша, — сказал Саня, усаживаясь. — Ты не повар. Ты волшебник.

— Стараюсь, —смущено улыбнулся Миша.

Они сидели вокруг стола, ели, пили разведённый спирт, шутили. Впервые за долгое время им было по-настоящему весело.

— Знаете анекдот? — спросил Николай, поднимая кружку. — Мужик приходит к врачу: «Доктор, у меня жена постоянно ругается, что я пью». — «А вы пробовали не пить?» — «Пробовал. Она тогда молчит. А это ещё страшнее».

Все засмеялись.

— А я вот вспомнил, — сказал Саня, — как мы с мужиками на стройке работали. Бригадир у нас был — здоровый такой, с усами. И всегда говорил: «Саня, если что-то не получается, прочитай инструкцию. А если и после инструкции не получается — забей и сделай по-своему». Я один раз так и сделал. Дом поставил без единого гвоздя. Бригадир пришёл, посмотрел, снял шапку и говорит: «Ну ты и псих». А дом до сих пор стоит. Может, потому что псих — это не диагноз, а квалификация.

Миша подхватил:

— А я в училище когда учился, у нас преподаватель был — старый повар, лет семьдесят. Он нам всегда говорил: «Запомните, главное в борще — не мясо, а любовь. И ещё ложка сметаны». Мы смеялись. А потом поняли: он прав. Любовь любовью, а сметана — обязательна.

АА слушал их и улыбался. Он редко улыбался, но сейчас, глядя на этих троих, которые стали ему не просто товарищами, а братьями, он чувствовал что-то похожее на счастье.

— А я вот что вспомнил, — сказал он тихо. — Когда я учился, у нас был преподаватель — Пал Палыч. Он говорил: «Если хочешь сделать хорошо — сделай сам. Если хочешь сделать быстро — сделай с командой. А если хочешь сделать навсегда — сделай с друзьями». Вот мы сейчас делаем навсегда.

Они выпили за это. Потом ещё по одной — и ещё. Все были счастливы, сыты и пьяны. Легли спать. Ветер и холод остались снаружи. Внутри было тихо и тепло.

Утро началось с работы. АА разбудил всех, как обычно.

— Встаём. Сегодня много дел.

Надо было заготовить ещё брёвен. Дров — на зиму. Еды — рыбы и мяса.

Николай пошёл на охоту с ружьём. АА наказал:

— Не больше двух патронов. Патроны бережём. Если что — возвращайся.

Николай кивнул и ушёл. Шёл по лесу, читая следы: заячьи, беличьи, лисьи. Где-то далеко, у реки, тянулась лосиная «цепочка». Он крался, как настоящий охотник. Дышал тихо, ступал осторожно.

Прошло восемь часов. Шел сильный снег. Уже почти стемнело. Вдруг — выстрел. Потом второй. Потом, через несколько секунд, ещё два подряд. Всего четыре.

Саня, Миша и АА переглянулись. Что-то случилось.

— Нельзя же больше двух патронов, — сказал Миша.

— Он сделал четыре выстрела, — ответил АА. — Подряд. Это не охота. Это бой.

Они схватили топоры и побежали на звук. Выстрелы были глухими, далеко — около трёх-четырёх километров. Бежали по лесу, спотыкаясь о корни, проваливаясь в снег. Кричали:

— Николай! Николай!

Его следы замело. Не нашли. Вернулись под ночь в землянку, уставшие, испуганные.

— Что случилось? — спросил Миша, у которого дрожали руки. — Охотники? Звери? Я не пойму, Николай живой?

— Не знаю, — ответил АА. Лицо у него было каменное. — Ждём. Ночью ничего не сможем сделать. Утром пойдём искать.

Прошёл час. Они сидели у печки, молчали. Никто не мог есть. Вдруг дверь отворилась.

На пороге стоял Николай. Весь в крови. Одежда порвана, лицо в ссадинах, руки дрожат. Видно было, что ему тяжело стоять.

Ребята бросились к нему.

— Живой! — закричал Миша.

— Что случилось? — схватил его за плечи Саня.

Николай улыбнулся. Криво, устало, но улыбнулся. И бросил на пол что-то тяжёлое. Сначала с одной руки. Потом с другой.

Все охренели. На полу лежали куски мяса. Огромные. Окорока. Такие, что не влезли бы в кастрюлю.

— Медведь, — сказал Николай, садясь на табурет. — Я завалил медведя.

— Шатун? — спросил АА.

— Шатун, — кивнул Николай. — Почему не спал — не знаю. Может, больной. Может, голодный. Я его сначала не увидел. Шёл по следу лося. Потом слышу — треск. Обернулся: идёт, метрах в десяти, здоровый, чёрный. Разрядил два ствола. Остановился. Но пока перезаряжал, бросился. Еле успел закрыть ружьё до щелчка и ещё два патрона пустить в упор. Упал. Но и меня задел. Вот. Он показал на плечо. Куртка была разодрана, под ней — глубокая царапина от когтей. Кровь уже запеклась.

— Надо обработать, — сказал АА. — Миша, принеси спирт и бинты.

Миша бросился к аптечке. Саня помог Николаю снять куртку. Рана была глубокой, но не смертельной. АА наклонился, осмотрел её.

— Сначала водой промой. Спиртом только края, саму рану не жги.

Миша промыл рану, обработал края спиртом. АА перевязал.

— Мясо, — прошептал Николай, когда ему стало легче. — Там ещё мясо. Много. Надо забрать. Пока волки не съели.

— Утром заберём, — ответил АА. — Сейчас отдыхай. Ты сделал невозможное.

Николай усмехнулся.

— Я просто хотел зайца подстрелить.

Все засмеялись — нервно, с облегчением. Потом стихли. Сидели вокруг Николая, не сводя глаз с медвежатины на столе. Никто не говорил. Слова были не нужны: Николай жив. Все целы. И это было главное. За окном выл ветер. Где-то далеко, в лесу, отозвались волки. Но в землянке было тепло. И пахло мясом. И жизнью.

Глава 5. Пилорама

Николай проснулся к полудню. Сел, поморщился, потрогал повязку.

— Живой, — сказал он хрипло. — Уже хорошо.

— Ты вчера сделал больше, чем нужно, — ответил АА. — Теперь отдыхай. Мы с Саней идём за мясом. Где ты его оставил?

— Километра три с половиной на северо-восток. — Николай махнул рукой.

Вышли, когда солнце уже стояло низко, но светило ярко. Мороз был мягкий, около минус восьми. Через сорок минут увидели тушу. Медведь лежал на боку, огромный, чёрный, присыпанный снегом. Лапы раскинуты, пасть приоткрыта.

— Большой, — выдохнул Саня.

Работали быстро. АА орудовал ножом уверенно, как будто делал это не впервые. Саня помогал, оттягивал шкуру, рубил суставы топором. Кровь стыла на морозе, мясо затвердевало. Они отрубили две лопатки, отделили рёбра. Всё это завернули в брезент, уложили на сани и накрыли лапником. Обратно шли медленно. Груз был тяжёлый, полозья тонули в снегу. Но до землянки добрались уже к сумеркам. Миша выбежал навстречу, помог затащить мясо внутрь.

Весь вечер они разделывали мясо. Николай показывал, как отделять жир, как резать на пласты, как солить. Миша готовил рассол в бочке. Саня рубил кости для бульона. Работали молча, но слаженно, без лишних слов.

К ночи в землянке висел густой запах варёного мяса. АА молчал. Он смотрел на огонь и думал о чём-то своём. Потом сказал:

— Завтра — за остальным мясом. Послезавтра — передохнём. А потом — начнём строить колесо.

— Колесо? — переспросил Миша.

— Водяное, — ответил АА. — Пора. Река пока до конца не замерзла. Нам нужно успеть поставить основу. Если получится — у нас будет своя пилорама. Будем пилить доски. Без электричества, без бензина. Только вода и дерево.

Следующие два дня возились с мясом. Сходили за остатками туши, принесли всё, что осталось. Разделали, засолили, часть прокоптили в самодельной коптильне, которую Миша соорудил из старой бочки и куска жести. Полки ломились от банок, бочек, мешков. Под потолком висели связки вяленой рыбы и куски копчёного мяса.

На третий день АА собрал всех у стола.

— Всё, отдохнули, — сказал АА и обвёл взглядом усталые лица ребят. — Начинаем колесо.

Саня усмехнулся. Отдых вышел так себе.

АА разложил чертежи, объяснил, что и как делать. Работа предстояла большая: нужно было выбрать подходящее место на реке, расчистить берег, заготовить дерево для колеса и жёлоба, установить ось, собрать лопасти.

Река была скована льдом, но под ним слышалось глухое движение воды. У берега лёд был тоньше, местами виднелись тёмные пятна — полыньи.

— Здесь, — АА остановился у широкого плёса. — Летом тут был перекат. Вода шла быстро. Сейчас подо льдом то же самое. Нужно прорубить майну, поставить колесо так, чтобы нижние лопасти уходили в воду.

Работа закипела. Первым делом прорубили майну. Потом начали собирать колесо. АА выбрал две сосны, прямые, без сучков, диаметром сантиметров двадцать. Распилил их на сегменты, связал верёвками, скрепил деревянными штырями. Получился обод. Внутри — спицы из берёзы, крест-накрест. В центре — ступицы от «Жигулей», смазанные медвежьим жиром.

Работали почти неделю. Погода стояла мягкая, около минус пяти. Снег подтаивал днём, ночью схватывался коркой. Река вела себя спокойно.

Наконец настал день, когда колесо было готово. Его поставили на берегу, на деревянные опоры, врытые в землю. Ось — ступицы от «Жигулей» — была закреплена между двумя столбами. Колесо висело над майной, нижние лопасти уходили в воду.

— Теперь главное, — сказал АА. — Сделать привод. От колеса — на вал. От вала — на пилу или на точило. Тогда у нас будет механика. Настоящая.

— А пила? — спросил Саня. — Где её возьмём?

— Сделаем, — ответил АА. — Раму из дерева, полотно — из старой, которую нашли в СНТ. Распилим на части, сделаем ленточную пилу. Главное — чтобы вал вращался.

Колесо крутилось уже третий день. Александр Алексеевич стоял возле него с чертежом в руках. Чертёж был нарисован углём на куске обоев, прибитом к доске. Он смотрел на ось, на ступицы от «Жигулей», на то, как ровно они вращаются, и в его голове уже был готов план.

— Саня, — позвал он. — Иди сюда. Смотри.

Саня подошёл, вытирая руки о штаны. Он только что закончил обтёсывать очередное бревно и был весь в щепках.

— Вот ось, — сказал АА, показывая на ступицы. — Она вращается. От неё нам нужно снять момент и передать на вал. Вал будет стоять вон там, — он показал на ровную площадку метрах в пяти от колеса, — на двух опорах. От вала — ремённая передача на пилу.

— А ремень? — спросил Саня.

— Сделаем, — ответил АА. — У нас есть кожаные ремни от саней, есть верёвки, есть старые приводные ремни, которые мы нашли в гараже в СНТ. Я видел там пару штук. Они потрёпанные, но мы их срастим, пропитаем жиром, и они будут работать.

Он развернул чертёж и показал пальцем.

— Смотри. На оси колеса — большой шкив, диаметр полтора метра. На промежуточном валу — маленький шкив, сантиметров тридцать. Передаточное отношение — пять к одному. То есть, если колесо делает один оборот, промежуточный вал делает пять. Это даст нам скорость на первой ступени. Но для пилы этого мало — нужно ещё больше оборотов. Поэтому ставим вторую ступень: на промежуточном валу — второй шкив, побольше, а на валу пилы — снова маленький. Ещё пять к одному. Итого двадцать пять к одному. Тогда при шести-восьми оборотах колеса пила получит сто пятьдесят–двести оборотов в минуту. Вот это уже для пилы то, что нужно.

Меньше чем через неделю всё было готово. АА взял небольшое полено, поднёс к полотну. Полотно впилось в дерево, пошло вниз. Опилки полетели. Через минуту полено распалось на две части.

— Есть! — Саня хлопнул себя по коленям. — Пила работает!

Николай подошёл, взял отпиленный кусок, посмотрел.

— Ровно, — сказал он. — Как на заводе.

На следующий день начали пилить брёвна. Первое бревно распилили на доски толщиной пять сантиметров. Получилось шесть досок длиной шесть метров. Ровные, гладкие, почти как с настоящей пилорамы.

Работали весь день. К вечеру распилили три бревна. Получилось около двадцати досок разной толщины и десять брусков. Всё это сложили под навесом, который Саня соорудил из жердей и лапника.

Вечером, когда все собрались у печки, Миша приготовил ужин. На этот раз — жареная рыба с рисом, горячий чай. Сели вокруг стола, усталые.

— Ну что, — сказал Саня, — теперь у нас своя пилорама. Не хуже, чем на заводе.

Он поднял кружку.

— За пилораму, — сказал он. — За то, чтобы всё работало.

— За пилораму! — повторили ребята.

Выпили. Никто не думал, что будет завтра. Потому что сегодня они сделали ещё один шаг. Шаг к дому. К жизни. Николай тоже не думал о завтра, он вспоминал прошлое.

Глава 6. Николай (Рыбак)

Николай не спал. Ему не спалось. Такое бывало — особенно зимой, когда ночь длинная, а мыслей много. Он смотрел на огонь и вспоминал. Всё. С самого начала.

Мне сорок один год. Я вырос в глухой деревне, где время измеряется не часами, а вёдрами колодезной воды и закатами над лесом. Отец воспитывал меня один — мать я не помню, она ушла, когда я был совсем пацаном. Батя был суровым, но справедливым. Он не читал мне нотаций, он просто брал с собой на рыбалку, на охоту, в поле. Учил выживать. Как ставить силки на зайца, как поднимать целину, как по одному взгляду на небо понимать, будет ли дождь.

«Запомни, сынок, — говорил он, — земля — она дураков не любит. Кто с ней по-честному, тот и с голоду не помрёт».

Мы жили в добротном доме, который отец построил своими руками. Было хозяйство: куры, коза, огород. Я никогда не жаловался на такую жизнь. Мне она нравилась — тихая, размеренная, честная.

Окончил восемь классов — дальше школа была далеко, да и не тянуло меня к книжкам. Работал с отцом, помогал по хозяйству. Отец учил меня всему. Не словами — руками. Первую табуретку я сколотил в девять лет. Кривую, косую, но свою. Отец посмотрел, хмыкнул, ничего не сказал. Только взял рубанок и показал, как надо. Как держать, как вести, как чувствовать дерево. Я запомнил. Потом была вторая табуретка. Ровнее. Третья — ещё лучше. Четвёртую я уже делал сам, без подсказок. Отец только стоял рядом, смотрел. И молчал. Это была высшая похвала.

Отец учил меня и другому. Как вставать до рассвета. Как кормить скотину. Как колоть дрова — не силой, а умом. Как складывать поленницу, чтобы дрова сохли, а не гнили. Как косить траву. Как ставить стог. Как ловить рыбу — не на удочку, а сетью. Как разделывать тушу. Как коптить мясо. Как солить сало. Как делать самогон — не для пьянки, а для дела. Всё это я впитал. Жили небогато, но и не бедствовали. Прошло много времени, я так и не женился, так и жили вместе с отцом.

А потом в нашу глушь приехали «Городские» на джипах, с деньгами, с водкой, с желанием «отдохнуть на природе». Их было пятеро. Молодые. Наглые. В дорогих куртках. С золотыми цепями. С глазами, которые смотрели на нас, как на грязь. Они приехали в пятницу. Вечером. Загнали машины прямо на деревенскую улицу. Поставили в центре. Не у домов — на дороге. Чтобы все видели. Чтобы все завидовали. Чтобы все понимали, кто здесь главный.

Сначала они пили в машинах. Громко. Смеялись. Включали музыку. Такую, что стёкла дрожали. Потом вышли. Один — здоровый, с бритым затылком — начал орать песни. Пьяно. Фальшиво. Про то, как он всех порвёт. Другой — худой, с золотым зубом — подошёл к нашему забору. Постоял. Потом пнул калитку. Просто так. Чтобы проверить. Калитка не поддалась. Он пнул ещё раз. Сильнее. Калитка скрипнула, но устояла. Тогда он засмеялся. И пошёл дальше.

Жгли костёр. Прямо на улице. У колодца. Натаскали дров — из чьего-то двора. Не спросили. Просто взяли. Потом начали приставать к девчонкам. К нашим девчонкам. К Маринке — дочке тёти Нюры. К Ленке — внучке деда Егора. К Таньке — почтальонше. Они возвращались из клуба. Поздно. Весёлые. Молодые. А тут — они. Пьяные. Наглые. Схватили Маринку за руку. Давай, говорят, потанцуем. Она вырвалась. Заплакала. Побежала. Они за ней. Догнали. Схватили. Зажали рот. Потащили к машине. Она кусалась. Царапалась. Кричала. Но кто услышит? Кто поможет?

Деревенские мужики попрятались по домам. Потому что с этими ребятами связываться — себе дороже. У них — деньги. У них — связи. У них — «старшие». А у нас — ничего. Только руки. Только совесть. Только страх. Они сидели за занавесками. Смотрели в щели. Молчали. Дед Егор — старый, больной — хотел выйти. Но бабка не пустила. Сказала: «Не лезь. Убьют». Он и не полез. А я не стерпел.

Я взял отцовское ружьё. Двустволку. Тяжёлую. Проверил патроны. Два. Вышел во двор. Ночь. Мороз. Луна. Снег скрипит под сапогами. Я шёл по улице. Медленно. Спокойно. Не спешил. Я знал, что делаю. Знал, чем это может кончиться. Но не боялся. Потому что злость — она сильнее страха. Когда в тебе злость, ты не боишься. Ты просто идёшь. И делаешь.

Подошёл к ним. Они стояли у машины. Маринка — в стороне. Плакала. Дрожала. Куртка порвана. Рукав в грязи. А они — ржали. Один — тот, с золотым зубом — держал её за руку. Крепко. Так, что синяки останутся. Я поднял ружьё. Не на них — вверх. Но чтобы видели. Чтобы поняли.

— Отпусти, — сказал я. Тихо. Но так, что услышали все.

Они обернулись. Пятеро. Пьяные. Злые. Один — здоровый, с бритым затылком — усмехнулся. Спросил:

— Ты кто?

— Николай.

— И что, Николай? Стрелять будешь?

— Буду.

— А не боишься?

— Нет.

Он посмотрел на меня. Потом — на ружьё. Потом — на своих. Они молчали. Ждали. Тот, с золотым зубом, отпустил Маринку. Она отбежала. Спряталась за меня. Я стоял. Не двигался. Ружьё — в руках. Палец — на спуске. Я не хотел стрелять. Я просто хотел, чтобы они уехали. Чтобы всё закончилось. Но если бы они дёрнулись — я бы выстрелил. Честное слово. Выстрелил бы. Не в них. В воздух. Но выстрелил бы. Они это поняли. Не знаю как. Может, по глазам. Может, по рукам. Может, по тому, как я стоял. Как человек, который уже всё решил.

Тот, с бритым затылком, сплюнул под ноги. Поднял руку к голове, потрогал мочку уха. На запястье — татуировка, что-то похожее на языки пламени. Сказал:

— Ладно. Поехали.

Они сели в машины. Завели. Джипы взревели. И уехали. Поднимая снег. Оставляя за собой следы. И тишину. Только Маринка плакала. Тихо. Я подошёл. Накрыл её своим тулупом. Сказал: «Всё. Уехали. Не бойся». Она посмотрела на меня. Глаза — мокрые. Губы — дрожат. Сказала: «Спасибо». Я кивнул. И пошёл домой. Не оглядываясь. Я думал, на этом всё закончилось.

На следующий день я, как обычно, уехал на работу — подрабатывал в соседнем районе на лесоповале. Валил лес. Возвращался поздно. Усталый. Голодный. Но довольный. Потому что работал. Потому что зарабатывал. Потому что знал: дома ждёт отец. Ждёт ужин. Ждёт баня. А когда вернулся, увидел вместо нашего дома чёрные руины.

Я остановился. Не сразу понял. Думал — показалось. Думал — не наш дом. Может, соседский? Может, ошибся? Я прошёл ещё десять шагов. Ещё. Ближе. И понял: наш. Наш дом. Угли ещё дымились. Стены обгорели. Крыша провалилась. Окна — чёрные дыры. Труба торчала. Одна. Как памятник. Как надгробие. Я стоял. Смотрел. Не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог ничего. Внутри что-то оборвалось. Тихо. Просто. Как будто выключили свет. И всё. Темнота.

Я подошёл ближе. Ближе. Ещё ближе. Запах. Дым. Гарь. И что-то ещё — сладкое, тошнотворное. Я знал этот запах. Знал, что он значит, но не хотел признавать. Не хотел понимать. Не хотел верить. Отец был внутри. Я знал. Чувствовал. Просто знал. Он спал вечером после бани. Устал, лёг и не проснулся. Огонь пришёл быстро, ночью. Он не успел. Не смог. Не выбрался. Он был там один — мой отец, мой единственный человек, мой дом, моя жизнь. Всё в этом пепле, в этих углях, в этом дыме.

Я упал на колени — прямо в снег, в грязь, в пепел — и закричал. Не словами, просто криком. Долгим, страшным, звериным. Так, наверное, кричат звери, когда у них забирают детёнышей. Так кричат люди, когда у них забирают всё. Я кричал долго, пока не сорвал голос, пока не кончились слёзы, пока не осталось ничего — только пустота, только тишина, только чёрные руины и этот запах, который я не забуду никогда.

Потом приехали. Милиция. Следователь — молодой, в форме, с блокнотом. Он ходил, смотрел, записывал, спрашивал: у меня, у соседей, у всех. Кто видел? Кто слышал? Кто знает? Никто не видел. Никто не слышал. Никто не знал. Только следы — шины, чужие, не наши, не деревенские, большие, джиповские. И канистра из-под бензина, пустая, валялась в кустах недалеко от дома. Следователь посмотрел, записал, сфотографировал, убрал в пакет и сказал: «Поджог. Однозначно». Потом посмотрел на меня и спросил:

— Враги есть?

— Нет.

— Долги?

— Нет.

— Конфликты? Ссоры? Угрозы?

Я рассказал. Про них. Про «городских». Про то, как я их выгнал. Про ружьё. Про татуировку. Про то, как они уехали. Следователь выслушал. Кивнул. Записал. Сказал: «Понятно». И уехал. Больше я его не видел.

Виновных не нашли. Искали. Наверное. Может, и искали. Может, нет. Я не знаю. Мне сказали: «Глухарь». Не нашли. Не доказали. Не смогли. Денег нет. Связей нет. Свидетелей нет. Только следы. Только канистра. Только пепел. И — тишина.

Администрация выплатила мне какую-то компенсацию — смешные деньги, которых хватило разве что на памятник. Я похоронил отца на деревенском кладбище, рядом с матерью. Поставил простой крест. Деревянный. Сам сколотил.

Я стоял над могилой. Долго. Смотрел на холм. На крест. На фотографию. Отец. Молодой. Смеётся. Я не помнил его таким. Я помнил его суровым. Молчаливым. Усталым. Но здесь — смеялся. Наверное, это было до меня. До матери. До всего. Когда он был просто человеком. Не отцом. Не вдовцом. Не одиноким мужиком в глухой деревне. А просто — человеком. С мечтами. С надеждами. С жизнью.

Я вытер лицо рукавом. Слёз не было. Кончились. Осталась только злость. Холодная. Тяжёлая. Как камень. Я понял: я больше не жилец. Я — ходячая месть.

Поехал в город. Днём искал поджигателей — ходил по злачным местам, спрашивал, смотрел в лица, запоминал. Я знал их лица. Запомнил. Навсегда. Здоровый, с бритым затылком. Худой, с золотым зубом. И ещё трое. Тех, кто был в машинах. Тех, кто смеялся. Тех, кто смотрел. Я искал их. В барах. В кабаках. На вокзалах. В ресторанах. Везде. Где собирались такие. Молодые. Наглые. С деньгами. С цепями. С джипами. Я спрашивал. Осторожно. Через людей. Через тех, кто знает. Кто слышал. Кто видел. Иногда мне говорили: «Не знаем». Иногда: «Забудь. Это не твоё дело». Я не забывал. Я запоминал. Каждое слово. Каждое лицо. Каждую зацепку. Я искал. Долго. Упорно. Но не находил. Они были как призраки.

Ночью пил. Я потерял счёт дням. Деньги от компенсации быстро закончились, работу я не искал — не до того было. Скатился на дно. Я спал на вокзалах. В теплотрассах. В подвалах. Ел из помойки. Я опустился. Но даже на дне я помнил. Помнил отца. Помнил дом. Помнил тот вечер. Помнил их лица. Помнил ружьё. Помнил, как стоял. Как не боялся. Как выгнал их. Если бы я знал, чем это кончится… Если бы знал… Я бы, наверное, всё равно это сделал. Потому что иначе — не по-человечески. Не по-мужицки. Не по совести.

Сгоревший дом, могила отца и жажда мести — вот всё, что у меня осталось. Но даже месть растворяется в дешёвом спирте. Я больше не Николай, я — бомж. Но где-то в глубине всё ещё живёт тот деревенский парень, которого отец учил выживать. Только теперь я выживаю не в глухой деревне, а в асфальтовых джунглях, где каждый день — борьба с самим собой. И я проигрываю… Проигрывал… Пока не очутился тут.

Глава 7. Первый дом

Май выдался тёплым и щедрым. Снег сошёл ещё в начале апреля, река вскрылась, вода шла бурная, мутная, но уже к концу месяца вошла в берега. Лес стоял зелёный, свежий, полный звуков: птицы, ручьи, шелест молодой листвы. Воздух — густой, смолистый, пьяный. Дышалось легко.

На берегу, где земля поднималась над водой добрым метром, стоял двухэтажный дом из сруба.

Тёмные брёвна ещё хранили запах смолы и лесной сырости. Янтарные капли застыли на стыках, как слёзы радости. Крыша из соснового тёса нависала широко, по-хозяйски, укрывая от дождя и злых ветров.

Окна — четыре на первом этаже, три на втором, и ещё одно, маленькое, под самой крышей, как глаз на макушке.

Дом строили почти два месяца. С первого дня, как сошёл снег. Саня рубил сруб — сосну, одну к другой, ровно, плотно, без единой щели. Он не признавал гвоздей. Только топор, скобель да долото. Каждое бревно — в чашу, каждое — под свой размер. Он работал молча. Иногда напевал что-то под нос. Иногда останавливался, отходил на десять шагов, смотрел. Потом возвращался, поправлял. Он не спешил. Он знал: дом — на века. А значит, спешить нельзя.

Николай валил лес. Вместе с АА. Двое — пила, топор, верёвки. Сосны высокие, ровные, без сучков. Такие — только на сруб. Они валили, обрубали сучья, распиливали на брёвна. Потом волоком — к реке. На себе. Руки — в мозолях. Спина — в синяках. Но они не останавливались. Каждое бревно — шаг к дому. Каждое — к жизни.

Миша готовил. На всех. Варил, пёк, солил. Он не умел рубить сруб, не умел валить лес. Но он умел кормить. И это было важно. Потому что без еды — никуда. Без горячего — не работа. Он варил кашу, пёк хлеб, тушил мясо, заваривал травы. Он был тем, кто держал всех на ногах. Тихо. Незаметно. Но — держал.

Фундамент заложили ещё в апреле. Пока земля не прогрелась. Рыли ямы под столбы — вручную, лопатами. Камни таскали из реки. Крупные. Плоские. Такие, чтобы держали. Укладывали в ямы, засыпали песком, утрамбовывали. Потом — брёвна. Первый венец. Второй. Третий. Саня ходил вокруг, проверял уровень. Уровень — простой: бутылка с водой. Наполовину. Пузырёк — по центру. Если не по центру — перекладывали. Заново. Пока не встанет ровно.

Стены подняли к концу апреля. Восемь венцов. Потом — стропила. Крыша. Тёс — сосновый, ровный, сухой. Саня пилил сам. Каждую доску — под размер. Каждую — на место. Крыша нависала широко, по-хозяйски. Укрывала от дождя, от ветра.

Окна стали отдельной историей. И они поехали в СНТ — в четвёртый раз, ещё в марте, пока снег не сошёл. Взяли сани, пошли вчетвером. Целую ночь ходили по дачам, вынимали оконные рамы. Целые, со стеклом, с форточками. Аккуратно вытаскивали, укладывали на сани. Набрали столько, что сани еле шли. Обратно — через лес, по темноте, по снегу. Саня и Николай — сзади. АА и Миша — в переди. Тащили. Как самое ценное. Как золото. Потому что окна — это свет. А свет — это жизнь.

Печь стала отдельной историей. Русскую печь — большую. Глину копали у реки. Замешивали ногами. В яме. Вода, глина, песок. Пропорция — на глаз. Из глины делали кирпичи, сушили и обжигали. Печь клали в четыре руки. Саня и АА. Миша носил кирпич, мешал раствор, подавал.

Дымоход выводили через крышу. Отверстие — заранее. Через потолок. Через крышу. Долго. Тяжело. Опасно. Саня сидел на крыше, держал кирпич. АА — внизу, подавал. Ветер. Холод. Но — надо. Потому что печь без дымохода — не печь. Печь без дымохода — дым. А дым — это смерть.

Когда закончили — затопили. Первый раз. Осторожно. Маленькими щепками. Чтобы глина — просохла. Чтобы швы — схватились. Чтобы печь — привыкла. Дым пошёл. Ровно. В трубу. Не в комнату. Саня стоял. Смотрел. Молчал. Потом сказал:

— Дышит.

Это было высшее слово. Высшая похвала. Печь дышала. Значит — живая. Значит — будет тепло. Значит — будет жизнь.

Внутри — стол, лавки, полки, кровати. Всё сделано своими руками. В углу — русская печь, тёплая, живая. Наверху — второй этаж, с двумя буржуйками, с окнами на реку. Внизу — кладовка, погреб, сени.

На крыльце стоял Александр Алексеевич в чистой рубашке, побритый, с прямой спиной. Он смотрел на дом и молчал.

Саня водил ладонью по перилам и не мог налюбоваться — руки помнили каждый миллиметр, каждое движение рубанка. Он вложил в этот дом всю свою доброту, всё, что не успел отдать жене и дочке. И дом принял это. И стоял. Крепко. Он слушал реку и улыбался. Она напоминала ему, что всё в этом мире движется. Даже он. Даже сейчас.

Николай вышел из дома, вытирая руки о штаны. Лицо суровое, как всегда, но глаза выдавали. В них плескалось что-то, чего он сам от себя не ожидал, — тихая, растерянная радость. Он смотрел на этот дом и не верил. Ещё вчера были только брёвна, а сегодня — стоит. Стоит, зараза. И не падает. Он хмыкнул, отвернулся к реке, чтобы никто не видел, как дрогнули уголки губ. Николай смотрел на воду — быструю, шумную, неуёмную. Такую же, как он сам когда-то. Только она не сломалась. И он не сломается.

Миша сидел на перилах, свесив ноги, и болтал ими, как ребёнок. Волосы отросли, лицо загорело, руки огрубели. Он смотрел на реку и улыбался — той самой улыбкой, которую когда-то прятал в подушку. Теперь его никто не бил. Теперь он строил. Он, Миша, который боялся отца, армии и гопников, — построил дом. Своими руками. И руки эти не дрожали.

Александр Алексеевич подошёл к ним. Встал рядом. Трое обернулись.

— Ну что, друзья, — торжественно прокричал Саня. — Стоит!

— Стоит, — отозвался Николай.

Миша не сказал ничего. Он просто смотрел на дом, и по его щекам текли слёзы. Он не вытирал их. Он больше не прятал свою слабость. Потому что это была не слабость. Это была радость.

Александр Алексеевич смотрел на них троих и думал о том, что вот оно. То, о чём он мечтал, глядя на чертежи в пустом, холодном бараке. Не просто дом. Не просто крыша. А люди. Люди, которые снова поверили. Люди, которые снова стоят прямо. Люди, которые снова горят. А река шумела. Она не давала им забыть, что жизнь — это движение.

Где-то в глубине леса крикнула птица. Ветер прошёлся по верхушкам сосен и стих. А они всё стояли и смотрели на то, что построили. На дом. На свой дом. На начало. На новый мир, который начинался прямо здесь — с этих брёвен, с этой крыши, с этого крыльца, с этих четырёх мужчин.

А река всё шумела. Быстрая. Живая. Неукротимая. Как они.

Миша приготовил обед: харчо с медвежатиной, макароны по-флотски, испёк свежий хлеб и пироги с рыбой. На стол поставили спирт, разведённый водой.

Сели вокруг стола. Впервые — в своём доме. Не в землянке, не в подвале, не в бараке. В своём.

АА поднял кружку.

— За дом, — сказал он. — За то, чтобы он стоял долго. И за нас. За то, чтобы мы жили в нём. Долго. Счастливо.

— За дом! — повторили ребята.

Выпили. И тут Саня сказал:

— А помните, как мы начинали? В подвале. Холод, грязь, вонь. Я тогда думал: всё, конец. А теперь — дом. Свой дом.

— Помню, — кивнул Николай. — Я тогда думал: этот инженер — псих. В лес, зимой, один. А теперь — вот. Сижу в этом доме. И понимаю: он был прав.

— А я помню, как мы в СНТ ходили, — вставил Миша. — Ночью, по снегу, с санями. Я тогда думал: не дойду. А сейчас — сижу, пироги ем. Свои пироги. В своём доме.

АА слушал их и молчал. Он смотрел на огонь в печи, на лица ребят, на стены дома. И думал о том, что всё это — не сон. Что они сделали это. Сами. Своими руками.

— Знаете, — проговорил он тихо. — Когда я сидел в том подвале, я думал: всё, жизнь кончена. Ничего не будет. А потом увидел вас. И понял: нет. Будет. Если вместе. Если работать. Если не сдаваться.

Он встал, подошёл к окну. За окном была река. Тихая, светлая. На берегу — пилорама, водяное колесо. Чуть дальше — землянка, старая, но ещё крепкая. А вокруг — лес. Зелёный, бесконечный.

— Теперь у нас есть дом, — продолжил АА. — Но это не конец. Это начало.

Он обвёл рукой комнату, потом показал в сторону окна, за которым темнела река.

— Надо распахать поле. Посадить огород. Настрелять дичи, наловить рыбы. Построить баню. Мельницу. Может, пасеку. Но главное — в СНТ больше не ходить, не по чужим дачам шарить. А производить своё. И продавать.

— Продавать? — переспросил Миша. — Кому?

— Людям, — ответил АА. — В городе рынок. Мы будем делать доски, мебель, посуду. Ловить рыбу, солить, коптить. Собирать грибы, ягоды, травы. Всё это — на продажу. А на вырученные деньги покупать то, что сами сделать не можем: гвозди, инструмент, стекло, медикаменты, соль, сахар. Это называется — своё дело. Своя экономика. Не подачки, не воровство, не помойка. А работа. Настоящая. За которую платят.

Николай слушал, нахмурившись.

— А документы? — спросил он. — У нас ни паспортов, ни прописки. Кто с нами разговаривать будет?

— Будут, — ответил АА. — Не сразу. Но будут. На рынке не спрашивают паспорт, когда покупают рыбу или доски. Главное — товар. Хороший товар. А потом… — он помолчал, — потом можно и документы восстановить. Это дело времени. Было бы что предложить.

Саня кивнул.

— Доски мы пилить умеем. Мебель — сделаем.

— Вот именно, — согласился АА. — У нас есть руки, головы и желание. Значит, будет и дело.

Он вернулся к столу, сел. Поднял кружку.

— За начало, — сказал он. — За новую жизнь.

— За новую жизнь! — повторили ребята.

Выпили. Саня посмотрел на огонь в печи и про себя еле слышно прошептал: «За новую жизнь».

Глава 8. Саня (Мастер)

Мне тридцать три года.

Я никогда не был героем. Не лез в драки, не гнался за большими деньгами, не мечтал о криминальных вершинах. Я был простым плотником на местном заводе. Руки у меня были золотые — я мог починить всё: от табуретки до заводского станка. Дома всё чинил сам. Кран потек — я его за час переберу. Дверь скрипит — я её сниму, подстрогаю, повешу обратно. Розетка искрит — я её обесточу, разберу, почищу, соберу. Мебель развалилась — я её склею, скреплю, отлакирую. Я не вызывал мастеров. Я сам был мастером. На всё. На любую вещь. На любую поломку. Это было не ремесло. Это было — призвание. Я видел, как устроена вещь. Видел, где она сломалась. Видел, как её починить. Мне не нужны были чертежи. Я просто брал в руки инструмент — и делал. Как отец.

Жил спокойно, размеренно. Каждую получку до копейки нес жене. Не потому что боялся — потому что так было правильно. Нам хватало на хлеб с маслом, а большего мне и не надо было. Я просто хотел, чтобы вечером дома ждали. С середины восьмидесятых многие полезли в криминал. А я не лез. А может, и стоило подсуетиться.

Друзья мои — те, с кем я учился, с кем работал, с кем выпивал по праздникам — потихоньку начали подниматься. Один — Костя, слесарь из нашего цеха — ушёл в кооператоры. Открыл свой ларёк. Торговал водкой, сигаретами, жвачкой. Через год — уже две точки. Через два — три. Приезжал на «Жигулях». Новых. С иголочки. Я смотрел — и не завидовал. Мне было не надо. Другой — Витька, сосед с пятого этажа — связался с «цеховиками». Те, кто гнал левый товар на государственных заводах. Ночью. В выходные. Начал с малого. Потом — больше. Он приходил ко мне. Уговаривал. Говорил: «Саня, у тебя золотые руки. Ты же можешь больше. Зачем ты сидишь на своём заводе за двести рублей? Пойдём с нами. За месяц поднимешься». Я слушал. Кивал. Отказывался. Потому что не хотел. Не хотел — и всё. Не мог объяснить. Просто не хотел. Я хотел — как отец. Жить по-честному. Работать. Получать. Нести домой. Вечером — ужин. Жена. Дочка. Тишина. Покой. Размеренность. Это было моё. Единственное, что я умел. Единственное, что хотел.

Но суровые реалии меня тогда не касались: я приходил с работы и думал, что если я не трогаю этот мир, то и он не трогает меня.

Но я ошибался.

В один «обычный» вечер я вернулся домой, а жены и дочки дома не было. Вещи собраны, шкафы пустые. На столе — записка.

Она ушла.

К одному из тех, кто в те годы поднялся на криминале. У него были деньги, связи, перспективы. С золотой цепочкой на шее. Здоровый, с бритым затылком. С чёрным автомобилем. С глазами, которые смотрели на меня, как на пустое место. Я видел его раз. Она выбрала другую жизнь. Я не стал скандалить, не поехал разбираться. Не потому что струсил — просто понял, что унижаться и выпрашивать не стану. Я сел на пол в пустой квартире и просидел так всю ночь. Не плакал. Не кричал. Не бил кулаками в стену. Просто сидел. Смотрел в одну точку. И думал. О дочке. О её руках. О её глазах. О том, как она обнимала меня. Как называла папой. Как засыпала у меня на руках. Думал о жене. О том, как мы познакомились. Как она смеялась. Как смотрела на меня. Как говорила, что я — самый лучший. Как обещала — до конца. До самого конца. И ничего не было. Только пустота. Только тишина. Только записка на столе.

А утром пришли двое. Молодые. Крепкие. В кожаных куртках. С холодными глазами. Они не стучали. Просто открыли дверь — я не запер — и вошли. Один — с золотым зубом — посмотрел на меня. Усмехнулся. Сказал: «Саня, да?» Я кивнул. Он продолжил: «Мы от него. Ты понял, от кого. Он сказал — передать. К жене и дочке не приближаться. Забей. Забудь. Иначе — могила». Второй — стоял у двери. Молчал. Смотрел. Смотрел на меня. Как на мебель. Как на вещь. Как на ничто. Я выслушал. Не ответил ни слова. Не потому что боялся. Просто — нечего было сказать. Они постояли. Потом ушли. Дверь закрылась. Я остался. Один. В пустой квартире. С пустотой внутри.

С того дня я начал пить. Сначала по чуть-чуть, чтобы заглушить боль. Потом всё больше. На работе стал прогуливать, приходил с перегаром, делал всё тяп-ляп. Мастер терпел, сколько мог. Он был хороший мужик. Старый. Мудрый. Он подходил ко мне. Говорил: «Саня, ты чего? Ты же мастер. Ты же лучший. Что с тобой?» Я молчал. Смотрел в сторону. Не мог объяснить. Не мог сказать. Не мог — потому что стыдно. Потому что — предал. Потому что — не уберёг. Потом мастер устал. Вызвал меня. В кабинет. Сказал: «Всё, Саня. Извини. Больше не могу. Ты пойми. Люди смотрят. Я не могу держать тебя. Иди. Может, отдохнёшь. Может, найдёшь себя». Я кивнул. Взял трудовую книжку. Пошёл к выходу. У двери обернулся. Сказал: «Спасибо, Пал Семёныч. Прости». Он махнул рукой. Отвернулся. Я вышел. И больше его не видел. Никогда.

Дома начал распродавать вещи — сначала телевизор, потом мебель, потом всё, что можно было продать. Деньги уходили на водку. Потом появились «добрые люди» — развели меня на квартиру. Пришли двое. В костюмах. С папками. С бумагами. Сказали: «Александр, мы от фирмы. Хотим купить твою квартиру. Хорошие деньги. Наличные. Сегодня». Я был пьян. Не понимал. Согласился. Подписал какие-то бумаги. Сам не помню какие. Они ушли. Утром я проснулся. В квартире — чужой человек. С ключами. Сказал: «Теперь это моя квартира. Вот документы». Я посмотрел. Всё было правильно. Всё было подписано. Всё было законно. Я вышел на улицу. С пакетом вещей. С пустотой внутри.

Теперь моё лицо — это страница прожитых лет. Каждая морщина — не просто след времени, а отпечаток опыта. Я давно не плотник, не муж, не отец. Я — ноль.

Но я не злой. Я добрый. И справедливый. Могу поделиться последним куском хлеба с таким же, как я. Могу уступить место у теплотрассы старику. Могу молча выслушать чужую боль, потому что свою я давно научился носить один. Я не боец. Не умею давать сдачи. Я просто стараюсь не делать зла и жить по совести.

В глубине моих потухших глаз всё ещё живёт тот самый Саня — работящий, добрый, справедливый, который любил чинить вещи и обнимать дочку. Я не озлобился. Я просто растворился в серой мгле.

Но даже на дне я хочу остаться человеком. И это, наверное, единственное, что у меня никто не смог отнять.

Глава 9. Болезнь

Дом уже стал родным. Жили спокойно, без прежних тревог. Саня обставил его своей работой — стол, лавки, полки, кровати, всё вышло из-под его рук. Миша спал наверху — на огромной кровати. Остальные оборудовали себе спальные места внизу.

Миша всегда вставал раньше всех — с самого рассвета возился на кухне, варил каши, кипятил чай, старался накормить всех досыта.

Но в то утро кухня молчала. Ни запаха еды, ни голоса Миши.

Все проснулись, переглянулись — и не увидели его. Встали, вышли на улицу, обвели глазами двор, реку, лес. Нигде. И только тогда, с тяжёлым предчувствием, поднялись на второй этаж.

Саня увидел первым: Миша ворочался в постели и что-то бормотал, маму звал. Его щёки горели, глаза безумно блестели.

Николай присел рядом, потрогал лоб, осмотрел, послушал хриплое дыхание.

— Видел я такое в деревне. Мужик один так же слег. Через три дня помер. Похоже на воспаление лёгких.

Повисла тишина.

— Что делать? — в панике спросил Саня.

АА долго молчал. Смотрел куда-то в сторону, будто искал ответ не в комнате, а где-то глубже. Затем выдохнул:

— Нужны антибиотики.

— Да где их сейчас взять? — уже в истерике прокричал Саня.

— В городе. В аптеке.

— А как мы туда доберёмся сейчас?

— Пешком, — отрезал АА.

Все переглянулись. Двадцать пять километров туда, столько же обратно.

— Я пойду, — сурово ответил Николай.

— Один? — спросил Саня.

— Вдвоём, — вмешался АА. — Мало ли что. Саня, пойдёшь с ним.

Собрались быстро. Взяли деньги, что было. Перед выходом АА остановил их.

— Аптека на Советской.

— Поняли.

Они вышли в темноту.

Шли быстро, почти бегом. Через четыре часа уже бежали по просёлочной дороге, через двадцать минут на трассе поймали попутку, доехали до города.

К аптеке на Советской подбежали уже после обеда.

— Что надо?

— Антибиотики. Для больного. Воспаление лёгких.

— Рецепт есть?

— Нет.

— Без рецепта не могу.

Николай шагнул вперёд.

— Слушай. Там человек помирает. Молодой. Двадцать лет. Без тебя помрёт.

Женщина долго смотрела на него. Потом вздохнула, ушла и вернулась через десять минут.

— Пенициллин. Два флакона. Шприцы. Жаропонижающее. Это всё, что могу. С вас тридцать рублей.

Домой добирались тяжелее — попутки не останавливались. Шли пешком всю дорогу. Николай нёс коробку у груди, как ребёнка. Саня шёл впереди, вслушиваясь в лес.

К дому подошли уже к ночи. Издалека увидели дым из трубы — значит, Миша ещё держится. АА встретил их на крыльце. Лицо серое, глаза усталые.

— Принесли?

— Принесли.

АА посмотрел на флаконы.

— Теперь — как колоть. Руки дрожат.

— Давай я, — вызвался Николай. — В деревне всякое бывало. И скотине колол, и людям приходилось.

Он взял шприц, набрал лекарство — точно, спокойно, как будто делал это каждый день. Приподнял Мише руку, нашёл вену, ввёл иглу. Миша даже не вздрогнул.

— Первый укол сделан. Ещё два — через шесть часов и через двенадцать.

— Дежурим по очереди, — сказал АА. — По два часа. Сбивать жар, давать пить, менять компрессы. Я первый.

Ночь была длинной. Миша метался, бредил. Саня сидел рядом, вытирал ему лоб, менял компрессы. Николай подкладывал дров, чтобы в доме было тепло. АА готовил отвар из мёда и считал часы до следующего укола.

К утру жар спал. Миша открыл глаза — мутные, но свои.

— Пить, — прошептал он.

Саня дал ему воды. Миша сделал глоток, другой, потом посмотрел на всех — на Саню, на Николая, на АА, — и слабо улыбнулся.

— Вы чего… не спите?

— Спим, — соврал Саня. — Все спим. Ты просто бредишь.

Миша закрыл глаза и снова провалился в сон. Но теперь — в спокойный.

АА вышел на крыльцо. За ним — Николай.

— Выкарабкается?

— Должен. Если не будет осложнений.

Они стояли молча. Река шумела, лес стоял тёмный, утренний.

Через неделю Миша встал. Худой, бледный, но живой. Первое, что сделал, — пошёл на кухню и сварил бульон. Сказал, что не может больше лежать.

— Ты бы отдохнул, — сказал Саня.

— Я отдыхал. Целую неделю. Хватит.

А вечером сели за стол. Миша сварил суп, испёк хлеб. АА поднял кружку.

— За то, чтобы больше никто не болел.

Миша смотрел на них — и понимал: вот она, семья. Не та, где бьют и молчат. А та, что спасёт, поддержит, заступится. Та, какой у него никогда не было.

Глава 10. Первая продажа

Июнь выдался жарким. Трава поднялась по пояс, вода стала тёплой, как парное молоко. Колесо работало ровно, пилорама гудела с утра до вечера, доски сохли. А в погребе, в бочках, копилась рыба.

Николай ловил каждый день. С рассвета до темноты. Лещ, окунь, плотва. Часть шла на еду, часть — в засол. Миша солил по всем правилам, которым его учили в училище: крупная соль, гнёт, прохладное место. Рыба получалась плотная, ароматная, не пересоленная. Коптили в самодельной коптильне. Вялили на солнце, под марлей, чтобы мухи не садились.

К началу июня у них накопилось: три бочки солёной рыбы, два ящика копчёной, шесть огромных связок вяленой. Плюс немного копчёной медвежатины, которую Миша приготовил отдельно — для продажи. Всё это лежало в погребе, ждало своего часа.

— Пора, — сказал АА однажды утром. — Надо ехать в город. Продавать.

— В город? — переспросил Миша. — Как? Пешком?

— Пешком не унесём. Надо машину.

— У нас нет машины.

— Значит, купим.

— Нужна машина. Старая, ржавая, но на ходу. УАЗик. Он пройдёт по лесу, по грязи, по любой дороге. Такой можно купить за копейки.

— За какие копейки? — спросил Николай. — У нас нет денег.

— Продадим рыбу, видеомагнитофон, циркулярную пилу — будут деньги. На машину хватит.

Саня слушал, молчал. Потом сказал:

— А права? Документы?

— Права — это формальность, — ответил АА. — На просёлочной дороге гаишников нет. А если и есть — договоримся, либо рыбой, либо деньгами с продажи.

Собрались в дорогу. Решили так: АА и Миша идут в город с рыбой. Николай и Саня остаются — рыбачить, пилить, строить. Взяли два рюкзака и две сумки. В рюкзаки уложили вяленую рыбу — она легче, не течёт. В сумки — копчёную, в ящиках, переложенную тряпками. Солёную в бочках оставили — тяжело нести. Ещё видеомагнитофон и циркулярную пилу.

Вышли рано утром, ещё до рассвета. Шли долго. Наконец вышли на дорогу, через двадцать минут поймали автобус. К пятнадцати часам приехали в город.

Рынок был на выезде из города, у дороги. Большой, шумный, полный людей. Но товара было совсем мало, 1991 год. Прилавки стояли полупустые — где-то мясо, где-то крупы, где-то консервы. Всё серое, скудное, будто и не рынок вовсе, а склад, из которого вывезли всё лучшее. Люди толкались, спорили, занимали очередь. А те, у кого были деньги, ходили с сумками, набитыми дефицитом — как будто готовились к войне. АА и Миша остановились у входа, осмотрелись.

Вход в рынок — железные ворота, ржавые, с облупившейся краской.

Рынок был не просто местом, где продавали и покупали. Он был целым миром — густым, шумным, жадным, живым. Со своими законами, которые не писались на бумаге. С бесконечными рядами, с грязными проходами, с ящиками и коробками вместо прилавков. С тысячами голосов, которые сливались в один гул.

В то время всё было по талонам. Мясо, масло, сахар, крупы, мука, мыло — по бумажкам. Но талоны — не деньги. Талон — это бумажка. Право. А товара нет. Полки в магазинах пустые. Голые. Как после войны. И люди шли на рынок. С деньгами. С последними. Или с тем, что можно обменять. По бартеру. Ты мне — талон, я тебе — мясо. Ты мне — водку, я тебе — сахар. Так и выживали. Так и жили. В очереди за хлебом. В очереди за мясом. В очереди за всем.

И болтали. Все со всеми. Делились. Кто чем. Новостями. Слухами. Сплетнями. Смехом. Слезами. Последним куском хлеба. Последней сигаретой. Последней надеждой. Рынок — он для этого тоже был. Не только за товаром. За словом. За живым. За тем, что дома не скажешь. За тем, что только здесь поймут.

Рынок просыпался в пять утра — когда первые продавцы, заспанные, в телогрейках и резиновых сапогах, начинали раскладывать товар. Это были колхозники. С флягами, с мешками, с ящиками. Они приезжали затемно, чтобы занять место. Машина была у них — убитая, но своя. «Москвич» или «Жигули», ушатанные, видавшие и дрова, и сено, и грунтовки. Привозили мясо, молоко, творог, сметану, яйца, картошку, капусту, морковь. Раскладывали на газетах, на клеёнках, на кусках брезента. Кричали: «Молоко! Молоко! Парное! Свежее!» — хотя молоко было не парное и не свежее. Но кто проверял? Потом подтягивались остальные — кооператоры в джинсах, челноки с баулами, перекупщики. И рынок оживал.

Кооператоры и челноки — новые люди. Молодые, наглые, в джинсах и кроссовках. Первые — кто делал своё: варили, шили, пекли. У них всё было на месте, всё по закону. Всё с бумагами. Вторые — те, кто возил чужое. Мотались за границу. С баулами, с чемоданами, с сумками. Всегда злые и уставшие, но с деньгами. Торговали всем: от жвачки и сигарет до видеомагнитофонов и импортных курток. Вели себя громко, уверенно, с шутками и прибаутками. Чтобы клиент вернулся. Они знали: рынок — это не просто место для торговли. Рынок — это про связи. И доверие.

И постоянно где-то в стороне стояли перекупщики. Те, кто брал оптом и продавал в розницу. Всё знали. Всё умели. Ко всем подлезали — с шуткой, с подходом, с улыбкой. Кто что привёз. Кто сколько просит. Кто сколько даёт. Без них рынок не работал.

Цыгане — отдельный мир. Они стояли в стороне. С детьми. С узлами. Торговали коврами, золотом. И вытягивали деньги — через гадание, через обман, через жалость. Они не смешивались. Не сливались. Были сами по себе. К ним не лезли. Связываться не хотели.

Милиция ходила по рядам. Медленно, лениво. В форме, с дубинками. Смотрели, иногда останавливались. С кем-то вполголоса переговаривались. И шли дальше. Они делали вид, что здесь есть порядок. Что здесь есть закон. Но порядок был другой. И закон был другой. Закон — это те, кто приходил после. Без формы. С глазами, от которых хотелось спрятаться. Милиция — только ширма. Тень. Фон. А настоящие хозяева — те, кто решал. Не администрация в домике у входа. Не они распределяли места. Не они брали плату.

А потом рынок закрывался. Медленно. Тихо. Устало. Последние покупатели уходили к автобусам. Продавцы собирали товар. Складывали ящики. Считали выручку. Переговаривались. Смеялись. Прощались до завтра. Ворота скрипели. Замок щёлкал. И рынок затихал. До утра. До следующего дня. До новой жизни.

— Куда? — спросил Миша.

— Туда, — АА показал на ряд, где торговали рыбой. — Найдём оптовика. Одному сдадим всё — быстрее и проще.

Они прошли вдоль ряда. Рыбные прилавки — один за другим. Копчёная, солёная, вяленая. Цены — от трёх до шести рублей за килограмм. АА остановился у одного прилавка. Мужик лет пятидесяти, в фартуке, с руками, как кувалды.

— Здорово, — бросил АА. — Рыбу принимаешь?

Мужик оглядел их с ног до головы. Потом посмотрел на рюкзаки.

— Что есть?

— Копчёная, вяленая. Своя. Речная. Лещ, окунь, плотва. Плюс медвежатина копчёная.

— Медвежатина? — мужик прищурился. — Покажи.

АА развязал рюкзак, достал кусок копчёной медвежатины. Мужик взял, понюхал, откусил.

— Хороша, — похвалил он. — Где взял?

— Сам добыл, — ответил АА. — В лесу.

Мужик посмотрел на него внимательно. Потом кивнул.

— Давай всё. Рыбу по три с полтиной за кило. Медвежатину — по двенадцать. Оптом.

АА прикинул в уме. Сорок килограммов рыбы — это сто сорок рублей. Плюс медвежатина — ещё тридцать шесть. Итого сто семьдесят шесть рублей.

— По четыре за рыбу, — возразил АА. — И по пятнадцать за медвежатину.

Мужик усмехнулся.

— Торгуешься?

— Торгуюсь.

— Ладно. Четыре за рыбу, четырнадцать за мясо. Идёт?

— Идёт.

Взвесили, пересчитали. Получилось: рыбы — тридцать восемь килограммов, мяса — три. Мужик отсчитал.

— Хороший товар, — проговорил он. — Ещё будет — приноси. Всегда возьму.

АА кивнул. Они отошли от прилавка, и Миша выдохнул.

— Много, — протянул он. — Я никогда столько не держал в руках.

— Это только начало, — ответил АА. — Теперь — машина.

Машину искали на том же рынке. В дальнем углу нашли УАЗ. УАЗ-469, серый, с брезентовым верхом, 1970 года. Хозяин — мужик в кепке, с сигаретой в зубах. АА осмотрел машину: кузов крепкий, рама без трещин, мосты сухие. Пыль, грязь, но видно — ходовая.

— Продаёшь? — спросил АА.

— Ну… Могу, — отозвался мужик.

— Сколько?

— Две тысячи, — ответил тот.

— Полторы. И документы.

Мужик засмеялся.

— Документы? Техпаспорт есть. На учёте не стоит.

— Тогда тысяча двести.

— Тысяча восемьсот. И бензин в баке — твой.

АА задумался. Потом сказал:

— У меня есть видеомагнитофон. Русский, «Электроника ВМ-12». Рабочий. И циркулярка. Хорошая, электрическая. Возьмёшь в зачёт?

Мужик прищурился.

— Покажи.

АА достал из сумки видеомагнитофон — тяжёлый, в потёртом корпусе. Мужик взял его, осмотрел, повертел.

— Рабочий?

— Рабочий. Кассеты крутит, пишет, читает.

— Тысячу дам.

— Полторы.

— Тысяча триста. Идёт?

— Идёт.

Убрал видеомагнитофон под прилавок.

Потом АА достал циркулярную пилу. Рабочую, с диском, с кабелем. Мужик взял её, осмотрел, включил — пила зажужжала.

— Хороша, — похвалил он. — Двести дам.

— Двести пятьдесят.

— Двести двадцать. Идёт?

— Идёт.

Мужик убрал и пилу.

АА посчитал. Прикинул. На УАЗ за тысячу восемьсот должно было хватить. Оставалось чуток — на бензин.

— Вот остаток, давай ключи.

Мужик кивнул. Отдал ключи, техпаспорт — старый, потрёпанный, без отметок. АА осмотрел его, кивнул. Сунул в карман.

— Поехали, — сказал он Мише. — Заправимся и домой.

Заправка была на выезде из города. АА залил бак — тридцать литров. Миша сидел рядом, смотрел в окно, как город остаётся позади.

— Я думал, мы никогда не вернёмся, — проговорил он тихо. — А теперь — вон. Едем. На своей машине.

— На своей, — кивнул АА. — И это только начало.

К дому подъехали уже к вечеру. Николай и Саня услышали шум мотора, выбежали навстречу.

— Купили! — закричал Миша, выпрыгивая из машины. — Купили!

Николай обошёл УАЗ, потрогал, посмотрел. Саня заглянул под капот.

— Работает? — спросил Николай.

— Работает, — ответил АА. — И по лесу пройдёт, и по грязи. Теперь мы не пешком.

— Сколько отдали? — поинтересовался Саня.

— Много. Плюс бензин. Всю выручку с продажи, плюс циркулярка и видеомагнитофон в зачёт.

Николай хлопнул себя по коленям.

Вечером сели ужинать. Миша приготовил праздничный ужин: жареная рыба, тушёная медвежатина, каша, свежий хлеб. На стол поставили спирт, разведённый водой.

— За машину, — поднял кружку Саня.

— За рынок, — добавил Николай.

— За то, чтобы всё получилось, — вставил Миша.

АА поднял свою.

— За то, чтобы мы не просто выжили, а жили, — сказал он. — По-настоящему. Своим делом. Своими руками.

Выпили. Миша зажмурился — крепко-крепко, до ярких искр под веками. А когда открыл глаза, воспоминания нахлынули и закружили голову.

Глава 11. Миша (Повар)

Мне двадцать.

Я вырос в мире, где пахло машинным маслом, жареной картошкой и страхом. Отец — заводчанин, руки в мозолях, душа из чугуна. Он свято верил, что из меня надо вылепить «мужика». Настоящего. Такого, что коня на скаку остановит и водку залпом. А я уродился другим — не таким, как он. Более тонкой организации.

Мама и бабушка меня обожали, души не чаяли. Баловали, жалели, прятали от отца, как могли. Но перечить ему не смели. Когда он начинал «учить меня жизни», они молча уходили на кухню, закрывали за собой дверь — и оттуда доносилось только тихое всхлипывание. В доме царил один закон — закон кулака. Отца боялись сильнее, чем любили меня. А я боялся больше всех. Я впитал этот страх раньше, чем научился говорить.

Помню, как в шесть лет я разбил чашку. Случайно. Просто чашку — синюю, с цветочком, мамину любимую. Я стоял и смотрел, как осколки разлетаются по полу, и знал: сейчас будет. Отец вошёл, посмотрел на осколки, на меня. Молча. Потом снял ремень. Я не кричал — уже знал, что кричать нельзя, что крик только злит. Я просто стоял и считал: раз, два, три, четыре, пять. Потом он ушёл, а я остался на полу, среди осколков. Пришла мама, обняла, заплакала. Я не плакал — уже научился. Не плакать, не кричать, не показывать. Потому что слабость наказуема.

В школе я был тихим, незаметным. Сидел на последней парте, смотрел в окно, мечтал. О чём? О разном: как вырасту, как уеду, как буду жить сам — без него, без страха, без ремня. Я не дрался, не лез, не спорил. Меня не любили, но и не трогали. Потому что тихий, потому что никакой, потому что неинтересно.

После восьмого класса я сбежал от этой безысходности — подался в ПТУ, учиться на повара. Жил в общежитии, комната на четверых: кровати железные, матрасы с комками, одеяла серые, подушки с чужим запахом. Но это было моё. Моя свобода. Моя жизнь. Я вставал рано, шёл на учёбу, учился. Потом была практика: столовая, плита, кастрюли, ножи, разделка. Я любил это. Любил резать овощи, любил варить бульон, любил, когда получается — вкусно и красиво. Я хотел стать поваром. Хорошим, настоящим. Чтобы как в ресторане, чтобы люди ели и хвалили, и приходили ещё.

Учёба шла хорошо: первый семестр — почти отлично, второй — хорошо, третий — хуже. Потому что гопники. В общежитии, в ПТУ, везде. Они приходили вечером в комнату, стояли, смотрели, смеялись. Забирали деньги, еду, вещи. Иногда били — просто так, чтобы знал, чтобы помнил, чтобы не высовывался. Я не высовывался. Я терпел и думал, что пройдёт. Но не проходило: они приходили снова и снова.

Училище я не закончил — не хватило сил, да и характера пробиваться в мире, где правили бал гопники и жёсткий рынок. Я ушёл: просто не пришёл на занятия раз, другой, третий. Меня отчислили. Я не расстроился — устал. Устал бояться, устал терпеть, устал быть никем. Снял комнату на окраине у старухи, работал где придётся: грузчиком, мойщиком, кем-то. Жил, иногда пил — не сильно, так, чтобы забыться, чтобы не думать, чтобы не помнить.

А тут как раз подоспела повестка. Армия. Для меня это слово звучало как приговор. Я был наслышан про дедовщину, про то, как ломают хребты молодым пацанам. Это был 1990 год — армия тогда была адом. Настоящим. Я знал ребят, которые вернулись. Или не вернулись. Одного привезли в цинке. Другой вернулся, но сломанный — внутри, навсегда. Он не мог спать, не мог есть, не мог жить. Сидел, смотрел в стену и молчал. Иногда плакал — тихо, по ночам. Я видел его и понимал: там убьют. Или сломают. Или сделают таким же, как он. Я не хотел так. Не хотел никак.

Для отца это стало последней каплей. «Не мужик ты, — выплюнул он однажды с презрением, глядя на трясущегося меня. — Слабак. Мокрое место». Эти слова ранили больнее любого удара. Больнее ремня. Больнее всего. Потому что это была правда. Он был прав: я не мужик, я слабак, я мокрое место. Я знал это всегда. Но слышать от него, вслух, было невыносимо.

Я сбежал. Собрал рюкзак, пока родителей не было дома, и ушёл в никуда. Мотался по вокзалам, перебивался случайными шабашками: разгружал фуры, мыл полы в ларьках, чистил котлы. Зимой спал в теплотрассах, летом — на вокзалах. Вокзал — отдельный мир: там тепло, там люди, там можно сидеть всю ночь, и никто не прогонит. Иногда приходила милиция, иногда прогоняла. Но не всегда. Я сидел, смотрел на людей, на поезда, на жизнь, которая проходила мимо, без меня.

Днём искал работу — любую, хоть какую. Разгружал вагоны на товарной станции: мешки, ящики, тяжёлые. Спина болела, руки отваливались, но платили. Немного, но платили. На еду хватало, на ночлег — не всегда. Иногда ночевал на улице: в парке, на скамейке, под газетой. Осенью холодно, зимой очень холодно. Я думал, что не доживу. Но дожил. Не знаю как. Просто дожил.

Домой возвращаться я боялся — не столько военкомата, сколько глаз отца, в которых навсегда поселилось разочарование. Лучше уж смерть на улице, чем этот ледяной презрительный взгляд.

Так я и оказался на самом дне. Улица приняла меня в свои объятия, не спрашивая, мужик я или нет. Она просто забрала у меня тепло, оставив лишь инстинкты. Теперь я никто. Во мне давно уже не осталось ничего от того наивного мальчика, которого любила мама. Но где-то в самой глубине души — там, куда не добрались ни холод, ни голод, ни людское равнодушие, — всё ещё теплится огонёк. Маленький, слабый, но живой. Я не стал волком, не научился кусаться в ответ. Всё, что было во мне тонкого, ранимого, человеческого, осталось. Просто спряталось. Глубоко. Чтобы выжить.

Глава 12. Поле и огород

Конец мая. Солнце припекало, земля прогрелась, трава стояла стеной. Самое время сажать.

АА собрал всех у дома, разложил на столе бумаги — план участка, нарисованный на куске ватмана. Рядом — коробка с семенами, которую они привезли из СНТ ещё зимой. Пакетики, пачки, кулёчки. Морковь, свёкла, капуста, огурцы, помидоры, лук, чеснок, редис, салат, укроп, петрушка, кабачки, тыква, горох, фасоль. Плюс картофель — не семенами, а клубнями, которые нашли в погребе одного из дачных домов.

— Десять-пятнадцать соток надо сажать как минимум, — произнёс АА.

— А чем пахать? — спросил Саня. — Лошади нет. Трактора нет.

— Лопатами, — ответил АА. — И мотыгами. У нас есть инструмент из СНТ. Плюс я сделаю плуг — деревянный, с железным лемехом. Его можно тянуть вручную, вдвоём. Медленно, но можно.

Начали с целины. Земля — тяжёлая. Слежавшаяся. Не пухлая — плотная, как глина. Лопата входила с трудом. На полштыка. Не глубже. Саня копал первым. Молча. Ровно. Медленно. Он умел. Он знал, как надо. Как ставить ногу. Как брать ком. Как откидывать. Он копал — и не останавливался. Потому что знал: если остановишься — не встанешь.

Николай копал рядом. С ним — АА. Потом — Миша. Они менялись. Каждый час. Чтобы — не умереть. Чтобы — не сорвать спину. Чтобы — не свалиться. Руки — в мозолях. Кровавых. Мокрых. Ладони — горели. Как огонь. Пальцы — не гнулись. К вечеру — не могли держать кружку. Не могли — ложку. Не могли — ничего. Просто — сидели. Смотрели в землю. И — дышали. Тяжело. Глубоко. Как звери. Как кони. Как люди, которые — выжили. Ещё один день. Ещё один. Ещё один.

К концу первой недели было засажено восемь соток. Оставались зелень, бобовые, кабачки. И бесконечная прополка — сорняки лезли со страшной силой. Миша ходил между грядок. Как садовник. Как мать. Как человек, который любит то, что делает. Он смотрел на ростки. Гладил их. Разговаривал с ними. Тихо. Ласково. Как с детьми. Как с котятами. Как с тем, кого — никогда не было. Но — будет. Обязательно. Будет.

— Надо ещё съездить в город, — сказал АА однажды вечером. — Купить кое-что.

— Что? — спросил Саня.

— Семена огурцов и помидоров. Плюс удобрения — если найдём. Плюс шланг для полива — длинный, чтобы от реки до поля дотянулся. И ещё — сетку от птиц. Иначе вороны всё склюют.

— Рыба ещё есть. Надо продать.

В город поехали на УАЗе — АА и Миша. Взяли с собой рыбу — вяленую, копчёную, солёную — три бочки, итого сто пятьдесят килограммов. Продали на рынке за шестьсот пятьдесят рублей, оптом, тому же мужику в фартуке.

Купили семена огурцов и помидоров, картошки, муки, соли и прочего, что заканчивалось, несколько шлангов стометровых, соединители для шлангов, сетку от птиц, несколько мешков удобрений, ПВХ трубы.

Вернулись к вечеру. Николай и Саня уже закончили с зеленью — посадили укроп, петрушку, салат, редис. Оставались кабачки, тыква, горох, фасоль. Их посадили на следующий день.

К концу мая поле было засажено полностью. Пятнадцать соток — картофель, морковь, свёкла, капуста, огурцы, помидоры, зелень, бобовые, кабачки, тыква. Всё — ровными рядами, с бороздами, с лунками.

Потом была прополка. Каждое утро. Каждый вечер. Сорняки лезли. Лезли. Лезли. Их не было конца. Они были везде. Между грядок. В бороздах. В лунках. Они душили ростки. Забирали свет. Забирали воду. Забирали жизнь. Миша ходил. С тяпкой. С мотыгой. С руками. Он выдирал их. Рвал. Выкорчёвывал. С корнем. Чтобы — не вернулись. Чтобы — не выросли. Чтобы — не убили то, что он посадил. Он делал это каждый день. Утром. В обед. Вечером. Он не мог остановиться. Потому что знал: если остановишься — проиграешь. Если остановишься — умрёшь.

— Теперь главное — полив, — сказал АА. — Если лето будет сухое — всё сгорит. Надо сделать водопровод от реки.

— Водопровод? — переспросил Саня.

— Да. Помнишь чертёж? Самотёком. От реки до поля. Нужен уклон, трубы. Трубы мы купили. Осталось выкопать траншею и уложить.

— Это работа на неделю, — вставил Николай.

— На две, — поправил АА. — Но без полива нам не выжить.

Траншеи копали вручную: одну — от реки до поля, вторую — от реки до дома. Через кусты, через корни, через камни. Лопатами, кирками, ломами. Земля была твёрдая, как камень. Лето стояло сухое, жаркое. Пыль — столбом, пот — градом, руки — в кровь, спина — в узел. Но копали. Каждый день, с утра до ночи. Медленно и упрямо. Как кроты, как черви. Как люди, которые решили не сдаваться, которые дойдут до конца — до воды, до жизни.

Трубы укладывали в траншею, соединяли, проверяли. Уровень — бутылка с водой, уклон — на глаз. Саня ходил с уровнем, смотрел, поправлял, добивался, чтобы текло само, без насоса.

Фильтр сделали в яме, у реки. Большая бочка без дна, а в ней слоями: сначала крупные камни, потом гравий, потом крупный песок, потом уголь — древесный, из берёзы, Саня жёг его сам. Потом мелкий песок и ткань, чтобы не забивалось, чтобы чистилось, чтобы работало долго.

Воду пустили в конце недели. Первая струя — тонкая, слабая, но чистая и прозрачная. Она шла по трубам медленно и упрямо: из реки в поле, к росткам, к корням, к тому, что посадили и что ждало. Миша стоял, смотрел на воду, на струю, на чудо, а потом заплакал. Тихо, чтобы никто не видел, чтобы не смеялись. Но заплакал, потому что получилось. Потому что сделали сами, своими руками. Без трактора, без лошади, без денег. Только руки, только воля, только мы.

Потом был водопровод в дом. Дополнительно сделали водонапорную башню: деревянная вышка, деревянный просмолённый бак наверху. Воду закачивали ручным насосом из реки, а из бака она шла самотёком в дом по трубам — двадцать метров по берегу, по склону, через кусты и камни. Те же руки, те же мозоли, та же усталость. Но другая цель: не поле, а дом. Чтобы вода в доме, чтобы кран, чтобы умыться и помыться, чтобы напиться, чтобы не носить вёдрами, не таскать, не горбатиться. Чтобы как у людей, как у всех, как надо.

Кран вывели на кухню, над раковиной. Раковину Саня сделал сам, из дерева. В первый день вода пошла в дом — тонкая струйка из крана в раковину. Миша стоял и смотрел на воду, на кран, на чудо. Потом открыл, закрыл, снова открыл — чтобы убедиться, чтобы поверить, чтобы знать. Работает. Не сон, не бред, не мечта. Работает. Настоящая. Своя. Живая.

Вечером, когда все собрались у дома, Миша приготовил ужин. Жареная рыба, картофельное пюре, свежий хлеб. Сели за стол, усталые, но довольные.

— Ну что, — поднял кружку Саня, — поле засажено. Теперь ждём урожая.

— Ждём, — кивнул АА. — Но расслабляться нельзя. Полив, прополка, защита от птиц. Работы много.

Он поднял свою кружку.

— За поле, — сказал он. — За урожай. За то, чтобы всё выросло.

— За урожай! — повторили ребята.

Выпили. Александр Алексеевич обвёл всех взглядом — по очереди, как будто впервые видел. Потом тихо проговорил:

— А ведь я нашёл вас.

Глава 13. Александр Алексеевич (АА)

Мне тридцать восемь лет.

Я вырос в семье, где всё было правильно. Отец работал в парткоме — не последний человек, со связями, с уважением. Мать — заслуженный учитель, которую любили ученики и боялись двоечники. В доме всегда были деньги, книги, свет в окнах, горячий ужин на столе. Меня любили. Меня оберегали. Со мной занимались — каждый вечер, каждый выходной. Отец учил думать: разбирал со мной шахматные партии, заставлял читать газеты и объяснять, что происходит в стране. Мать открывала мне мир чувств: водила в театры, заставляла пересказывать книги, спрашивала, что я думаю о героях. Я впитал и то, и другое.

Десять классов — с красным аттестатом. Потом — модный политехнический институт, тоже с красным дипломом. После института устроился инженером на производство, о котором писали в газетах. И пошёл вверх быстро — слишком быстро, как говорили за спиной. Шептались. Мол, отец в парткоме, мать — заслуженный учитель, связи, всё по знакомству. Я слышал этот шёпот. И злился. Потому что знал: я всё делал сам. Умом. Головой. Никто мне не помогал. Но доказать это было невозможно. И я доказывал делом. Работал так, как другие не умели. Видел то, чего не видели.

Через год — повышение. Ещё через два — должность, о которой другие мечтали к сорока. И меня перестали звать просто Александром. Я стал Александром Алексеевичем. Солидно. Весомо. С уважением. Со мной считались. Меня слушали на совещаниях. Мной восхищались в глаза. Начальство меня выделяло. Ценило.

Я умел видеть систему там, где другие видели хаос. Умел строить схемы там, где другие видели тупик.

Женился на девушке, которую любил больше жизни. Мы познакомились ещё в институте, она училась на экономиста. У нас родились двое прекрасных детей — сын и дочка.

У меня было всё: любимая семья, перспективная работа, машина, квартира и даже дача с огромным участком, где мы проводили прекрасные выходные.

Мои любимые родители состарились и умерли — тихо, во сне, один за другим, с разницей в год.

Я остался с семьёй. И был счастлив. По-настоящему. Так, как бывает только в сказках.

А потом сказка кончилась.

Помню тот вечер. Корпоратив, шампанское, разговоры, смех. Все с семьями — жёны, мужья, дети. И я был с женой и детьми. Держал бокал, улыбался, смотрел, как сын гоняет с мальчишками, а дочка кружится в платье. Обычный вечер. Счастливый. Пригубил всего один бокал — честное слово, всего один. А потом сел за руль. Думал, что всё в порядке. Думал, что контролирую ситуацию. Всегда всё контролировал.

Дорога, кто-то слепит дальним, резкий поворот, встречная полоса. Удар. Тишина.

Помню белый потолок и сильно пахло лекарствами. Врач — пожилой, с сединой — сел рядом на край койки. Он долго молчал. Затем положил руку мне на плечо и сказал: «Вы только не кричите». А потом назвал их имена. Все три. И я не кричал. Я просто перестал дышать. А когда снова начал — это был уже другой человек.

Их похоронили, пока я был в реанимации. Пока я дышал через трубку и врачи боролись за мою никчёмную жизнь — их опустили в землю. Без меня. Я не нёс гроб сына. Я не подержал за ручку дочь. Я не сказал жене последнего «прости». Чужие люди сделали то, что должен был сделать я. А я лежал в белой палате и не знал, что моя жизнь уже кончилась — задолго до того, как я снова открыл глаза.

Не помню, как вышел из больницы. Не помню, как оказался на улице. Помню только, что квартира стала чужим местом — там были их вещи, их запахи, их голоса. Остаться там было невозможно. Я не стал ничего продавать. Не смог. Игрушки детей отдал в детские дома. Вещи жены, книги, посуду — всё, что было в доме, — раздал по благотворительным организациям. Пусть послужит тем, кому повезло меньше. Себе не оставил ничего. Вышел за дверь с пустыми руками — в чём был. Просто перестал быть. Отключил себя от мира. Перестал быть инженером, мужем, отцом. Перестал быть кем-либо. Просто исчез из собственной жизни — и оказался на дне.

Дно встретило меня не сразу. Сначала я скитался по городу. День, два — не помню. Ноги сами несли мимо знакомых улиц, мимо домов, где когда-то был счастлив. Я не заходил туда. Просто шёл. А потом вышел на край города, туда, где асфальт заканчивается и начинается чахлый лес. Там, среди старых построек, стоял заброшенный барак — дом под снос, давно всеми оставленный. Стёкла выбиты, крыша просела, но стены держали. Я вошёл внутрь. Там пахло сыростью, мазутом и чем-то гнилым. Нашёл угол, подальше от сквозняка, кинул на пол старый матрас, который подобрал на свалке неподалёку. И остался.

Днём я ходил по помойкам. Не как все — не рылся в отбросах, не шарился в чужом мусоре. Я ждал. Знал, что иногда выбрасывают то, что ещё можно есть. Хлеб, который не успел заплесневеть. Овощи, которые просто помялись. Консервы с вмятиной на банке. Я брал только то, что не вызывало брезгливости. Инженер во мне не умер — он просто переключился на другую задачу: выжить, не потеряв остатки человеческого облика.

Где-то что-то перехватывал. У ларьков, у столовых, у добрых людей, которые не задавали вопросов. Иногда — у таких же, как я. У тех, кто делился последним. Я не просил. Я ждал, когда предложат. И брал. Молча. С кивком.

И там, на дне, я захотел одного — чтобы всё закончилось. Я не пил, не искал забвения в дурмане. Просто ждал, когда тело сдастся само. Холод, голод, безразличие — принимал их как избавление. Каждое утро просыпался с мыслью: может, сегодня. Каждую ночь засыпал с надеждой: может, не проснусь. Смерть казалась мне не врагом, а старым другом, который всё никак не придёт.

А потом был тот сон.

Я спал в своём бараке — в углу, на матрасе. Ночью стало холодно, подтянул колени к груди и провалился куда-то глубже, чем обычно. И увидел её. Жену. Она стояла в нашем дворе, у качелей, где когда-то гуляли дети. В том самом лёгком платье, которое я любил. Она не улыбалась и не плакала. Просто смотрела на меня. Долго. А потом сказала — тихо, но так, что каждое слово вошло под кожу:

— Ты не имеешь права уйти. Ты ещё нужен.

Я хотел ответить. Хотел сказать, что я всё сломал, что я не заслужил, что мне незачем. Но она уже исчезала — как утренний туман, который тает от первого луча. А я всё равно успел прошептать: «Прости».

Проснулся — а её нет. Только сырость. Только серые разводы на потолке. Только холод, который пробрал до костей. Я лежал на вонючем матрасе, который сам же и вытащил из мусора, смотрел в потолок. И где-то между сном и явью, между её голосом и этой пустотой, во мне что-то шевельнулось. Мысль. Простая и тяжёлая.

Своих я не верну. Никогда. Эта боль останется со мной до конца.

Но, может, я ещё могу помочь тем, кому помощь нужна. Тем, кто, как и я, лежит на холодном полу и ждёт смерти. Тем, кто ещё дышит, но уже не живёт.

Я встал. Медленно, как старик. И пошёл. Не искать — просто идти. Но глаза сами начали вглядываться в лица. Искать тех, в ком ещё тлеет огонь. Не горит — тлеет. Как уголёк под пеплом. И я их нашёл.