Читать книгу: «Хеску. Кровь Дома Базаард»

Name: Хеску. Кровь Дома Базаард
Author: Дина Шинигамова
ISBN: 9785002149087

Дина Шинигамова

Шрифт:

ДИЛОГИЯ «ХЕСКУ»

Добро пожаловать в Сат-Нарем.

Тебя здесь никто не ждет

I. КРОВЬ ДОМА БАЗААРД

«Хеску. Глубже в историю»

Плейлист

Информация от издательства

Шинигамова, Дина

Хеску. Кровь Дома Базаард / Дина Шинигамова. – Москва: МИФ, 2025. – (Red Violet. Темные миры).

ISBN 978-5-00214-908-7

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных веществ.

Согласно закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений являются уголовным преступлением. Употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных веществ вредит вашему здоровью.

Посвящается моему папе, который не успел узнать о существовании этой истории,
и
Ире, без которой она не появилась бы вообще

Пролог

Четыре часа утра – время, когда улицы любого города в любом из миров тихи и пустынны.

Бархат ночи еще укрывает тенями дома, делая очертания зданий более угловатыми; еще стелется по улицам уютная тьма, стирая острые углы поворотов; еще кажется волшебным желтый свет фонарей, растворяющийся в окружающем мраке…

На асфальте еще не высохли лужи от недавно закончившегося дождя, и деревянная скамейка на автобусной остановке до сих пор влажная. Поэтому сидящий на ней мужчина то и дело недовольно кряхтит, чувствуя, как отсыревает плотная серая куртка, и пытается устроиться поудобнее.

В какой-то момент, словно решившись на что-то, он заносит над скамейкой раскрытую ладонь с растопыренными пальцами и несколько секунд сидит не шевелясь. Ничего не происходит, и мужчина со вздохом смиряется с неизбежным.

На вид ему лет шестьдесят пять. Добротные ботинки его уже слегка стоптаны, но еще крепки, из-под плоской клетчатой кепки виднеются короткие завитки седых волос.

Он сидит так, что лицо его остается в тени, скрытое даже от случайных глаз, и изредка поглядывает вдоль улицы, словно, забыв, какой сейчас час, надеется увидеть вдали свой автобус.

Она появляется из теней – неслышно отделяется от дома и, засунув руки в карманы узких брюк, идет вперед, глухо постукивая по асфальту каблуками сапог. На мгновение замирает на границе тени, будто не решаясь сделать последний шаг, но все же ступает в круг света.

Они с мужчиной смотрят друг на друга с любопытством, но в ее взгляде сквозит отчаяние, а в его – веселье.

– Шамари Сипти, – произносит девушка, едва заметно склоняя голову в знак приветствия, и мужчина разражается отрывистым, тявкающе-лающим смехом.

– Уже много лет никто не называл меня шамари. – Кажется, он искренне забавляется, хотя на ее лице не появляется даже тени улыбки. – Да и имени я теперь лишен, – добавляет он чуть тише и уже без веселья.

– Вы лишены только имени семьи, – спокойно замечает девушка, прямо смотря на Сипти.

Тот тянет что-то нечленораздельное и, вытянув шею, чешет припорошенный седой щетиной острый подбородок.

– А ты, значит, Джабел, – наконец произносит он, глядя на нее из-под кепки. Тень все еще падает на его лицо. Девушка кивает. – Вот уж не думал, что буду болтать среди ночи с кем-то из вашего клана!

Джабел пожимает плечами, подходит к скамейке, хмурится, видя сырые пятна на деревянных брусьях, и проводит над ними рукой. Мгновение ничего не происходит, а затем в воздух взвивается облачко тонкого пара, и Сипти чувствует, как высохшее дерево передает его старым костям свое тепло.

Джабел успевает поднять глаза на Сипти прежде, чем сам он успевает спрятать во взгляде зависть.

Некоторое время они смотрят друг на друга, откровенно разглядывая. Джабел наконец может изучить острые линии его лица, худобу, свойственную пожилым людям, и яркий изумруд глаз – и думает, что даже сто пятьдесят лет в человеческом мире не стерли характерные для лисов черты. Сипти думает, что она – типичная представительница правящей семьи своего клана: оливковая кожа, унаследованное от множества поколений предков выражение превосходства во взгляде, угольно-черные волосы. Вопреки обычаям их родного мира, сейчас они не заплетены в сложную прическу из множества косичек, а свободно перекинуты через плечо, и легкий ветерок колышет тяжелые пряди.

– Что же ты хотела, шеру Джабел? – церемонно спрашивает Сипти, намеренно использовав словечко из языка их общей родины.

Джабел смотрит на него еще пару секунд, а потом наконец произносит:

– Хотела спросить, каково постоянно жить среди людей. Каково обходиться без истинного облика.

Веселье, пусть и притворное, сходит с лица Сипти, и взгляд его становится серьезнее.

– Трудно, – произносит он, и в интонации его слышится печальная искренность, – но возможно.

Джабел кивает, словно именно этого ответа и ждала. Отворачивается, смотрит на носы сапог.

– Не… – она, вынув руку из кармана, поводит ей в воздухе, подбирая подходящее слово, – не ломает?

Сипти коротко и невесело фыркает.

– Ломает. Но что тут сделаешь? Приходится терпеть. Потом… привыкаешь.

Он замолкает, тоже опустив взгляд себе под ноги, где свет фонаря на мокром асфальте рассыпался сотнями оранжевых искр. На короткое мгновение ему вспоминается прошлое: ощущение проносящейся под лапами земли, острота запахов, скорость, опьянение силой мышц при прыжке…

Сипти прикрывает глаза, возвращаясь в настоящее: две руки, две ноги, старческая дальнозоркость. Он человек. Человек.

Джабел смотрит на него с пониманием, почти с сочувствием. Он, не поворачиваясь, упирает взгляд в ночь и произносит:

– Почему ты спрашиваешь?

Она вздыхает.

– Я думаю… возможно, мне придется остаться здесь.

– Ты хочешь покинуть Сат-Нарем?! – вскидывается Сипти. В голосе его удивление, непонимание, почти гнев.

– Не хочу, – поправляет его Джабел, – но, скорее всего, придется.

Она смотрит прямо в изумрудные глаза старика, пытаясь взглядом передать то, что недоступно словам.

– Неужели отец не может защитить тебя? – недоверчиво хмурится Сипти.

– Есть вещи, над которыми даже Владыка не властен. – Джабел качает головой, снова глядя себе под ноги, и от нее расходится почти ощутимая волна горечи.

Какое-то время они молчат, каждый думая о своем.

– Какой теперь Сат-Нарем? – наконец произносит старик, пытаясь скрыть тоску по дому.

– Такой же, – Джабел практически не прячет улыбку. Ей понятен его вопрос. – Всюду туман, из которого торчат твердыни.

Он кивает: странно было бы ждать другого ответа. Но он надеялся на чудо – как и все они, как и их отцы, и отцы их отцов.

Повисает хрупкая тишина.

Джабел вздыхает и поднимает глаза к небу, следя, как быстро бегут по нему тучи, то скрывая звезды, то вновь являя их взгляду.

– Никогда не привыкну, что здесь есть луна, – наконец признаётся она. – Все смотрю на нее каждый раз и не могу насмотреться.

Сипти фыркает.

– Скажи спасибо, что не на солнце смотришь. – Он испускает короткий смешок, слишком сильно похожий на тявканье. – Я первый раз пялился на него как дурак, тоже насмотреться не мог, потом полдня ходил как слепой.

Они смеются, чувствуя какую-то схожесть, неловкое родство мыслей. Джабел набирает воздуха, чтобы попрощаться, и, словно почувствовав это, Сипти произносит:

– Как… – Он откашливается. – Как там…

В его надтреснутом старостью голосе звучит немая просьба не заставлять договаривать фразу, и Джабел идет ему навстречу, обрывая вопрос:

– Отлично. Лисы лидируют в Игре.

Сипти удовлетворенно ухмыляется, от уголков губ бежит сеточка морщин.

– Удивительно, – говорит он как будто сам себе. – Значит, все действительно было не зря…

Джабел внимательно смотрит на него, пытаясь считать эмоции, но здесь, в мире людей, рядом с тем, кто фактически перестал быть собой, это труднее, чем дома.

Сипти кивает сам себе, словно наконец приняв что-то, поставив точку. Оборачивается к Джабел.

– Почему я, детеныш? Во внешнем мире есть и другие хеску.

Пропустив покровительственное обращение мимо ушей, Джабел наклоняет голову к плечу и улыбается:

– Потому что никому в голову не придет, что мы с вами можем разговаривать, сидя среди ночи на скамейке во внешнем мире.

Сипти хмыкает, кивает, соглашаясь. Через пару минут молчания Джабел все-таки встает, чтобы уйти.

– Благодарю, шамари Сипти, – произносит она, глядя на старика с неожиданным даже для себя теплом. – Пусть годы ваши будут долгими.

Старый лис качает головой:

– Не надо. Они и так слишком долги. Я уже устал.

Когда Джабел делает пару шагов за пределы пятна света, уже скрывшись в темноте ночи, уже вернувшись мыслями домой, Сипти окликает ее:

– Если есть хоть какая-то возможность, останься в Сат-Нареме.

Джабел оглядывается. Теперь, из тени, старик для нее как на ладони, а вот она укрыта мраком.

– Если бы она была, я бы не пришла с этими вопросами.

Она разворачивается и уходит – на этот раз окончательно. Сипти еще какое-то время сидит на скамейке, к которой постепенно возвращается влажная прохлада. Встает, чувствуя, как скрипят суставы, как напрягаются мышцы даже от простых движений. Смотрит в ту сторону, куда ушла Джабел, но ее уже нет – только темнота да спящие дома.

Он вздыхает, думая обо всех тех годах, что провел здесь, вдали от родных, от дома, от всего, что было ему дорого, а потом закидывает голову и смотрит в небо.

– Зато здесь есть луна, – шепчет он сам себе. Улыбается и прикрывает глаза, наслаждаясь ощущением серебристого света на лице.

Часть I

Жизнь – вещь непредсказуемая.

Вот машина с маленькой семьей – мама, папа и двенадцатилетняя дочь – едет по шоссе, возвращаясь в город после выходных. Дождь льет стеной, а в машине тепло и сухо, и барабанящие по крыше и стекающие по стеклу окон капли только усиливают ощущение уюта. Девочка на заднем сиденье отрывает взгляд от телефона, пытается разглядеть дорогу через лобовое стекло, но дворники не справляются, видимость почти нулевая, и она возвращается к чтению ленты новостей.

Раз.

Два.

Три.

Визг тормозов.

Мать вытягивает руку назад, пытаясь закрыть глаза дочери, чтобы та не видела несущуюся на них фуру и ужас на ее собственном лице.

Отец впивается побелевшими пальцами в вывернутый руль, пытаясь увести машину на другую полосу.

Удар.

Скрежет. Столь громкий, что заглушает играющую в наушниках девочки музыку, заглушает шум ливня за окном, заглушает весь мир вокруг, и не остается ничего, кроме этого скрежета.

Потом были взволнованные голоса и внимательные взгляды взрослых в униформе – врачей, спасателей, пожарных, – долгое и бессмысленное ожидание в машине скорой помощи, пока доктора осматривали ее, стремясь убедиться, что им не показалось: девочка действительно отделалась лишь шоком и несколькими царапинами.

Она смотрела в одну точку, когда ей светили в глаза фонариком, когда поворачивали, попутно задавая вопросы, стараясь добиться хоть какого-то ответа, – до тех пор, пока не заметили на безвольно лежащей на коленях руке специальный браслет.

Она смотрела в одну точку и пыталась не видеть, как все не стихающий ливень старается и не может смыть с асфальта алое пятно крови.

Смотрела в одну точку, пока ее везли в больницу, пока там новые врачи повторяли прежние действия, пока сидела на кушетке, словно провалившись в вакуум реальности, откуда-то издалека слыша чужие голоса и трели телефонных звонков. Пока в ее ушах все еще стоял этот невыносимый скрежет.

Молодой врач, взяв за руку, словно маленького ребенка, вывел ее из палаты и усадил в кресло рядом с постом медсестры. На секунду замешкавшись, будто надеясь в последний момент найти кого-то, кто займет его место, он все же опустился перед ней на корточки. С трудом подбирая слова, сообщил, что скоро приедут люди из соцслужбы, что она не останется одна.

На этой фразе она подняла на него взгляд и посмотрела прямо в глаза. Зрачки за стеклами очков дрогнули, взгляд врача перескочил с левого ее глаза на правый и снова на левый, словно удостоверяясь, что ошибки нет и они действительно разного цвета. Он замолчал на полуслове, вздохнул, повторил, что ему очень жаль, и ушел, испытывая искреннее облегчение оттого, что этой девочкой теперь займется кто-то другой.

Она сидела, смотрела в одну точку и катала в мыслях слово «сирота». Оно всплыло само, откуда-то из подсознания, будто жило там всегда и лишь ждало момента, когда понадобится, и вот теперь заявилось – серое, как застиранная футболка, перекрученное, пронизанное сквозняками.

Коридор – казенный оттенок голубого на стенах, лампы дневного света на потолке, белый кафель на полу. Запах антисептика в воздухе, гул посторонних голосов.

– Ты Лилиан, Лилиан Томпсон? – Медсестра, Роберта, судя по бейджику, встала рядом и, помолчав секунду, поставила на соседнее кресло бумажный стаканчик с мутной коричневатой жижей. – Это какао. – Она замялась на мгновение, не зная, что еще сказать, и добавила: – Иногда от теплого питья становится легче.

«Боже, ну я же не простыла!» – подумала Лилиан, поднимая глаза на Роберту и устало отмечая привычное движение ее взгляда. Ей подумалось, что мама бы оценила всю глупость и бестактность, присущую людям, но следом из вязкого тумана, царящего в ее сознании последние часы, проступила мысль: «Мамы больше нет», – и Лилиан задохнулась.

Простая истина – родителей больше нет, родители мертвы – то всплывала в ее мозгу, то уходила куда-то в темные глубины сознания, позволяя обращать внимание на всякие ненужные мелочи. Обертка от конфеты скользит по кафелю коридора, подгоняемая сквозняком от постоянно открываемой двери; голубая краска на стене облупилась около туалета – видимо, по ней постоянно ударяют ручкой, выходя; лампа дневного света мигает раз в десять секунд.

Лилиан медленно вдохнула, вцепившись пальцами в край сиденья. Она чувствовала, как что-то огромное внутри нее нарастает, режет внутренности, раздувается, становясь все больше и больше, крошит кости, дробит мысли, и знала, что, когда это что-то вырвется наружу, она уже не сможет с ним совладать, и слезы польются ручьем, и им не будет конца – но пока упрямо сопротивлялась, сама не зная зачем.

Она не плакала в салоне искореженного автомобиля, откуда ее вырезали спасатели, не плакала в машине скорой помощи, не плакала в палате – не заплачет и из-за чашки водянистого какао.

Юридически она не была полной сиротой: где-то за много километров отсюда существовали родители ее отца, Генри, переставшие общаться с сыном после его женитьбы. Отец Лилиан происходил из «приличной семьи», и достопочтенных Томпсонов не устроил его брак с «чернявой бродяжкой», никогда не говорящей о своих родителях. Не смягчило их и рождение внучки, а уж когда они узнали о ее «особенностях», то не поскупились на красноречивые комментарии.

Текли минуты – звенел телефон, уходила и возвращалась Роберта, периодически пытаясь о чем-то заговорить с Лилиан, перегнувшись через стойку сестринского поста; перепрыгивала на следующее деление прямоугольная стрелка на круглых часах, висящих на стене; ходили мимо люди, чей мир не изменился этим утром, не рухнул, не рассыпался осколками стекла.

Остывал нетронутый какао.

Лилиан сидела, вцепившись пальцами в край кресла, и смотрела в одну точку, пытаясь не видеть сквозь чистый белый кафель алую лужу на асфальте, по которой бьют тугие струи дождя.

– Я пришел за девочкой.

Голос, низкий и густой, прокатился по коридору, каким-то образом заглушая все остальные звуки, подобно тому как набежавшая волна смывает следы с песка.

Лилиан повернула голову.

Напротив Роберты, будто разом заняв все свободное пространство, несмотря на средний рост и худощавое телосложение, стоял мужчина.

На вид ему было лет шестьдесят, гладкие черные волосы с намечающимися залысинами убраны в низкий хвост, на висках серебрится абсолютная седина. Он стоял к Лилиан в профиль, и она скользнула взглядом по крупному орлиному носу и твердой линии губ, придающих ему властный вид. Смуглая кожа лица испещрена глубокими морщинами, однако не наводящими на мысли о старости или немощности. Большие черные глаза требовательно впились в медсестру, которая невольно попятилась под этим прямым взглядом, рассматривая странного посетителя. Лилиан, на одну благословенную секунду забыв о событиях этого дня, подалась вперед, разглядывая одежду незнакомца.

Расстегнутый черный камзол являл миру темно-фиолетовую жилетку, надетую на черную рубашку с расстегнутым воротом, которая заканчивалась черным же шейным платком с серебристо поблескивающей брошью. Черные брюки опускались на сверкающе-черные ботинки, а рядом с ними в пол упиралась эбеново-черная трость с навершием в виде серебряного черепа какой-то птицы. Мужчина слегка опирался на нее длиннопалой рукой с выступающими венами, пропуская клюв между пальцев; на безымянном блеснул перстень с зеленым камнем.

Медсестра, чуть приоткрыв рот, изучала новоприбывшего с нескрываемым удивлением, и он, видимо раздосадованный ее молчанием, медленно выдохнул, отчего его хищные ноздри чуть дрогнули.

– Я. Пришел. За девочкой, – повторил мужчина раздельно, будто разговаривая с неразумным ребенком. – Где она?

Роберта мотнула головой, словно пытаясь прогнать наваждение, и растянула губы в дежурной улыбке.

– За какой девочкой, сэр? Как вас зовут? Можно увидеть ваши документы?

– Меня зовут Джеймс Кроу, – произнес мужчина со спокойным достоинством человека, чье имя открывает любые двери. Вопрос про документы он проигнорировал. – И я пришел за Лилиан Томпсон.

Брови Роберты взмыли вверх, к прямой темной челке, и она посмотрела на замершую от удивления Лилиан. Джеймс Кроу, проследив за ее взглядом, тоже повернулся к ряду кресел.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Джеймс – разглядывая ее, но без праздного любопытства, к которому она уже привыкла, а, скорее, с долей усталого интереса. Лилиан – пытаясь вписать этого странного мужчину в окружающую реальность.

Он привычным движением упер перед собой трость, сложил на нее руки и коротко вздохнул.

– Ты пойдешь со мной?

Лилиан моргнула. Ее родители вели довольно уединенный образ жизни: в почтовом ящике появлялись только счета, по телефону звонили только с работы, и она не знала никого с таким именем. И все же…

Хлопнула входная дверь. Порыв воздуха прокатился по коридору, взметнул полы черного камзола, тронул тонкие пряди волос у лица Лилиан, обдавая ее запахом свежести после отшумевшего ливня и почему-то соли.

Что-то непонятное колыхнулось в ее сознании, и неожиданно для себя она кивнула.

– Я ее забираю. – Джеймс обернулся к Роберте с таким видом, будто пришел выбрать племенную кобылу и сообщал, что этот жеребенок ему подходит.

– Нет, так не делается. – Медсестра нервно заправила за ухо прядь темных волос, отпрянула, словно пытаясь оказаться подальше от этого человека. – Есть документы, бумаги, ее отправят к родственникам…

– Я и есть ее родственник, – спокойно оборвал ее Джеймс, – и все подпишу. – Он небрежно махнул рукой, словно давая понять, что это не стоит ему никаких усилий.

Роберта моргнула. Потом еще раз. Лилиан, подавшись вперед со своего места, с удивлением наблюдала, как пухлогубый рот медсестры чуть приоткрылся, а взгляд стал мутным и сонным.

– Х-хорошо… – проговорила она тусклым голосом, глядя куда-то мимо Джеймса, который неотрывно смотрел на нее, чуть наклонив голову вперед. – Б-бумаги…

– Не нужны, – спокойным, чуть скучающим тоном закончил за нее Джеймс.

Когда Роберта, опустив голову так, что волосы скрыли лицо, уткнулась остекленевшим взглядом в лежащие на столе больничные карты, он вновь повернулся к Лилиан:

– Идем?

Шагая рядом с ним в сторону выхода, Лилиан поняла, что еще удивило ее в Джеймсе: он оказался единственным, чей взгляд не метался по ее лицу, кто не обратил внимания, что глаза у нее разного цвета.

Двери больницы выдохнули их на улицу, в по-вечернему шумный город. Больницу они покинули просто и быстро, никто даже не взглянул на мужчину в черном камзоле, никто не спросил, куда он ведет девочку в сиреневой толстовке, держащуюся от него на некотором расстоянии и смотрящую себе под ноги.

Красные лучи солнца отражались от окон окружающих небоскребов, бросали блики на стены зданий, слепили зайчиками спешащих домой людей, которые торопились вернуться к своим семьям.

Лилиан по привычке задумалась о времени, прикидывая, когда отец вернется с работы, – и горло сжалось, а глаза защипало.

Никогда.

Мысль о потере обоих родителей еще не стала ей привычной – даже в своей дикости, – и Лилиан замерла в нескольких шагах от серо-белого здания больницы, хватая ртом воздух и до боли сжимая кулаки, чтобы не дать хлынуть слезам. Нет, не сейчас.

Джеймс, отошедший было на несколько шагов, обернулся и остановился. Он явно не привык ходить по улице с ребенком, с кем-то, кто не следует за ним просто потому, что сам он идет вперед.

Джеймс стоял и смотрел на Лилиан, чуть наклонив голову и сложив руки на своей трости, не пытаясь ни утешить, ни заговорить. Вздохнув, он подошел ближе.

Мягкий ветерок, к вечеру ставший прохладным, хоть весна в этом году и выдалась ранняя, чуть шевелил полы его камзола, длинные солнечные лучи придавали смуглой коже красноватый оттенок, делая его похожим на вождя какого-то древнего племени.

Взяв себя в руки, Лилиан дернула подбородком и вперила в мужчину тяжелый взгляд – странный порыв, заставивший ее в больничном коридоре встать и пойти с ним, почти прошел, и, хотя она не чувствовала от Джеймса никакой угрозы и, сама не понимая почему, была твердо уверена, что он не причинит ей вреда, причина его появления оставалась для Лилиан загадкой.

– Пойдем. – Его голос и здесь, на шумной улице, звучал четко и ясно.

И снова она послушалась, шагнула раз, другой – мелькнули носки ботинок с нелепыми лиловыми бабочками – и последовала за Джеймсом.

Они прошли до конца улицы, обтекаемые людским потоком, и повернули в небольшой пустынный переулок. Стоило им обогнуть здание, как уличный шум стих, будто они оказались в каком-то другом, существующем отдельно от гудящего мегаполиса месте, и Лилиан, оторвавшая взгляд от носков своих ботинок, удивленно вскинула брови.

У тротуара стояла не просто машина – это была крепость на колесах, будто появившаяся здесь прямиком из какого-то гангстерского фильма. Сияющий на солнце черный корпус, тяжелые «крылья» над широкими черными колесами, угловатые линии и дверцы, открывающиеся в обратную сторону. Такие автомобили Лилиан видела только на картинках и в кино. Она пораженно оглядела машину, скользнув взглядом по хромированным ручкам дверей и крупным круглым фарам, торчащим вперед и вверх, словно рожки улитки, и невольно попятилась.

Рядом с машиной стоял пожилой мужчина – простой черный костюм с фиолетовым ромбом на груди, фуражка и излишне прямая осанка выдавали в нем водителя. Он чуть склонил голову, здороваясь, и в его официально-отстраненном взгляде Лилиан заметила искорки любопытства.

– Спасибо, Рошто, – кивнул Джеймс, когда водитель церемонным движением распахнул перед ними дверцу. Лилиан замешкалась: настороженность детей больших городов запрещала ей садиться в машину к незнакомцу.

Джеймс, положив руку на дверцу, чуть приподнял брови.

– Ты, конечно, можешь бежать за машиной, но путь неблизкий.

Лилиан вскинула на него гневный взгляд, шумно выдохнула через нос – и сдалась.

Внутри монструозное авто оказалось не менее впечатляющим, чем снаружи: кожаные сиденья, панели из вишневого дерева, медь и бронза. Будь этот день обычным, Лилиан бы не переставая крутила головой и радовалась возможности прокатиться на такой машине, но сейчас она, устало откинувшись на сиденье рядом с Джеймсом, лишь отстраненно отметила про себя необычность обстановки и уперлась взглядом в спинку переднего кресла.

Машина шла плавно, словно неровности асфальта ее ничуть не беспокоили, и вскоре они покинули знакомый Лилиан район. По мере того как солнце опускалось за горизонт, мелькающие за окном улицы выглядели все более холодными и чужими, небоскребы постепенно уступали место обычным жилым домам, а те становились все ниже и появлялись все реже. День стремительно угасал, в воздухе уже разлились синие чернила подступающей ночи.

Они ехали уже больше получаса – в полной тишине. Джеймс хранил молчание, неотрывно смотря вперед и поглаживая птичий череп на своей трости. Лилиан пару раз бросила на него быстрый взгляд и снова уставилась прямо перед собой – что-то в его позе, в манере держаться, несвойственной пожилым людям, не дающей думать о нем как о пожилом человеке, словно заставляло сохранять дистанцию.

– У тебя, полагаю, много вопросов, – наконец подал голос Джеймс. Лилиан чуть вздрогнула от неожиданности и обернулась к нему. – Отвечу на главные.

Джеймс замолчал, будто собираясь с мыслями. Тени, проникающие через окно машины, скользили по его лицу, то скрывая морщины, то подчеркивая блестящую черноту глаз.

– Да, я действительно твой родственник. Нет, я не причиню тебе вреда, ты моя кровь и к тому же совсем детеныш.

Лилиан смотрела на него, не шевелясь и никак не реагируя. Бросив мимолетный взгляд на пейзаж за окном, Джеймс продолжил:

– Мы едем ко мне домой. Точнее, теперь к нам домой, потому что жить ты будешь со мной. Да, ехать далеко. – Он сделал паузу и посмотрел прямо на Лилиан. – Меня зовут Тиор Базаард. Твоя мать была моей дочерью, но не вздумай называть меня дедушкой.

Наверное, Лилиан нужно было удивиться. Попытаться выяснить что-то. У них в семье бытовало негласное мнение, что ее мать, Джулия, – сирота и что о родителях не рассказывает ничего потому, что потеряла их каким-то чудовищным образом. В другой ситуации Лилиан, скорее всего, задала бы массу вопросов, но сейчас лишь кивнула, опустошенная и, казалось, разучившаяся испытывать сильные эмоции.

Какое-то время она просто сидела не шевелясь, подложив под себя руки и уперев взгляд в вишневую обивку переднего сиденья.

У мамы был отец. У мамы есть отец. А вот самой мамы – мамы больше нет.

То огромное, что медленно заполняло все ее существо с момента аварии, с момента, когда она, открыв глаза, увидела безжизненно повисшую между сиденьями мамину руку, вдруг развернулось, заполняя ее до конца, без остатка, навалилось, поглощая, топя в своей вязкой бесконечности, впивающейся в нее миллиардами бритвенных лезвий, и из глаз Лилиан хлынули слезы. Она опустила лицо в ладони, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, пытаясь понять как, как это могло произойти, как ей жить теперь в мире, где нет странных маминых сказок по вечерам; нет огромных порций мороженого по пятницам, которые отец покупал на всех по пути с работы; нет маминого голоса, требующего не заходить к ней в мастерскую без стука; нет запаха растворителя и крохотных мазков масляной краски на ее одежде и коже, которые она не заметила и не оттерла; нет папиных утренних поисков ключей от машины, нет его ставшего ритуальным каждодневного обещания купить батарейки в кухонные часы; нет препирательств родителей о том, можно ли ей шоколадные хлопья перед сном; нет даже их ссор – нет ничего, что она привыкла считать своей жизнью.

С какой-то неумолимой отчетливостью Лилиан поняла, что никогда больше не увидит свой дом, свою комнату, свои игрушки, что эта дорога – ее прощание с привычным укладом дней, что эта огромная черная машина уносит ее не просто от родного города, но от всей ее жизни, которая теперь навсегда осталась в прошлом и уже никогда не будет прежней.

Слезы текли и текли, пока легкие не заболели от судорожных всхлипов. В груди образовалась пустота, в мыслях – тягучая вата.

Когда она оторвала руки от лица, то увидела, что Тиор протягивает ей платок. Он смотрел на нее еще пару секунд, а затем, вздохнув, вновь устремил взгляд вперед, на летящую перед ними дорогу.

Лилиан, рассеянно сминающей в руках платок, показалось, что в отстраненном выражении лица его что-то изменилось, и даже чеканный профиль выглядит теперь не таким жестким.

Когда Тиор вновь заговорил, не отрывая глаз от дороги, Лилиан вздрогнула от неожиданности.

– Я не видел твою мать пятнадцать лет. Но это не значит, что я ничего не чувствую. – Он помолчал и повернул к ней голову – тяжело, медленно, словно через силу признавая, что горе Лилиан касается и его. – И на самом деле ее звали Джабел.

Они ехали долго. Коттеджи сменились полями, деревьями, ночь окончательно завладела миром, укутав его черным бархатом. Лилиан, измученная событиями этого дня и убаюканная мерным движением машины, заснула, прислонившись головой к окну.

Тиор Базаард смотрел на девочку, которая заснула, отдавшись на милость усталости. Не таким он представлял свое потомство. Но вот оно, непредсказуемое влияние человеческой крови: волосы не черные, как у него самого или ее матери, а каштановые, кожа хоть и кажется оливковой, на самом же деле светлее и просто загорела…

Тиор вздохнул.

Что же ты наделала, Джабел?

Он любил дочь. Правда любил. Внимания ей и Лимару доставалось поровну – как и наказаний. Сын со временем должен был занять его место, а до того гордо носить титул шибет, наследника. Лимар полностью был предан их быту, их жизни, их народу. В нем Тиор никогда не сомневался.

Но Джабел была другой – с юности. Как только ей разрешили самостоятельно передвигаться по внешнему миру, она стала проводить там слишком много времени. Читала книги, написанные людьми, завела какие-то знакомства, назвавшись Джулией. Потом уговорила его отпустить ее учиться рисованию в человеческий университет, аргументируя просьбу тем, что в их среде нет достойных учителей и ее талант просто умрет. Справедливости ради стоило признать, что это было правдой: рисовала Джабел великолепно, в свои юные годы превосходя местных мастеров.

Он сдался и отпустил ее, наказав возвращаться домой при каждой возможности.

Она упорхнула, счастливая.

Приезжала на каникулы, взахлеб рассказывая о мире людей, потом надолго исчезла, сказав, что у нее сложный проект.

А затем вернулась. Чтобы сообщить, что влюбилась. Что знает: отец и брат ее не отпустят и не благословят, что ее человеческого мужчину не примут. Что отказывается от всего и выходит замуж.

Это был гром среди ясного неба. Первой мыслью Тиора было, что это ловушка, часть Игры. Что кто-то – неважно, кто именно, врагов у их рода хватало – решил пойти в обход правил и убрать члена семьи не физически, а устранив из их Дома. Он тщательно проверил все, что касалось избранника дочери. Нет, обычный человек. Обычный. Человек.

И она ушла. Оставила все, что связывало ее с семьей и своим народом, со слезами на глазах простилась с ним и братом – оба хранили молчание, хоть и смотрели ей вслед.

Спустя четыре года она сообщила ему, что он стал – она использовала человеческое слово, не принятое в их среде, лишенной понятия «двуступенчатого» родства, – дедушкой. Короткая искра радости вспыхнула в его сердце, но он тут же затоптал ее: дочь предпочла своей семье людскую долю, и, хотя его детеныш принес детеныша, этот ребенок был человеком. Существом другого рода, другой природы.

«Кстати, об этом, – робко добавляла Джабел в конце письма. – Возможно, тебе интересно будет узнать, что у Лилиан разные глаза. Один голубой, другой карий. Местные врачи говорят, что есть небольшая надежда, что с возрастом ситуация может измениться, разница станет не такой заметной, но я-то понимаю, что это значит. Как и ты».

Да, он понимал. Смешение их крови с человеческой приводило к подавлению первой. Человеческая кровь была более жидкой, но более быстрой, более живой и молодой. Она поглощала наследие их народа, делая детей-полукровок совершенно обычными. Но изредка по неведомой причине их кровь не уступала человеческой, а начинала существовать как бы одновременно с ней, не перемешиваясь. И проявляясь внешне. И первым признаком были глаза разного цвета.

Тиор запретил себе привязываться к ребенку даже мысленно: она будет расти среди людей, ничего не зная ни о себе, ни о своей семье, ни об истинном устройстве мира. Таково желание ее матери.

Он долго думал над ответом и в итоге ограничился сухим, но вежливым пожеланием долгой счастливой жизни детенышу.

Джабел, получив ответ, заплакала и прижала письмо к груди – она была почти уверена, что отец не ответит. Слишком глубока была обида. Слишком чудовищно ее предательство.

То письмо, написанное фиолетовыми – цвета их семьи – чернилами на темном пергаменте и доставленное – конечно! – ночью, стало единственной ее связью с домом, со своим родом, со своей природой.

Она гадала, когда сняли со стены в Мараке ее портрет: в тот день, когда она объявила о своем решении или когда официально покинула поместье, оставив все, что связывало ее с семьей?

Джабел не знала, что Тиор так и не отдал этого приказа.

Шли годы. Лимар достаточно успешно вел Игру. Поступок Джабел подкосил их положение, но все же они не рухнули, их Дом все еще был силен, и на общих собраниях с Тиором здоровались с прежним почтением, не избегая его прямого взгляда.

А потом случилось это. Лимара вывели из Игры.

Когда Джабел уехала учиться, на четвертом этаже осыпалась штукатурка со стен. Когда она сообщила о своем уходе, во всем доме исчезли ковры и мягкая мебель. Когда умер Лимар, стены дома почернели.

Если Тиор не демонстрировал свою привязанность к детям, это не означало, что он ее не питал.

Он заперся в своем кабинете, потолки в котором стали еще выше, а краска на стенах – еще темнее, и думал. Следуя Правилам, Совет прислал ему официальное письмо с уведомлением, где, кем и когда был убит Лимар. Позже пришлет и ритуальное оружие, используемое в Игре, рикун – длинный ромбовидный кинжал. И это все, что останется у него от обоих детей.

Это все будет потом, позже. Но что делать сейчас? От мыслей гудела голова, от предположений, где теперь окажется их Дом, с крыши начинала сыпаться черепица.

Дом Базаард остался без наследника. Конечно, он мог написать Джабел, и, возможно, – возможно! – она пришла бы, вернулась, поняв всю серьезность положения. Но делать этого Тиор не хотел. Он уважал выбор дочери, как бы болезнен для него самого тот ни был.

В самых формальных и скупых выражениях, перепроверяя каждое слово, чтобы в нем не слышалось просьбы, Тиор сообщил Джабел о смерти ее брата. Ответ пришел на следующий же день: дочь в слезах умоляла дать обещание, что никогда, ни при каких обстоятельствах Тиор не попросит ее отдать в Игру Лилиан.

Он обещал.

Больше она не писала.

И вот теперь Джабел не стало. Тиор не видел дочь пятнадцать лет, не видел ее детеныша – никогда.

Он смотрел на спящую разноглазую девочку, на щеках которой тускло поблескивали дорожки высохших слез, и думал, неужели она – его последняя надежда? Выросшая среди людей, ничего не знающая о своей семье, о правилах Игры, об их мире! Чуждая всему тому, что для Тиора являло саму жизнь и ее смысл.

Немая.

Граница миров была незаметна. У наиболее чувствительных людей она могла бы вызвать легкое головокружение, случись им каким-то чудом ее пересечь, для народа Тиора она проявлялась легкой рябью в воздухе. Почувствовав ее, Лилиан проснулась и, сонно моргнув, нахмурилась, в первый момент не понимая, где находится. Затем воспоминания нахлынули на нее, и она прерывисто глубоко вздохнула, сдерживая норовящие выступить на глазах слезы.

Молодец.

Лилиан посмотрела в окно, надеясь узнать местность, и глаза ее распахнулись в выражении безмолвного удивления. Оглянувшись, она попыталась осознать увиденное: простая проселочная дорога, слева и справа подпираемая заброшенными полями, уходящими вперед до самого горизонта. Но стоило Лилиан повернуть голову и моргнуть, прогоняя легкую рябь в глазах, как она увидела, что эту обычную дорогу пересекала еще одна – широкая, аккуратно усыпанная гравием. Поле, только что уныло покачивающее рыжеватыми стеблями сорняков, исчезло, уступая место просторному лесу с могучими деревьями, за которым черной тенью тянулся к небу силуэт замка.

Тиор краем глаза следил за реакцией девочки и теперь испытал мимолетный прилив гордости за свой дом.

Марак был всем. Это не было только названием поместья или особняка в нем, как не было ни зданием, ни всей огромной прилежащей к нему территорией. Марак был местом.

Местом по ту сторону внешнего мира, пограничьем, которое не могли найти никакие приборы, которое не задерживалось ни на каких человеческих картах.

Домом.

Широкую гравийную дорогу с двух сторон окружали исполинские клены – такие огромные, что ствол не обхватят и трое взрослых мужчин. Их кроны, смыкаясь, создавали над дорогой изумрудный купол, мягко шелестевший на ветру, а между листьев крохотными искорками вспыхивали белые звезды. Впереди же высилась громада замка. Черного, как сама ночь, вытянувшегося вверх, четырехэтажного, с двумя царапающими небо башнями по бокам.

Потрясенная, Лилиан обернулась к Тиору, пытаясь взглядом выразить все свое удивление и все вопросы, но тот лишь улыбнулся краешками губ, свободнее кладя ладонь на трость.

Машина скользила по дороге, шурша шинами, а Лилиан, подавшись вперед, пыталась рассмотреть в лобовое стекло замок, становящийся все больше с каждым проглоченным колесами метром.

Когда машина наконец остановилась и дверцу открыла чья-то услужливая рука, Лилиан на секунду замешкалась, но тут же, будто на что-то решившись, выбралась наружу, не дожидаясь приглашения.

Она ступила на гравий, хрустнувший под подошвами ее ботинок, закинула голову, пытаясь полностью охватить взглядом громаду Марака, вдохнула – и замерла.

Воздух был другим. Густым и сладким, напоенным ароматами ночных цветов и неожиданно свежим – а еще знакомым. Как мысль, которую забываешь за мгновение до того, как произнести, и вот наконец вспомнил; как стихотворение, сочиненное ночью в полусне, чьи строчки внезапно вновь всплывают в сознании утром.

Ветер коснулся щек Лилиан, словно утешая ее, стирая следы слез с кожи, – и в запахе, который он принес с собой, крылось что-то, от чего сердце Лилиан сжалось от щемящей грусти узнавания. Этот ветер обвил ее, обнял, окутал всю, проникая в волосы, касаясь кожи, обещая чудо – неясное, далекое, но заставляющее сердце замирать.

Лилиан стояла, боясь пошевелиться, прикрыв глаза и забыв обо всем – об аварии, о Тиоре, обо всех вопросах и мыслях, что крутились в голове, – и просто вдыхала, впуская в себя этот воздух, который каким-то неведомым образом убаюкивая кричащую боль внутри, исцелял рваную кровоточащую рану потери и заполнял пустоту в груди.

И чуть тише стало горе, чуть притупилось воющее чувство одиночества, обрушившееся на нее словами врачей в больнице, и отступило, скаля зубы, обратно в небытие облезлое и безликое «сирота».

Гравий зашуршал под ногами Тиора, когда он обошел машину и встал невдалеке, ничего не говоря и лишь ожидая, когда Лилиан подойдет к нему.

Она прерывисто вздохнула и открыла глаза, стараясь в темноте наступившей ночи рассмотреть Марак.

Она стояла, не отрывая глаз от черных стен и неровностей на бордюрах, обещающих при дневном свете стать лепниной. Стрельчатые окна тянулись к покатой крыше, на которой (по краям и даже в центре) недвижимыми стражами замерли гаргульи, – они появились в детстве Тиора, когда у его Дома настали трудные времена и все дни проходили в напряженном ощущении необходимости защищаться.

Тяжелые двустворчатые, в два человеческих роста, двери утопали в нише, охраняемой барельефами двух каменных сатиров, сжимающих в мускулистых руках секиры и выступающих из стены на шаг, словно они готовы в любой момент кинуться в бой. Над дверьми, накрывая вход своим силуэтом, распростер крылья ворон.

Дом менялся с течением времени и ходом событий, но эти детали оставались неизменными.

Лилиан смотрела на место, которое теперь должно было стать ей домом, и даже не осознавала, как в душе ее медленно разливается покой, словно она долго бежала и вот наконец может остановиться.

Тиор сделал несколько шагов вперед, ко входу, и оглянулся на Лилиан, которая последовала было за ним, но замешкалась, бросая последний взгляд на Марак перед тем, как войти внутрь. Громада незнакомого до этого дня замка не давила на нее, а, наоборот, казалась надежной защитой, как кажется непоколебимой стеной ребенку стоящий рядом взрослый.

Дверь распахнулась, приглашая войти, и Лилиан вслед за Тиором переступила порог Марака.

Милло вваливается в охотничий домик насквозь промокший, бледный – и совершенно рыжий.

Пинио, «на всякий случай» ждущий его здесь с винтовкой и несколькими ножами, сначала вскидывает оружие, но, увидев собрата, опускает обратно на стол. Милло едва держится на ногах, он буквально падает внутрь, не заботясь даже о том, чтобы закрыть за собой дверь, за которой до сих пор, даже ночью, хлещет ливень.

Пинио кидается к нему, подхватывает под мышки, ногой захлопывает дверь и, перекинув руку Милло через плечо, тащит внутрь, кладет на кровать. Милло шумно дышит, глаза его с ярко-изумрудными радужками широко раскрыты, с и без того бледных щек сошла вся краска, на веках проступили вены.

Кое-как устроив собрата, Пинио бросается в другую комнату – армейские ботинки стучат по полу – и через минуту возвращается с бутылкой виски. Приподняв голову Милло, он буквально заставляет того сделать несколько глотков. Милло сначала никак не реагирует на этот жидкий огонь, а потом начинает резко кашлять, как будто бы приходит в себя и осторожно садится на кровати. Пинио удовлетворенно кивает, уходит запереть дверь, возвращается и устраивается рядом с Милло на грубо сколоченном тяжелом стуле.

– Сработало? – осторожно спрашивает он, наблюдая, как с каждым глотком виски, бутылку с которым Милло теперь держит уже самостоятельно, на лицо собрата возвращаются краски.

Тот коротко фыркает. Получается совсем по-звериному.

– Всмятку! – Он снова делает глоток, на мгновение зажмуривается и наконец отставляет бутылку на стол.

Пинио качает светловолосой головой.

– Видок у тебя был такой, будто ты сам умер, – замечает он как бы между делом, но Милло не новичок, он знает все эти нюансы интонаций, за которыми кроются обвинения.

– Вообще-то, можно сказать, что так и было, – огрызается Милло, впиваясь своими зелеными глазами в прозрачно-голубые радужки Пинио. – Вселение, знаешь ли, дает полное ощущение присутствия!

Пинио как будто смягчается, сложив кончики бледных пальцев и садясь на стуле свободнее.

– Просто твой облик… – Он не заканчивает фразу, а кивает на собрата, выразительно приподняв пшеничные брови.

Милло не сводит с него взгляда пару секунд, вновь тянется к бутылке, делает еще один добрый глоток и цедит сквозь зубы:

– Оно выжрало меня до конца. До самого, чтоб его, щербатого дна! Ты хоть представляешь, каких усилий стоит удержать человека, когда он несется навстречу своей смерти?! Инстинкт самосохранения никто не отменял!

Пинио улыбается краешками губ, выставляя перед собой ладони, – что ты, никаких претензий. Милло бросает на него еще один уничтожающий взгляд, отставляет бутылку, встряхивает головой до хруста в шее – и начинает стремительно меняться. С ярко-рыжих волос будто смывают цвет невидимым растворителем, делая их всего лишь рыжевато-пшеничными, изумрудные глаза, горящие на фоне почти белоснежной кожи, становятся бледно-голубыми, а сама кожа приобретает едва заметный бежеватый оттенок.

Милло снова смотрит на Пинио, чуть приподняв бровь: доволен? Тот расплывается в хищной улыбке и кивает.

– Ты уверен, что все прошло как надо? – спрашивает он как бы между делом, стряхивая с камуфляжной штанины невидимую пылинку.

Милло шумно втягивает носом воздух, стараясь не разразиться многоэтажной бранью.

– Машину размозжило до заднего сиденья. Я своими глазами видел, как у нее вывалился карбюратор. Крови было столько, что хоть купайся. – Он делает паузу и смотрит Пинио в глаза, пытаясь понять причину такого допроса. – Ты сам-то как думаешь, что будет, если на фордик наедет фура?!

Пинио снова улыбается – радости в этой гримасе столько же, сколько океана в бассейне с хлоркой. Он удовлетворенно кивает и неторопливо встает, упершись ладонями в колени.

Милло, что-то бормоча под нос о том, что его, опытного вселенца, допрашивают как мальчишку, снова прикладывается к бутылке – адреналин от ужаса водителя, едущего навстречу собственной гибели, еще блуждает в его крови. Он смотрит в окно, за которым ливень и не думает успокаиваться, шумя, как двигатель самолета.

Он ничего не видит до тех пор, пока не становится поздно.

Пока не оказывается, что Пинио двумя пальцами прижал к его лбу монету с прозрачным камнем в центре, второй рукой придерживая шею и не давая дернуться.

Милло в первый момент пытается сопротивляться, но не успевает: как только Сила Пинио касается монеты, он замирает безвольной куклой, глядя в стену пустыми стеклянными глазами и свесив руки. Пальцы разжимаются, бутылка падает на пол, разливая по половицам виски.

Губы Пинио беззвучно шевелятся, пока он стоит за спиной Милло. Камень в монете темнеет, словно набирая внутрь дыма. Пинио специально намекнул Милло на внешний вид, заставив его потратить силы и концентрацию на поддержание чар, чтобы усыпить его бдительность. И без того вымотанный, осушивший почти половину бутылки виски, Милло не смог сопротивляться, и воля его тут же сломалась.

Проходит пара минут, и камень в монете окончательно темнеет, становясь похожим на грязный авантюрин, а Милло падает на спину. Пинио аккуратно убирает монету в нагрудный карман, тщательно его застегивает, а затем смотрит на распростертое перед ним бездыханное тело, приложив длинный тонкий палец к губам. В доме все пропахло алкоголем, можно сымитировать пожар из-за неосторожного обращения с печкой. Но пламя сразу привлечет внимание, а этого Пинио хотелось бы избежать. Можно скинуть тело в бегущую рядом речку, но нет уверенности, что течение и камни повредят труп достаточно, чтобы скрыть характерную внешность.

Вздохнув, Пинио мысленно проклинает столь заметные черты своего рода. Они одни из немногих, кому приходится носить чары постоянно не чтобы притвориться кем-то, а просто чтобы люди на них не оборачивались. В итоге он решает пойти на компромисс: открыть печку, напустить в дом дыма, как будто Милло угорел по пьяни, а пожар устроить позже. Для этого у него тоже есть средства.

Его работа окончена, а человеческим следователям совершенно незачем знать, что это убийство без физического воздействия.

Он разбирает винтовку и вместе с ножами убирает в небольшой, потрепанного вида чемоданчик – железные углы, ржаво-рыжая расцветка, пара наклеек из аэропорта. При щелчке потерявших блеск замков все содержимое оказывается в другом месте. Пинио открывает чемоданчик еще раз и осторожно кладет на бордовую атласную подкладку монету, сопроводив ее короткой запиской. Щелкают замки. Монета исчезает.

Пинио поднимает чемодан со стола, переворачивает вверх дном и снова открывает, уже с другой стороны. На черной подкладке стоит средних размеров горшочек с простенькой голубой росписью. Пинио осторожно берет его в руки и заглядывает внутрь – бледное лицо его окрашивается красноватыми тенями от тлеющих в глубине горшочка углей. Он удовлетворенно ухмыляется и, прошептав над ними несколько непонятных человеческому уху слов, несет горшочек в спальню, к печке. К телу Милло. Через два часа угли разгорятся, глина треснет. Вспыхнет огонь. Исчезнут улики.

Закончив с приготовлениями, Пинио в последний раз оглядывается на дом и труп. Бедный старый глупый Милло! Он был действительно хорошим вселенцем, носителем Дара клана, но бывают задания, у которых не должно остаться свидетелей. Даже сам Пинио – ищейка высшего ранга, высоко ценимый ша-Минселло, – не уверен, что ему не перережут глотку, когда он приедет с подробным докладом.

Он выходит из домика и садится в машину.

То, что они совершили, чудовищно.

Поворачивает ключ зажигания, заводя мотор.

Нельзя убирать тех, кто не участвует в Игре.

Машина трогается с места, дворники пытаются разогнать потоки дождя, заливающие лобовое стекло.

И все же они сделали это.

Последствия – невообразимы. Пинио может представить себе разветвление «эхо» от этих изменений на пять-шесть ходов вперед, но их десятки, может быть, сотни.

Это все изменит.

Когда у его машины отказывают тормоза, Пинио на самом деле даже не удивляется.

По сравнению с внешним величием замка, холл показался Лилиан неожиданно маленьким и темным, но все же уютным. Каменный пол гулко отзывался на шаги Тиора и удары его трости, свисающая с далекого потолка люстра на цепи – железный обод с россыпью свечей – слабо освещала голые каменные стены. Эта обстановка не казалась унылой или неприветливой, скорее скорбной, словно отвечающей душевному состоянию Лилиан: голо и пусто.

Когда Тиор предложил ей перекусить, она только устало мотнула головой, хотя желудок предательски урчал. Спокойствие, дарованное Мараком, уютное и густое, овладело Лилиан, приглушая остроту эмоций, помогая справиться с произошедшим и пережить этот день, и она вдруг поняла, что ужасно хочет спать. Лилиан непроизвольно зевнула, и Тиор нахмурился:

– Мне многое нужно тебе объяснить, но давай отложим это до завтра. – Она кивнула, голова показалась неожиданно тяжелой. – Я провожу тебя в твою комнату.

Лилиан последовала за ним, скользя усталым взглядом по пустым стенам и слушая, как гулко отдается каждый удар его трости о пол. Когда они повернули за угол, Лилиан сбилась с шага и встала как вкопанная, широко распахнув глаза. Тиор, до этого идущий чуть впереди, остановился и оглянулся.

Они оказались в галерее. Настолько привычном для него месте и одновременно настолько болезненном, что он перестал обращать на него внимание.

А вот Лилиан увидела. Череду портретов, уходящую вглубь коридора. Рот ее чуть приоткрылся от удивления, когда она прочитала подписи к двум картинам, висящим рядом и изображающим очень похожих друг на друга юношу и девушку. Он, с черными как ночь волосами, спускающимися на плечи, прямыми и резкими чертами лица, смотрел вперед решительно и уверенно, сложив руки за спиной в неожиданно беспечном жесте. Верхняя часть картины, там, где (судя по остаткам пейзажа) на фоне темно-синего неба летели птицы, была плотно закрашена черным. В этом матовом черном прямоугольнике не было никакой художественной ценности, он смотрелся чужеродно на портрете, явно выполненном с большим мастерством, словно кто-то просто… отменил работу художника.

Лилиан скользнула взглядом по картине. У нижней рамы блеснула небольшая медная табличка: «Лимар Базаард» – и две даты с разницей в тридцать с лишним лет.

Вторая картина – крайняя в ряду, и, когда Лилиан посмотрела на портрет, ее начало трясти. Она резко выдохнула через покрасневшие губы, глаза укрыло стекло слез.

На фоне кленовой листвы склонила голову, озорно улыбаясь и глядя на художника, девушка лет семнадцати. Та же черная волна волос, что на соседнем портрете, та же оливковая кожа и непроницаемо-черные, антрацитовые глаза, что Лилиан видела каждый день своей жизни. На картине ее мать моложе, чем она привыкла, веселее, беззаботнее, но это она, сомнений быть не может. Лилиан потрясенно опустила взгляд на табличку: «Джабел Базаард». Дата рождения. Лилиан шумно втянула в себя воздух, понимая, что вторую группу цифр выбить еще не успели. Взгляд ее автоматически поднялся к верху картины, но на ветвях нарисованного клена беззаботно сидели черные птицы, которых еще никто не замазал.

Тиор, наблюдающий за Лилиан все это время, сделал два медленных шага в ее сторону и перевел взгляд на портреты.

Несколько секунд они просто стояли рядом. Лилиан подняла на него глаза – расширенные от удивления, еще блестящие от сдерживаемых слез и полные вопросов.

– Твоя мать заставила меня дать обещание, – произнес Тиор, и голос его поднялся в высокий, скрывающийся в темноте потолок, – что я никогда не попрошу ее отдать тебя мне.

Он сделал паузу, разглядывая портрет дочери и задаваясь вопросом, изменилось ли бы что-то, не отпусти он ее тогда учиться в человеческий университет, или все было предрешено заранее.

Лилиан смотрела на него, ожидая продолжения.

– Мои дети мертвы. Осталась только ты.

Казалось, он только сейчас признался в этом самому себе, только сейчас осознал свою потерю в полной мере.

Тиор оторвал взгляд от портретов и посмотрел на Лилиан. Возможно, именно в этот момент он наконец увидел ее: худое лицо с заострившимися от горя скулами, две растрепавшиеся за день косы и внимательные глаза ребенка, привыкшего отличаться от остальных. Голубой и антрацитово-черный.

Тиор ждал, положив обе руки на трость, мизинец рассеянно скользил по клюву серебряного ворона.

Лилиан оглянулась на портреты – один с черной полосой и второй, который эта траурная отметка еще только ожидает. Потом повернулась к Тиору и кивнула.

Он едва заметно улыбнулся самыми кончиками губ, устало, как будто забыв, как это делается, а наверху, в его кабинете, коричневую краску на стенах сменила ткань – синяя, с редкими серебристыми искорками, совсем как небо над Мараком.

Комната Лилиан располагалась на третьем этаже, и, когда они вошли в небольшой коридор – стены и лестница еще раньше сменились с каменных на деревянные, – Тиор указал ей на высокие темные створки дверей.

Она уже коснулась ручки, когда услышала голос деда и обернулась, сонно моргая.

– Здесь ты в безопасности, – произнес он. – Хочу, чтобы ты это знала. Это место называется Марак, и теперь это твой дом. Отныне и навсегда.

Слова прозвучали как обет, и сонное оцепенение, уже было овладевшее Лилиан, отступило. Сжав ручку двери до побелевших костяшек, она смотрела на Тиора внимательным и отчасти все еще настороженным взглядом. В том, что он действительно ее дед, она уже не сомневалась, но вся невероятность происходящего еще отзывалась в ней покалыванием недоверия.

– Мой кабинет тут, напротив твоей спальни, – продолжил Тиор, кивнув на дверь за своей спиной. Казалось, слова даются ему с трудом, словно каждое из них он нащупывает вслепую. – Я мало сплю. – Лилиан склонила голову чуть набок, и он невольно поразился, сколько невербальных способов выразить свои мысли она успела освоить за свою еще недолгую жизнь. – Обычно я в кабинете. Ты всегда можешь найти меня здесь.

Лилиан еще пару секунд смотрела на него, затем кивнула и толкнула дверь своей комнаты.

Спальня оказалась большой и просторной, с минимумом мебели – и совершенно безликой. Шаги Лилиан по голому полу порождали гулкое эхо, и она поспешно скинула ботинки. Справа высился платяной шкаф и темнел приземистый письменный стол, слева обнаружилось небольшое окно, до половины задернутое плотной занавеской и почти не дававшее света, впереди громоздилась широкая кровать с балдахином. Вся мебель стояла на ножках в виде львиных лап и была украшена обилием завитушек, но ни в одном предмете не чувствовалось тепла использования, и эти украшения казались холодными и отстраненно официальными, как букли на судейском парике.

Лилиан, уже зевая во весь рот, не глядя скинула одежду и, откинув край стеганого одеяла, забралась в кровать. Луч лунного света скользнул по ее лицу, заставляя плотнее сомкнуть веки, и через секунду она заснула.

Лишь несколько лет спустя, лучше узнав характер Тиора, привыкшего к обособленности и уединению, Лилиан поняла, насколько важны были те его слова. «Ты всегда можешь найти меня здесь» – «Мои двери всегда открыты тебе», «Мой кабинет напротив твоей спальни» – «Я рядом». Ее жесткий дед, привыкший принимать сложные решения, вынужденный долгие годы жить один, полагаясь лишь на себя, протягивал ей руку, предлагая помощь и доверие.

Следующее утро оказалось солнечным и теплым, как будто все события вчерашнего дня происходили в какой-то другой реальности.

Тиор сидел в библиотеке, сложив вместе кончики пальцев и опустив на них подбородок, к стулу была прислонена черная трость. Длинные золотистые лучи пронзали комнату: голые стены, только темные шкафы от пола до потолка заполняют все пространство, оставляя в центре лишь небольшой пятачок свободного места. Когда-то здесь стояло уютное кресло и горели газовые рожки на изогнутых кованых ножках, теперь же остались лишь грубого вида дубовый стол, стул с высокой спинкой и простая широкая скамья напротив. Даже окно стало уже – Марак, как и его хозяин, отгораживался от внешнего мира.

Тиор сидел здесь с раннего утра – как и большинство из его народа, он часто бодрствовал большую часть ночи, а в силу возраста просыпался рано. Сидел и думал обо всем, что произошло за последние сутки. Он не позволял грусти по дочери проникать глубоко в мысли – слишком многое нужно было решить, слишком о многом позаботиться. И все же на сердце было тяжело: хоть Джабел и перестала быть Базаард, она никогда не переставала быть его детенышем. Он следил за ее жизнью – осторожно, издали, через своих осведомителей; обеспечивал ее безопасность, насколько мог; в редких случаях, когда считал, что с деньгами у них совсем плохо, даже оформлял через сложную цепочку подставных людей и фальшивых имен частные заказы на картины. Он делал для нее все, что мог, – и теперь должен был сделать еще больше для ее дочери, потому что прежних мер оказалось недостаточно.

Дворецкий, Карош, должен был отправить Лилиан сюда, в библиотеку, как только она проснется. Все слуги дома были предупреждены: не задавать лишних вопросов и не проявлять любопытства, пока девочка не освоится. Именно поэтому вчера никто из них не показывался – на долю Лилиан пришлось и так слишком много переживаний за один день, не хватало еще чужих взглядов, пусть и вежливо-отстраненных.

То, что слуги шепчутся, думая, что Тиор их не слышит, и едва сдерживают любопытство, он и так знал, ощущал почти на физическом уровне. Появление маленькой девочки взбудоражило всех, от кухарки до домоправительницы, и, хотя Тиор предупредил о цели своей поездки только Рошто и Кароша, общее возбуждение все равно чувствовалось, будто пропитало сам воздух дома. Верные слуги, проведшие с Тиором не один десяток лет, уже скорее семья, чем наемные работники, проявили понимание и тактичность: для них появление Лилиан было радостью, но ее саму привело сюда горе.

Когда она вошла – с кое-как заплетенной косой, во вчерашней одежде, – Тиор заметил, что глаза у Лилиан красные, а взгляд рассеянно блуждает по комнате, ни на чем не задерживаясь.

Он приветственно кивнул ей и указал на скамью, куда она скорее упала, чем села. Потянувшись к высокому кофейнику с длинным носиком, он разлил им пину – традиционный напиток его народа, напоминающий кофе со специями, густой в горячем виде и совсем жидкий в холодном. Лилиан задумчиво обхватила пиалу, грея руки об округлые бока. На тарелке рядом исходили паром пирожки.

Какое-то время они просидели в молчании: Лилиан – изредка прихлебывая пину, Тиор – покручивая свою пиалу кончиками пальцев.

Тиор боялся спугнуть ее. То хрупкое, похожее на паутинку подобие доверия, которое возникло между ними. Ему не нужно было доказывать, что он действительно ее родственник, портреты в галерее и внутреннее знание, уверенность, появившаяся в Лилиан, сделали это за него, но самый сложный разговор еще только предстоял. И пусть их кровная связь облегчит понимание происходящего, зародив в ней веру в его слова, Лилиан, выросшей среди людей с их джинсами, компьютерами, сотовыми телефонами и высшим образованием, будет непросто во все поверить.

– Признаюсь, я не думал, что мне когда-нибудь придется вести такой разговор, – начал Тиор, задумчиво глядя в окно на залитый солнцем лес. Природа оживала, радуясь приходу тепла, по стволу растущего рядом клена пробежала белка. Мир продолжал существовать во всем своем многообразии, словно ничего не произошло, и в этой его яркости мерещилось какое-то кощунственное безразличие.

Лилиан подняла на него глаза от пиалы, ожидая продолжения.

– Мне нужно так многое тебе рассказать… – Тиор привычным движением не глядя нащупал трость и положил ладонь на череп ворона, ощущая его успокаивающую прохладу. Серебряный клюв мерно закачался из стороны в сторону в такт его словам. – А я даже толком не знаю, с чего начать.

Грустно усмехнувшись, он вновь посмотрел на Лилиан, которая слушала его со сдержанным любопытством.

– Джабел… – Тиор назвал ее мать настоящим именем, и рот словно обожгло полузабытым сочетанием звуков. За эти пятнадцать лет он произносил их едва ли три раза. – Ты замечала за ней что-нибудь… странное?

Лилиан нахмурилась, смотря на деда с непониманием, но взгляд ее затуманился.

Что считать странным? То, что у матери не было подруг и что она ни с кем не общалась? Что в их дружелюбном и солнечном районе не завела приятельниц даже среди соседок и всячески отваживала их от дома, периодически становясь действительно грубой? Что однажды на шуточное замечание отца «Мой дом – моя крепость» качнула головой «Нет…» с такой грустью, что даже у Лилиан защемило сердце? Что рисовала чаще по ночам и – Лилиан точно это знала – часть рисунков прятала под замок, никому не показывая? Что как-то раз ночью Лилиан, спустившаяся в кухню попить воды, увидела силуэт матери у открытого окна: та смотрела на заложенное тучами небо, через которое не пробивался свет луны, и плакала, и Лилиан откуда-то точно знала, что плачет она именно по небу, как бы странно это ни было.

Что никогда не рассказывала дочери о том, что у нее есть родной дед?

Лилиан опустила глаза. Ответ напрашивался сам собой.

Тиор удовлетворенно кивнул:

– Думаю, замечала. Может быть, ты не понимала, что это странно, но у других людей не замечала таких привычек, верно?

Лилиан качнула головой, нехотя соглашаясь. Когда-то она очень удивилась, увидев, как соседка стрижет и поливает газон, потому что в их семье никогда ничем подобным не занимались: трава росла сама по себе ровная и зеленая, не требуя никаких усилий по уходу. Зато мама делала то, что не делали другие: например, в сумочке, рядом с кошельком и упаковкой носовых платков, хранила небольшой нож. Во всем доме не было ни одного зеркала хотя бы в половину человеческого роста, а самое большое, у входа, не превышало размерами две сложенные рядом книги, и, уходя, мама каждый раз обязательно завешивала его плотной черной тканью. А в сильный дождь обязательно босиком выходила на улицу и несколько минут кружила под тугими струями, словно запутывая следы.

Горло перехватило от горечи воспоминаний, еще недавно бывших реальностью, но внезапно накатившая волна тепла притупила боль. Лилиан быстро кивнула.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Потому что твоя мать не была обычным человеком. Честно говоря, она и вовсе им не была. Мы называем себя хеску.

Лилиан вздрогнула от неожиданности, от абсурдности этих слов, и взгляд ее полыхнул злостью: как этот старик, которого она знает меньше суток, имеет право говорить какие-то глупости о ее матери?! Смеяться над ее памятью?!

Она подалась вперед, цепляясь пальцами за край стола, готовая вскочить и выбежать отсюда, плевать куда, лишь бы подальше от этого сумасшедшего.

– Остановись. – Голос Тиора прозвучал властно, резко, как приказ, и Лилиан неожиданно для себя опустилась обратно на скамью, с которой уже успела привстать.

Пальцы Тиора плотнее обхватили череп ворона, смыкаясь на нем полностью. Свободной рукой он, резко потянувшись через стол, накрыл побелевшие пальцы Лилиан и, глядя ей прямо в глаза, произнес:

– Услышь меня, Марак. Я, Тиор из рода Базаард, признаю этого детеныша своим потомком, здесь, в твердыне моего клана. Услышь меня, детеныш, я говорю тебе: ты хеску по крови и сердцу, по праву рождения. Признай же себя, как я признаю тебя.

Лилиан дернулась, пытаясь высвободиться, – и замерла, оглушенная.

Воздух вокруг нее сгустился, тело словно окаменело, а голова, наоборот, раскалилась. Ее человеческое сознание – сознание, привыкшее все подвергать сомнению и считать невероятное сказками, шептало, что это глупости, бред и вранье, да еще и надругательство над памятью ее матери.

Но откуда-то из глубины, из тяжело бьющего в ребра сердца поднималась волна, которая вот-вот должна была затопить ее целиком. Она не знала, что это и как назвать, но казалось, что в сознании ее вдруг что-то переместилось, расширилось и открыло путь чему-то новому, но в то же время хорошо знакомому и родному.

Горло вновь сдавило от подступающих слез, сердце заныло от тоски – совсем как вчера вечером, когда Лилиан вышла из машины и впервые вдохнула воздух Марака.

Она всхлипнула – громче, чем ожидала, – и впилась в деда испуганным и одновременно сердитым взглядом, не понимая, что с ней происходит.

Тиор внимательно следил за ней, не отпуская обмякшей руки, и, когда глаза Лилиан затуманились, словно она смотрела сейчас внутрь себя, а рот безвольно приоткрылся, удовлетворенно кивнул.

– Мне жаль, девочка, правда жаль, – прошептал он, не зная, слышит ли она его сейчас, но чувствуя, что должен это сказать. – Жаль, что все вышло так, что ты не выросла здесь, не узнала все с самого начала; не росла, зная, кто ты такая. Что сейчас твое сознание проходит эту агонию принятия – я слышал, это чудовищно больно, хоть и не физически, – но ты хеску, девочка, ты одна из нас.

Лилиан задыхалась. Перед ее мысленным взором вспыхивали картины, невыносимо короткие, меньше секунды, она ничего не успевала понять, но каждая из них отдавалась внутри ярким и острым узнаванием, чужим и все же своим ощущением, памятью о запахе, который она никогда не ощущала – дождем и солью – и не могла знать. Как будто кто-то рассказывал ей чужую жизнь – минуя уши, минуя мозг, рассказывал чувствами и эмоциями, болезненными, как раскаленный штырь, втыкаемый в самое ее сердце, в самую душу, подселяя в голову воспоминания, которые никогда не были ее собственными и все же были, заставляя чувствовать чудовищную потерю и радость обретения одновременно, муки утраты и светлую печаль памяти.

ХЕСКУ

Слово билось внутри, отторгаемое и в то же время такое желанное. Оно вплавлялось в ее сознание словно раскаленный металл, причиняя дикую боль и одновременно становясь частью ее существа.

Как будто что-то в ней открылось и встало на место. Как будто она наконец стала кем-то еще, но этот кто-то все равно был ею.

Когда Лилиан снова смогла дышать, на ресницах ее зависли хрусталики слез, губы были искусаны в кровь, а пальцы с такой силой впились в стол, что на дереве остались следы от ногтей. Она подняла на деда взгляд, полный чистой, неприкрытой ярости.

Тиор Базаард отпустил ее ладонь и улыбнулся, складывая руки на трости.

– Приветствую тебя.

Потом она спросит его, что это было. Что вывернуло ей душу наизнанку и перекроило на новый лад.

– Чары Признания, – пожмет плечами дед. – Ты же не думаешь, что ты первая полукровка, которая не знает, кто она на самом деле?

Тиор и Лилиан вышли на улицу и неспешно побрели прочь от гравийной дорожки, по траве, мимо шелестящих листьями деревьев. Громада дома оставалась за их спинами уютной нерушимой стеной.

Лилиан шла все еще немного ошарашенная, взгляд ее блуждал по сторонам, брови периодически хмурились. Тиор наблюдал за ней со смесью любопытства и настороженности: он знал, что чары Признания действовали грубо, сметая все заслоны сознания, и чтобы отойти от их воздействия, требовалось время, порой несколько дней. Он был уверен, что сделал все правильно: назвал имя ее истинной природы в их родовом доме, являясь ближайшим родственником, однако все равно не мог не волноваться за душевное состояние девочки.

Лилиан, не изменившаяся внешне, все же стала восприниматься иначе, как будто вдруг повзрослела на пару лет, и весь облик ее – щуплая фигурка с кривоватыми косичками – внезапно стал более знакомым. Чары работали в обе стороны, и как для Лилиан Тиор перестал казаться чужим, так и для него самого эта девочка уже не была незнакомкой.

Тиор молчал, не желая нагружать ее новой информацией и давая время отдышаться и прийти в себя.

Лилиан шла по земле и, казалось, едва касалась ее ногами. Взгляд стал чуть серьезнее, чуть тяжелее, движения – размереннее. Произошедшая в ней духовная перемена наполняла ее ощущением невероятной легкости, будто достаточно было подпрыгнуть, чтобы зависнуть в воздухе. Она смотрела на лес вокруг и удивлялась тому, как много звуков его наполняет, как бурлит в нем жизнь во всех своих проявлениях. Она каким-то образом понимала, как растет трава и как закрываются на ночь цветы, чувствовала, что там, за раскидистой сосной, притаился заяц, и понимала, почему он мешкает и не бежит вперед. Она слышала мир вокруг, и под каждым ее шагом будто отдавалось биение его пульса.

Утренний воздух еще хранил свежесть ночи, несмотря на теплые солнечные лучи, и она с наслаждением вдыхала его, чувствуя концентрированную сладость цветочных ароматов.

Голова еще немного кружилась, а ноги казались чуть ватными, поэтому Лилиан обрадовалась, когда они вышли на небольшую полянку и дед жестом предложил ей сесть на поваленное дерево. Шелест листвы действовал успокаивающе, пробивающееся через нее солнце ложилось на руки золотыми полосами. Ветер чуть шевелил ее волосы, принося запахи свежести и сырости…

Лилиан вздрогнула. Тот запах. Запах, который впился в ее мозг, вонзился в память. Дождь и соль. Он что-то значил для нее, что-то непонятное, неопознаваемое…

Тиор, внимательно наблюдавший за Лилиан, заметил перемену в ее лице и кивнул.

– Сейчас послушай меня внимательно, девочка. – Он сложил руки за спиной и шагнул вперед, на его серьезное лицо легла тень от деревьев. – Наш мир – мир, к которому ты теперь принадлежишь, – жесток. Он меряет по внешнему виду, по физическим качествам. Твоя невозможность говорить, – Тиор увидел, как Лилиан насупилась, вновь превращаясь в обычного ребенка, как дрогнула ее нижняя губа, – не самая наша большая проблема. К тому же она частично исправима.

Лилиан вскинула на него глаза, в которых качнулась отчаянная надежда. Где-то неподалеку защелкала какая-то птица, подчеркивая воцарившуюся на мгновение тишину.

– Дело не в том, что ты не можешь говорить, – продолжал Тиор, скрепя сердце и стараясь не думать о том, какую боль ей приносят его слова, – а в том, что ты не можешь общаться. И вот это я в силах изменить. Ты в силах.

Лилиан склонила голову, на лице ее появилось пренебрежительное выражение.

– Я знаю, что люди придумали язык жестов. – Тиор качнул головой. – Все это глупости, это не для таких, как мы.

На ее лице вновь проступило осторожное любопытство. Подождав несколько секунд, Тиор аккуратно, словно новорожденного птенца, коснулся ее сознания. Он ничего не говорил, боясь, что его вмешательство покажется ей грубым, и лишь отправил мягкий импульс тепла.

Девочка подскочила на стволе дерева и воззрилась на деда широко распахнувшимися глазами. Тиор позволил себе улыбнуться. Он знал, что Признание усилит ее доверие к нему, поможет принять то, о чем он будет говорить, на веру, что их родство и его главенство в Доме подействуют на нее, но видеть такую искреннюю реакцию было все же намного приятнее, чем отмечать действие чар.

Тиор отправил ей легкое понятие симпатии – физически это было бы равнозначно тому, если бы он приобнял ее за плечи, – и с отрицаемым удовлетворением заметил, как чуть порозовели ее щеки, как блеснули мимолетной радостью глаза.

– Это таэбу, – проговорил он вслух, не желая перенапрягать ее восприятие, – мысленная речь. Способ общаться с помощью своих мыслей и чувств, а не вслух. В некотором роде похоже на то, что люди называют телепатией. То, что ты ощутила сейчас, – эмоциональный импульс, самый простой и легкий вариант общения. В некотором роде можно сказать, что люди тоже пользуются им, когда смотрят на кого-то с теплом или улыбкой.

Лилиан кивнула. На мгновение ее лицо стало серьезным, руки сжались в кулаки, и Тиор с удивлением ощутил некое ответное воздействие. Но если его импульс был мягким прикосновением, то ее – грубым тычком. И все же у нее получилось.

– Не торопись пытаться, – улыбнулся Тиор, – у тебя будет время научиться. Главное, что таким образом можно передавать не только эмоции, но и слова, и даже целые образы.

От удивления Лилиан приоткрыла рот. Тиор мог лишь догадываться, насколько тяжело ребенку жилось с усеченной, односторонней формой общения. Да, она могла написать что-то, чтобы конкретно выразить свои мысли, но слова на бумаге никогда не передадут всю гамму эмоций и тонкости интонаций. Сейчас же перед Лилиан забрезжила надежда впервые в жизни быть до конца, полностью понятой.

Из-за спины Лилиан появилась бабочка и, ненадолго зависнув в воздухе, аккуратно села ей на рукав. Девочка наклонила голову, рассматривая ее, – в Тиора глухим ударом стукнулось наслаждение красотой момента. До этого он неплохо чувствовал перемены в ее настроении, что позволяло ему верно толковать ее невысказанные вопросы, но сейчас, после действия чар, она стала словно открытая книга, словно кран, из которого била вода, – вся на поверхности.

Тиор вздохнул, сделал несколько неслышных шагов, подходя вплотную к Лилиан, и медленно опустился перед ней на корточки. Девочка, все еще рассеянная после примененных чар, вздрогнула от неожиданности.

– Лилиан, – Тиор заглянул в ее лицо. Разноцветные глаза широко распахнуты, в них надежда смешалась с детским восторгом, и разумное доверие уступило безрассудной доверчивости, – наш мир жесток. Он намного больше, чем тебе сейчас кажется. Когда-нибудь я расскажу и покажу тебе все, что знаю сам. Тебе многое пришлось пережить, но впереди будет еще больше. Будет тяжело, трудно, страшно, и, возможно, однажды тебе захочется все бросить. – Он с тяжелым сердцем смотрел, как искры радости тухнут в ее взгляде, уступая место настороженности. Хорошо. Настороженность ей пригодится. Хеску взрослеют быстро. – Но я знаю, что ты достаточно сильная, чтобы прогнуть этот мир под себя, сломав ему хребет. И я помогу тебе это сделать. Но ты должна меня слушаться – беспрекословно. Ты согласна?

Лилиан медленно кивнула, а затем Тиор почувствовал отдаленное эхо неуклюжего согласия.

Они провели в парке еще пару часов, пока Тиор осторожно, постепенно объяснял и показывал Лилиан, как действует таэбу. Хеску были тесно связаны с природой, и он справедливо полагал, что среди деревьев девочке будет легче расслабиться и воспринять его послания.

Их народ использовал таэбу еще до того, как начинал разговаривать вслух, – так матери успокаивали плачущих детей, давая понять, что они рядом; так же, ориентируясь на спутанные комки импульсов, разбирались, что беспокоит их детенышей. Для хеску таэбу было естественно, как прикосновение, хоть все и владели им в разной степени. Импульсы передавались интуитивно, но более сложные конструкции требовали концентрации и усилий, так что, взрослея, большинство хеску отдавало предпочтение обычной речи. Тиор свободно использовал таэбу, а слуги в доме ограничивались передачей импульсов, больше полагаясь на звучащие слова.

Лилиан возможность наконец быть понятой ошеломила, и он надеялся, что она приложит все усилия, чтобы освоить таэбу как можно быстрее и полнее, – им необходимо было полноценно общаться.

Солнце встало в небе высоко, сделав тени короткими, и начало припекать, когда Тиор настоял на том, что на сегодня практики довольно. «Можешь вечером попрактиковаться на слугах», – улыбнулся он, и Лилиан показалось, что глаза его озорно блеснули.

Они медленно, куда медленнее, чем утром, двинулись обратно, в сторону дома, и, хотя Лилиан чувствовала себя выжатой, это было приятное опустошение – такое бывает после изнурительной тренировки или хорошо сделанной работы. Она шла вперед, сложив руки за спиной, чиркая ботинками по траве, и Тиор отчетливо ощущал разлившиеся у нее внутри тепло и умиротворение. На ее губах блуждала смутная улыбка, которой она сама, кажется, даже не замечала.

Они молчали, но Тиор краем глаза наблюдал за ней – ему было интересно, какой девочка станет теперь, когда Признание сняло с нее оковы условности человеческого существования и распахнуло сознание для нового. Он слышал, что полукровки порой менялись достаточно сильно, будто чары не просто обостряли в них существующие черты характера и пробуждали память крови, но и сметали негативный опыт прожитых лет, делая смелее и решительнее.

Впрочем, говорить о чем-то с уверенностью было нельзя: слишком мало примеров набралось даже в истории такого древнего народа, как хеску. Дети от смешанных связей встречались, хоть и редко, а полукровки появлялись и вовсе раз в несколько веков – слишком непредсказуемо было сочетание условий, позволяющих крови хеску не раствориться в человеческой, а дополнить ее.

Тиор всем сердцем надеялся, что истинная Лилиан именно такая, какой она показалась ему при первом знакомстве: слабой не из-за характера, но из-за навязанных условностей мира, в котором жила. Он понимал, что, родись она в Мараке, даже при условии немоты, уже была бы другой, потому что никто и никогда не сказал бы ей, что она слаба или ущербна. Но если орлу с рождения говорить, что он курица, он будет всю жизнь кудахтать.

Когда они подошли к замку, Лилиан, уже протянувшая руку к кольцу на двери, остановилась и закинула голову, прикрыв глаза от солнца. Раскаленный диск выглядывал из-за одной из башен, превращая ее в черный силуэт, но его лучи скользили по крыше и фасаду здания, подчеркивая его очертания. Разглядывая дом, Лилиан вдруг осознала, что черный замок отнюдь не кажется ей мрачным, а, наоборот, уже воспринимается как дом. Она коснулась взглядом гаргулий – их угрожающий вид, оскал демонических морд не казался направленным на нее, нет, они теперь виделись ей стражами, скалящимися на неведомого врага и готовыми растерзать его, чтобы защитить ее жизнь. Изображение ворона над дверью, торжественное и детальное, наполняло ее сердце неведомым восторгом.

Лилиан недоуменно нахмурилась, увидев фиолетовый орнамент, оплетший черные стены дома и кокетливо завивающийся у окон: в нем отсутствовала явная тема, это, скорее, был узор из линий, завитков и точек, не несущий определенного смысла, а призванный лишь украсить здание. Оглянувшись на Тиора – тот делано недоуменно пожал плечами, – Лилиан вновь обернулась к дому, который, подумалось ей, будто пытался прихорошиться.

Она улыбнулась и, протянув руку, чтобы толкнуть дверь, неуловимым движением погладила дверное кольцо и голову держащего его ворона.

Библиотека вновь приняла их в свои стены – эта комната успела полюбиться Лилиан, и она чувствовала себя здесь спокойно и уютно. Сейчас она показалась ей чуточку просторнее и чуточку светлее, чем прежде. Лилиан почти не сомневалась, что еще несколько часов назад, когда она завтракала здесь, пол был каменным – теперь же под ногами лежал теплый темный паркет. Книжных шкафов не стало меньше – они так же стояли плотным лабиринтом деревянных стен, – но они как будто стали светлее, и в их хаотичной расстановке Лилиан теперь все же виделась какая-то схема.

Она прошла вперед и устало опустилась на скамью (на которой, как и на стуле Тиора, появились войлочные подстилки), оглянувшись на деда, отдававшего слугам распоряжения. Через минуту он присоединился к ней и, едва заметно вскинув брови, провел смуглым пальцем по углу стола – тот избавился от острой вершины, заменив ее закругленным краем.

Лилиан заметила удивление деда и вопросительно посмотрела на него. Тиор вздохнул.

– Тебе может казаться, что жизнь остановилась, но время неумолимо движется, – пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. Облокотился на подлокотник своего напоминающего трон стула и поправил полу камзола, обнажая черный с фиолетовой вышивкой жилет, на котором блеснула золотая цепочка карманных часов. – Все то, что для меня – реалии жизни и моего мира, для тебя – ново и необъяснимо. Наверное, ты чувствовала бы себя так же, если бы тебе пришлось объяснять кому-то, что такое… – он на мгновение замялся, воскрешая в памяти основы человеческого мира, – автобус или телефон. Метро. Бензин.

Лилиан коротко хмыкнула. Затуманенность сознания отступила, и к ней постепенно возвращалась и глухая боль утраты, и усталость от пережитого.

– Сейчас в моей голове кружится огромное количество фактов, которые нужно сообщить тебе. То, без чего ты не поймешь, как устроен наш мир, – теперь, думаю, я могу говорить наш, а не мой. – Лилиан кивнула, с удивлением ощущая, как в сердце разгорается пламя радости от причастности к чему-то огромному, пусть и неведомому. – Прошу тебя, не стесняйся спрашивать. Все что угодно, что удивит тебя или поставит в тупик. Позже, когда освоишь таэбу, ты сможешь спрашивать обо всем и слуг, они с радостью ответят тебе на все вопросы. Поверь, в этом доме давно не было ребенка, и они все искренне рады твоему появлению. Всё здесь радо.

Поймав ее удивленный взгляд на последней фразе, Тиор кивнул сам себе и продолжил:

– Думаю, стоит начать с дома. Марак… – Он задумался. – Марак – это место, где мы живем. Это не название самого поместья, не название территории у замка и не сам замок. Это все, – он развел руки в стороны, будто пытаясь охватить все пространство, – и есть Марак. Дом не может существовать без леса перед ним, и лес не может существовать без дома. Или без нас, тех, кто живет в нем. Лес, замок и живущие в нем – единое целое, как кровь, кости и кожа в целом являются человеком. Марак – как человек. Понимаешь?

Лилиан, на мгновение задумавшись, кивнула. Тиор мысленно возблагодарил Признание, упростившее понимание. На самом деле Лилиан сейчас слушала его не ушами и понимала не разумом, так же как и сам он не просто произносил слова, а каждое из них подкреплял короткими образами таэбу, проникающими прямо в сознание девочки.

– Ты заметила, что я удивился переменам в этой комнате, – продолжил Тиор, когда слуга в черной форме с фиолетовым ромбом на груди, такой же черноволосый, как все здесь, принес поднос с кувшином и тарелкой сладостей и с поклоном удалился. Лилиан подождала, пока дед разольет по пиалам пину, и с настороженным любопытством воззрилась на угощение: ярко-оранжевые полумесяцы, выложенные щедрой горкой.

– Это мимады. – Тиор подтолкнул к ней тарелку. – Бери, я уверен, тебе понравится. В детстве я их просто обожал.

Лилиан потянулась к одному полумесяцу и чуть сжала его. На ощупь он оказался упругим, но податливым, как зефир, а на вкус таким сладким, что она зажмурилась, но тут же потянулась за следующим. Тиор улыбнулся.

– Марак живой. Это место нерушимо связано с нами, и заметнее всего это в доме. Он реагирует на то, что происходит с живущими в нем, на их настроение, на их количество. Вчера, когда ты только приехала, дом был абсолютно черным. – Тиор замолчал, взгляд его больших глаз сделался печальным. – Таким он стал, когда погиб мой сын, Лимар.

Лилиан, с трудом сглотнув, кивнула с серьезным лицом. Она потянулась было, чтобы дотронуться до руки Тиора, желая выразить свое сожаление и поддержку, но не решилась: несмотря на родство и все события этих суток, они были знакомы всего один день. Однако ее порыв трансформировался в ощутимый импульс – мягкую волну тепла, – и оба почувствовали это. Тиор через силу улыбнулся.

– Я рад, что ты здесь. – Он вздохнул и продолжил: – Дом реагирует в первую очередь на меня, потому что я глава этой семьи, но серьезные изменения отражаются на нем и без моего участия. Дом меняется со временем, откликаясь не только на настроение главы семьи – патриарха, – но и на внешние события, на состояние клана. В моем детстве он был несколько другим и со временем может измениться еще больше. Как видишь, эта комната стала светлее, а ее обстановка – мягче. Так дом реагирует на твое появление. И да, ты правильно заметила, что рисунка на стенах вчера не было, он появился за эту ночь, что ты провела здесь. Дом видит тебя.

Лилиан хмыкнула и опустила взгляд на пиалу, пряча смятение. Конечно, родители любили ее, но, как она теперь понимала, мать постоянно жила с оглядкой на свое прошлое, отгораживаясь от людей и чего-то опасаясь. При всей любви к дочери, она просто не могла отдать ей все свое тепло, посвятить себя полностью, и сейчас осознание, что не один человек, а целое место так радо самому факту ее существования, наполнило Лилиан простой радостью. Ощущение одиночества, еще вчера казавшегося неизбежным, стремительно схлынуло. Лилиан усилием воли прогнала подступающие слезы облегчения.

– Такие места, как Марак, называют твердынями, всего их двенадцать. – Заметив удивление в разноцветных глазах Лилиан, Тиор коротко вздохнул, осознавая всю необъятность того, что ему предстоит объяснить. – Наверное, теперь стоит рассказать о нас самих, так тебе будет понятнее…

Лилиан скептично выгнула бровь, отправляя в рот очередной оранжевый полумесяц.

– Мы хеску, – продолжил Тиор, сложив кончики пальцев и задумчиво глядя поверх них на внучку. – Это другая форма жизни. Есть растения, есть животные, есть люди. А есть мы. Мы в некотором смысле дыхание природы, обретшее физическую форму. Даже две формы.

Лилиан, как раз сделавшая большой глоток пины, поперхнулась и воззрилась на деда округлившимися глазами. Тиор улыбнулся кончиками губ.

– Да, я не сказал тебе самого главного. Мы – единение двух сущностей, воплощение идеального баланса человеческого и животного. Мы награждены великим даром – второй формой, истинным обликом. Мы двусущные, Лилиан. Мы можем выглядеть как люди – как сейчас мы с тобой и все, кого ты видишь в этом доме, – а можем выглядеть и являться кем-то из наших бессловесных братьев.

Лилиан с трудом сглотнула и с грохотом поставила на стол пиалу. Волна удивления ударила в Тиора железной крошкой и отступила. Пару мгновений девочка сидела не шевелясь, глядя на Тиора и ожидая, что он сейчас рассмеется и скажет, что это была шутка, но где-то внутри нее уже появилась и укрепилась уверенность: это правда, какой бы немыслимой она ни казалась.

Лилиан втянула воздух через нос и выдохнула через рот, нервным движением заправив за ухо выбившуюся из косы прядь. Затем моргнула и медленно, с постепенно накатывающим пониманием кивнула, словно говоря, что принимает этот постулат. Ее человеческое сознание пыталось сопротивляться, но сознание хеску, разбуженное чарами Признания, победило.

– Мы можем быть животными. Зверями или птицами, – продолжил Тиор, напряженно следивший за Лилиан все это время и теперь с облегчением понявший, что самое трудное позади. – Нас двенадцать кланов – по различию истинного облика. Важно, чтобы ты поняла: мы в равной степени и то и другое. Мы не люди, которые обращаются в животных, мы обе эти формы одновременно, поровну. В древности многие хеску проводили больше времени в своем животном обличье – времена были суровые, и защитить свою жизнь с помощью когтей и зубов было проще, чем с помощью палки в руке. Кстати, именно из древности к нам пришло таэбу – в истинном облике мы не способны к звуковой речи, а общение необходимо. Выбирать один из двух обликов и оставаться в нем – так же естественно, как решать, что ты хочешь на завтрак.

Лилиан подалась вперед, впившись в деда цепким взглядом, ее любопытство ввинчивалось ему в висок. Тиор вздохнул: чем быстрее она научится контролировать таэбу, тем лучше, а не то ему обеспечена головная боль.

– Двенадцать кланов образуют три племени: летящие – те, у кого есть крылья; охотящиеся – те, кто питается чужой смертью; и бегущие – те, кто не приемлет чужой крови. У нас нет единоличного правителя, потому что наше общество достаточно многочисленно, хоть и не настолько, как человечество, и порой нам сложно найти общий язык, ведь все мы разные. Тогда вступает Совет – высший орган власти, не относящийся ни к одному племени, который контролирует все стороны нашей жизни, помогая нам сохранять хладнокровие и принимать верные решения. В каждом клане есть Высокий – то есть правящий – Дом, во главе которого стоит Владыка, и вассальные семьи: Старшие – аристократия и Младшие – простой народ.

Тиор набрал было воздуха, чтобы продолжить объяснение, но наткнулся на осоловелый взгляд Лилиан и улыбнулся:

– Запомни пока это, уже будет хорошо.

Они просидели в библиотеке достаточно долго, и солнце сместилось ближе к горизонту, отражая на полу их длинные тени. Лилиан зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Иди отдохни, у тебя был трудный день, – Тиор коснулся ее плеча, вставая, – а вечером, если захочешь, продолжим.

Ощутив под пальцами скользкую синтетическую ткань, он поморщился. На внучке все еще была одежда внешнего мира, смотревшаяся здесь чуждо, а, учитывая произошедшие с Лилиан перемены, еще и смехотворно по-детски.

Она уже развернулась к двери, когда Тиор окликнул ее:

– Ты не будешь против, если я пришлю тебе более подходящий наряд?

Лилиан нахмурилась и оглядела себя: ботинки из искусственной кожи с нелепыми бабочками, потертые джинсы, лонгслив с ярким принтом персонажа мультфильма… В окружении этих стен, этой мебели, всего этого места она и правда смотрелась странно. На мгновение замешкавшись, девочка кивнула.

В холле (Лилиан с сомнением воззрилась на паркет, которого вчера здесь тоже не заметила) они пошли в разные стороны: Лилиан не терпелось рухнуть в кровать, а Тиору нужно было дать поручения слугам. Уже начав подниматься по лестнице, Лилиан остановилась и оглянулась на деда: очевидный вопрос, почти похороненный под обилием новой информации, наконец всплыл на поверхность, отогнав сонливость. Почувствовав ее любопытство, Тиор прервал разговор с женщиной средних лет в черном платье и со связкой ключей на цепочке – видимо, это был кто-то из старших слуг – и сделал несколько шагов ближе к лестнице. В руках он уже держал трость, с которой, очевидно, не расставался, и теперь упер ее в пол, с полуулыбкой смотря на девочку.

– Кто мы?

Она кивнула. Тиор склонил голову в шутливо-торжественном поклоне:

– Мы – вороны. Высокий Дом Базаард.

Последующие дни для Лилиан смешались. Она вряд ли смогла бы сказать точно, когда в ее комнате каменный пол сменился паркетом (скорее всего, тогда же, когда и в библиотеке) и когда на нем появился огромный пушистый ковер цвета сочной зелени, на котором она полюбила валяться, читая или делая записи. Зато Лилиан с уверенностью могла сказать, что когда вечером первого дня поднялась в спальню и рухнула на кровать, то потолок находился гораздо ближе и был белее и скучнее. Во всяком случае, она наверняка запомнила бы спускающуюся на толстой цепи медную люстру с изогнутыми рожками, рядом с каждым из которых замерла фигурка озорного фавна. Круглое витражное окно, появившееся под самым потолком на второй день после ее приезда, сначала было совсем маленьким и выглядело каким-то робким. Но проникающий через него солнечный свет окрашивал пол в яркие задорные пятна, и Лилиан провела не один час, осознавая перемены в своей жизни и думая об их последствиях, пока по ее рукам, ногам и лицу скользили красные, зеленые и фиолетовые прямоугольники. Это место – подушка на низком широком подоконнике – быстро стало ее любимым, и она часто устраивалась там, смотря на огромный парк Марака. При таком внимании можно было не удивляться, что со временем потолок унесся куда-то в невероятную высь, укрывшись деревянными панелями с широкими балками, а витраж в окне разросся до размеров круглого стола короля Артура. Набор цветных стеклышек в нем менялся, то просто светясь яркими красками, то собираясь в какие-нибудь незатейливые картины, которые, однако, надолго не задерживались.

Стены, прежде безликие, со временем покрылись уютными обоями глубокого синего цвета с едва заметным узором. Кровать опустилась на низкие ножки, но саму ее вместе с пухленькой прикроватной тумбочкой приподнимал над полом высокий и просторный подиум, по всей площади укрытый разросшимся кроватным балдахином. Комната старалась стать для Лилиан убежищем, уютным уголком, в который она бы возвращалась с радостью, и девочка платила ей тем же, то и дело поглаживая то стены, то откос у окна, то подоконник. Появившуюся на прикроватном столике лампу со стеклянным зеленым абажуром и медной цепочкой для включения Лилиан восприняла как личный подарок и залог добрых отношений.

Ей приходилось усваивать массу информации, и что-то неминуемо улетучивалось из головы. Тиор с обстоятельностью университетского лектора рассказывал о быте хеску, а Лилиан пыталась запоминать, в какой-то момент сдавшись и начав делать записи. Она узнала, что, хоть все хеску и стараются сохранять нейтралитет, на самом деле все намного сложнее, и кланы окутывает паутина политических интриг, выражающихся в раздорах или заключенных союзах. Тиор также упомянул Игру – сложную систему отношений между Высокими Домами, которую контролирует Совет, но, когда Лилиан с интересом подняла на него взгляд, наконец услышав знакомое слово, дед отмахнулся: «Об этом потом, это сложно».

Порой Тиор рассказывал более простые для понимания вещи: как хеску, совершающие регулярные вылазки в мир людей, перенимали у них некоторые обычаи и культуру. Например, традицию записывать свою историю или устраивать балы – часть из них, отмечающая начало каждого полугодия, являлась официальным мероприятием под контролем Совета. Некоторые же понятия прижились с ошибкой: все мужчины-хеску носили одинакового фасона пиджаки с коротким воротником-стойкой, впечатлившись какой-то человеческой военной формой, но упорно называли их сюртуками. С легкой усмешкой Тиор признался, что, несмотря на скрытность, люди каким-то образом узнали о существах, умеющих менять человеческий облик на животный, и так появились легенды об оборотнях – в истинном облике хеску превышали размерами своих бессловесных собратьев примерно в два раза и потому заметно отличались от них, немало пугая людей. Но особенно Лилиан удивилась, когда Тиор обмолвился, что Ниру, их домоправительница, долго боялась автомобилей.

Они вновь, как и всегда, сидели в библиотеке, ставшей их постоянной обителью, и потягивали холодную пину, пока свет солнца, падающего на их лица и руки, становился из золотого янтарным. Слушая деда, Лилиан непонимающе нахмурилась на этой фразе, отправив ему скомканный импульс удивления и быстро нацарапав на клочке бумаги, которую всегда держала под рукой: «В смысле?»

– Это было лет сто пятьдесят назад, и Ниру заявила, что она слишком стара для таких нововведений. – Тиор ухмыльнулся, вспоминая категоричность служанки. И наткнулся на ошарашенный взгляд Лилиан, которая замерла с приоткрытым ртом, глядя на деда во все глаза. Удивленный вид внучки заставил его коротко хохотнуть, тут же скрыв смех за кашлем. Быстро взяв себя в руки, он пояснил: – Мы живем несколько дольше людей…

Лилиан отчаянно жестикулировала, всем своим видом демонстрируя нетерпение, отразившееся и в ее таэбу, гудящем, словно рой пчел. Тиор как мог непринужденно начал массировать висок.

– Для меня это слишком естественно, чтобы обращать внимание.

Он качнул головой, укоряя сам себя за невнимательность. Как всегда в минуты задумчивости, рука его легла на серебряный череп ворона, и трость начала медленно покачиваться туда-сюда, словно метроном, в такт мыслям.

– Мы взрослеем, как люди, но после двадцати лет наше старение резко затормаживается, и молодость заканчивается где-то в районе ста лет. – Тиор на пару секунд замолчал, взгляд его стал задумчивым, будто мысленно он вернулся в годы собственной юности. – В среднем мы живем лет до трехсот, но, как и у людей, у нас бывают и долгожители. Словом, ты вряд ли отличишь тридцатилетнего хеску от пятидесятилетнего. – Он вновь перевел взгляд на внучку, которая так и слушала его, удивленно вскинув брови. – Насколько мне известно, полукровки живут примерно столько же, если уж наша кровь взяла в них верх.

Лилиан облегченно выдохнула и откинулась на низкую спинку скамьи, осознавая предстоящую ей жизнь длиной в три столетия, но тут же подозрительно прищурилась, и Тиор усмехнулся, верно истолковав ее взгляд:

– Мне около двухсот пятидесяти. Я не слишком внимателен к датам.

Лилиан много времени проводила в библиотеке, перечитывая сделанные записи и пытаясь принять открывшийся ей удивительный мир. Глядя на облаченного во все черное деда, она легко могла сопоставить его с обликом ворона, но мысль, что ее собственная мать была крылата, никак не укладывалась в голове. Лилиан с любопытством наблюдала за слугами, набранными из Младших семей, надеясь поймать момент, когда кто-то из них примет истинный облик, но пока что этого не происходило. Она легко отучилась от мяса – его употребляли лишь хищные кланы и только у себя дома, вдали от посторонних глаз, – и так же легко рассталась с мобильным телефоном, уяснив, что на территории твердынь не работает электроника.

Лилиан была приятно удивлена, узнав, что положение Высокого Дома – не пустые регалии, а настоящий статус, и с некоторым опозданием поняла, что Тиор, ведущий с ней долгие беседы, ее дед, в чьих печальных глазах порой проскальзывала искра веселья, – Владыка клана, пользующийся у воронов непререкаемым авторитетом и уважением.

Лилиан с головой окунулась в новую жизнь, которую она, казалось, не столько узнавала, сколько вспоминала. Все в этом новом мире ощущалось правильным, естественным и постепенно становилось привычным. Просыпаясь каждое утро, она кидала взгляд на витраж под потолком, гадая, в какую картину он сложился сегодня. Затем спешила вниз, в библиотеку, скользя рукой по теплым перилам лестницы, где ее уже ждал простой завтрак – кувшин пины и какая-нибудь выпечка, в приготовлении которой Тоори, кухарка Марака, не знала себе равных. Там, вдыхая тягучий и сладкий аромат пины и хрустя свежей булочкой с невиданной в мире людей начинкой, Лилиан просматривала сделанные накануне записи или искала информацию в старинных фолиантах, стоящих на подворачивающихся нужным боком полках.

Она бродила по комнате, ступая в теплые прямоугольники света – каким-то неведомым образом солнце всегда светило в окно библиотеки, – вдыхала запах старой бумаги и дерева, поглаживала полки и стены.

К середине дня Тиор освобождался от своих дел, и они вместе обедали, совмещая трапезу с очередным уроком. Наколов на вилку печеный перец или помидор, Лилиан что-то торопливо добавляла в свои заметки, которые становились все более объемными.

Так протекали дни, и Лилиан уже не могла представить, что когда-то Марак был ей чужим. Темный снаружи, он оказался невероятно уютным внутри: с изменчивой высотой потолков, многочисленными коридорами, изгибающимися под разными углами, и лестницами с широкими ступенями, на которых было так удобно сидеть. Хотя библиотека оставалась любимым местом Лилиан во всем замке, она свободно бродила по всем этажам, подмечая происходящие с твердыней мелкие, но значимые перемены: здесь стену укрыл гобелен, которого не было еще вчера, а тут появились дополнительные светильники, раз она полюбила там читать. Постепенно расширялись окна, пропуская внутрь больше света, и в золотистых лучах танцевали пылинки, а из служебных помещений слышались повеселевшие голоса прислуги.

За обилием информации потихоньку притуплялась боль от потери родителей. Вначале Лилиан часто ловила себя на мысли: «Надо показать маме», и осознание невозможности сделать это выступало горечью на языке, сдавливало горло. Но молчаливое тепло дома, внимание Тиора и искренняя забота слуг, принявших Лилиан почти с восторгом, делали ее горе не таким невыносимым, притупляя его острые углы. Постепенно, шаг за шагом, день за днем, ужас потери отступал, и зияющая в груди дыра от гибели родителей заполнялась новыми впечатлениями и людьми.

К тому же дом сделал Лилиан подарок.

Это произошло вечером того дня, когда у них с Тиором состоялся первый важный разговор. Изнуренная новыми впечатлениями и попытками освоить таэбу, Лилиан заснула у себя в комнате, скинув одежду на стул и рухнув в кровать. Когда она проснулась, за огромным окном сгустились сумерки и влажный ночной воздух заполнил спальню, проникнув внутрь через приоткрытую створку (каждый день какой-нибудь элемент витража оказывался обустроен поворотным механизмом и выполнял функцию форточки; оставалось только узнать, который это будет сегодня).

Лилиан зевнула, с трудом оторвав от подушки ватную голову, в которой кланы смешались с племенами. Ей казалось, что еще одно слово деда – и мозг ее просто треснет. Потянувшись, Лилиан села и обнаружила разложенную на кресле новую одежду, а ее собственная исчезла, включая обувь. На полу теперь стояли мягкие вышитые тапочки на тонкой подошве, а на резной спинке стула с закругленными подлокотниками была аккуратно повешена тонкая черная туника с зауженными укороченными рукавами, разрезами по бокам и скромной, но изысканной фиолетово-золотой вышивкой у ворота. На сиденье обнаружились черные же узкие штаны чуть ниже колена из какого-то материала, напоминающего шелк, который приятно холодил кожу. По высокому поясу и боковой части штанин вилась та же вышивка, что и на тунике.

Завороженная, Лилиан стремительно переоделась и подбежала к высокому платяному шкафу, между дверец которого тускло поблескивало зеркало.

Лилиан едва узнала себя. Она слышала, что одежда меняет людей, но никогда еще у нее не было возможности убедиться в этом самой. Из серебристого прямоугольника на нее смотрела совершенно другая девочка. Да, все те же каштановые волосы, все те же разноцветные глаза, но в этом наряде она не выглядела несмышленым ребенком, Лилиан Томпсон, учащейся в школе для детей с ограниченными возможностями. Нет, перед ней стоял кто-то сильный, кто-то, принадлежащий к удивительному миру двусущных хеску.

Лилиан Томпсон больше не было.

Она сорвалась с места в простом порыве показаться в обновках маме – и тут же споткнулась, замерев, остановившись.

Некому показываться.

Медленно Лилиан осела на ковер, сжалась в комок и разрыдалась, вжавшись лицом в ладони. Не сдерживаясь, не пытаясь взять себя в руки. Она наконец-то была одна и могла позволить себе осознать всю глубину своей утраты. Лилиан плакала и плакала, пока слезы не утихли сами собой, пока боль – разрывающее внутренности лезвие – не превратилась в тупо ноющий синяк на сердце.

Прерывисто выдохнув, Лилиан встала и побрела в ванную – царство белого мрамора и меди, как она успела убедиться с утра.

На краю стоящей на львиных лапах ванны что-то лежало. Лилиан подошла ближе и протянула руку – книга. Старая, если не сказать старинная, раритетное издание сказок братьев Гримм. Темная кожаная обложка, детальный рисунок, похоже раскрашенный вручную, медные уголки на краях – от красоты книги у Лилиан захватило дух. Взяв ее в руки и присев на край ванны, она начала медленно перелистывать плотные желтоватые страницы, пока не добралась до конца. И вздрогнула. На обороте, у обложки, виднелась сделанная карандашом надпись: «Собственность Джабел Базаард». Шмыгнув носом, Лилиан осторожно коснулась букв кончиками пальцев. Почерк казался подростковым – округлые буквы выведены старательно, да и не станет ни один взрослый человек ставить столько завитушек у имени. Видимо, Джабел тогда уже начала общаться с человеческими детьми (Тиор вкратце изложил Лилиан историю ее появления на свет и любви матери к человеческому миру) и переняла у девочек-ровесниц привычку подписывать книжки.

Вопреки собственным ожиданиям, Лилиан улыбнулась, чувствуя, как болящий внутри комок чуть разжимается под волной тепла. У нее появилось что-то от мамы – и не от той, которую она знала, Джулии, которая, как Лилиан теперь понимала, была не совсем настоящей собой, а от Джабел, девочки-хеску, такой же, как она сама.

Прижав книгу к груди, Лилиан медленно вышла из ванной, погладив косяк и мысленно прошептав дому: «Спасибо».

Когда она наконец спустилась в холл, пожилая служанка при виде нее тихо ахнула, а Тиор удовлетворенно кивнул и чуть улыбнулся: «Выглядишь как настоящая хеску. У нас все детеныши так одеваются».

Ночь укрыла Марак. Замок спит, огромный, будто сонный дракон. Потухли огни в последних окнах на этажах прислуги; погасла настольная лампа в комнате Лилиан, свернувшейся в комочек, убаюканной уютом дома и ощущением нужности и защищенности.

Глубокая синева залила небо, на котором густо рассыпались бриллианты звезд, почти полная луна подсвечивает летящие облака, то и дело закрывающие ее перистой тенью.

Тиор спускается в парк, вдыхая ночной воздух – острый, свежий, сладкий, – и смотрит вправо, где рядом с чернеющими в ночи силуэтами вечно готовых к бою сатиров замер еще один, более высокий и узкий.

Он стоит, засунув руки в карманы и подставив лицо лунному свету, серебрящему волосы, эполетами стекающему по черной ткани сюртука.

Тиор ждет пару секунд, давая гостю возможность насладиться окружающим миром, который даже в ночной темноте куда многообразнее в оттенках, чем тот, другой.

Гравий дорожки тихо шуршит под ногами Тиора, когда он медленно подходит, привычным движением упирая в землю трость и складывая на ней руки.

– Тито?

Тот оборачивается не сразу, через мгновение – почти дерзость, если учитывать, что о приближении Тиора он знал с самого начала, – но склоняет голову и прикладывает кулак к груди с искренним почтением.

– Ша-Базаард.

– Не ожидал тебя здесь увидеть. – Тиор чуть приподнимает брови, выражая недоумение.

– Восприму это как комплимент. – На лице, умеющем становиться обманчиво-простодушным, вспыхивает озорная улыбка. Оба знают, что Тиор почувствует пересечение границы миров, и потому визит не останется незамеченным.

Тиор едва заметно хмыкает:

– Не дай мне пожалеть о выданном тебе приглашении – это необходимость, а не привилегия, особенно теперь.

– Теперь – из-за нее?

Из голоса исчезает всякая веселость, из позы – обманчивая расслабленность. Налетевший ветер дергает полу черного сюртука с серебристой оторочкой, и Тиора оглушает разлившийся в воздухе запах соли и дождя. Он медленно вдыхает, не опуская взгляда и чувствуя, как сердце пропускает удар.

– Ша-Базаард, вы когда-нибудь замечали, как разносится звук по туманам?

Вопрос звучит почти безмятежно, но Тиор сильнее вдавливает трость в землю: они оба знают, что туманы безмолвны как могила.

– И как же?

– Очень быстро. На одном этаже шепнешь – на другом слышно.

Тиор невольно косится на дом, замерший рядом, как дремлющий у ног хозяина пес, – даже не оборачивается полностью, а лишь чуть дергает головой в сторону темных окон, но этого достаточно.

– И как же зовут мою будущую госпожу? – Тень усмешки могла бы выглядеть дерзкой, но оказывается усталой.

Тиор вспоминает девочку с растрепанными косичками и покрасневшими глазами, стоящую в пятне солнечного света посреди библиотеки.

– Ее человеческое имя ничего тебе не скажет. А нашего она еще не имеет.

– Не имеет…

Фраза свинцовой тяжестью повисает в воздухе. Тишину наполняет лишь шелест кленов, черными стражами застывших вдоль дороги.

– Как жаль. Ведь за каждым хеску стоит его род. Только люди живут сами по себе… – Слова падают в ночь медленно, весомо, и прямой взгляд наполняет их тяжестью истинного смысла. – Но кого заботит, что там происходит с людьми, правда?

Тиор кивает, крепче сжимая в руке трость, скользя пальцами по серебру клюва. Прохладный ветер вдруг кажется ему совсем холодным, сладость ночных цветов выжжена горечью соли и дождя.

– Не думал, что у тебя самый острый в туманах слух, – наконец произносит он.

– Никто не думал. – И снова тщательно отыгранная безмятежность скрывает двойное дно каждого слова. – В частности, те, кто считает меня и вовсе глухим.

Тиор снова кивает, неожиданно резко ощущая и нависающую громаду замка рядом, и неохватность земли под ногами.

Несколько секунд он стоит не шевелясь, уподобившись недвижимым статуям у входа. Тяжело вздохнув, вновь поднимает устремленный было к лесу взгляд на нежданного ночного гостя.

– Почему ты пришел? Почему ты?

Тито пожимает плечами, оглядывается на луну, ласково заливающую серебром его силуэт.

– Помню я один день. Дождь лил как из ведра…

Тиор тоже помнит: несвойственная Мараку непогода, сырость, пробравшаяся в зал с тускло горящими свечами, – и долговязый мальчишка, приносящий клятву верности своему Владыке.

Он позволяет уголкам губ чуть дрогнуть, поднимаясь. Делает глубокий вдох, ощущая убаюкивающие объятия ластящегося ветра. Так мало времени, так много забот.

Он кивает Тито, отпуская его, и тот уже готов скрыться в тени леса, но в последний момент все-таки оглядывается:

– Туманы ищут тебя, Владыка.

Слова разливаются в напоенном сладостью воздухе, эхом отражаются от стен замка, камнями ложатся на сердце Тиора. Он не оборачивается, прекрасно все понимая, и исчезает в черных стенах твердыни.

Небо над Мараком – бархат с россыпью звезд. Шумят многовековые клены, ветер пригибает к земле траву. Спит замок, укутанный теплой дремой, спят его обитатели…

Ночь.

Тиор сидел в своем кабинете, по которому поздний вечер разлил синие тени. Мерно тикали резные напольные часы, на которые Владыка воронов периодически бросал хмурый взгляд.

Это был длинный и непростой день. Утром, все еще озабоченный ночной встречей, Тиор отложил свои дела, чтобы поговорить с Лилиан, – время поджимало, и для представления в Совете девочке было нужно другое имя, не человеческое. По мере того как он говорил, лицо внучки становилось все более хмурым – очередные перемены, – и под конец в его таэбу колючкой вонзилось ее раздражение, смешанное с усталой злостью.

Тиору было искренне жаль девочку – на нее действительно много свалилось за короткий срок, но времени, как оказалось, у них было в разы меньше, чем он надеялся. Сам Тиор с удовольствием дал бы ей возможность отдохнуть, привыкнуть к новому окружению, насладиться теплом внимания слуг и (кто знает, вдруг?) его обществом, но они были заложниками большой политики, в которой взрослеть приходилось рано.

Чтобы как-то смягчить требование, Тиор предложил внучке подумать над именем Лиан, всего на один слог отличающемся от ее собственного. Он не мог не задаться вопросом, чем руководствовалась Джабел, выбирая человеческое имя для дочери: пыталась заглушить тоску по дому, хотя бы в звуках желая сохранить что-то знакомое уху, или же… предполагала, что однажды Лилиан столкнется с миром хеску? Без чар Признания она бы росла обычным ребенком, разве что была бы чуть здоровее остальных и прожила бы подольше – хеску практически не болеют до самой старости, и людские напасти вроде гриппа или насморка им неведомы.

Лилиан, услышав предложение, лишь хмуро кивнула и чиркнула на листе блокнота короткое: «Подумаю». Тиор не хотел на нее давить и поэтому до конца дня больше не поднимал эту тему. Полукровки никогда не становились Владыками, они даже не бывали наследниками клана – считаные единицы, попавшие в мир хеску, обычно принадлежали к Младшим семьям или оказывались плодами бурных гулянок молодых аристократов. Но не более. Лилиан же мгновенно заняла высокое положение, и ее ждала жизнь под пристальным взором всех Старших семей, Совета и других кланов.

– За тобой будут внимательно следить всю жизнь, ожидая, когда ты оступишься, – со вздохом предупредил Тиор в один из первых дней. – Все всегда будут помнить, что ты наполовину человек, но очень быстро забудут, что ты также наполовину хеску.

Лилиан тогда кивнула – она понимала, что существование ее в роли наследницы, а когда-нибудь и главы Дома и клана будет непростым, но это все равно было лучше, чем запустение ее человеческой жизни.

С тех пор прошло две недели, и Лилиан, очевидно уставшая, держалась, казалось, исключительно на собственном упрямстве.

Пару часов назад они поднялись по лестнице: она к себе в спальню, он – в кабинет. Глядя, как за худой спиной в черной тунике закрывается дверь, Тиор не позволял себе думать, насколько девочка похожа на Джабел.

Если быть честным, на внешнем облике сходство между детенышами и заканчивалось. Джабел была несколько легкомысленной, мало думающей о своем положении в клане, витающей в облаках, и решение уйти из дома стало едва ли не единственным ее серьезным поступком за всю жизнь.

Лилиан… оказалась другой. Тиор пока еще приглядывался к девочке, боясь тешить себя напрасными надеждами, но уже сейчас осторожно признавался самому себе, что его приятно удивляла ее твердость. Он знал, что по ночам она плакала, заново переживая гибель родителей, – ее клокочущая боль долетала до него, сотней иголок впиваясь в грудь, – но она справлялась. Столкнувшись с новым для себя миром, с неожиданными реалиями, она лишь кивнула и с головой погрузилась в изучение непривычных понятий. Не раз за это время Тиор видел ее каштановую макушку, склонившуюся над записями или пыльным фолиантом из библиотеки. Она послушно зубрила незнакомые слова, запоминала структуру общества хеску и не переставала испытывать почти благоговейную благодарность по отношению к Мараку – Тиор чувствовал ее разливающимся по ладоням и предплечьям теплом.

Только бы успеть.

Он не задумывался о том, какие чувства испытывает сам. Вначале им двигало лишь желание спасти клан, обеспечить ему будущее – в конце концов, если бы разговор шел лишь о нем самом, возможно, усталость, накопленная за эти десятки лет, взяла бы верх и Тиор просто уступил бы главенство одной из Старших вассальных семей. Но он отвечал за весь клан, в который входили не только аристократы, но и простые хеску: слуги, посыльные – и мирные жители, никогда не покидавшие внутреннего мира.

В самые черные дни Тиор не отказывал себе в мазохистском удовольствии рассчитать, какая семья сможет занять место Высокого Дома вместо Базаардов. По всему выходило, что это должны были бы стать Риттора – древний и достойный род, во главе которого стояла матриарх, шеру Марет. Она была умной и дальновидной женщиной, и Тиор полагал, что она бы даже обеспечила ему достойную старость, предоставив выбор, где жить, а не выгнав на все четыре стороны, но… У Тиора, как и у всех воронов, был острый слух, и порой до него долетал шепот слуг: шеру Риттора предпочитала сосредоточивать все внимание на своей семье и многочисленных отпрысках, мало заботясь о вассальных Младших семьях. Что уж говорить о прислуге.

Нет, со вздохом думал Тиор, все же правильное отношение к тем, кто слабее тебя, воспитывается поколениями и впитывается с кровью.

Это была еще одна деталь, которая радовала его в Лилиан: даже осознав собственный довольно высокий статус, она не зазналась. Девочка всегда была приветлива со слугами, стараясь улыбкой и теплым взглядом передать свою благодарность (она стеснялась практиковать с ними таэбу, считая, что у нее получается слишком плохо), и те быстро прониклись к ней искренней привязанностью.

В Мараке слишком давно было тихо, слишком давно стены дома окрасились в черный, отражая настроение живущих в нем. Век хеску долог, и большинство слуг еще помнили Джабел и Лимара маленькими. А потом – пропасть, потеря, тишина. Тиор знал, что они переживали не меньше него самого. Когда ушла Джабел, Ниру хоть и продолжала безукоризненно выполнять свои обязанности, глаза у нее еще долго были красными и припухшими от слез.

Лилиан будто вдохнула в Марак новую жизнь, и Тиор лишь надеялся, что сама она еще не поняла, насколько важно было ее появление для них.

И насколько нежелательно для других. Он не думал, что кто-то из Старших семей открыто попытается навредить тем или иным образом, но встреча с Тито заставила его иначе взглянуть на аристократию воронов. Угроза Высокому Дому расценивалась как измена, и Тиор с горечью задумался: неужели кого-то настолько ослепила гордыня? А ведь были еще и другие кланы…

Намеки, звучащие между невинных фраз прошлой ночью, наполняли его сердце тревогой. Откуда во внутреннем мире узнали о появлении наследницы, можно было только догадываться – как говорили люди, и у стен есть уши. Тиор надеялся как можно дольше сохранять существование Лилиан в тайне – недаром он столько лет прилагал все мыслимые усилия, скрывая от посторонних глаз семью блудной дочери. Он надеялся подготовить девочку – не только обучить ее азам, но и дать время проникнуться духом хеску – и лишь потом представлять Совету, уже не опасаясь, что человеческая составляющая еще будет слишком сильна в Лилиан.

По всему выходило, что времени нет.

Он и сам должен был понимать: пока девочка не представлена Совету, пока официально не получила родового имени, она остается человеком. А человеческие жизни мало что значат для хеску. Почему же он не задумался об этом вовремя? Расслабился, обрадованный своей неожиданной «находкой»? Или… теряет хватку?

Тиор мог бы предположить, что, наконец оказавшись рядом с кем-то близким ему по крови, с кем-то, смотрящим на мир вокруг и на него самого широко распахнутыми от удивления глазами – пусть и разноцветными, – он ненадолго забылся, отдавшись мягкому теплу зарождающейся привязанности, – если бы не был Тиором Базаардом.

Вздохнув, он потянулся за пергаментом и фамильными фиолетовыми чернилами – ему предстояло составить не самое простое письмо в Совет.

Ведя пером по песочного цвета пергаменту, он вдруг заметил, что в кабинете стало несколько светлее, чем обычно: на его тяжелом широком столе появилась медная лампа с зеленым стеклянным абажуром. От основания вверх тянулись кокетливо изогнувшиеся опоры-ветви, и вся целиком она напоминала формой молодой клен.

В его кабинете, в его обители, сердце его присутствия в Мараке, так давно ничего не менялось…

Тиор провел пальцем по изящной ветке, поддел ногтем миниатюрный листик у основания и хмыкнул.

Писать как будто бы стало чуточку проще.

Ночью начался дождь. Тугие тяжелые капли били по земле, по закрывшимся на ночь бутонам цветов, по листьям деревьев, заставляя их кроны трепетать словно от страха. Воздух наполнился свежестью и тоской, сладостным обещанием чуда и опасностью, что таит ночная тьма.

Тиор с наслаждением вдохнул, подставляя лицо брызгам разбивающихся о карниз капель, и медленно развел руки в стороны, отдаваясь в объятия ветра. Он стоял на улице перед домом – ворон у входа распростер над ним свои крылья, сатиры замерли безмолвными стражами с двух сторон.

Запах дождя и соли…

Тиор быстро открыл глаза и опустил руки, привычно сложив их на серебряном черепе ворона, – по мокрой траве к нему, словно скользя между каплями, двигалась невысокая коренастая фигура в накинутом на плечи черном плаще. Шел вновь прибывший без подобострастной торопливости, но все же достаточно споро, чтобы через несколько секунд оказаться рядом и склониться в коротком поклоне, приложив руку к сердцу.

– Владыка Базаард.

– Олия, – губы Тиора тронула искренняя, хоть и короткая улыбка, – рад тебя видеть. Какая ночь!

– Воистину. – Олия, мужчина на вид лет сорока пяти, с зачесанными назад черными вьющимися волосами, в которых уже начали проглядывать нити седины, встал рядом с Тиором и поднял голову, изучая темное бескрайнее небо.

Некоторое время они молчали, наслаждаясь разлившимися в воздухе ароматами мокрой земли, потревоженных дождем цветов и еще чего-то неуловимого, что ощущается только ночью. Олия с торжественной радостью оглядывал черную громаду шуршащего на ветру леса перед замком, с затаенным трепетом смотрел на охраняющие дорогу клены-исполины, чья могучая крона почти полностью сохранила сухой подъездную дорожку, с немым уважением разглядывал воинственных сатиров, с чьих топоров срывались к земле капли влаги.

Марак не принадлежал к одному только роду Базаард, хоть сейчас и подчинялся их воле, он был оплотом клана воронов, и Олия с нескрываемой гордостью смотрел на лес и замок.

– Я думал встретить тебя в кабинете, – прервал молчание Тиор, – но не смог устоять перед таким искушением.

Капли дождя неслись к земле, на долю секунды вспыхивая в свете фонарей у входа в замок, мерно стучали по крыльям ворона над дверью.

Олия задумчиво кивнул, глядя на носки своих сапог, стремительно покрывающихся влагой, а потом, покосившись на сюзерена, осторожно спросил:

– Скучаешь по дому?

Тиор вздохнул. Будь это кто угодно другой, такой вопрос был бы непозволительной дерзостью, не просто недопустимой для слуги, разговаривающего с господином, но нарушающей все правила этикета. Но Тиор знал Олию Мутакару много десятков лет и доверял практически как самому себе. Наверное, он был одним из немногих, кого Тиор мог бы назвать другом. В отличие от большинства приближенных к Базаардам, Олия не имел высокого происхождения, будучи выходцем из Младшей семьи. Но сообразительность, ум и верность, а также немногословность и умение не задавать лишних вопросов быстро вознесли его на вершину внутриклановой иерархии, сделав сначала управляющим внутренней части Марака, а потом и номтеру – советником Владыки клана. Узкий серебряный браслет, жестко охватывающий левое запястье – знак его высокого положения, – тускло блеснул, выглядывая из-под белого рукава рубашки, когда он засунул руки в карманы, все не сводя с Тиора взгляда в ожидании ответа.

Ветер играл полой его плаща, откидывая в сторону шелковистую непромокаемую ткань и обнажая широкий пояс, за которым поблескивала рукоять кинжала.

Тиор прищурился, поднял лицо к небу, вглядываясь в далекие звезды.

– Как Сат-Нарем? – спросил он вместо ответа. На названии родного города губы обожгло горечью.

Олия коротко фыркнул.

– Как и пятьдесят лет назад. Как и двести пятьдесят – задыхается.

– Кажется, тебя это нисколько не беспокоит. – Тиор обернулся к другу, чуть нахмурившись. Тот снова фыркнул. Несмотря на почтенный даже для хеску возраст, он сохранил некоторую ребячливость в поведении, которая, впрочем, в сложных ситуациях бесследно исчезала.

– Просто я там живу, шами. – Олия специально ввернул неформальное обращение к мужской части аристократии, желая напомнить, что он старый друг, а не враг и его в предательстве подозревать точно не нужно. – А ты нет. Когда ты последний раз видел туманы? Лет сто назад?

– Сто двадцать шесть, – глухо откликнулся Тиор, невольно сжимая пальцы на серебряном вороньем черепе. Невозможность вернуться в Сат-Нарем давалась ему тяжело не только физически, она могильной плитой вины лежала на его плечах каждый день. Большая часть его клана жила во внутреннем мире, и, хотя Тиор был в курсе их забот и тревог, оставаясь главой воронов не только на словах, но и на деле, он чувствовал себя предателем.

– Вот видишь, – прервал его тяжелые мысли Олия. – А я оттуда выхожу раз во… во сколько лет, шами! Когда живешь в аду, – он тоже вздохнул, мгновенно посерьезнев, и морщины на его добром смуглом лице проступили явственнее, – то просто там живешь. А то все письма да письма… Нет, правда, – продолжил он через мгновение прежним веселым тоном, – когда ты призывал меня прошлый раз, Владыка?

Тиор поднял на него красноречивый взгляд.

– Десять лет назад.

Олия мгновенно притих и съежился, поняв, что сморозил глупость: просто так его никогда не вызывали, слишком много сил требовало поддержание перехода, и предыдущий раз он был здесь, когда Дом лишился наследника, – в день смерти Лимара.

Повисла вязкая, тяжелая тишина. Олия мысленно обругал себя последними словами: конечно, он знал, что у Дома появилась наследница, но это не значило, что Владыка перестал переживать из-за гибели сына. Обоих своих детей.

– Мне… – Олия замялся, пытаясь подобрать нужные слова, но они не находились, как тогда, так и сейчас. – Мне правда очень жаль, шамари.

Чувствуя, что слов недостаточно, он неуклюже попытался собрать импульс таэбу из раскаяния, поддержки, ободрения и преданности. Как и все, за редким исключением, представители Младших семей, Олия плохо владел навыком мысленной речи, ограничиваясь лишь передачей эмоций, да и та давалась ему с трудом, и его импульс получился неловким, угловатым и неуклюжим, но сама попытка заставила Тиора, ощутившего ее смущенным тычком, напоминающим ткнувшийся в ладонь собачий нос, смягчиться. Он повернулся к своему советнику – уголки губ приподнялись в невеселой улыбке, пустив по лицу сеточку морщин.

– Я знаю, друг мой, знаю. – Он положил руку на плечо Олии, обтянутое мокрым плащом. Тускло сверкнул камень в перстне. – Пойдем внутрь?

Номтеру едва заметно облегченно выдохнул и кивнул.

Олия Мутакара был искренне предан своему Владыке. Не слепой преданностью фанатика и не пылкой верностью юнца, готового пойти на смерть ради патриарха, но спокойной преданностью, идущей от сердца и разума и укрепленной уважением. Он знал Тиора всю свою жизнь, но никогда не забывал, что это не равнялось всей жизни Владыки, который был старше его на восемьдесят с лишним лет. Они вместе прожили пору зрелости и силы, узнавали друг друга и вместе работали, а теперь вместе старились, как все хеску неторопливо и тревожно.

Замок встретил Олию как старого друга: в холле потеплело, в воздухе едва различимо проступил аромат нагретых солнцем листьев и смолы, который номтеру так любил.

Сбросив с плеч плащ и перекинув его через руку, Олия огляделся, благодарно погладив стену рядом с дверью, и тут же удивленно приподнял брови:

– Витраж? Что-то не припомню его!

– Дом вырастил для нее. – Тиор стряхнул с рукавов капли дождя и с нескрываемой тревогой взглянул на своего гостя. – В ее спальне еще один.

Олия тихо присвистнул.

– Щербатая луна, ничего себе! Как-то… быстро.

Тиор вздохнул:

– Именно. Об этом я и хотел с тобой поговорить. И не только об этом.

Они прошли вглубь холла, миновали галерею (Олия с грустью взглянул на два крайних портрета, верхнюю часть которых теперь покрывала черная краска) и повернули к лестнице.

Замок формировался не как дворец, а как крепость, поэтому ему были чужды широкие проходы и парадные лестницы с обтянутыми бархатом ступенями. Он весь состоял из закоулков, уютных и укромных для тех, кто в нем жил, и непонятных и путаных для тех, кто приходил незваным гостем.

Когда они миновали каменную часть лестницы и перешли к деревянным ступеням, ведущим на третий этаж, Тиор попросил Олию ступать тише, чтобы не разбудить Лилиан – советник привык шагать размашисто и не скрывать своего появления, – чем заслужил еще один удивленный взгляд, оставленный, впрочем, без внимания.

За долгие, действительно долгие, годы Олия неплохо изучил характер своего сюзерена, и теперь новость, что Владыка поселил детеныша так близко к своему кабинету, в котором проводил времени куда больше, чем в спальне, многое сказала номтеру. Мысль, что Тиор успел привязаться к девочке, Олия отмел почти сразу. Оставался вариант стратегического хода и желание держать ее поближе к себе – похоже, Владыка воронов и правда очень многое на нее поставил.

Дверь кабинета отворилась бесшумно, впуская мужчин внутрь. Привычно пристраивая плащ на стоящую в углу рогатую вешалку, Олия быстро окинул комнату взглядом, подмечая перемены: потолок стал выше, стены сменили цвет на синий, мебель стала чуть изящнее и светлее. Окно слева от массивного стола (хоть что-то осталось прежним!) до половины укрывала бархатная гардина, как раньше, но само оно заметно превышало в размерах узкую бойницу с мутными стеклами, которую он видел в прошлый раз.

Да, дом определенно реагировал на появление девочки. Или… сам Тиор? Олия знал, что изменения в твердыне отражают не только ситуацию в клане, но и во многом эмоциональное состояние главы Дома, однако в тонкостях этих отношений не разбирался.

Он бросил на Владыку короткий взгляд – тот просматривал бумаги на столе, ожидая, пока гость расположится, и выглядел таким же сдержанным и собранным, как и раньше. Как и всегда.

– Давай без церемоний. – Тиор оторвался от записей. – Бери стул и садись ближе. Разговор будет долгим.

Подхватив низкий стул с округлой спинкой и изогнутыми ножками (не то что прежние тяжелые и жесткие конструкции), Олия послушно устроился по другую сторону стола, закинув ногу на ногу.

Тиор опустился в кресло напротив – Олия невольно отметил, что и оно изменилось, из простого предмета мебели превратившись в произведение искусства с высокой резной спинкой и широкими подлокотниками.

– Я отправил прошение в Совет, – коротко сообщил Тиор, выуживая из стопки бумаг на столе черновик обращения и передавая его Олии.

Если бы тот не сидел, подперев подбородок ладонью, то, вероятно, открыл бы рот от удивления.

– Так скоро?! – От шока он даже сел прямее, растеряв былую шутовскую вольготность.

Тиор коротко кивнул.

– Выяснилось, что стоит поторопиться.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет, ловко держа на руке поднос с кувшином, двумя пиалами и тарелкой пирожков, вошла Ниру. Вся фигура ее источала достоинство, узкие губы были чуть поджаты, а взгляд, быстро скользнувший по Олии, тут же вернулся к столу, на который она опустила поднос.

– Мой свет в твое сердце, Ниру, – ухмыльнулся Олия, глядя прямо на управляющую, пока она снимала с подноса и расставляла посуду.

Ноздри Ниру едва заметно дрогнули, выдавая раздражение: управляющие внешней и внутренней частями Марака на дух не переносили друг друга, считая она его – неотесанным выскочкой, а он ее – зазнайкой, променявшей родные туманы на тепленькое местечко. И хотя их отношения никоим образом не сказывались на работе, наблюдать за их стычками порой бывало забавно. Сейчас, например, Олия специально выбрал старинную форму приветствия, которую даже во внутреннем мире использовали дремучие старики с окраин Сат-Нарема.

Управляющая не удостоила его ни ответом, ни даже взглядом и, резко развернувшись, с молчаливого позволения Тиора, вышла.

– Видитесь раз в сто лет, – Тиор покачал головой, на правах хозяина разливая по пиалам пину, чем подчеркнул, как ценит Олию и как рад его видеть, – а грызетесь как щенки Тобу.

Олия благодарно склонил голову и принял пиалу, грея о ее мгновенно потеплевший бок замерзшие пальцы. Детеныши рода Тобу, Высокого Дома псовых, отличаясь неуемной энергией и вспыльчивым нравом, постоянно сцеплялись в мелких драках и потасовках и давно стали нарицательным понятием.

Отхлебнув из пиалы и в одно мгновение проглотив три пирожка (Тиор к своей порции, как всегда, едва притронулся), Олия вернулся к прерванному разговору.

– Я думал, ты представишь ее через полгода-год, – осторожно начал он, пытаясь облечь свои тревоги и сомнения в невинную форму. – Когда она освоится и узнает наш мир.

– Так и планировалось. – Тиор сложил сухие руки ладонь к ладони и опустил на них подбородок. – Но ситуация вносит коррективы.

Перестав жевать, Олия, прищурившись, вцепился взглядом во Владыку.

– Тебя о чем-то предупредили, – произнес он скорее утвердительно, чем вопросительно и, расценив молчание как положительный ответ, продолжил: – Но кто?

– Тот, от кого я этого совсем не ожидал. – Тиор коротко кивнул. – И это сказало мне, как дорого время.

Многие годы на высокой должности приучили Олию скрывать свои эмоции, и сейчас лишь чуть дрогнувшие густые брови выдали его удивление: тем, что Владыка не назвал имени даже своему советнику, и тем, что речь явно шла о ком-то из внутреннего мира. В голове Олии замелькали имена – кто мог оказаться настолько безрассуден, чтобы просто взять и сообщить Тиору Базаарду, что его детеныш в опасности?

Олия помолчал, обдумывая услышанное, и опустил глаза на текст послания Совету. Быстро пробежав взглядом ровные строки с сильным наклоном, он вновь не смог сдержать удивления: в письме, пестрящем установленными официальными формулировками, упоминалась просто наследница, без имени.

Тиор верно истолковал вопросительный взгляд своего номтеру и пояснил:

– Я попросил ее выбрать себе личное имя, она думает до завтра, сегодня слишком устала.

Олия резко распрямился и медленно выдохнул через ноздри. Попросил? Выбрать? Устала?! Этих слов по отношению к своим отпрыскам Тиор прежде не использовал никогда. Существовали интересы клана и Дома, обстоятельства, в которых надо было действовать, – никто не спрашивал согласия и не ждал решения.

От Тиора не укрылось скользнувшее по лицу советника выражение праведного гнева, глухим ударом отдавшееся в мыслях, – слабый в таэбу, Олия практически не мог контролировать трансляцию своих эмоций. Опустив подбородок на пальцы левой руки, Тиор устремил взгляд в окно – дождь никак не прекращался, и за стеклом все так же кружевными тенями колыхались кроны деревьев.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – проговорил он размеренно. – Что я слишком мягок с ней. Не отрицай. – Он качнул головой, прерывая начавшего было извиняться Олию. – У меня были другие дети, и я был с ними строг и суров. И что же. Старшие предпочли жить в Сат-Нареме, и со временем их забрал туман. Джабел покинула дом, выбрав человеческую долю. Лимар… погиб слишком рано. И я думаю, в этом есть моя вина.

На этот раз Олия даже не пытался скрыть изумления. Грустно посмотрев на него, Тиор вновь перевел взгляд на скользящие по стеклу капли.

– Он действовал в Игре в интересах Дома и клана. Я постоянно твердил ему, что это самое главное. В итоге он позабыл о собственной безопасности, ценил свою собственную жизнь ниже, чем положение Дома, и рисковал слишком сильно, не думая о последствиях, стремясь лишь достигнуть результата. И вот он, результат…

Тиор замолчал. Олия смотрел на сюзерена с благоговением и ужасом одновременно – тот впервые разговаривал с ним настолько откровенно, впервые поведал ему не только секреты клана, чего требовала должность номтеру, но и свои тревоги и свою давнюю боль. Олия со страхом увидел в Тиоре не только Владыку, патриарха семьи и главу клана, но и осиротевшего отца, потерявшего всех своих детенышей.

Сам Олия семьей так и не обзавелся. Сначала понимал, что не сможет ее обеспечить, потом рвался вперед, прогрызая себе путь наверх, затем был слишком занят делами клана… А потом стало поздно. И хотя у хеску было принято заводить много детей и держаться за семью, о своем положении он не беспокоился: семья его была не настолько родовита, чтобы желать ее продолжения, а воронов в Сат-Нареме и без его вклада хватало.

И вот теперь он пытался понять то, что можно было только почувствовать.

– Так что не осуждай меня, Олия. – Тиор повернулся к своему советнику, и взгляд его черных глаз обжег, словно раскаленный уголь, напоминая, кто он. – Я не хочу потерять последнего детеныша рода Базаард.

Олия сглотнул и ссутулился, незаметно для самого себя вцепившись пальцами в край стола. Нет, не помягчел сердцем Владыка, не утратил прежней силы! Испуганный импульс таэбу вырвался сам собой, придя к Тиору ощущением слепой покорности.

Взгляд Владыки потеплел, и легкое ободрение коснулось сознания Олии. Он выдохнул, только сейчас заметив, что задержал дыхание, и сел ровнее.

– Какая, – он отхлебнул из пиалы, смачивая пересохшее горло, – какая она, шамари?

Он сомневался, что на его веку глава клана сменится, что ему придется общаться с новой ша-Базаард, но любопытство взяло верх. Олия почти не покидал внутренний мир, и девочка, воспитанная как человек, была для него диковинкой.

– Скоро увидишь. – Тиор улыбнулся одними губами. – Уверен, Совет не преминет воспользоваться ситуацией и устроить из этого слушания представление, так что мне нужны все, кто имеет хоть какой-то вес. И ты, конечно.

Последняя фраза разлилась по телу Олии торжествующим теплом, заискрилась в крови признанием важности его роли.

– Мои руки в твоей воле, – прошептал он и склонил голову, чувствуя, как сердце затапливает благодарность и гордость. – Что я могу сделать для тебя, Владыка?

Они говорили долго. Так долго, что высох плащ на вешалке, а кувшин с пиной опустел. Так долго, что прекратился дождь, а небо над дальними кленами из черного стало серым, готовясь принять рассвет.

Когда сумерки нового дня окутали Марак, Олия встал со стула и, попрощавшись с Тиором, покинул замок и этот мир, вернувшись в Сат-Нарем.

А Тиор, задумчиво приложив длинный палец к губам, остановился перед книжными полками, скользя взглядом по тисненым названиям на корешках. Одним из самых ценных качеств Олии являлось умение задавать правильные вопросы. На которые у Тиора пока что не было ответов.

Твердыня клана сов называлась Оухшикаф и находилась где-то в человеческом мире.

Примерные координаты остальных одиннадцати твердынь не являлись тайной, хоть сами они и были скрыты от людских глаз: лисы, например, обосновались в Ирландии, журавли в Азии, оплот клана псовых стоило искать во Франции, – однако, где во внешнем мире обитал Совет, а вместе с ним и весь клан сов, не знал никто, кроме них самих.

К Оухшикафу от каждой твердыни вела зачарованная дорога, такая же, что соединяла все остальные кланы, позволяя им преодолевать сотни и даже тысячи километров человеческих территорий за несколько десятков минут.

Оухшикаф, окруженный густым сосновым лесом, стоял на берегу безымянного моря, неизменно тревожно накатывающего серо-синие волны на галечный берег, и являл собой величественное строение небывалых размеров. Огромное медно-коричневое треугольное здание тянулось в небо тремя конусами широких башен-вершин; массивные строгие двери обрамляли белые столпы колонн, широкие незастекленные окна, лишенные каких бы то ни было драпировок, поясом охватывали башни, смотря на все стороны света.

Оплот клана сов с трудом можно было назвать даже замком, это был настоящий дворец – дворец строгости и сдержанности.

Сами по себе, по сравнению с остальными кланами, совы были достаточно немногочисленны – все их общее количество едва ли насчитывало несколько сотен. Заняв главенствующее положение в обществе хеску, совы официально отреклись от единой структуры, принятой в остальных кланах: они упразднили понятия Высокого Дома и вассальных семей, выбрав от каждого входящего в клан рода достойнейшего, по их мнению, представителя. Двенадцать Мудрейших теперь принимали решения, образовав Совет, а остальных собратьев оставив заниматься организационными делами. Совы также вышли из племени крылатых, хоть и продолжали номинально к нему относиться, разорвали все союзы и усмирили раздоры.

Они заняли максимально нейтральную позицию, о чем несколько раз сообщили достаточно недвусмысленно, покарав сначала собратьев по племени, а затем и бывших союзников. Впрочем, оба раза справедливо.

Но самое главное – именно совы учредили Игру.

Хеску, подверженные жажде захвата новых территорий, категорически не умеющие долго (а с учетом продолжительности их жизни, действительно долго) жить в мире, склонные к распрям и кровопролитию, чуть не положили конец сами себе, то и дело схлестываясь в отчаянных и жестоких боях, пытаясь доказать превосходство одного клана над другим. Это противостояние зародилось даже не сотни, а тысячи лет назад, когда хеску, зажатые и преследуемые туманом, слишком часто подчинялись своим животным инстинктам, требующим крови и доминирования.

Именно тогда Совет создал Игру: сложную смесь политики, интриг, шпионажа и узаконенного убийства. Правил было много, все они постепенно, с годами, обрастали подробностями и уточнениями, а некоторые отмирали, но основа оставалась неизменной: во избежание истребления любого клана в Игре принимали участие лишь члены правящего Дома – каждый, достигший возраста двадцати лет, – имея право сделать один «ход» против другого Дома. Никаких клыков и когтей, лишь человеческий облик, чтобы уравнять шансы, лишь ближний бой. С появлением у людей автоматического и огнестрельного оружия ввели запрет и на него, четко определив список ритуальных клинков.

Игра развернулась на столетия, Владыки кланов затаились, выстраивая многоуровневые планы, в которых осуществление каждого действия порой занимало годы, а то и десятки лет. Те же, кто не относился к Высоким Домам, со временем привыкли следить за ходом Игры, выбирая фаворитов, превознося победителей и делая ставки.

Жизнь во внутреннем мире стала спокойнее и безопаснее, случайные ссоры больше не приводили к кровопролитию, а порождали стремление придумать изощренный ход, дабы отомстить обидчику. Совет вздохнул с облегчением, занявшись другими сторонами жизни этой воистину разнообразной расы.

В частности, совы ввели племенные и родовые книги, четко отслеживая родословные всех Высоких Домов и Старших семей.

Несколько лет назад Иках Потиф, старший клерк родового отдела Совета, со вздохом вычеркнул из родовой книги семьи Базаард имя Джабел – младший детеныш Владыки клана не только ослабил позицию своего Дома, но и навлек бы на отца косые взгляды, не будь глава воронов так уважаем в обществе.

Теперь, сидя в человеческом обличье за огромным, занимающим чуть ли не четверть кабинета столом (остальные три четверти были отданы под бесчисленные книжные полки с неподъемными фолиантами), заваленным бумагами и письмами, Иках с искренним любопытством взирал на лежащий перед ним конверт, который несколько минут назад доставил посыльный.

Конверт был черным – клан воронов, а ярко переливающиеся под действием чар чернила фиолетовыми – цвета Высокого Дома Базаард. Но что могло понадобиться стремительно теряющему свои позиции клану? В то, что Тиор попросит вывести воронов из Игры, Иках не верил: во-первых, письмо попало бы не к нему, а в другой отдел; во-вторых, делалось это, только если клан давно терпел поражения, что угрожало его численности; а в-третьих, и это самое главное, Тиор был слишком горд, чтобы просить пощады. Официально совы держали нейтралитет, но лично Иках восхищался главой воронов, много лет твердой рукой правящим многочисленным и неспокойным кланом, и сопереживал ему из-за выпавших на его долю горестей.

Иках прибавил света в свисающем со стены газовом рожке и аккуратно перевернул конверт, впившись взглядом внимательных ореховых глаз в печать: в лиловом воске проступили очертания не только распростершего крылья ворона, но и сплетение букв «Т» и «Б», что говорило о том, что письмо касается личных интересов Владыки Базаарда.

Хмыкнув и насупив кустистые брови, Иках ослабил нижнюю пуговицу тесного коричневого сюртука и аккуратно поддел печать ножом, в очередной раз жалея, что для его работы необходим человеческий облик и ему приходится прибегать к людским приспособлениям даже для таких мелочей, как вскрытие конверта, вместо того чтобы использовать данные природой когти.

Аккуратно достав песочного цвета пергамент (и на этот раз возблагодарив природу за наличие аккуратных мягких пальцев), Иках быстро пробежал глазами ряды фиолетовых строчек и охнул. Затем потряс головой и перечитал послание еще раз, уже внимательнее. Отодвинув дубовое кресло от стола, Иках бросился вон из кабинета – настолько быстро, насколько ему позволяли комплекция и приличия.

Оказавшись в длинном коридоре – паркетный пол, тяжелые арки открытых балконов, – Иках положил письмо на край парапета и огляделся. На секунду он прикрыл глаза – в воздухе взвились коричневато-серые росчерки, – и вот уже крупный филин, подхватив длинными изогнутыми когтями конверт, резко взмахнул крыльями и, заложив крутой вираж, направился к дальней башне, обители Двенадцати Мудрейших.

Влетев в окно, Иках поспешно бросил конверт на землю, опустился рядом и принял человеческий облик с новым всплеском коричневого-серого. Оправив сюртук и нервно пригладив темно-русые волосы, Иках торопливым шагом пересек залу, ведущую к высоким дверям.

У окованных железом черных створок филин замер и несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, возвращая себе внешнее спокойствие, – совы порицали несдержанность.

Двери распахнулись, впуская Икаха в святая святых. Он оказался на небольшом узком балкончике с бронзовыми перилами, по периметру охватывающем всю башню изнутри. Центр ее был абсолютно полым: от конусовидного потолка, поддерживаемого скелетом стропил, до теряющегося вдалеке пола гуляли потоки воздуха, а в стенах тут и там виднелись хаотично разбросанные крепления, позволяющие опуститься на них, – Двенадцать предпочитали принимать истинный облик в свободное от заседаний время и свободно летать между этажами. Сила их ментального единения, их постоянно поддерживаемая через таэбу связь, была так велика, что и физически Мудрейшим было необходимо находиться рядом друг с другом. Десятки лет они проводили бок о бок – с момента избрания и до самой смерти.

Войдя, Иках почувствовал пристальное внимание таэбу Мудрейших и поспешно склонился в поклоне, все сильнее сжимая конверт в повлажневших пальцах. Нечасто ему случалось лично предстать перед Двенадцатью, обычно служебные записки раз в день Совету зачитывал секретарь. Когда Иках был здесь последний раз? Когда Джабел ушла? Кажется, да – даже смерть не считалась таким веским поводом для беспокойства, как добровольный уход из общества хеску члена Высокого Дома.

Иках стоял, не смея поднять глаза и ощущая давление объединенного таэбу членов Совета: за годы правления они превратились в единый разум, запечатленный в образах сипух, полярных сов, неясытей, сычей и филинов – таких же, как он сам.

Воздух наполнил шум крыльев – Двенадцать расселись по креплениям, приготовившись слушать.

«ГОВОРИ», – донеслось до него коллективное таэбу, в котором отчетливее всего ощущался все же Ухав Ошия – Глас Совета, озвучивающий принятые решения.

Распрямившись, Иках поднял в руке конверт, чтобы его было видно всем, и громко, четко произнес, поражаясь тому, как конструкция башни глушит эхо его слов, одновременно усиливая звучание голоса:

– Владыка воронов, Тиор из Дома Базаард, просит внести в родовые книги его семьи детеныша своего детеныша, получеловека, засвидетельствовав ее принадлежность к роду Базаард и признав хеску.

Пока решимость не оставила Икаха, он, подавляя желание зажмуриться и уже чувствуя, как давит на сознание напряженное таэбу Двенадцати, продолжил:

– Ша-Базаард также просит Совет принять означенного детеныша как наследницу Высокого Дома и шибет клана воронов.

…И тут Икаху показалось, что он сейчас оглохнет.

В тот день на многие столы легли письма. Часть из них была запечатана в коричневые плотные конверты и скреплена синим сургучом с оттиском сидящей на ветке совы. Эти письма разлетелись по всем твердыням хеску всего через пару часов после того, как Иках, промокая носовым платком покрывшийся холодным потом лоб, покинул Башню Двенадцати. Отголоски коллективного таэбу мудрейших еще блуждали в его теле, отдаваясь болью в затылке.

Двенадцать удалились на обсуждение и вскоре вынесли решение: заседание сделать открытым, призвав в свидетели все кланы. Штатные писари Совета были немедленно усажены за столы копировать одинаковые фразы официальных приглашений, в которых разнились только обращения. Затем гонцы отправились доставлять послания.

Однако самое важное из них, адресованное Тиору, Ухав написал лично.

В человеческом воплощении он выглядел высоким худым мужчиной лет сорока с аккуратно убранными назад каштановыми волосами, и, хотя хеску не имели внешнего сходства со своим истинным обликом, по иронии судьбы нос Ухава, крупный и острый, действительно напоминал клюв. Глубоко посаженные глаза под изогнутыми линиями бровей, нередко приподнимавшихся в ироничном недоумении, смотрели цепко и прохладно, словно пытаясь проникнуть не только в мысли собеседника, но и в самые тайные и темные уголки его души.

Ухав Ошия не зря занимал свой пост. Он чутко следил за происходящим в мире хеску, собирая информацию и всегда имея свое мнение о вариантах развития событий.

И он ожидал другого.

После гибели Лимара Ухав со вздохом мысленно поставил крест на Доме Базаард. Они все же вороны, а не фениксы – из такого пепла никто не поднимется. У Владыки не осталось наследников: по правилам, Джабел, официально отрекшаяся от мира хеску и своего Дома, более не имела права его представлять. Сбежавшую дочку вычеркнули из родовых книг и забыли. Лимар подавал большие надежды, но оказался слишком горяч, а старшие дети Тиора канули в туманы Сат-Нарема, и, хотя никто не видел их кончины, они были все равно что мертвы – никто не возвращался из-за границы города.

С момента гибели наследника прошло около десяти лет – по меркам Игры срок нестрашный, и Ухав с мрачным предвкушением ждал, когда какому-нибудь Дому хватит смелости напасть на самого Владыку Базаарда. Однако его авторитета и прошлых заслуг оказалось достаточно, чтобы обеспечить главе воронов некоторую безопасность, – и вот теперь это!

Ухав досадливо поморщился, привычно пересчитывая деревянные панели на противоположной стене кабинета, чтобы успокоиться. Комната была аскетичной, ничего лишнего – Совет не одобрял излишества: простой, но крепкий стол с письменными принадлежностями, высокое узкое окно, выходящее на окружавший Оухшикаф лес, и обитое кожей кресло. Единственный шкаф хранил несколько томов подарочного издания «Вех лет далеких», официальной исторической хроники хеску, а на стене раскинулась подробная карта человеческого мира с отмеченными на ней твердынями всех кланов. Больше в кабинете Гласа Совета ничего не было – Ухав любил простор и, предпочитая находиться большую часть времени в истинном облике, всегда следил за тем, чтобы по комнате можно было легко летать. Ошия были семьей филинов, и места им требовалось много.

Сейчас же, приняв на себя обязанность составить Тиору официальный ответ, Ухав был раздражен уже тем, что ему пришлось принять человеческий облик. А уж поступок старого Базаарда и вовсе выглядел наглостью! Притащить девчонку из внешнего мира и заявить, что она станет Владыкой воронов!

Ухав, не сдержавшись, фыркнул. Он никогда никому не признался бы в этом, но на самом деле ждал перемены Дома в клане, искренне считая, что Базаарды слишком давно занимают эту позицию и воронам нужна свежая молодая кровь. Шеру Риттора, матриарх одной из Старших семей, была в полтора раза моложе Тиора и к тому же успела обзавестись достаточным потомством, чтобы ее позиции в Игре выглядели более уверенно.

Ухав чуть нахмурился, пытаясь вспомнить родовую ветвь Риттора: трое старших сыновей со своими семьями и пара младших, еще не заключивших брачные союзы ввиду нехватки достойных, на взгляд шеру Марет, кандидатур. Хеску производили потомство периодами, рожая по двое-трое детей в течение нескольких лет и потом делая перерыв на десятилетия, и матриарх Риттора обеспечила своей семье грядущие поколения детенышей.

Какой был бы Дом!

Ухав раздосадованно поправил крышку на чернильнице, которая, вместо того чтобы встать ровно, со звоном покатилась по столу.

И вот теперь все катится невесть куда только потому, что Джабел, видите ли, умудрилась не просто родить от своего человека, а родить полукровку! Дети смешанных союзов, сохранявшие черты хеску, были большой редкостью, но такой исход стоило предвидеть: кровь Базаардов оказалось такой же упрямой, как и их патриарх.

Прикрыв глаза, Ухав медленно провел длинными бледными пальцами по жилету, успокаиваясь. Подушечки привычно коснулись резных пуговиц, сделанных на заказ, и Ухав провел по краю каждой из девяти.

Сердце стало биться ровнее, кровь перестала пульсировать в висках. Обмакнув перо с выполненной из полудрагоценного камня рукоятью в чернила, Ухав аккуратно вывел первую строчку:

«Шамари Тиор из Дома Базаард!»

Что ж, начало положено.

Филин прикусил кончик пера, задумавшись над формулировкой. Несмотря на нейтральный тон письма, ему хотелось намекнуть Тиору, что тот зарвался и вопрос о наследовании клана еще подлежит обсуждению.

Чуть улыбнувшись, отчего по впалой щеке побежала череда морщинок, Ухав наконец склонился над пергаментом, выводя аккуратным наклонным почерком официальные формулировки, которые вместе, однако, составляли довольно язвительный и прохладный ответ.

Ухав на мгновение оторвал взгляд от послания и посмотрел в окно на непоколебимые корабельные сосны – клановое дерево сов. Если Тиор Базаард считает, что все будет так просто, то он сильно ошибается.

Другие письма, легшие в этот день на столы уважаемых в клане семей, выглядели иначе. Плотный черный конверт скреплял фиолетовый сургуч с личной печатью Тиора Базаарда. На темном пергаменте фиолетовыми чернилами было выведено лишь несколько коротких предложений: Владыка воронов, полагаясь на верность своих вассалов, призывал их поддержать его в непростой для всего клана час.

Сколько сердец забилось быстрее, сколько рук было прижато к груди в порыве искренней преданности сюзерену, сколько губ тихо прошептали: «Мои руки в твоей воле…»

Клан воронов встрепенулся, ощутив свою важность, и не было в тот момент силы неистовее. Десятки писем устремились во внешнюю часть Марака, и Карош ежечасно клал на стол Тиора очередное свидетельство поддержки и верности.

А в это время причина переполоха, всколыхнувшего и Совет сов, и все общество хеску, устроилась в корнях исполинского клена и, подавляя зевоту, устремила взгляд в свои записи.

Стояла последняя неделя мая, лето вытесняло весну, и Лилиан все больше времени проводила на воздухе, предпочтя лес перед твердыней стенам библиотеки. Здесь она коротала дневные часы, возвращаясь в замок только на обед, который они всегда делили с Тиором, и ужин, который нередко проходил на кухне, среди слуг. Сначала такое положение дел их смущало, однако постепенно они привыкли к присутствию «маленькой шеру» и даже научились вести с ней короткие односторонние диалоги, ничем не акцентируя внимание на немоте Лилиан, за что она была им искренне благодарна.

В целом можно было сказать, что Лилиан окончательно освоилась в Мараке. Она даже свела дружбу с водителями поместья (всего их было пять – по числу одинаковых черных машин в гараже Тиора). Как-то раз Лилиан забрела в бывшие конюшни, теперь переоборудованные под нужды автомобилей. Черные монстры на колесах полюбились ей с первого взгляда, вызывая почти такой же трепет, как и сам Марак, а мужчины, с искренней любовью относящиеся к своим стальным подопечным, были рады похвастаться возможностями автомобилей. Особенно легко Лилиан оказалось общаться с самым молодым из них, Поро, – улыбчивым парнем с копной черных вьющихся волос, который будто бы вообще не замечал, что Лилиан не отвечает ему вслух, легко считывая ее жесты и предугадывая реплики. Теперь, видя его, Лилиан каждый раз поднимала руку в приветствии и тепло улыбалась, а Поро в свою очередь махал ей в ответ, без капли стеснения крича с другого конца двора: «Доброе утро, шеру!»

В общем, Лилиан привыкла. Как ни удивительно это было, учитывая, что с момента ее появления в Мараке прошло меньше месяца. Она все чаще ловила себя на мысли, что прежняя жизнь представляется ей далекой и словно затянутой дымкой, а новые реалии, как будто бы немыслимые для разума человека, кажутся понятными и логичными, воспринимаясь ярко и остро.

Клен уютно шумел над головой, ветки низко спускались к земле, укрывая Лилиан от посторонних глаз. Налетевший ветерок сдвинул исписанные листы, и она придавила их подвернувшимся камнем.

Она закрыла глаза и откинула голову, прижавшись затылком к коре дерева. В последние дни Тиор стал более сосредоточенным и задумчивым, и, хотя он, как и прежде, был приветлив, повисшее в поместье напряжение Лилиан буквально ощущала кожей. Новая обувь делала ее шаги бесшумными, и Лилиан периодически слышала обрывки разговоров слуг, которые стихали, стоило ей появиться в поле зрения.

Что-то происходило.

Не имея возможности разобраться с этой непонятной ситуацией, Лилиан тем не менее задавалась своими вопросами. Как погиб ее дядя, Лимар? Почему мать не просто покинула родной дом, но именно разорвала отношения с родственниками, совершенно с ними не общаясь? И самое главное: если хеску настолько же люди, насколько и животные, почему все, кого она видит, всегда сохраняют человеческий облик? Да, готовить и накрывать на стол проще человеческими руками, но что мешает тому же Поро превратиться в ворона и пересечь двор за несколько взмахов крыла, вместо того чтобы торопливо вышагивать по песчаным дорожкам, догоняя горничную?

Лилиан безумно хотелось попросить деда обратиться, но такая просьба казалась ей пока что слишком личной, и она молчала, мучаясь незнанием.

Вздохнув, Лилиан вернулась к списку кланов. Кое-что она успела запомнить из рассказов Тиора, и непривычные имена на бумаге обретали более человеческие, понятные черты. Например, Лилиан уже знала, что их клан давно состоит в дружественных отношениях с кланом журавлей, Каэру, а пару десятилетий назад Тиор добился союза и с волками, чем всколыхнул все высшее общество хеску. Дом Тобу, повелители клана псовых, по праву считался одним из самых неспокойных и вспыльчивых, пусть их позиции в социальной структуре хеску и были тверды, и то, что Тиор нашел подход к Гри Тобу, было чудом дипломатии. В знак заключенного союза Владыки обменялись саженцами клановых деревьев – осиной и кленом, – что символизировало прочность и долголетие их уз. Тиор отдельно сводил Лилиан к высаженной на поляне осине, и теперь она смотрела на окружавший замок лес другими глазами, гадая, какие деревья растут там просто так, а какие – из дипломатических соображений.

Лилиан снова подавила зевок. Последнее время она категорически не высыпалась, вставая все раньше, а ложась все позднее. В конце дня, попрощавшись с Тиором, из-под двери кабинета которого постоянно пробивался свет, Лилиан любила устраиваться на низком широком подоконнике, подложив под спину подушку, и просто смотреть на ночной Марак, ни о чем не думая. Ветер колыхал траву и листву на деревьях, а Лилиан глядела в звездное небо и гадала, что сказала бы мама, узнай она, как все обернулось. Лилиан уже поняла, что хеску очень крепко держатся за свою семью и отчуждение между матерью и дедом было нонсенсом.

Она спросила бы его напрямик, но даже ее уровня таэбу хватало, чтобы почувствовать напряженную собранность Тиора, особенно отчетливо ощущающуюся в последние дни.

Определенно, что-то происходило.

Ответ нашел Лилиан в тот же день, когда она, с полной кашей из летящих и бегущих в голове, вернулась в дом на обед.

Карош с легким поклоном сообщил, что «ша-Базаард ожидает шеру в библиотеке».

Тиор стоял у окна и задумчиво смотрел на залитый солнцем сад. Золотые лучи, искрящиеся на изумрудной зелени Марака, проникли и в библиотеку – за последние две недели окно в ней стало заметно шире и выше, откликаясь на привязанность Лилиан к этой комнате.

Тиор невольно ухмыльнулся иронии: яркий день, в воздухе разлито тепло, аромат цветов щекочет ноздри, тут бы улыбаться и думать о хорошем, с оптимизмом смотря в будущее, но его мысли темны и тяжелы.

Он легко почувствовал появление Лилиан – девочка изо всех сил старалась освоить таэбу, и у нее правда неплохо получалось, но пока что она все равно ощущалась в его сознании раскаленным угольком, слишком ярким и горячим.

Он обернулся. Вот она стоит на пороге, ожидая разрешения войти: волосы растрепались, и несколько легких прядок у лба торчат в разные стороны, воротник туники завернулся внутрь, штанины и туфли испачканы травой. Совсем ребенок. Взгляд Тиора скользнул по зажатым в пальцах исписанным листам, и на мгновение сердце кольнула жалость – она так старается, но справится ли с тем, что ждет ее впереди?

Тиор подозревал, что Совет устроит из признания Лилиан показательное слушание, но тон письма, написанного лично Ухавом, сильно его обеспокоил. В сухих словах сквозило предупреждение, если не угроза, а короткая приписка, что заседание будет открытым и гласным, гарантировало присутствие глав всех кланов. Сам Тиор с таким давлением привык справляться много лет назад, но вот Лилиан…

Девочка оказалась очень восприимчива к таэбу, и в последние дни он уже мог свободно общаться с ней целыми фразами, пусть с ответом пока и возникали сложности. Как она поведет себя, ощутив все напряжение в зале Совета, всю неприязнь вражеских кланов, внимание Двенадцати? Тиор мысленно поздравил себя с решением предупредить своих воронов о необходимости присутствия – он надеялся, что их молчаливая поддержка станет для Лилиан хорошим противовесом давлению со стороны.

Лилиан все еще стояла на пороге, внимательно смотря на него, – один глаз голубой, человеческий, другой темно-карий. В голове Тиора всплыло унизительное прозвище, которым нетерпимые хеску наградили полукровок, – разноглазые.

Справится ли она? Когда он говорил, что чувствует в ней силу, это не было ложью, но что, если он переоценил ее, поддался надежде, говорящей, что детеныш Дома Базаард сможет справиться с любой ситуацией?

Тиор вздохнул и кивнул Лилиан на скамью, уже ставшую для нее привычным и уютным «ее местом». Девочка скользнула за стол, отложив записи, и тревожно посмотрела на него, нахмурившись.

«Шами?»

Ее таэбу было неловким, угловатым, но она старалась, и за этим коротким словом, которое Тиор велел ей использовать вместо человеческого «дедушка», чувствовалось искреннее участие и беспокойство.

С чего же начать?

– Помнишь, мы говорили с тобой об имени? – произнес Тиор, переходя на устную речь, потому что разговор был слишком важным и ему хотелось избежать недопонимания.

Она серьезно кивнула и, нащупав на столе карандаш, быстро нацарапала на обороте своих записей: «Мне нравится то, что ты предложил. – На секунду кончик карандаша замер над бумагой, словно Лилиан собиралась с духом, чтобы сообщить о принятом решении. Медленно и старательно, выводя каждую букву, она продолжила: – Лиан».

Тиор почувствовал, как уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке.

Он кивнул:

– Хорошо. – Оперся руками о спинку своего стула, чуть подавшись вперед и ловя ее взгляд. – Сегодня пришел ответ из Совета. Нас ждут через месяц.

Лилиан резко вдохнула, Тиор почувствовал, как она внутренне вздрогнула, как подобралась, словно готовясь к прыжку, – и тут же взяла себя в руки, найдя где-то глубоко внутри спокойствие и уверенность.

Она смотрела ему прямо в глаза, серьезная, сосредоточенная, будто и не ребенок вовсе, и он вдруг увидел перед собой не девочку-полукровку, а настоящую хеску, которая однажды встанет во главе воронов.

Лиан из Дома Базаард.

Месяц казался большим сроком, но Тиор не обманывался – им предстояло о многом подумать и многое подготовить. По вассальным семьям, Старшим и наиболее доверенным Младшим, члены которых работали в Мараке, были разосланы письма с точной датой заседания. Тиор понимал, что, наполнив зал воронами, он признает, что чувствует себя неуверенно, но, с другой стороны, кого тут обманывать? Положение Дома было шатким последние годы, и от заседания многое зависело. Юридически он имел полное право вызвать хоть всех своих воронов – фактически, представляя Лиан Совету, он также представлял ее и своему клану.

Олия, вновь вызванный для обсуждения деталей, подал Тиору еще одну важную мысль: да, сам Владыка многое объяснил девочке, посвятив ее в основы политической жизни хеску, но существовала еще и жизнь светская, со своим этикетом и тонкостями, разъяснить нюансы которых способна лишь женщина.

После недолгого обсуждения решено было остановиться на Икайе Сильтара, матриархе одной из Старших семей, чьи верность и преданность никогда не вызывали сомнения. Икайя была на несколько десятков лет младше Тиора, однако и ее волосы уже давно тронула седина, серебря тяжелые косы. Семья Сильтара жила во внутреннем мире, никогда не стремясь найти повод для выхода во внешний и постаравшись настолько отдалиться от политики и Игры, насколько это позволяли приличия.

На просьбу Тиора прибыть в Марак и помочь с обучением Лиан Икайя незамедлительно ответила радостным согласием.

Они встретились в его кабинете, пока Лиан, как обычно, пропадала в лесу. Тиор почувствовал появление вороницы в замке и отправился встретить ее лично.

За годы, что они не виделись, Икайя изменилась, но не так сильно: чуть прибавилось морщин на лице, чуть седины в волосах. Но осанка ее оставалась все так же безупречна, а движения точны и грациозны.

Увидев Тиора, она изящно склонила голову, прижав руку к сердцу:

– Мои руки в твоей воле, Владыка.

– Шеру Сильтара, – Тиор коротко поклонился в ответ, – благодарю, что прибыли так скоро.

– Насколько я поняла, дело не терпит отлагательств. – Лицо Икайи сохраняло строгое сдержанное выражение, тонкие черные брови чуть приподнялись. – Битва с Советом требует особого доспеха. – И Тиор с удивлением заметил в темных глазах лукавый блеск, ощутив мягкий толчок ее таэбу – смесь признательности и ободрения.

Он улыбнулся:

– Зовите меня по имени, шеру.

В кабинете их уже ждал легкий завтрак, и, пока Икайя делала приличествующие случаю комплименты замку и обстановке в комнате, а после устраивалась в предложенном Тиором кресле, аккуратно раскладывая подол длинного черно-красного платья, он осторожно наблюдал за ней, вспоминая годы молодости.

Много, очень много лет назад Икайя входила в число тех, кто рассматривался в качестве спутницы Тиора. Ему нравились ее легкий нрав и оптимизм, острый ум, который она искусно скрывала за острым же языком, и чувство юмора. Однако позиция ее семьи, отстранившейся от Игры и политики и почти не имеющей личного влияния в клане, не подходила будущему Владыке воронов, и родители Тиора отказались от ее кандидатуры, сославшись на стратегические причины. Со временем Икайя сама заключила удачный брачный союз и в итоге встала во главе своей семьи, а судьба Тиора сложилась более сложным и безрадостным образом. Однако они сохранили взаимную приязнь, пусть и не выходящую за рамки этикета и светского общения, и сейчас Тиор был искренне рад видеть старую знакомую. Про себя Тиор не мог не улыбнуться иронии жизни: тогда, давно, в ответ на его доводы мать в конце концов беспрекословно отрезала: «У них в роду были разноглазые», – а сейчас сама Икайя помогает ему в воспитании его собственной полукровки.

– Расскажите мне о девочке, шамари Тиор, – попросила Икайя, изящно покручивая в руках пиалу с пиной. – Что мне стоит о ней знать?

Тиор едва заметно улыбнулся самыми кончиками губ, устремив задумчивый взгляд на деревья за окном.

– Что она совершенно не похожа ни на Лимара, ни на Джабел.

Гостиную, отданную им для занятий, заливал солнечный свет. Мебели здесь было немного, и та производила удручающее впечатление; в воздухе, искрясь в золотых лучах, витали пылинки.

Лиан стояла посередине комнаты с пятью книжками на голове, щурясь от бьющего в глаза солнца, и пыталась одновременно не уронить старинные тома и запомнить, что говорила ее свежеобретенная наставница.

Шеру Икайя Сильтара, матриарх одной из преданнейших их роду семей, как представил женщину Тиор, была требовательна и неумолима. Вот уже третий день она проводила здесь с Лиан час за часом, прерываясь только на короткие перекусы и обед и вливая в нее массу новой информации, которая казалась Лиан совершенно не нужной.

Кто должен здороваться первым – глава Старшей вассальной семьи или младший отпрыск Высокого Дома, не рассчитывающий стать шибет? Какое соотношение цветов клана и семьи должно соблюдаться в наряде?

Лиан скосила взгляд на Икайю, с пиалой пины расположившейся на отодвинутом к окну столе, – наставница оперлась на него с грацией королевы, словно не замечая царящей вокруг разрухи. Солнце подсвечивало ее фигуру, создавая сверкающий золотистый ореол, и Икайя выглядела обманчиво мягкой.

Хотя нет, все равно не выглядела: глухое черное-красное платье с воротником таким жестким, что, казалось, невозможно опустить голову; сложная прическа из переплетенных кос, не оставляющая ни волоска свободным, – новая забота горничной каждое утро; резной черный веер, которым она поигрывала, то и дело зажимая в изящных пальцах; и цепкий, внимательный взгляд темно-карих глаз. С тех пор как они познакомились за обедом, Икайя практически не сводила взгляда с Лиан, и той казалось, что ее взвешивают и измеряют, прикидывая, подходит ли она для выбранной роли. Ответ был очевиден.

В животе у Лиан заурчало, и она с жадностью глянула на стоящее на столе рядом с кувшином пины блюдо, полное свежеиспеченных пирожков с цианом – одним из немногих уникальных фруктов хеску.

Поймав ее взгляд, Икайя фыркнула:

– Еще десять проходов по комнате, не уронив книгу и не держа ее руками, и сможешь поесть.

Лиан скрипнула зубами. Если Тиор рассказывал что-то о жизни хеску просто между делом, будто делясь увлекательной историей, и даже не следил за тем, делает ли она записи, то Икайя взялась за обучение по-своему. Во-первых, она заявила, что Лиан стоит так, словно «только вчера помогала кухарке носить овощи на кухне», а настоящая шеру, тем более из такого древнего и славного рода, должна стоять так, чтобы к ее ногам хотелось сложить весь мир! Во-вторых, на время подготовки к заседанию Совета шеру Сильтара запретила Лиан дни напролет проводить в лесу и заставила следить за одеждой, которую та обычно просто меняла на новую, если она пачкалась в течение дня. Но хуже всего было то, что Икайя отобрала у Лиан бумагу и карандаш, не давая ей возможности писать свои вопросы и вынуждая использовать таэбу.

Сначала Лиан просто молчала, отказываясь устанавливать с посторонней хеску мысленную связь, но та заявила, что они не пойдут обедать, пока Лиан не выразит свое желание прерваться на трапезу. Лиан рванулась было к дверям комнаты, намереваясь наглядно «выразить свое желание», но створки красного дерева захлопнулись прямо у нее перед носом – Икайя лишь рукой повела. Лиан оторопела – она еще не привыкла к существованию чар, так использовать их в Мараке раньше мог лишь Тиор, – а затем разозлилась.

Они просидели в гостиной три часа. Никто не стучал и не спрашивал, почему они не приходят: видимо, наставница сама воспользовалась таэбу, чтобы предупредить Тиора и прислугу. Когда солнце покатилось к горизонту, а в комнате стало темнее, Лиан наконец сдалась.

«Есть».

– Очень хорошо, – кивнула Икайя, одним плавным движением поднимаясь со стола и поправляя подол как ни в чем не бывало. – С радостью разделю с тобой трапезу. – Не потеряв ни капли царственности из-за долгого сидения взаперти, она прошествовала к распахнувшимся по ее велению дверям. – Кстати, это ритуальная дружеская формулировка, советую запомнить. Будешь так приветствовать представителей вассальных семей, когда станешь старше.

Два дня схваток явили удручающую истину: детское упрямство Лиан разбилось о несгибаемую волю Икайи. В какой-то момент, разозлившись на наставницу, Лиан швырнула в нее такой импульс ненависти, что та, казалось, покачнулась, коснувшись изящными пальцами виска. Но, возможно, это просто был жест утомленности.

Нехотя, беззвучно ворча и то и дело мрачно косясь на Икайю, Лиан подчинилась – в конце концов, она понимала, что грядущее заседание, пусть и формальное, важно, ей просто претила жесткость обучения.

Когда Икайя забрала у нее бумагу – а вместе с тем и возможность четко излагать свои мысли, – Лиан едва смогла сдержать слезы, злыми озерами вскипевшие в ее глазах. Она ненавидела, когда ее немота становилась объектом внимания, ненавидела еще с человеческой жизни, когда ей приходилось ходить в спецшколу, в то время как соседские дети ходили в обычную. Сейчас же силами Икайи внимание на этой ее особенности было заострено как никогда сильно.

– Совет захочет с тобой пообщаться, – отрезала наставница, убирая листы в ящик стола и с шумом задвигая его. – И что они получат? Записки? Нет, моя дорогая. – Наставница снова опустилась на край стола, элегантно скрестив ноги в щиколотках и сложив руки в изящный замок на фоне алого корсажа платья. – Они должны увидеть в тебе не немую человеческую девочку, а наследницу Высокого Дома, которая может восполнить одни свои недостатки – да, я сказала недостатки, не надо на меня так смотреть – другими важнейшими достоинствами.

Их занятия неумолимо продолжались, и, пока Лиан училась правильно ставить ноги («Ты же полуворон, а не полуутка, что за походка!»), держать спину и не размахивать руками, пытаясь объяснить что-то жестами, Икайя рассказывала о тонкостях существования высшего общества хеску, шлепая Лиан веером по рукам на каждом неправильном движении.

И вот теперь, удерживая на голове пять тяжеленных томов, Лиан фланировала по комнате, стараясь не уронить ни один из них и мечтая о пирожке.

– Тебе необходимо запомнить принятые вежливые формулировки. – Икайя, крутанув запястьем, развернула веер, который распахнулся с приятным щелчком. Скосив на него взгляд, Лиан обнаружила, что он выполнен в форме крыла ворона. – Даже такая мелочь, как не полностью произнесенная фраза, может дать подсказку о том, как к тебе относятся на самом деле.

Лиан, стараясь держать голову прямо (сложившийся веер ткнулся под подбородок, заставляя поднять его), прошла мимо Икайи, упираясь взглядом в старый книжный шкаф.

– Когда ты начнешь отдавать приказы, то в ответ должна услышать «Мои руки в твоей воле». Это начало полной фразы «Мои руки в твоей воле, мое сердце в твоих ладонях, моя жизнь в твоем велении», означающей, что получивший распоряжение готов его исполнить. Полная формулировка используется на церемонии признания шибет, но не является клятвой верности Владыке.

Лиан, аккуратно развернувшись у стены, покосилась на Икайю.

«Признание? Шибет?»

Ей пришлось сделать над собой усилие и все же открыться достаточно, чтобы использовать таэбу при общении с наставницей – мысленная речь требовала некоторого уровня доверия. И пусть она могла изъясняться только отдельными словами, это все равно был большой шаг вперед.

– Когда наследующему клан исполняется семнадцать лет, действующий Владыка представляет его вассальным семьям. Старшим – лично, Младшим – опосредованно. Это довольно длительный и утомительный, но обязательный ритуал.

Лиан, наслышанная о численности семей хеску, бросила на Икайю шутливо-панический взгляд. Та улыбнулась.

– Нет-нет, достаточно, чтобы формулировку признания произнес один член семьи, обычно это делает глава от имени всех своих родственников.

«Две клятвы. Зачем?»

– Хороший вопрос. – Икайя удовлетворенно кивнула. – Молодец. На самом деле все просто: чтобы не подвергать авторитет Владыки сомнению. Приноси мы одинаковые клятвы, возник бы логический конфликт, чьему указанию следовать в спорной ситуации, потому что получается, что мы поклялись одинаково исполнять волю обоих. Присяга главе клана имеет другую формулировку. – Поймав любопытный взгляд, Икайя процитировала: – «Огонь твоей жизни горит в моем сердце. С тобой разделю свои кров и пищу. От тебя приму, что причитается по делам моим. Так будет по слову твоему. Тебе вверяю судьбу свою, защити меня от невзгод и прими мое служение. Мои руки в твоей воле».

Лиан закатила глаза и чуть не уронила верхнюю книжку, но успела восстановить баланс, изогнувшись всем телом. Икайя, сжалившись, протянула ей пиалу с пиной, которую та жадно осушила.

– Это будет стоить тебе лишнего прохода, – с благостной улыбкой сообщила наставница, забирая пиалу, – но для истинного детеныша воронов это не проблема, ведь так?

Лиан шумно выдохнула через ноздри и едва не кивнула, но вовремя обнаружила расставленную Икайей ловушку и лишь прищурилась. Шеру Сильтара фыркнула, в глазах ее играли опасные искорки.

– Продолжим. Несмотря на напряженную обстановку между кланами, на детей, то есть всех младше шестнадцати лет, вражда не распространяется. Воспитание в детенышах неприязни друг к другу хоть и не карается, но всячески порицается… Спину прямее!

Дни бежали за днями, и вскоре Лиан с удивлением обнаружила, что отчасти даже ждет встречи с Икайей, которая становилась тем мягче, чем меньше сопротивления со стороны своей ученицы встречала. Она так и не вернула Лиан бумагу, и та, вынужденная хоть как-то передавать свои мысли, немало развила навыки таэбу и теперь уже могла изъясняться не отдельными словами, а короткими предложениями. Икайя же не только признала, но и подчеркнула, что у Лиан отличные способности к мысленной речи, – впрочем, радовалась Лиан недолго, потому что это стало лишь поводом требовать с нее больше.

Все, что говорила наставница, каким-то чудом все же оседало в памяти Лиан, и она, например, знала, что у клана псовых – единственного в своем роде союза волков и койотов – принято давать длинные, трудно запоминаемые имена, которые сокращаются до одного слога, однако знают их лишь родители и спутники жизни. Что во главе клана шакалов, долгие годы раздираемого внутренней борьбой за власть, стоит самый молодой Дом, имеющий меньше всего влияния, и из-за того, что ша-Турике стремится исправить эту ситуацию, доверять ему не стоит, он готов на все. Что на официальные приемы девочки не надевают туники, а только платья, и длина подола зависит от возраста.

Дни летели быстро.

Так быстро, что отведенный месяц минул незаметно для всех.

Сат-Нарем одинок в своем мире. Охвачен каменным ошейником границы, за которой даже не смерть – забвение.

Куда ни брось взор, всюду туман – обнимает черные шпили устремленных в белесое небо твердынь, стелется по брусчатке улиц, льнет к неизменно теряющим цвет стенам простых домов.

Сат-Нарем – черный город. Белые клубы вытягивают любые краски, приглушают, превращая в оттенки черного – темно-серый, темно-синий, темно-коричневый… Дома простых хеску в один-два, редко три этажа рассыпаны вокруг твердынь, словно выкатившиеся из упавшей корзины яблоки. Их жители никогда не видели чистого, не укрытого белой паутиной воздуха – члены Младших семей не бывали так высоко. Они привыкли рождаться в тумане, жить в тумане и умирать в тумане.

Порой они смотрят вверх, скорее ощущая, чем видя, соседство твердыни своего клана – громады, подпирающей небо.

Всюду черный гранит. Балконы и стены, орнамент у окон и полукруги утопленных в стенах колонн, ажурные перекрытия и тонкие, с земли кажущиеся не толще волоса мосты – выгнутые, недвижимые, протянувшиеся от одного черного гиганта к другому. Овеваемые все тем же туманом.

Постепенно он поднимается все выше. Десятки этажей скрыты им, поглощены белоснежными клубами, стелющимися почти у самой земли.

Гранитные башни, вблизи огромные, но из-за своей высоты кажущиеся иглами на подушке Сат-Нарема, прорезают покрывало тумана, тянутся к небу, лишенному днем солнца, а ночью – луны. Они испещрены окнами, балконами и эркерами, барельефами и узорами – здания меняются, откликаясь на зов своего хозяина. Они меняются так давно, что сложно поверить, что когда-то были обычными, как их отражение на границе миров.

Твердыни хеску двуединые, как их хозяева, стоящие между миром внешним и внутренним. Непрерывно растущие, теряющие отдельные фрагменты в тяжелые минуты и целые этажи, когда клан ослаблен.

Внутренний Марак чуть больше похож на своего внешнего собрата, чем остальные твердыни, – они оба черны как ночь. Гранитный Марак тянется ввысь с обреченностью утопающего, стремящегося к поверхности воды. Он рушится, лишаясь ровности стен и крепости перекрытий. Фасад становится все глаже и проще, и среди хеску блуждает приглушенный шепот голосов: воронам нужно что-то делать с Высоким Домом, его положение угрожает благополучию клана.

Марак выстоит. Не может не выстоять. Дом Базаард воспрянет, шепчут голоса, но в интонациях их слышится затаенный страх – или скрываемая радость. Потому что положение его кажется безнадежным.

Белесый свет заливает черные стены, прогоняя ночь, и скользит по блестящему от влаги мосту, соединяющему твердыню с оплотом другого клана – Хитмини, домом шакалов.

Сейчас раннее утро, туман стоит высоко, и кажется, что узкий мост висит в воздухе, ни на что не опираясь, – площадки, к которым он примыкает, скрыты от глаз. Туман многое скрывает от лишних глаз.

Лихлан выходит в раннее утро медленно, не желая отпускать ночь, которая еще клубится в оставшейся за ее спиной спальне.

Но перед ней глубокий, как принято у всех хеску, балкон, окруженный полукругом каменных перил с мраморной отделкой, за которым уже начался новый день.

Лихлан рассеянно проводит рукой по широкому ограждению и вздрагивает от холода собравшейся на ладони влаги – в ней до сих пор тлеет жар прошедшей ночи.

Она мимолетно улыбается сама себе и забирается на парапет, прислоняясь спиной к колонне, поддерживающей тяжелый каменный свод, нависающий над балконом. Волосы ее растрепаны, черная рубашка – его рубашка, слишком большая для нее, – измята и накинута кое-как, застегнута на одну пуговицу у груди. Слабый утренний ветерок скользит по предплечьям под завернутыми рукавами, забирается под ткань, пробегая мурашками по коже.

Запах соли и дождя наполняет все вокруг. Он повсюду: въедается в кожу, в одежду, в волосы, проникает в тело с каждым вдохом.

Так пахнет Сат-Нарем.

Лихлан смотрит на город, теребя края рубашки. Воспоминание о том, как вчера ее пальцы впивались в эту ткань, обжигает щеки румянцем, и Лихлан прячет улыбку в воротнике.

Всего пара часов, и тени, лежащие на стенах, укоротятся, смещаясь, и ей пора будет возвращаться. Но пока что она еще здесь. Пока еще во всем мире больше нет ничего, кроме этого балкона и комнаты, выходящей на него распахнутыми створками дверей.

Лихлан поворачивает голову, невольно прижимаясь скулой к колонне, привычным движением убирает за ухо вьющуюся каштановую прядь.

Она смотрит в темный провал спальни.

– Ты идешь? – Ее голос звучит неожиданно резко в окружающей тишине, слова падают в поднимающийся за балконом туман, и она тут же ругает себя за этот вопрос. Не стоило разрушать это хрупкое нечто, напитавшее воздух.

Легкие шаги, почти неслышные. Тихий смех, рокочущий в горле, короткая улыбка. Он выходит на балкон и прислоняется спиной к перилам, вертя в заляпанных чернилами пальцах трубку. Бросает на Лихлан быстрый взгляд и опускает глаза вниз, как будто ему действительно интересно, остался ли в трубке табак.

Лихлан хочет потянуться вперед, коснуться плеча, поймать взгляд, но сдерживается.

Просто наступило утро. Утро всегда наступает.

Лихлан удерживает вздох в груди и смотрит на город.

Тишина. Эта удушающая тишина давит на нее, сжимает горло, бьет по ушам, вгрызается в мозг…

– Что ты…

– Как ты… – начинают они одновременно и оба замолкают, смеются своей глупой неловкости.

Ветерок шевелит смоляную прядь, упавшую на глаза, и пальцы Лихлан горят от желания поправить ее, настолько сильно, что она, как в детстве, садится на руку, чтобы случайно не дернуться, – и тут же с шипением высвобождает ладонь.

– Что с тобой? – Черные брови сходятся у переносицы, образовывая крохотную складку; в голосе – искреннее беспокойство.

Лихлан протягивает руку вперед, раскрывая ладонь, – вдоль большого пальца тянется глубокий порез.

– Что это? – Он берет ее руку в свои, аккуратно проводит пальцами с чернильными отметинами вдоль кромки раны, и Лихлан на секунду забывает, как дышать.

– Порезалась, – спотыкаясь, шепчет она, – когда готовила саженец. – И тут же замолкает, испуганно вскидывая взгляд.

Секунда напряженной тишины лопается с ответной улыбкой, в серых глазах искрится веселье, пока в болотных плещется паника.

– Ты же никому не скажешь? – произносит Лихлан, ненавидя сама себя за испуганно-умоляющую интонацию.

– Расскажу всем чернильницам и папкам в своем кабинете. – Голос звучит серьезно, но у глаз собрались веселые морщинки, и Лихлан облегченно выдыхает. Секретарь и младший писарь при счетоводе Марака, таких десятки – кому он может рассказать?

Они остаются на балконе еще некоторое время, наблюдая, как Сат-Нарем наливается подобием света, принимая в свои гранитные объятия новый день. Лихлан соскальзывает с перил на пол, понимая, что пора идти. Замирает на мгновение, почти ощущая тепло его тела рядом, в одной безумной вспышке надежды ожидая объятия, прикосновения – какого-то движения навстречу, но он отступает на шаг, пропуская ее к спальне. Холодная трубка так и лежит на парапете.

Она быстро находит в комнате свои вещи. Запрещает себе чувствовать что-то, когда берется за край черной рубашки, чтобы снять ее. Когда исподволь оглядывается, чтобы проверить, смотрит ли он на нее обнаженную, но видит лишь его спину. Когда их пальцы случайно соприкасаются над поданным ей галстуком.

Торопливо накидывает на плечи форменный серый жакет с синим ромбом на груди и уходя старается оглянуться не с надеждой, но с беззаботным любопытством.

Ворон стоит у стены, прислонившись к ней плечом: рубашка распахнута, руки в карманах брюк, и угольно-черная прядь опять упала на глаза.

Сердце Лихлан пропускает удар.

Она кивает, надеясь, что ей удалось придать лицу беспечное выражение, и отворачивается, устремляясь к соединяющему их дома мосту.

В конце концов, утро наступает каждый день.

– Пока.

Лихлан удается не обернуться, и улыбка, осветившая лицо шакалицы, остается ее маленькой тайной. Она вскидывает руку, мгновение держит ее в воздухе, прощаясь, и роняет вдоль тела.

И спешит в новый день.

Карем Непура, микорда воронов, собирал информацию для клана уже много лет. Это был крупный мужчина с тяжелым взглядом, чья грубоватая внешность не только плохо соответствовала чертам его рода, но и отлично маскировала тонкий ум.

Вопреки бытовавшим у воронов привычкам, его щеки и массивную челюсть покрывала щетина, а на широких плечах почти трещал не традиционный удлиненный сюртук, а распахнутый пиджак вроде тех, что носили люди.

Карем Непура ничем не напоминал главу осатэ, шпионов клана. Замученный рутиной клерк в махине устройства внутреннего Марака, никогда не нюхавший внешнего мира, – да. Второе лицо в клане – никогда. Про таких, как он, хеску говорили: «Старший сын Младшей семьи». Никто, пустое место. Тот, кого ты вряд ли запомнишь.

Сложив массивные руки под подбородком, Карем смотрел на сидевшего перед ним осатэ – и внимательно слушал.

– Ты уверен? – наконец произнес он. Его низкий рокочущий бас больше подошел бы волку или тигру, но никак не ворону.

– Абсолютно. – Осатэ серьезно кивнул. – Саженец уже подготовлен. Шакалы точно заключают союз.

– Не предупредив Совет, – задумчиво протянул Карем, проводя рукой по щетине и откидываясь на спинку тяжелого кресла, которое, казалось, под силу сдвинуть только великану. – Не хотят, чтобы кто-то знал об укреплении их позиций…

– Да еще и накануне объявленного заседания по признанию шибет, – добавил осатэ, выразительно приподнимая брови.

Карем медленно серьезно кивнул, уже погруженный в свои мысли. Любая щепотка информации для него являлась шестеренкой в сложном механизме межклановой политики.

Шакалы были довольно многочисленным, но плохо организованным кланом, чьи ходы в Игре всегда оказывались недостаточно продуманы и раз за разом давали осечку, проваливаясь из-за какой-нибудь мелочи. Никто не воспринимал их особенно серьезно, справедливо не видя в бестолковом клане угрозы. Даже их глава, Полто Турике, хоть и переступил столетний рубеж, был моложе всех остальных Владык, и они смотрели на него как на ребенка, усевшегося на банкете за взрослый стол.

Карем вновь поднял хмурый взгляд на своего осатэ:

– Откуда у тебя информация? О готовящемся союзе могут знать очень немногие: сам ша-Турике, его советник и разве что микорда шакалов.

– И садовница, – улыбнулся Тито, оттирая с пальцев специально нанесенные чернильные пятна.

Марак окутала ночь.

Икайя на четвертом этаже, единственном, где есть эркер, некое подобие балкона. Она скучает по дому, по своему жилищу в Сат-Нареме, где можно стоять на головокружительной высоте, смотреть вперед и просто вдыхать город.

В тонких пальцах приземистый бокал с тяжелым дном, в котором плещется ярко-голубая влага, густая, искрящаяся, тягучая. Сиола – единственный крепкий напиток, который признает аристократия хеску.

В распахнутые створки врывается ветер, обдает сладким ароматом полночной тьмы, зовет с собой, к неведомым далям, и стоящий рядом с таким же бокалом Тиор на мгновение прикрывает глаза, вдыхая полной грудью.

Они молчат.

Заседание завтра, и напряжение слишком велико, чтобы заснуть, чтобы переживать его в одиночку.

Тишина кажется благословением, только доносится до настороженного слуха шелест листвы, почти слышно молчание заснувшего дома. Все возможные приготовления сделаны, невозможные – отложены на завтра.

Икайя делает глоток, ощущая, как по языку и горлу скатывается морозная свежесть, на мгновение заставляющая забыть обо всем, как крепость напитка отдается легким головокружением.

Они молчат. Все обговорено сотни раз. Икайя настаивала, что Лиан должна знать о том, что поставлено на карту, Тиор не хотел давить на девочку. Икайя просила рассказать о том, откуда пришли хеску, как возникли твердыни, рассказать про внутренний мир.

«Не я это должна делать! Это задача старшего из рода!»

Он отказывался нагружать Лиан новыми знаниями, боясь испугать.

«Всего этого и так слишком много! Полтора месяца назад она была простым человеком!»

Они спорили, говорили, снова спорили, обсуждали детали, искали ответы, опять спорили, едва сдерживая раскаленные импульсы таэбу, – и вот, все закончилось. Месяц подготовки позади, упущенного уже не наверстать, завтра решающий бой.

Икайя по праву гордится Лиан. Перестав сопротивляться, та действительно добилась удивительных успехов. Теперь она почти свободно изъясняется на таэбу – как иностранец на хорошо изученном, но все же чужом для него языке, – двигается изящно и уже не похожа на заморыша неопределенного пола. Настоящая маленькая шеру, которая со временем расцветет.

Достаточно ли этого? Есть у них время? Дадут ли ей расцвести?

Икайя глубоко вдыхает и, пытаясь унять сдавившее грудь волнение, делает глоток из бокала. Авторитета Тиора хватит, чтобы выжить в случае падения Дома, о судьбе же человеческого ребенка, попавшего в жернова внутренней политики хеску, ей даже думать не хочется.

Сможет ли она забрать Лиан? Укрыть? Икайя не знает. Как и не знает, готова ли сделать это на самом деле, или в ней говорит выработавшаяся за месяц привязанность, тоска по своим выросшим детям. Не знает, готова ли подвергнуть свою семью такой опасности. Но не опасно ли и так будет находиться на стороне проигравших?

Вокруг – темнота. Снизу поднимается мягкое сияние от фонарей у входа, сверху сонно мигают звезды и краешек луны, но этого мало, чтобы осветить коридор и их двоих. Краем глаза Икайя видит тусклый блик на камзоле Тиора – старомодно, и будь это кто угодно другой, его бы засмеяли, но это ведь Тиор Базаард, – и ей вдруг делается невыносимо страшно. Не за себя даже, а за этот Дом, за этот род, вот уже больше двадцати столетий стоящий во главе воронов, страшно от перемен, которые могут произойти, если Высоким Домом станет кто-то другой. Словно с Домом Базаард исчезнет и она сама.

Икайя со стуком ставит на подоконник бокал, проводит пальцами по стеклу распахнутой створки, надеясь, что ее страх не отразился в таэбу.

– Я дам тебе официальное письмо, – вдруг произносит Тиор, и звук его голоса камнем разбивает благословение тишины. – Скажу, что ты выполняла мое прямое распоряжение.

Он разворачивается к ней; набежавшие на лицо Владыки тени скрывают морщины и седину в висках, молодят его, и Икайя вдруг с легкостью видит в этом Тиоре другого – еще не Владыку, еще только шибет с прямым серьезным взглядом, который с точно такой же уверенностью говорил: «Я не дам твоей семье пасть, обещаю».

И правда – не дал.

Традиции требовали, чтобы на балы и вечера приглашали всех девушек подходящего возраста, но положение семьи Сильтара было шатким из-за присутствия человеческой крови – кому-то захотелось занять их не слишком высокое, но и не низкое место в клановой иерархии. Для всех остальных отклонение кандидатуры в спутницы наследника клана было бы просто эпизодом в биографии, для Сильтара же неумолимо обращалось в еще один удар. Икайя никогда не была дурой и поняла, что ее вычеркнули до того, как это было официально пояснено. Она редко плакала, но в тот день, отделившись от веселого сборища молодежи, резвящейся в лесу у замка, убежала на четвертый этаж и на краткий миг дала волю слезам.

Базаарды никогда не афишировали уровень восприятия Тиора. Но его оказалось достаточно, чтобы он с улицы почувствовал бурю ее таэбу.

«Мы не заключим брачный союз, но я не дам твоей семье пасть, обещаю».

Икайя издали, молчаливо наблюдала за его становлением, восхождением. Сначала одного ее брата призвали на службу во внутренний Марак, затем второго. Это дало возможность самой Икайе заключить брачный союз более выгодный, чем все думали. Со временем на хорошие должности были приняты и ее сыновья. Семья Сильтара заняла не выдающееся, но прочное положение.

Тиор не забывал данных обещаний.

Поэтому он обратился к ней. Поэтому она ответила сразу, не раздумывая, едва дочитав последнюю строчку его письма.

Икайя моргает, прогоняя наваждение, прогоняя воспоминания. Она знает: письмо – максимум, что он может для нее сделать. Даже на краю бездны пытается защитить тех, за кого отвечает.

– Не нужно. – Она качает головой, чуть резче и сильнее, чем надо бы, и чувствует, как воротник касается убранных в безупречную прическу волос, тихо шурша. – Это был мой выбор, и я готова нести за него ответственность.

Тиор мгновение ждет, затем кивает и вновь разворачивается к окну.

Она никогда не была трусихой, не будет и сейчас.

Когда Тиор показал Икайе письмо Ухава, она поняла, насколько все сложно. Поняла, что Совет уже настроен против, не поняла только почему. Они с Тиором провели долгие часы, выстраивая стратегию, просчитывая возможные варианты, но внезапно поступившая новость, что шакалы готовятся заключить союз, лишь подчеркнула, насколько зыбки их теории.

Ледяная сиола обжигает язык, скатывается по горлу. Мелькает отдаленная мысль, что надо бы поспать хоть пару часов, иначе завтра из нее получится плохая поддержка, но завтра – впервые за месяц – кажется чем-то далеким.

Она снова прокручивает в голове распорядок дня: легкий завтрак, подготовка и сборы, она будет рядом, чтобы все проконтролировать, в Оухшикаф они поедут вместе. А там – будь что будет. В любом случае к следующему утру она уже вернется домой.

Тишина. Шелест листвы за окном. Небо над Мараком – словно бархат.

Небо над Сат-Наремом – отражение стремящихся к нему твердынь, черный гранит с проблеском звезд. Исходящее от него днем сияние тусклее ночью, но все равно присутствует, и тьма, не абсолютная, дает увидеть километры тумана, жадно льнущего к зданиям.

На просторном балконе – один силуэт. Руки лежат на перилах, волосы омывают плечи и спину, скользят по зеленому с серым – цвета ее клана и семьи – шелку платья. Их цвет настолько ярок, что даже в приглушающей краски ночи полыхает огнем.

Пинит Минселло, Владыка лисов, задумчиво смотрит на город. Она редко покидает свою твердыню, Милитику, но завтра придется сделать исключение.

Когда посыльный с поклоном вручил ей коричневый конверт с синей сургучной печатью, Пинит удивилась. Позиции их клана в Игре вот уже много лет не просто не вызывают тревоги, но и откровенно пробуждают зависть, совы благоволят лисам – по-своему, сдержанно, – как и всем лидерам, отдавая должное их уму и хитрости. Ее уму и хитрости.

Пинит держит все под контролем, все решает сама. Она ненавидит слабость и не прощает ее ни себе, ни другим. Каждый ее жест – утверждение, каждый взгляд – приказ. Фарфоровая кожа с россыпью веснушек на обнаженных плечах, ледяной изумруд глаз, пламя рыжих волос – Пинит Минселло, образец своего клана, и, несмотря на возраст, она все еще красива. Время благосклонно к Владыке лисов. Ее номтеру и микорда приходят с докладом каждый день, она знает про свой клан – и про другие кланы – всё.

Оказалось, не всё.

Если бы те двое, Милло и Пинио, еще были живы, она убила бы их вновь.

Пинит легко касается пальцами медальона на шее: простой круг с вписанным в него дубовым листом, символом их кланового дерева. Она приверженец сдержанности во всем, не обвешивается украшениями, как другие знатные шеру, – а ведь она самая знатная из всех.

Сдержанность и контроль.

Пинит даже полноценных брачных союзов не заключала – благо могла это себе позволить, – только выбирала наиболее подходящих мужчин, чтобы принести от них здоровое сильное потомство. И вот сейчас прямая линия семьи Минселло, со всеми внуками и правнуками, насчитывает более сорока единиц.

Такой род не прервется.

Она больше ста пятидесяти лет стоит во главе клана, вынудив своего отца, недальновидного и безынициативного мужчину, отказаться от поста в ее пользу. Невиданная ситуация! Невиданная – но не незаконная. Прецеденты имели место, пусть и много веков назад, и Пинит этого было достаточно.

Встав по главе лисов, она подняла их с колен, отмыла от грязи и пыли и, правя железной рукой, вознесла к невиданным высотам. Сейчас, много десятилетий спустя, когда Милитика уверенно взвивается в небо, оставляя позади туман, сложно представить, какими уязвимыми они были. Ошибки прошлого, предыдущих правителей Пинит изучила, запомнила и учла. Со временем искупила, переиграла, стерла из памяти хеску, оставив лишь на страницах пыльных хроник в архивах Совета.

Все, кроме одной.

Три поколения назад ее предок, воспользовавшись нестабильной ситуацией в одном из кланов, напал на его представителя, надеясь повысить свое положение в Игре.

Напал на того, кто в Игре не участвовал. На младшего детеныша правящего Дома, не удосужившись перепроверить его возраст, доверившись предателю-микорде. Детеныш погиб, клан предъявил права на искупление: по правилам Игры, понесший несправедливую потерю клан имел право забрать любого члена напавшего Дома, кроме Владыки. Лисы сжались в ожидании кары.

Однако пострадавшая сторона затребовала не мгновенного отмщения, а камень Дома – бессрочный залог, что жертва будет отдана по первому требованию, в любой момент, пока оба Дома правят своими кланами.

Так у Базаардов появился изумруд Минселло.

Пинит знала об этом, и по мере восхождения лисов перстень вызывал у нее все больше тревоги, все большей опасностью он становится. Поэтому она так отчаянно увеличивала численность своей семьи, ведь Владыка Базаард мог в любой момент прийти и потребовать смерти любого члена рода, вплоть до шибет, и тогда они вновь окажутся на дне, в грязи и крови. И Пинит не уверена, что у нее хватит времени вновь спасать лисов.

В сердце поднимается старая боль, но Пинит не позволяет себе отдаться ей: прошлое – прошлому.

Забрать или выкупить камень невозможно, единственный шанс устранить проблему – устранить правящий Дом. Устранить воронов.

И ей это почти удалось.

Почти.

Свидетельство промаха черными чернилами смотрит на нее с куска пергамента.

«…дабы засвидетельствовать правомерность притязаний на наследование Дома Базаард и клан воронов».

Пинит прикрывает глаза, не давая эмоциям вырваться наружу. Она – скала, она сама – твердыня лисов.

Завтра. Завтра она увидит эту разноглазную, детеныша Джабел. Полукровка – наследница клана? Такого еще не бывало, и Пинит искренне сомневается, что Совет согласится. Слишком много фактов против.

Пинит разворачивается, подол простого – никакой вышивки – платья с открытыми плечами шуршит, касаясь каменного пола. Холодна и спокойна. Она идет по пустым залам, где уже потушены свечи, прислушиваясь к сонным шорохам, – в Милитике водятся мыши, ее внукам есть на ком тренироваться.

В окно дышит ночь, тяжелое небо давит на голову и плечи, и в изумрудном росчерке Пинит принимает истинный облик, позволив себе окунуться в успокоительную охоту.

Завтра.

Тот день Лиан запомнила урывками – слишком велико было волнение, слишком много всего произошло, – и все же некоторые его моменты отпечатались в памяти на всю жизнь.

Как утром она сидела перед зеркалом, пока горничная под руководством чуть более бледной, чем обычно, Икайи заплетала ей волосы в две простые косы.

Как наставница и дед стояли в холле, о чем-то тихо переговариваясь, и солнечный свет из открытых дверей делал их фигуры совершенно черными.

Как она увидела, оглянувшись, что провожавшая их Ниру прижала руку к сердцу и, против обыкновения, прошептала официальное «Мои руки в твоей воле», и как Тиор молча кивнул.

Как слепило глаза уходящее за горизонт солнце и Лиан щурилась и постоянно одергивала широкий волнистый подол скромного черного платья – без вышивок и цвета семьи.

Как бросил на нее неожиданно серьезный взгляд Поро, открывая дверь машины, и как седовласый Рошто, доверенный водитель деда, чуть резче обычного тронулся с места.

Как шуршали шины по земле, а за окнами мелькали неразличимые силуэты деревьев – внутренние дороги, по словам Тиора, пролегали на границе человеческого мира и мира хеску, скрадывая лишние километры пути.

Как огромен показался ей Оухшикаф, упирающийся в небо своими исполинскими башнями, как царапали их верхушки темные тяжелые тучи.

Как гулко отдавались их шаги в пустынных, будто их никто и не ждал, широких коридорах и как вонзалась в паркетный пол трость Тиора.

Как сжимались на серебряном черепе ворона его пальцы, а на плече Лиан лишь раз ободряюще сжалась рука Икайи.

Как она вдруг осознала весь уровень напряжения по тому, каким преувеличенным спокойствием веяло от обоих старших воронов, каким ровным и будто неживым казалось их таэбу.

Почему-то последнее, что она запомнила до того, как двери зала заседаний Совета распахнулись перед ними, стала рука Тиора, сжимающая трость. За какую-то долю секунды Лиан увидела все: и выступающие на тыльной стороне ладони вены, и покрывающие пальцы морщины, и серебряный клюв ворона, привычно упирающийся в ладонь, и тускло поблескивающий перстень с изумрудом.

А потом двери распахнулись, она успела уловить лишь короткое «Не волнуйся» Тиора – и они шагнули в темноту.

Зал Совета был огромен – под стать всей твердыне сов. Приглушенно горящие газовые рожки, закрепленные у стен и расставленные по залу на высоких треногах, не столько рассеивали полумрак, сколько подчеркивали его густоту, даря лишь крохотное пятнышко желтоватого света.

Впереди, за огромной кафедрой темного дерева, стояло двенадцать обитых кожей кресел с высокими спинками, больше похожих на троны. Пока что они пустовали.

Лиан не успела увидеть, когда Икайя оставила их, и теперь пыталась найти ее, различить единственное знакомое лицо в этом пестром многоголосье клановых одежд.

Памятуя об указаниях наставницы, она не оглядывалась по сторонам, а стояла с поднятой головой, давая возможность всем желающим ее разглядеть, – а их хватало.

Лиан почти сразу же ощутила давление чужого любопытства, просочившееся в таэбу: множество мелких нефизических тычков, от которых хотелось отмахнуться, как от надоедливого собеседника, дергающего за рукав. Скосив уже привыкшие к полутьме глаза, она быстро окинула взглядом ряды деревянных сидений, стоящих амфитеатром и уходящих ввысь, к едва различимому, сходящемуся куполом потолку. Вершины его даже не было видно.

Ряды кресел, с небольшими вертикальными проходами между ними, располагались вокруг и напротив кафедры Совета, так что часть сидящих оказалась за их с Тиором спиной, и Лиан стоило немалых усилий не оглянуться, чтобы посмотреть, кому они достались.

По залу несся тихий равномерный гул, даже несмотря на то, что не все места были заняты: из каждого блока сидений лишь на нижних пяти кто-то устроился. Лиан заметила крупного мужчину в красно-желтом одеянии, похожем на военный мундир, но слишком вычурном. Его темные волосы, рассыпающиеся на отдельные пряди, почти касались плеч, а ярко-голубые глаза смотрели на нее с любопытством, но без тепла. «Клан тигров, ша-Ашкарас», – поняла Лиан и теперь, ориентируясь на цвета, начала осторожно разглядывать остальных Владык.

Через проход от тигра сидел высокий мужчина с волосами, убранными в спускающиеся на плечи черные дреды. Кожа его была такой темной, что поблескивающие белки глаз выглядели почти пугающе. Глава ягуаров, Лопту из Дома Намбэву, облачился в ярко-желтые одеяния, отделанные черным геометричным рисунком. Заметив Лиан, он на секунду перевел взгляд на стоящего рядом с ней Тиора и быстро, едва заметно кивнул.

Стараясь не двигаться, Лиан осматривала ряд за рядом, наконец вживую видя тех, кто стоял за буквами ее записей: сухопарого главу шакалов, кажется, самого молодого из присутствующих, затянутого в удлиненный темно-серый сюртук с синей отделкой; белокожего и черноволосого ша-Каэру, чей возраст невозможно было определить на вид, лениво обмахивающегося веером и расположившегося на своем месте с непринужденным изяществом, отличающим его клан журавлей; широкоплечего, лишь чуть уступающего главе тигров в комплекции, Гри Тобу, волка, Владыку объединенного клана псовых, синий с белым сюртук которого, казалось, трещал по швам на мускулистых руках.

Если предыдущие таэбу ощущались Лиан как навязчивые толчки, этот скорее напоминал удар кастетом. Едва не покачнувшись, она все же устояла на ногах, медленно втягивая воздух носом. Не оглянуться, не найти взглядом того, кто столь бесцеремонно решил проверить ее на прочность, казалось невыполнимой задачей, но этого не потребовалось: мягко шурша подолом длинного зеленого платья, из-за спины Лиан неспешно вышла женщина с ярко-рыжими, огненными волосами и глазами цвета изумруда. На вид ей было около пятидесяти, хотя фарфорово-белая кожа сохранила гладкость, а фигура – стройность. Она не поспешила на свое место – Лиан успела заметить несколько хеску в зеленом, устроившихся через два прохода от них, – а встала чуть сбоку, откровенно разглядывая Лиан. Губы женщины тронула улыбка, вполне искренняя, но адресованная не ей, а скорее отвечающая собственным мыслям.

Не удержавшись, Лиан скосила глаза – и тут же попала в паутину холодного изумрудного взгляда. Сердце ее на секунду подскочило к горлу – столько леденящей, ровной ненависти читалось в глазах ша-Минселло.

Клан лисов был единственным, с которым у воронов официально значился раздор. Причин Лиан не знала, Тиор не спешил вдаваться в детали, сказал лишь запомнить, что среди всех хеску у них есть только один настоящий враг. Пинит Минселло.

На мгновение Лиан охватила паника, но в следующую секунду ее сменила злость, когда она поняла, что Владыка лисов того и добивалась. Вскинув голову, Лиан гордо ответила на ее взгляд – и снова ощутила удар таэбу, отдавшийся глухой болью где-то в солнечном сплетении.

Стараясь подавить панику, Лиан кое-как вспомнила наставления Икайи: чем больше концентрируешься и напрягаешься, тем уже действие таэбу. «Все равно что отбиваться подставкой под чашку вместо щита, – говорила Икайя, давя на Лиан в залитой солнцем гостиной. – Расслабься. Позволь таэбу стать потоком».

Лиан медленно вдохнула и начала разглядывать главу лисов, которая продолжала стоять чуть в стороне, теребя в пальцах круглый медальон и чуть склонив голову набок. В отличие от большинства присутствующих женщин – каждый Владыка привел с собой советника или наследника, а то и обоих, – Пинит выглядела даже скромно, если бы не общая яркость ее облика: платье с жестким воротником хоть и оставляло открытыми плечи, усыпанные легкомысленными веснушками, было лишено каких бы то ни было декоративных элементов или вышивки, лишь по краю подола и рукавов змеился серебристо-серый кант. Доходящие до поясницы волосы – явная гордость лисицы – спускались свободной волной, только у висков заплетенные в несколько тонких косичек. Пинит Минселло вся была собранность и лаконичность.

«Одна из самых умных женщин в нашем мире, – со вздохом признал Тиор, рассказывая Лиан о лисах, – и определенно самая опасная».

Новый удар не заставил себя ждать, но Лиан была к нему готова, и нахлынувшее на нее спокойствие вдруг преобразовалось в ощущение мощи, отдавшееся мурашками в районе шеи. Таэбу Пинит стукнулось об эту мощь, словно камень о крепостную стену, и схлынуло. Лиан повернула голову и прямо посмотрела на главу лисов. Та беззвучно хмыкнула, отпустила медальон и, грациозно развернувшись, отправилась к своему месту.

Лиан не видела Икайю, но надеялась, что та заметила происходящее и после похвалит ученицу за проявленную стойкость. Ей было жаль, что Тиор стоит здесь, рядом с ней, и места воронов сейчас пустуют, потому что единственные их представители пытаются доказать свою правоту.

Где-то в вышине хлопнуло окно, и Лиан невольно закинула голову: вниз, к кафедре, из-под самого потолка спускались птицы. Двенадцать Мудрейших.

Лиан впервые видела хеску в истинном облике, у нее так и не хватило смелости попросить Тиора или Икайю обратиться, и теперь она с искренним восторгом наблюдала за тем, как филины, сычи и совы, опустившись к полу, на одно мгновение окутываемые коричневато-серыми росчерками, превращались в людей. Шум крыльев, движение воздуха – и все это в тишине, лишенной привычного птичьего клекота. Мужчины и женщины в строгих костюмах и длинных платьях словно появлялись из воздуха, занимая места только что замерших в полете птиц, и проходили к своим креслам. Лиан едва смогла сдержать улыбку, таким волшебным и торжественным ей показалось это зрелище.

Через несколько мгновений все места были заняты, и Лиан с удивлением заметила, что не все члены Совета приняли человеческий облик: на четырех креслах, вцепившись когтями в широкие спинки, устроились три совы и один филин.

Внимание ее привлек сидящий в центре мужчина – худощавый, темноволосый, с цепким, но нечитаемым взглядом. Сложив пальцы домиком и уперев локти в кафедру, он обвел присутствующих спокойным безразличным взглядом, словно учитель, отмечающий недостающих учеников. Ухав Ошия – Глас Совета, первый среди равных, как трактовалась его должность.

Подождав, пока все Мудрейшие займут свои места, а гул голосов в зале стихнет, Ухав кивнул и распрямился, готовый начать заседание.

И тут из-под купола зала хлынула тьма. Шум бьющих по воздуху крыльев, свист рассекаемого воздуха – десятки воронов устремились вниз, парами и по одиночке, на долю мгновения замирая в воздухе и принимая человеческий облик в росчерке непроглядной тьмы. Прямо перед Тиором, спиной к Совету, один за другим они прикладывали руку к сердцу и отходили, уступая место следующим. Снова и снова. Лиан почувствовала, как сбилось с ритма сердце, как от величия этого зрелища, от безмолвной силы единения облаченных в черное хеску, в горле встал ком. Шелест крыльев, шелест одежды. Замершие главы других кланов, пораженно глядящие на вассалов Базаардов. Не говоря ни слова, те исчезали в проходах по бокам от Тиора и Лиан, и она вдруг поняла, кому принадлежат места, которых она не видела. Мужчины и женщины, старые и молодые – ряд за рядом, черной стеной вороны встали за спиной своего Владыки.

– Клан воронов приветствует Совет, – спокойно произнес Тиор, чуть склонив голову, и, хотя голос его оставался ровным, Лиан показалось, что она уловила тень насмешки.

В какой-то момент Лиан устала настолько, что перестала следить за разговором Ухава и Тиора, – от лица Совета говорил только он, что создавало видимость тайны мнений остальных Мудрейших, которые обращались к Ухаву мысленно, прося озвучить свой комментарий или вопрос.

Ноги Лиан затекли, и теперь она с благодарностью вспоминала тренировки Икайи, приучившие ее много времени не садиться или вовсе застывать в неподвижности, да еще и со стопкой книг на голове.

Лиан не понимала всего, что обсуждали Тиор и Совет – кажется, разбирались в каких-то юридических тонкостях, – но заметила, что дед отвечает коротко и спокойно, почти не задумываясь; похоже, он предусмотрел все возможные вопросы.

– Поименованная Лиан, – протянул Ухав, приложив к губам тонкие бледные пальцы и устремив взгляд в объемную книгу, которую ему поднес кто-то из младших сов, – всю жизнь, за исключением последних двух месяцев, провела среди людей, и вы считаете, шамари Базаард, что она сможет стать полноценным членом нашего общества?

Лиан встрепенулась: она не просто так последние недели провела за зубрежкой – и готова была это доказать. Вместо нее ответил Тиор:

– Вполне. Поименованная Лиан все время, проведенное со мной, посвятила изучению нашего быта и традиций и продолжит обучение, если Совет примет соответствующее решение.

Ухав кивнул, не отрываясь от чтения, словно иного ответа и не ожидал.

– Ваша дочь, шамари Базаард, – наконец продолжил он прежним неспешным тоном, – Джабел, покинула Марак и, назвавшись человеческим именем, приняла человеческую жизнь. – Лиан заметила, как сжались пальцы Тиора на серебряном черепе ворона, ощутила глухой толчок его напряжения. – Она перестала считаться хеску.

– Верно, – дед кивнул, отвечая на взгляд болотных глаз филина, – однако она решала за себя, не за своего детеныша, который как полукровка имеет право на Признание. Я признаю ее как своего потомка.

По залу пронесся легкий ропот: Тиор извернул юридические нюансы, утверждая, что Лиан не дочь его дочери, но потомок его рода, одной с ним крови.

Кто-то из Мудрейших, сохранивших истинный облик, заворковал и заворчал – Лиан готова была поклясться, что клекот звучит одобрительно, с ноткой веселья.

Ухав, вперив в Тиора ледяной взгляд, даже не обернулся на звук, лишь скользнул пальцами по пуговицам жилета.

– Что ж, такое утверждение можно рассматривать как верное, – с некоторой неохотой произнес он, а затем обернулся к пожилой женщине в сером платье, которая сидела справа от него. Повернув голову с седым узлом кос, она долго смотрела на Ухава, явно что-то ему передавая. Глас Совета кивнул, и Лиан показалось, что он едва смог сдержать улыбку.

– Совет считает уместным и необходимым разделить статус детеныша семьи Базаард, – он сделал едва уловимую паузу, добиваясь всеобщего внимания, – и шибет воронов.

По залу пронесся удивленный вздох, Тиор сжал челюсти, взгляд его потемнел.

– Могу я узнать причину? – поинтересовался он, ничем не выдавая своего негодования.

– Охотно. – Ухав вновь сложил пальцы домиком и откинулся на спинку кресла, приготовившись говорить. – Статус отпрыска семьи Базаард не обусловлен никакими нормами, потому что семья Базаард не равняется Высокому Дому воронов. В случае смены правящей семьи – теоретически – клан унаследует кто-то другой. – Филин позволил тени улыбки скользнуть по губам. – Однако шибет воронов, как будущий Владыка, должен отвечать некоторым требованиям. И первейшие из них – возможность общаться и принимать истинный облик.

В зале стало так тихо, что у Лиан заложило уши. Забыв наставления Икайи, она обернулась к Тиору. Возможность общаться через таэбу стала для Лиан величайшим подарком, чудом, которого она и не ждала: пусть говорить с ней мысленно могли не все, но воспринимать ее слова были способны даже слуги. На фоне этого счастья неспособность превращаться, которой, как Лиан знала, лишены все полукровки, не казалась ей такой уж чудовищной потерей, пусть сожаление нет-нет да и кололо сердце. И вот теперь то, от чего она с такой легкостью отмахнулась, обернулось серьезной проблемой.

Тиор оперся на трость, что в его возрасте не выглядело не чем иным, кроме как обычной физической усталостью.

– Вам принести стул, ша-Базаард? – любезно поинтересовался Ухав, чуть подавшись вперед со своего места.

Лиан вспыхнула, вскинулась, мечтая выцарапать мерзкому филину глаза. Теперь она понимала, как настроен к ним Совет, и понимала, что этим вопросом, подчеркнув статус Тиора, Ухав фактически ткнул в его возраст и физическую слабость, не приличествующие главе клана.

– Если Совету угодно разделить этот статус на два, – Тиор, казалось, не заметил унизительного вопроса, – мне не остается иного, как принять такую точку зрения.

В зале поднялся и тут же утих гул голосов. Творилось нечто небывалое – но ведь и полукровки прежде не претендовали на наследование клана.

Одна из сов, снежно-белая, казавшаяся недовольно нахохлившейся, взмахнула крыльями, привлекая к себе внимание, и перебрала лапами на спинке своего кресла. Ухав встал и, когда сова поднялась в воздух, отодвинул ее кресло. Она еще раз взмахнула крыльями, демонстрируя сияющее оперение, – и на ее месте возникла невысокая женщина с белыми как снег волосами и в бело-голубом платье. Ее лицо было сплошь покрыто морщинами, голубые глаза, чей взгляд цепко впился в Лиан, светились умом. Все присутствующие склонили головы, а у Лиан перехватило дыхание: Хикка Шорф, старейшая из членов Совета, решила принять человеческий облик! Случалось такое нечасто: обычно шеру Шорф больше слушала, мало интересуясь происходящим и пребывая в истинном облике.

О ней даже Тиор говорил с нескрываемым уважением, признавая за крайне пожилой хеску удивительную мудрость и беспристрастность, ставшую нарицательной. Хотя в Совете действовало всеобщее равенство, к Хикке всегда прислушивались, отдавая должное ее возрасту и опыту, приобретенному за долгую даже по меркам хеску жизнь, – сама она перестала считать прожитые годы, однако ходили слухи, что ей недавно сровнялось пятьсот лет. Кроме того, когда-то, до того как клан сов занял нынешнее положение, переформировав свое внутреннее устройство, именно семья Шорф стояла в его главе на протяжении многих веков.

Лиан поспешно приложила руку к сердцу и склонила голову.

Шорф громко хмыкнула.

– Девочка хотя бы обучена манерам. – Голос ее, низкий и хриплый, больше подошел бы матросу, годами не выпускающему изо рта трубку, а из рук – бутылку рома.

По залу пронесся удивленный вздох – член Совета заговорила лично! – а Ухав, только-только опустившийся на свое место, резко повернулся в сторону сменившей облик совы.

Она коротко хохотнула, вскинув белоснежные полумесяцы бровей:

– Чтобы сделать вывод о воспитании детеныша, конфиденциальность не нужна, дорогой шамари Ошия. Думаю, остальные члены Совета со мной согласны?

Хикка обвела Мудрейших смеющимся взглядом. После секундной заминки Ухав, склонив голову, процедил:

– Совет согласен.

– Ну-с, – Хикка сложила руки на груди и подалась вперед, вновь впиваясь взглядом в Лиан, – как тебя зовут, дитя?

Икайя не находила себе места. Внешне спокойная и собранная, она так внимательно следила за каждым движением Лиан, так напряженно вслушивалась в каждое прозвучавшее в зале слово, что забывала дышать. Сердце гулко билось в груди, отдаваясь грохотом в ушах.

Их демонстративное появление в последнюю секунду – пока Ухав не произнес первого слова, заседание не считалось начатым – ясно дало понять, что сдаваться вороны не намерены, и настроение в зале царило встревоженное. Добавила напряжения и небольшая тонкость в одежде: абсолютно все вороны оставили в своих нарядах лишь минимальную деталь семейного цвета, облачившись в черное и тем подчеркивая свое единство. Даже Тиор, которому по статусу было разрешено увеличить процент цвета семьи, обошелся лишь темно-фиолетовым шейным платком. Послание было очевидным: вороны едины, они не отступятся от своего Владыки.

Появление Хикки и вовсе заставило Икайю сдавленно ахнуть, а уж когда старая сова заговорила, шеру Сильтара чуть сама не лишилась дара речи. Она хотела было потянуться к Лиан через таэбу, поддержать, но побоялась сбить и отвлечь девочку, которая пока что держалась неплохо.

Вопрос совы, с виду совершенно безобидный, нес в себе глобальное значение – может ли Лиан общаться?

Икайя сжала в руках веер с такой силой, что твердые грани впились в ладони.

Давай, ты сможешь. Только не волнуйся.

Никогда еще тишина не казалась ей такой оглушительной, никогда еще время не тянулось так долго.

– Как любопытно, – наконец проговорила Хикка, откидываясь на спинку своего кресла и постукивая ногтями по кафедре. – Так сколько времени ты провела с отцом своей матери? – вновь обратилась она к Лиан, к которой сейчас были обращены все взоры. Последовала короткая пауза, во время которой звучал безмолвный ответ. – И Джабел не учила тебя общаться через таэбу?

На этот раз Лиан, забывшись, просто отрицательно покачала головой, чем вызвала у Хикки легкую улыбку, – впрочем, с облегчением заметила Икайя, довольно добрую.

За кафедрой вновь повисла тишина: Мудрейшие о чем-то безмолвно переговаривались, и Икайя, заметив сжатые губы Ухава, не удержалась от соблазна взглянуть на Марет Риттора, расположившуюся на втором ряду. Семья Сильтара хоть и держалась вдалеке от политики, но ее члены прекрасно разбирались во внутриклановых делах, и Икайя, как и Тиор, знала, кто займет место Высокого Дома в случае падения Базаардов.

Матриарх семьи Риттора, сидевшая рядом с младшим сыном, хранила величественное спокойствие, ничем не выдавая своих мыслей. Она была лет на шестьдесят младше Икайи, но во главе семьи стояла дольше, и высокое положение явно научило ее сдержанности. С несвойственным ей злорадством Икайя отметила скромность наряда Марет, привыкшей выставлять цвета семьи напоказ до такой степени, что это едва не нарушало приличия, – сейчас черный цвет ее открытого платья разбавляла лишь простая вышивка на воротнике. Смотря на бледный профиль и тщательно уложенные черные локоны, спускающиеся вдоль обнаженной шеи Марет, Икайя с панической отчетливостью поняла, что, приди шеру Риттора к власти, покоя семье Сильтара не будет. Ее лицо могло бы считаться красивым, если бы не граничащее с холодностью безразличие, застывшее в резких чертах. Однако касалось оно лишь слуг и Младших семей – словом, тех, кто стоял ниже Марет по социальной лестнице. Шеру Риттора, мраморная статуя в бархатном платье, не прощала врагов и боготворила своих детей. Она будет править кланом железной рукой, сжимая в ней хлыст.

Икайя невольно передернула плечами и перевела взгляд на другую женщину, представляющую для Базаардов реальную угрозу, но ша-Минселло ничем не выдавала своих эмоций, наблюдая за Лиан с деланым безразличием и натуральной безмятежностью.

По залу будто пронесся порыв ветра – члены Совета требовали внимания через таэбу присутствующих. Все разговоры тут же прекратились, взгляды сосредоточились на Мудрейших.

Ухав откашлялся, и Икайя ощутила легкое давление в затылке: официальные решения Совета произносились не только вербально, но и дублировались через таэбу, чтобы избежать возможности недопонимания. Высокий филин оглядел присутствующих, убеждаясь, что все внимание приковано к нему, и проговорил:

– Советом решено признать означенного детеныша Лиан потомком семьи Базаард, – каждое слово Ухава отдавалось в висках присутствующих пульсацией, – и внести ее в родовые книги как полноправную хеску. Вопрос о наследовании клана и статусе шибет решено поставить на голосование. – Давление на голову ушло, и уже обычным голосом Ухав добавил: – Объявляется перерыв.

Хикка Шорф была чуть ли не единственной хеску, кто позволял себе такую роскошь, как курение трубки. Вишневого дерева, украшенная резьбой на чубуке и крупным желтоватым камнем у основания, она всегда пряталась где-то в складках ее платьев, и сейчас, стоило Ухаву объявить перерыв, Хикка, мгновенно обретя истинный облик, взлетела к потолку, миновала окно и устремилась к дальнему краю коридора, где стрельчатые арки предваряли выход на широкий балкон.

Почувствовав дыхание свежего воздуха, Хикка вновь сменила облик, и невысокие каблуки ее туфель глухо стукнули по мраморному полу балкона. Она зябко передернула плечами: как бы ни бодрилась последняя представительница семьи Шорф, годы все же брали свое, и в теле ее постоянно не хватало тепла.

По небу летели тяжелые тучи, обещая бурю, прохладный воздух пах свежестью и далеким морем, и Хикка невольно вспомнила Сат-Нарем. Дела держали ее на границе миров, не позволяя надолго вернуться в город, но она скучала по нему и почти ждала того момента, когда, расправив крылья, навсегда скроется в туманах…

Прислонившись плечом к одной из поддерживающих арки колонн, Хикка не глядя вытащила из кармана трубку, покручивая основание в пальцах. Взгляд ее блуждал по открывающемуся с балкона виду: бесчисленным рядам сосен, раскачивающихся на ветру, и далекой серой кромке неспокойного моря. Сколько им лет? Хикка помнила этот вид всю жизнь и знала, что так же будут бить волны о каменный берег и когда ее не станет, так же будут стоять стеной корабельные сосны.

У Хикки никого не осталось, и порой она чувствовала, что не принадлежит к этому времени, что ей не место здесь. Тиор, один из старейших хеску, все еще был для нее мальчишкой, на празднике в честь рождения которого она осушила не один бокал, уже будучи старой.

Хикка задумчиво закусила мундштук трубки, сосредоточилась, призывая Силу и поджигая табак, и выпустила в упругий воздух колечко пахнущего вишней дыма. Что ж, по крайней мере, теперь никто не посмеет сделать ей замечание, что она курит!

Волна восторга долетела до нее как мягкий прилив, лишь едва коснувшись сознания, но этого было достаточно, чтобы старая сова обернулась. Чуть позади нее, приоткрыв рот от восхищения и жадно впитывая раскинувшуюся перед взором картину, стояла девочка с разными глазами. Хикку она, по всей видимости, не заметила – та успела сдвинуться вглубь балкона, прислонившись к колонне и полностью скрывшись за ней.

Сова вынула трубку изо рта.

– Есть в этом что-то завораживающе, правда?

Лиан резко обернулась в ее сторону, смущенно покраснела и коротко поклонилась, снова прижав руку к сердцу.

– Успокойся, я уже поняла, что ты воспитана достаточно хорошо, чтобы считаться хеску. – Хикка коротко хмыкнула. – Кто-то неплохо тебя натаскал, девочка. Неужели сам Тиор?

Лиан, подошедшая ближе и вставшая теперь рядом, жадно вдыхала остро пахнущий озоном воздух, который из-за аромата табака казался еще чище. На вопрос Хикки она оглянулась и, на мгновение задумавшись, ответила:

«Нет. Шами рассказывал о другом. Шеру Икайя стала моей наставницей».

Хикка удовлетворенно кивнула:

– Икайя хорошая девочка, умная. – Она снова поднесла трубку к губам, затянулась и вернулась взглядом к кромке моря. – Тебе повезло.

«Согласна. – Лиан замялась на мгновение и продолжила: – Мне жаль, что я не могу говорить с вами вслух».

Старая сова, оторвав взгляд от горизонта, пренебрежительно фыркнула:

– Еще чего! Никогда не извиняйся. Я знаю, что правила этикета считают грубым общение разными видами речи, но для тебя это единственный вариант, так что стыдиться тут нечего. – Пораженный взгляд Лиан вызвал у нее улыбку. – А как, по-твоему, общались наши предки, большую часть времени проводившие в истинном облике? Таэбу естественно для хеску. Остальное – влияние мира людей.

Лиан озадаченно притихла, ее темные брови нахмурились над разноцветными глазами, и Хикка невольно вспомнила, когда еще полукровка стоял к ней настолько близко.

– Тебе тяжело было освоить таэбу? – неожиданно для себя самой спросила она.

«Не очень. Я рада возможности говорить. Хотя бы так». – Лиан пожала плечами в такт своим словам, что в полной тишине выглядело одновременно трогательно и забавно.

– Поверь, немота не худшее, что может случиться с полукровкой. – Идеальное колечко дыма поднялось к небу, Хикка сделала пару неторопливых шагов вперед и облокотилась о широкие перила. Ветер подхватил белоснежные прядки ее волос. – Я знала мальчика, чьи кости были хрупче льдинки.

Легкое шуршание за спиной сказало, что Лиан тоже подошла к ограждению.

«Что с ним стало?»

Хикка подняла голову к небу, ловя лицом первые капли дождя.

– То же, что и со всеми, – умер.

Это было так давно, что она почти о нем не вспоминала. Он прожил хорошую жизнь – для получеловека, каждый удар для которого мог стать смертельным. Сын ее отца от человеческой женщины, внесший безмолвный раздор в их семью. Маленький мальчик с бледной кожей и осунувшимся личиком. С венцом золотистых локонов, контрастирующих с бедной одеждой и усталым взглядом разноцветных глаз. Отец, уже преклонных лет мужчина, принес его к ним в дом, когда узнал, с какой особенностью родился его сын, узнал, что в человеческом мире ему не выжить. Он не стал проводить над мальчиком ритуал Признания, но дал ему имя своей семьи, а человеческое Кристофер превратил в более подходящее для восприятия хеску Криф.

Криф Шорф рос рядом с Хиккой, защищенный постоянными чарами отца, создающими между его телом и окружающим миром невидимую воздушную подушку. Обладающий слабым здоровьем, он почти не покидал территорию внутреннего Оухшикафа, довольствуясь видом на Сат-Нарем с отведенного их семье этажа. Но его острый ум компенсировал невольное заточение и невозможность покинуть семейные апартаменты. Криф, вдохновившись собственным примером, занялся изучением природы хеску, и в частности полукровок, собирая все услышанные истории и прося принести ему рукописи дружественных Домов. Отец Хикки, чувствующий невольную вину за слабое здоровье сына, старался угодить ему в чем мог, и в итоге в распоряжении Крифа оказалась внушительная подборка материалов. Криф Шорф переписал многие старые тексты, сохранив их для потомков, записал предания и легенды хеску, не дав им затеряться в устных пересказах. Он много изучал открывшийся ему удивительный мир двусущных созданий и вскоре, несмотря на неоднозначность своего положения в обществе, стал считаться среди хеску пусть и получеловеком, но получеловеком умным, к чьим суждениям стоило прислушаться, чьему слову можно было верить.

Они ушли друг за другом – могучий Онх Шорф и его слабый сын, защитные чары на котором в последние годы поддерживала уже сама Хикка. Она искренне привязалась к младшему брату, несмотря на холодную ненависть их матери, видевшей в человеческом мальчике лишь доказательство неверности супруга. Несправедливость судьбы, поместившей блестящий ум в слабое тело, поразила Хикку. Она не могла не задаваться вопросом, сколь многого добился бы брат, родись он хеску. Родись он хотя бы жизнеспособным полукровкой, который выдержал бы Признание и полноценное существование в их мире.

Но сложилось иначе, и ощущение упущенной возможности, какой-то неустраненной несправедливости так навсегда и свернулось где-то в душе Хикки холодными кольцами.

Сейчас, глядя на Лиан, старая сова задавалась вопросом, что ждет эту девочку, если в положении наследницы клана ей все же откажут. Именно Хикка с деланой скукой предложила уже признать ее хотя бы потомком Базаардов и двигаться дальше. На большем она настаивать не могла, даже если бы сочла это допустимым.

Хикка одернула жесткие широкие манжеты платья над морщинистыми руками и снова затянулась, выпуская в серое небо ряд сизых колечек. Десять идеальных окружностей на несколько мгновений повисли в воздухе, и Хикка почувствовала искреннее и безмятежное веселье Лиан, увидевшей их и потянувшейся «разорвать» края.

Налетевший порыв ветра унес дым и растрепал тщательно заплетенные косы девочки. Та торопливо пригладила выбившиеся пряди и оправила платьице – Хикка с опозданием вспомнила, что у людей черный считается цветом траура.

Конечно – Джабел.

Однако лицо Лиан сохраняло сосредоточенное выражение, ничем не выдавая переживаний от недавней потери, и Хикка могла лишь догадываться, насколько вымуштровала девочку Икайя.

Хикка перевернула трубку и постучала основанием о широкую ограду балкона, выбивая табак, нимало не заботясь о том, чтобы не поцарапать изящные украшения.

– Иди в зал, детеныш, – не оглядываясь велела она Лиан, хмуро изучая внутренности трубки, – шами Тиор тебя уже, верно, обыскался.

Иках переживал за воронов. Именно он стоял сейчас в углу зала заседаний рядом с внушительной стопкой сложенных на небольшой тележке родовых книг, касающихся семьи Базаард. Конечно, его положение не давало возможности хоть как-то помочь Тиору и его детенышу, но сердце филина то воспаряло, то ухало вниз на каждой фразе Гласа Совета и ответе Владыки воронов.

Иках давно распрощался с беспристрастностью, признавшись себе, что сочувствует Тиору, потерявшему всех своих детей и обретшему надежду в лице маленькой девочки-полукровки, всей душой. Он переминался с ноги на ногу, закусывал губу и то и дело одергивал полы расстегнутого сюртука, пытаясь разглядеть выражения лиц, разобрать гуляющий по залу шепоток, понять настроение Совета и Владык.

После перерыва воздух в зале, казалось, сгустился и уплотнился, напряжение буквально потрескивало, отдаваясь в общем фоне таэбу тревожной рябью.

С замиранием сердца Иках следил, как один за другим вставали Владыки, высказывая свое мнение. Вот ожидаемо поддержал старого союзника Капатеру-Лимари Каэру, облаченный в длинное белоснежное хакко с алой пейзажной вышивкой. Согласился с ним и Владыка Тобу, сверкнув хищной улыбкой в сторону секции лисов, с которыми псовые хоть не имели официального раздора, все же откровенно не ладили. Ша-Минселло, поднявшись со своего сиденья одним текучим движением, мгновенно приковав к себе все взгляды, произнесла лишь короткое «Против», одарив зал лукавой улыбкой и не вдаваясь в подробности.

Иках, привстав на цыпочки от нетерпения, загибал пальцы на убранных за спину руках: левая – за, правая – против.

Владыка Ашкарас, всегда превозносивший силу и физические возможности, – против. Владыка Намбэву, слишком яркий для этого сумрачного зала, для этого тусклого света газовых рожков, напомнил, что при возможности всегда следует сохранять действующий правящий род, так как в нем поколениями накапливается Сила, и полукровка Высокого Дома не равняется полукровке Младшей семьи, и проголосовал за.

Владыка орлов, ша-Олошта – медная кожа, чеканный профиль, перья в длинных волосах, голая грудь испещрена шрамами, – тяжело роняя в воздух каждое слово, согласился с замечанием ягуара и поддержал собратьев по племени.

Они вставали и говорили – кому-то хватало смелости взглянуть Тиору в глаза, кто-то говорил, обращаясь к Совету, – а Иках загибал пальцы и кусал губы.

Он даже почти не удивился, когда понял, что обе его руки оказались сжаты в кулаки, – голоса распределились поровну. Неприятным сюрпризом стал лишь Полто Турике, глава шакалов, не поднимая глаз выдохнувший: «Против». Казалось, даже Ухав, вскинувший на молодого Владыку внимательный взгляд, был удивлен: зачем шакалам наживать себе если не врага, то однозначного не-союзника в лице воронов?

Никто не обманывался: это голосование сместит акценты в отношениях кланов, проявив давние разногласия и неприязнь, обратившись к скрываемым и откровенным симпатиям.

Убрав сжатые руки в карманы, Иках смотрел на хрупкую фигурку, стоящую рядом с Тиором. Когда голосование было окончено, Ухав озвучил то, что уже подсчитал писарь.

Цифры не обнадеживали. Ухав с трудом сдержал порыв поерзать на месте и со злобной завистью бросил взгляд на самых старших членов Совета, оставшихся в истинном облике, – с возрастом хеску чувствовали себя уютнее в перьях и шкуре, чем в платьях и сюртуках.

Белоснежная сова сидела с совершенно невозмутимым видом и могла сейчас думать как о сложившейся ситуации, так и о погоде – по пернатому лицу ничего нельзя было понять. Ее сосед, лишь на несколько десятков лет уступавший Хикке в возрасте, вообще как будто спал, крепко вцепившись когтистыми лапами в спинку своего кресла. Если Хикка хотя бы делала вид, что участвует в делах Совета, то Киах Холу давно уже перешел в разряд мебели, и Ухав искренне считал, что их обоих пора сместить в пользу более молодых и прогрессивно мыслящих сов. Но членство в Совете было пожизненным, и потому Ухаву приходилось мириться с этими двумя пережитками прошлого, которых можно было заменить на чучела без ущерба для общего дела.

Повернувшись к залу вполоборота, чтобы лучше видеть сидящих по обе стороны от него членов Совета, Ухав обратился к ним через таэбу и через несколько минут, кивнув, вновь посмотрел на Тиора и Лиан, стоящих перед кафедрой.

– При всем уважении, шамари Базаард… – Ухав говорил спокойно и сдержанно, как и подобает Гласу Совета. Между тонких бровей его даже проступила сочувственная морщинка. Он сделал паузу, не произнося вслух вывода, который и так должен был быть очевиден. – Равенство голосов, как вы и сами понимаете, говорит о том, что пятеро Владык все же против кандидатуры шеру Базаард. Если бы не ее особенности, – сложив длинные пальцы в замок, он сделал ощутимый акцент на этом слове, и внутри Лиан все заклокотало от гнева, – Совет склонен был бы принять вашу сторону, учитывая древность вашего рода и всю накопленную вашей семьей Силу, однако… – Ухав выразительно замолчал, наклонив голову и разведя длинными руками.

В этот момент Лиан, сделав шаг вперед, подняла руку.

«Согласится ли шамари Ошия говорить от моего имени?»

Они с Икайей столько раз репетировали эту фразу, что ее звучание в таэбу получилось почти идеальным, ясным и четким.

Согласится ли?

Икайя говорила, что должен. Что выступить Лиан должна только после того, как ее признают хеску и членом семьи Базаард: человек на заседании Совета – не более чем бессловесная мебель, но детеныш Высокого Дома, вне всяких сомнений, обладает некоторыми привилегиями.

Сейчас Лиан стояла, напряженно вглядываясь в лицо Ухава и стараясь сохранять спокойный и уверенный вид. Она чувствовала, что взгляды всех присутствующих, как сидящих в зале, так и членов Совета, обращены на нее, ощущала давление их таэбу – от кого-то едва заметное, деликатное, от кого-то острое и почти грубое.

«Очисти мозг, – наставляла ее Икайя, тыкая под ребра сложенным веером, пока Лиан ходила по комнате туда-сюда, пытаясь удержать стопку книг на голове. – Отсеки все внешние помехи».

И Лиан отсекла. Она продолжала чувствовать давление чужих сознаний на свое, но они словно притупились, позволяя ей сосредоточиться на главном – на мужчине, который холодно взирал на нее с кафедры, сверху вниз. Она же, вскинув взгляд, пристально смотрела в его худое бледное лицо, в цепкие болотно-карие глаза – и вдруг ощутила тугое, натянутое как струна, его напряжение, отдающее горьковатой неприязнью. Сама не понимая как, Лиан коснулась сознания Ухава до того, как он осознанно открылся ей.

«Согласится ли»

Лиан показалось, что ее обдало порывом холодного морского ветра, стирающим все оттенки сознания Гласа Совета и заменяя их на непроницаемую каменную стену, когда Ухав коротко кивнул ей и, обернувшись к залу, озвучил ее просьбу.

Лиан медленно вдохнула и выдохнула. У нее была только одна попытка.

Икайя сидела на своем месте, напряженная, как натянутая тетива, ловя каждое движение Ухава и Лиан, впитывая каждый жест и поворот головы Гласа Совета и пытаясь хоть как-то предсказать исход этого разбирательства.

Она кинула быстрый взгляд на Тиора, который сделал незаметный шаг в сторону, оставляя Лиан в центре пространства перед кафедрой.

Этот ход они разработали вместе, когда узнали, что шакалы заключают союз, и предположили, что это как-то связано с заседанием. И оказались правы. Поведение ша-Турике сегодня еще вызовет немало толков.

Икайя насколько могла незаметно вытянула шею, чтобы лучше видеть происходящее, и вцепилась в веер, надеясь, что следы от впившихся в ладони ногтей станут наибольшей из ее грядущих проблем.

– Я слушаю вас, шеру Базаард. – Ухав позволил себе короткую улыбку самыми кончиками губ. Именно так он разговаривал с детьми и своей мимикой сейчас напомнил всем присутствующим, что перед ними детеныш, а не взрослая хеску, чье мнение стоит учитывать.

В первый момент им овладела ярость – как эта разноглазая малявка смеет к нему обращаться?! – но Ухав быстро подавил ее, похвалив себя за то, что короткая вспышка не отразилась на лице. Поворачиваясь к залу, чтобы передать слова детеныша, он привычно пробежал пальцами по пуговицам жилета, находя успокоение в их прохладе и правильности формы, и теперь был учтив и спокоен, как океан.

Лиан вдохнула.

Икайя задержала дыхание.

Ухав нетерпеливо приподнял бровь.

«Уважаемый Совет, благородные Владыки…»

Они заучили текст обращения Лиан наизусть. Там говорилось о древности рода Базаардов, о том, каким ударом для клана стала бы смена власти и потеря всей накопленной семьей Силы. Говорилось о том, что Лиан, лишившаяся семьи, с искренним рвением изучает обычаи хеску и, благодарная за принятие в племя летящих, готова служить ему, обществу и воронам…

Пустые слова, вдруг поняла Икайя, которые хороши были лишь на бумаге. Лозунги.

Они рассчитывали не столько на смысл сказанного, сколько на само впечатление: маленькая девочка не стоит, безынициативно ожидая, как решится ее судьба, а говорит что-то в свою защиту – но сейчас Икайя с кристальной ясностью поняла, насколько слаб был этот план, насколько наивен.

Она прикрыла глаза, вслушиваясь в холодный и безэмоциональный голос Ухава, проговаривающий слова, которые она уже прекрасно знала.

– Вы, безусловно, правы, когда указываете на возможность общаться как на одно из важнейших требований для шибет клана, – проговорил Ухав, не сводя глаз с Лиан, – и здесь я с вами полностью согласна, говорит нам шеру Базаард.

«Но разве я не могу общаться? Я делаю это прямо сейчас, и один из самых уважаемых членов нашего общества может подтвердить, что мои слова ясны и понятны…» – Лиан обернулась к Ухаву на последней фразе, словно прося подтверждения своим словам, пока он произносил их.

Филин на мгновение сделал паузу, договорив, и коротко, почти судорожно кивнул.

– Таэбу, – продолжал он, прилагая неимоверные усилия, чтобы слова звучали ровно, в то время как ему хотелось их выплевывать, – способ общения, доступный каждому хеску, каждому члену нашего общества…

«…И с его помощью я могу заговорить с любым из вас – и с любым представителем Старших или Младших семей», – медленно и четко проговорила Хикка, пустым взглядом уставившись на самый дальний газовый рожок. Она моргнула, словно выходя из задумчивости, и с деланой медлительностью обернулась к Ухаву, якобы вслушиваясь в его слова.

Слова, которые она только что продиктовала Лиан.

Пока Владыки голосовали, пока Ухав считал голоса и произносил вердикт, девочка поймала ее взгляд и мысленно произнесла:

«Помогите».

«Как? – вздохнула Хикка, сложив и разложив крылья, словно устала сидеть в одной позе. – Я не в силах помочь тебе, детеныш».

«Я хочу сказать про общение, про таэбу. То, что сказали вы на балконе. Помогите прозвучать серьезно».

Хикка переступила с лапы на лапу и посмотрела на трещину в кафедре. Она отлично умела прикидываться безразличной ко всему старухой.

– Таэбу – естественная форма общения для хеску, – продолжал выговаривать Ухав, чувствуя, как каждое слово жжет ему язык, как каждый звук оседает на губах горьким пеплом. – Ведь в древности наши предки, проводящие большую часть времени в истинном облике…

«…общались именно так».

Зал замер. Тиор, привычно опершийся о трость, застыл, и даже пальцы его перестали нервно гладить серебряный клюв ворона на навершии. Икайя сидела, во все глаза глядя то на Лиан, то на Тиора, то на Ухава.

Последний, замолчав, сделал глоток воды из стоящей рядом пиалы, и Икайя могла только догадываться, заметил ли он сам, как дрожала его рука.

«Благодарю, шеру Шорф».

Хикка почесала клювом крыло.

«Наглая малявка. Далеко пойдешь».

Сердце Лиан билось так громко, что она почти ничего не слышала, – все заглушал бешеный грохот в ушах. Кое-как она различила фразу Ухава, что Совету необходимо посовещаться, и, преодолев страх, обернулась к Тиору. Правильно она поступила, заменив заготовленную речь? Или, наоборот, все погубила?

Дед смотрел на нее задумчиво и, казалось, отстраненно, словно погрузившись в собственные мысли. Сердце Лиан упало, и она с ненавистью ощутила, как сводят горло подступающие слезы, когда тепло его таэбу накрыло ее с головой:

«Умно».

Киах, распушивший шоколадного цвета перья и чуть ли не сунувший голову под крыло, покрепче ухватился когтями за спинку стула.

«Теряешь хватку, Хикка. Я уловил колебания. Но речь неплохая».

Открыв желтые глаза и пару раз моргнув, словно приходя в себя после дремы, он повернул голову к остальным членам Совета и влился в коллективное таэбу Двенадцати:

«Я согласен. Я за».

Ухав сделал еще один глоток из пиалы, жалея, что не может запустить ее в стену прямо сейчас. До его сознания долетали обрывки рассуждений Мудрейших, и он уже понял, что Совет, как никто в их мире склонный оглядываться в прошлое и держаться за него, принимает сторону Лиан.

Он аккуратно, двумя руками, поставил пиалу на равное расстояние от обеих сторон кафедры и обернулся к говорившим.

«Детеныш звучала убедительно, – он позволил себе что-то вроде усмешки, – мне ли не заметить. Я тоже за. Но что делать с истинным обликом?»

Лиан хотелось упасть прямо на деревянный пол зала Совета, свернуться клубочком и закрыть глаза. Никакие разговоры с Икайей через таэбу не могли подготовить ее к тому, насколько выматывающим оказался этот опыт. Во-первых, Ухав не был расположен к общению, и его враждебность ощущалась постоянным легким сопротивлением, которое Лиан приходилось преодолевать, словно идти по реке вброд против течения. Во-вторых, Хикка. Прося сову о помощи, Лиан не думала, что удерживать две нити общения, не давая им пересекаться, окажется так тяжело – она просто была в отчаянии.

И теперь едва стояла на подрагивающих ногах, надеясь, что это не заметно и она хотя бы не покачивается. Голова гудела, в висках пульсировала боль, перед глазами слегка плыло, отчего и без того сумрачный зал казался еще более нечетким.

Осторожно повернувшись, она бросила взгляд на Тиора. Тот стоял чуть в стороне, задумчиво наблюдая за беззвучными переговорами членов Совета, и, казалось, ничем не выдавал своего волнения. Да и испытывал ли дед его вообще?

Лиан уже готова была как-нибудь незаметно прислониться к возвышавшейся рядом кафедре, когда вдруг поняла, что усталость медленно, словно тоненький ручеек, бегущий из треснувшей стены, покидает ее. Сначала перестало ломить виски, затем прояснилось зрение, тело – ощутимо и вместе тем не физически – словно обдало легким прохладным ветерком.

Лиан едва удержалась, чтобы не дать удивлению отразиться на лице: кто-то посторонний коснулся ее через таэбу, легко и почти незаметно забирая ощущение усталости и вливая свои силы. Из всех присутствующих она могла назвать лишь троих, кто был расположен к ней достаточно благожелательно, чтобы помочь, но Тиор явно был погружен в свои мысли, Хикка после вмешательства не стала бы делать еще что-то, а таэбу Икайи ощущалось иначе… Очень хотелось оглянуться и пробежать взглядом по рядам воронов, но Лиан все еще следовала приказу наставницы: «Не вертись перед Советом!»

Прикрыв на мгновение глаза, она позволила себе отдаться внушенному ощущению покоя и облегчения, прекрасно понимая, что выигран бой, но не война.

– О чем задумался? – Марет, не теряя царственности осанки, чуть наклонилась к сыну, который вот уже несколько минут сидел, глядя куда-то за пределы зала и явно витая мыслями где-то далеко.

– Что мне не придется выбирать ритуальное оружие? – Он чуть улыбнулся, но его намек, что семье Риттора не стать Высоким Домом, принимающим участие в Игре, не заставил улыбнуться мать.

– Ты как будто бы не заинтересован в возвышении нашей семьи, – процедила Марет, изящным движением поправляя и без того идеально лежащие складки юбки.

– Я заинтересован в том, чтобы прожить как можно дольше, а для участников Игры это вопрос непростой. – Он качнул головой, подбородком указывая на великаноподобного Владыку тигров. – Я не таков, матушка.

– Ты недооцениваешь себя.

– Вы переоцениваете меня. – Он обернулся к Марет, опираясь локтем о спинку сиденья. – Я писарь, мама. Младший писарь в отделе учета внутреннего Марака. С неплохими перспективами со временем стать старшим. Мое оружие – перо, а не рикун.

Будь шеру Риттора не так идеально воспитана, она бы фыркнула. Но Марет была аристократкой до мозга костей.

– Не могу поверить, что тебе действительно мила вся эта бумажная волокита, – проговорила она таким спокойным тоном, на какой только была способна.

«И что ты такой трус», – добавила она про себя, не особенно стараясь скрыть мысли – ее последний отпрыск был мысленно глухим, то есть не воспринимал таэбу, и Марет в его присутствии не беспокоилась о том, что ее внутренний монолог может стать мысленной речью.

Она со вздохом оглядела сына. По меркам хеску он еще был молод, только начал строить карьеру, какой бы унизительной та ни казалась амбициозной и решительной Марет. В детстве он тянулся к старшим братьям – небеса наградили Марет пятью сыновьями, – но где-то в подростковом возрасте перестал интересоваться положением кланов и рассуждать о том, кто из Владык какой мог бы сделать ход. Мальчишки всегда играют в известных участников Игры, чьи имена за счет многочисленных побед держатся на слуху у всех хеску, но со временем это проходит.

Вот и у него прошло. Даже ритуальное принесение клятвы верности Владыке, которое проводят по достижении шестнадцатилетия, процесс торжественный и заставляющий сердце вассала наполняться гордостью и восторгом, прошел для младшего Риттора как-то скомканно, формально. Он проговорил положенные слова, провел необходимое количество времени на банкете, а после вернулся домой и заперся в своей комнате, обложившись любимыми книгами и не замечая ничего вокруг.

Если говорить честно, Марет не была особенно удивлена, что сын стал писарем. Скучный ребенок – скучная работа.

Из задумчивости Марет вывело краткое прикосновение к таэбу – Совет завершил прения, и Ухав вновь требовал внимания. Зная, что сын не заметит столь незначительного вмешательства в сознание, Марет тихонько дотронулась до его локтя веером, едва заметно кивнув в сторону кафедры.

О, как много она отдала бы сейчас, чтобы сидеть в окружении старших детей, но те – все, кроме четвертого сына, занятого на работе в Мараке, – обзаведшиеся собственными семьями, должны были сидеть дальше второго ряда.

Ухав обвел зал серьезным взглядом. Он выбрал тактику искреннего сожаления – чтобы никто не мог обвинить Глас Совета в предвзятости, необходимо было сохранить впечатление объективности. Да, вопрос о смене правящего Дома у воронов придется отложить где-то на полгода, чтобы не возбуждать подозрений, но, с другой стороны, происходящее ему даже на руку: мы долго не обращали внимания на клан Базаарда, а меж тем там назрел нешуточный кризис.

Возможно, на самом деле все даже к лучшему.

Позволив лицу принять благостное выражение, а морщинам на лбу разгладиться, Ухав упер локти в кафедру и сложил пальцы домиком.

– Совет оценил выступление шеру Базаард. – Он говорил медленно и размеренно, грядущая победа позволила ему быть щедрым и похвалить разноглазую малявку. – Ее владение таэбу действительно впечатляет. Совет согласен с доводами, приведенными шеру Базаард, и согласен, что таэбу можно считать способом общения.

Зал тихонько ахнул – Совет пошел на уступки после выступления двенадцатилетней полукровки! Впрочем, по интонациям Ухава было понятно, что дальше следует «но».

Он сделал паузу и чуть нахмурил темные брови, что должно было продемонстрировать озабоченность сложившейся ситуацией.

– Однако возможность принимать истинный облик все же является превалирующей, и поскольку, как все дети смешанной крови, шеру Базаард лишена ее…

Сдержанное покашливание Тиора – негромкое, но отчетливо нарочитое в царящей тишине, нарушаемой лишь вкрадчивым голосом Ухава, прозвучало почти оглушительно.

Филин медленно втянул воздух носом и быстро перебрал пальцами рук, размыкая их и вновь соединяя. Старый хитрец специально кашлянул до того, как Ухав успел объявить заключение Совета, и игнорирование его стало бы слишком заметным.

– Шамари Базаард, – Ухав говорил с неторопливостью стекающей по земле раскаленной лавы, – вы хотите что-то добавить?

Тиор склонил голову, благодаря за уделенное ему внимание.

– Уважаемый Совет, – он упер трость в пол перед собой и сложил на нее обе руки – поза, говорившая об уверенности, которой Владыка воронов не должен был бы испытывать, – у меня есть основания полагать, что Лиан может принимать истинный облик.

Всеобщее удивление, всколыхнувшееся в зале, отдалось в сознании словно хлопок ладонью по ушам.

– Точнее, – продолжал Тиор, обведя взглядом смотрящих на него членов Совета, – сможет, когда станет Владыкой.

Ухав побелел. Впившись взглядом в Тиора и уже с трудом скрывая свою ярость, он процедил:

– Поясните ваше высказывание, шамари Базаард.

– Охотно, шамари Ошия, – в тон Ухаву ответил Тиор и продолжил: – В мои руки попали записи, в которых говорится, что любой полукровка, прошедший ритуал Признания и, таким образом, восприимчивый к Силе, может принять истинный облик.

Тиор сделал паузу. В зале повисла звенящая тишина, казалось, никто даже не дышал. Он смутно ощущал полыхающее волнение Лиан, но не позволил себе отвлечься на него – мысли надо было изложить емко и четко, не дав никому заплутать в объяснениях.

– Сила содержится в нашей крови, накапливается в ней. Она дает возможность Высоким Домам и Старшим семьям использовать чары. Делает филиграннее управление таэбу. – По залу пронесся нестройный гул: мало кто из присутствующих уделял должное внимание владению мысленной речью. – Но таэбу является нашей природной способностью, как и смена облика, – голос Тиора звучал уверенно и спокойно, словно он кирпич за кирпичом возводил стену. Движения были скупы и точны, рука свободно лежала на трости, и весь облик его источал уверенность и властность, приковывая к себе внимание. – В обнаруженном мной исследовании говорится, что дети смешанной крови не превращались лишь потому, что никогда не располагали достаточным количеством Силы. Если угодно, чистокровным хеску для смены облика достаточно сдвинуть камешек, полукровкам же приходится двигать валун, преодолевая сопротивление своей человеческой составляющей. Ни в ком из них не текла кровь достаточно древняя и сильная, чтобы сделать это.

Тиор вновь сделал паузу, удостоверяясь, что Мудрейшие не имеют возражений к логике его слов.

– Продолжайте, – уронил Ухав, чувствуя давящее на спину и затылок коллективное внимание членов Совета.

– Как вы знаете, семья Базаард уже в течение семнадцати поколений стоит во главе воронов. За это время в нашем роду, возглавляемом одним Владыкой за другим, накопилось значительное, – Тиор сделал акцент на этом слове, чтобы все поняли, какое это вопиющее преуменьшение, – количество Силы. В изученных мною записях говорится, что если полукровка получит в свое распоряжение достаточное количество Силы, то ее объем компенсирует необходимость преодоления человеческой составляющей, и принятие истинного облика станет возможным. Но уровень Силы должен быть уникальным, именно таким, какой становится доступен потомственному Владыке из старого рода.

Никто не шелохнулся. Тиор, поняв, что ему удалось донести свою мысль и заронить зерно сомнения в умы присутствующих, продолжил:

– Лиан прошла чары Признания легче, чем я смел надеяться. Как знают многие из вас, это непростой процесс, затрагивающий сознание и порой ввергающий полукровок в беспамятство на несколько дней. У Лиан Признание заняло несколько часов. – Кто-то недоверчиво фыркнул, но Тиор не стал заострять на этом внимание. – Легкость, с которой она освоила таэбу, говорит о высокой концентрации Силы в ее крови. Поэтому я могу сделать вывод, что, став полноправным Владыкой клана воронов, Лиан сможет принимать истинный облик и тем самым соблюдет необходимое условие.

Тиор замолчал, незаметно выдыхая и с усилием расслабляя сжатые на черепе ворона пальцы, только перстень глухо клацнул о серебряный клюв.

Тишина отдавалась звоном в ушах. Ухав расцепил руки и положил их параллельно перед собой, чуть стукнув ногтями по поверхности кафедры.

– Могу я поинтересоваться, чьи записи навели вас на такие выводы, шамари Базаард? И где вы их нашли? – Голос его звучал глухо, будто филину приходилось силой выталкивать слова наружу. – Можно ли полагаться на рассуждения их автора, достоин ли он доверия?

Тиор кивнул, словно ждал этого вопроса.

– Записи относятся к моей семейной библиотеке, которая, как вы, возможно, знаете, обширна, и я готов предоставить их. Автор же более чем достоин нашего доверия – это уважаемый Криф Шорф.

Марет Риттора сидела, сжав губы и прикрыв глаза. Ее с детства учили: уважающая себя шеру не даст другим случайно почувствовать свое таэбу, как не даст увидеть себя без туалета, но сейчас самообладание почти изменило ей. Разочарование, злоба, обида – эмоции клокотали в ней такой ядерной смесью, что, казалось, все присутствующие должны слышать этот безмолвный крик.

Марет была честолюбива. Настолько, что предпочла не заключать постоянного брачного союза, не желая становиться придатком к главе какой-то семьи, и родила сыновей просто от подходящих высокородных воронов – образ жизни, допустимый для женщин-Владык, но почти немыслимый среди Старших семей.

Она тщательно выбирала кандидатов в отцы своих детей, и это были хеску идеального происхождения – Марет не просто обзаводилась потомством, она растила личную армию. Встав во главе семьи Риттора, она сделала все, чтобы увеличить ее и без того немалое влияние в клане, и вскоре добилась высшей позиции во внутренней иерархии воронов – выше были только Базаарды. Казалось, судьба благоволит Марет: Тиор лишился дочери, сбежавшей к людям, затем и сына, и шеру Риттора уже считала годы, когда можно будет официально обратиться в Совет с предложением сменить правящий Дом. Тем более что по нескольким осторожным фразам она поняла: некоторые члены Совета благоволят ее семье.

И вот теперь – это.

Разноглазая девчонка, в подметки не годящаяся ее детям по происхождению, вот-вот будет объявлена шибет клана только из-за хитрости старого Базаарда?!

Марет не открыла глаз: нервная восприимчивость таэбу говорила ей больше самого пытливого взгляда.

Вот зашушукались Владыки, признавая авторитетность Крифа (еще один разноглазый, прибери их небеса!); вот переливчатой радостью отдалось возбуждение воронов за спиной у нее, сидящей во втором ряду; вот напряжение и удивление охватило членов Совета – и через мгновение пропало, скрытое от посторонних глаз.

Марет медленно выдохнула, пытаясь вернуть себе внутреннее спокойствие.

Время будто замерло, делая слепок происходящего для вечности.

Полумрак, скрывающий далекий потолок и округлые стены, из-за чего зал Совета кажется почти бесконечным, уходящим в беспредельное пространство. Желтые звездочки газовых рожков, тщетно пытающиеся разогнать довлеющий сумрак, выглядящие безнадежно и грустно. Тусклый блеск паркетного пола и величественной кафедры, возвышающей членов Совета над всеми присутствующими.

Шелест поправляемых платьев, чья красота и торжественность начали увядать под гнетом долгих часов заседания. Скрип сидений. Чье-то одинокое покашливание, врывающееся в тишину. Тихий, едва различимый шепоток, проходящий по самой границе слуха.

Тиор, опершийся о трость и хранящий уважительное молчание, пока Хикка просматривает пергамент с записями брата и подтверждает их подлинность – будто не она сама пару недель назад изучала их с Тиором, откликнувшись на просьбу о доступе в личную библиотеку Шорфов. Когда-то, еще до вступления в Совет, Хикка дружила с родителями Тиора и теперь сочла допустимым открыть Владыке воронов двери в кабинет брата – она все равно собиралась передать все его записи в библиотеку Совета.

Олия, вернувшийся к подпиранию стены после того, как положил пергамент перед совой, – пергамент настолько старый, что его пришлось скрепить чарами. Именно номтеру воронов задал Тиору вопрос о превращении Лиан.

Икайя, всем телом подавшаяся вперед, сминающая пальцами подол своего платья. Ее губы искусаны, из идеальной прически выбилось несколько тонких прядей, но она не замечает этого.

Члены Совета, в большинстве своем преклонных лет хеску, почти все принявшие истинный облик, – долгое заседание вымотало их, и теперь на спинках массивных кресел сидят совы и филины, выглядящие еще более отстраненными, чем в человеческом обличье.

Ухав, белый как полотно, но все же сохраняющий внешнюю невозмутимость, снова и снова пробегающий кончиками пальцев по пуговицам своего жилета. Лицо кажется еще более узким, щеки – ввалившимися, а окружение птиц придает его облику налет то ли торжественности, то ли легкого сумасшествия.

Лиан, прикрыв глаза пытающаяся справиться с чудовищным давлением чужого таэбу, – уже неважно, неприязненное оно или скрывает симпатию, само количество этих ментальных «прикосновений» отдается в ее голове тяжестью, пульсирующей болью бьется в висках.

Ухав чуть поворачивает голову в сторону, явно прислушиваясь к кому-то из Двенадцати, затем сдержанно, с достоинством кивает, и только дрогнувшие губы да сбившиеся на пуговицах пальцы выдают его истинное состояние.

Он откашливается.

– Совет признаёт подлинность записей Крифа Шорфа. – Он делает короткую паузу, набирая воздуха в узкую грудь. Каждое слово, каждый звук будто цепляется за его зубы, царапает горло и нёбо, отказываясь выходить наружу. – Совет признаёт возможным условие принятия шеру Базаард истинного облика по достижении статуса Владыки.

Напряжением в зале можно плавить свечи. Лиан, из уважения к моменту кое-как открывшая глаза, на мгновение задумывается, чувствует ли Глас Совета сейчас внимание окружающих так же болезненно, как она сама, и на долю секунды даже проникается к Ухаву сочувствием – ей хотя бы не нужно говорить.

Она осторожно косится на Тиора. Тот так и стоит, положив руки на трость. Черный камзол без единой пылинки, фиолетовый шейный платок не потерял ни единой нужной складки, из убранных в хвост волос не выбилось ни единой пряди. Глядя на деда, Лиан с рассеянной радостью думает, что ей еще нескоро предстоит проверить теории Крифа Шорфа. И слава богу.

Она вдруг понимает, что пауза затягивается, что Ухав должен произнести последнюю фразу, официально закрепляющую ее в статусе шибет воронов, но он молчит.

Олия, оказавшийся практически за спиной Совета, обводит внимательным взглядом присутствующих, Владык и их спутников. Он вглядывается в каждое лицо, насколько позволяет зрение, и постепенно к нему приходит осознание: для всех них Лиан уже стала шибет, в ту самую секунду, когда Ухав огласил решение Совета. Пусть он до сих пор тянет время и не произносит ритуальной фразы, Владыки, их дети и советники уже смотрят на эту маленькую худенькую разноглазую девочку как на наследницу клана. Вглядываясь в ее облик, пытаясь увидеть в ней сходство с Джабел, которую помнит ребенком, Олия понимает, что прямо сейчас она обретает противников и сторонников, будущих врагов и союзников.

Олия не выдерживает и переводит взгляд на Пинит Минселло, и по тени, набежавшей на красивое лицо в обрамлении огненных локонов, понимает: Владыка лисов, как бы ни старалась сохранить на губах беззаботную усмешку, во взгляде пытается скрыть… смятение?

Олия еще раз окидывает взглядом зал. Слабость в таэбу приучила его «считывать» собеседника другими способами: обращать внимание на позы, жесты, незаметные движения рук и невольные гримасы.

Он видит взгляды не любопытствующие, как было всего несколько минут назад, а оценивающие, и удивляется, как этого не замечает Ухав, этой разительной и внезапной перемены, делающей его затянутую паузу не гнетущей, но комичной.

Ухав откашливается. Пиала с водой перед ним пуста, и он досадливо поддевает ее длинным белым пальцем. Он проиграл. Осознание этого находит волной, сметающей его сдержанность, и он непроизвольно дергается, злясь на себя, злясь на Хикку и ее брата, на Тиора, злясь даже на пуговицы, которые не могут вернуть ему душевное равновесие.

Что ж, поражение нужно принимать с достоинством.

Он медленно вдыхает через нос, мысленно проклиная Мудрейших, малодушно принявших истинный облик, и с усилием размыкает губы, которые кажутся ему свинцовыми и неподатливыми, будто принадлежащими другому существу.

Сейчас в зале вспыхнет шум: радостные крики воронов, гомон голосов Владык, довольных таким исходом и нет… Сейчас, как только он произнесет последние слова – не более чем формальность: «Совет решил признать шеру Базаард наследницей клана воронов. Совет приветствует тебя, шибет Лиан Базаард». Просто ритуальная фраза, не несущая уже никакой силы и смысла, но так принято, и он должен это сделать.

Ухав чувствует, как сжимается горло, как застревает в легких воздух, как отчаянно, будто пытаясь достучаться до него, бьет о ребра сердце. Он пытается хотя бы вдохнуть и не может, пытается дотянуться рукой до шеи, чтобы ослабить воротник рубашки, но руки больше не слушаются, мертвым чужеродным грузом лежа перед ним на кафедре.

Ухав не может пошевелиться, а всем кажется, что он просто вновь тянет время, выглядя странно и глупо. Он пытается использовать таэбу, подать знак, что с ним что-то случилось, но сознание заволокло туманом, и ниточка мысленной речи ускользает из непослушных рук.

Ситуация становится комичной – для всех, кроме него. В пульсирующем паникой мозгу бьется одна мысль: «Позор… Позор… Позор…» Он хотел повести себя достойно, а в итоге выглядит шутом. Почему никто из этих набитых навозом чучел не сменит облик, не произнесет треклятые слова и не избавит его от мучений?!

Лиан недоуменно смотрит на замершего Ухава, хранящего упорное молчание. Она пытается осторожно дотянуться до его сознания, но нагрузка от одновременного общения с Гласом Совета и Хиккой совершенно вымотала ее, к тому же, похоже, всех Мудрейших укрывают какие-то чары, не дающие считывать их эмоциональное состояние.

– Мои руки…

Лиан вздрагивает и оборачивается.

– …в твоей воле…

Спокойный негромкий голос, впечатывающийся в свинцовую тишину.

– …мое сердце…

Гулкий звук неторопливых шагов, эхом разносящийся по всему залу.

– …в твоих ладонях…

Пораженные взгляды, неотрывно следящие за вороном, спускающимся между рядами сидений.

– …моя жизнь…

За вороном, проходящим мимо кафедры и останавливающимся перед оторопевшей Лиан.

– …в твоем велении, шибет Базаард.

За вороном, опустившимся на одно колено перед девочкой и склонившим голову перед наследницей клана.

– Семья Риттора приветствует тебя, Лиан Базаард. – Тито поднимает на нее глаза и едва заметно улыбается.

Лиан выбежала из зала Совета и устремилась к ближайшему балкону, судорожно вдыхая свежий воздух наступившего дня. Ей было почти все равно, что скажет об этом Тиор, что подумает Икайя, – она просто не могла больше там находиться: десятки незримых прикосновений таэбу, обрушившихся на нее после принесенной клятвы верности, чуть не свели ее с ума.

Лиан прижалась полыхающим лбом к прохладному камню колонны, на котором тонкой пленкой собралась ночная влага, и прикрыла глаза.

В зале поднялся такой переполох, что ее бегство наверняка осталось незамеченным – во всяком случае, она очень на это надеялась. Когда Ухав никак не отреагировал на поступок того ворона, остальные члены Совета и клана сов догадались, что с ним что-то случилось, и ринулись к филину. В этот момент, затерявшись среди спешащих к Гласу Совета хеску, Лиан и выскользнула.

Ей уже было все равно. Она слишком устала. Это была бесконечная ночь.

Она стояла так, прижавшись к колонне, обхватив руками прохладный камень, и наслаждалась одиночеством – впервые за много часов и даже дней.

Далеким мутным воспоминанием всплыли картины прошлой, еще человеческой жизни: школа, игрушки, одноклассники… Это казалось теперь таким далеким, таким невероятным. Игрушки? Лиан невесело хмыкнула: у нее уже давно не осталось на них времени, да что уж там, и желания играть.

Приоткрыв глаза, она смотрела, как над далеким неспокойным морем поднимается солнце, окрашивая синие воды в алый, как объемнее становятся подсвеченные первыми резкими лучами облака, занявшие место отступивших на день туч.

Она не слышала, как под встревоженный гул голосов лекари забрали потерявшего сознание Ухава.

Не видела, как Киах Холу, тяжело взлетев со спинки своего кресла, принял человеческий облик и произнес те самые слова, которые не смогли породить уста Гласа Совета: «Совет решил признать шеру Лиан наследницей клана воронов. Совет приветствует шибет Базаард», – заметив, что девочки нет в зале, старый филин чуть изменил формулировку.

Она не знала, что после короткой паузы Киах добавил от имени Совета деталь: Лиан считается наследницей клана, но Владыкой будет признана, только если сможет обратиться.

Она просто стояла на балконе, совсем одна, чувствуя, как налетевший ветерок колышет подол ее платья, и смотрела, как начинается новый день.

Первый день хеску Лиан Базаард, шибет воронов.

Тиор стоял недалеко от Оухшикафа и смотрел в небо, стремительно разгорающееся розовым. Как все хеску, он предпочитал ночь, но этот момент ее ухода, когда тьма уступала свету, всегда порождал в его груди ощущение необъяснимой приятной грусти.

Прохладный, но уже пахнущий солнцем ветерок овевал его, мягко касаясь волос и одежды, уходящие к горизонту облака приобретали прозрачность, теряя свой темный ночной окрас.

Спокойствие. И тишина.

Несколько бесценных минут абсолютной и полной гармонии – его и мира.

Тиор прекрасно понимал, что их сложности только начались, что дальше будет трудно, но сейчас – сейчас главная проблема позади, и он может позволить себе эти секунды безмятежности.

Опершись на трость, он смотрел, как трава у твердыни сов постепенно переходит в лес, как едва качаются на ветру сосны, такие же непоколебимые и вечные, как сам Совет.

Он не услышал шагов, но почувствовал чужое таэбу – как и все осатэ, Тито двигался бесшумно, но из уважения к сюзерену дал знать о своем появлении мысленно.

Когда он встал рядом, Тиор чуть повернул голову.

– Как матушка?

На обманчиво открытом лице Тито появилось страдальческое выражение.

– В ближайшее время я ночую на служебных этажах.

Тиор хмыкнул.

Какое-то время они вместе смотрели вперед, наблюдая, как морские волны, отражая солнечные лучи, набегают на далекий берег.

– Это не было запланировано, – наконец произнес Тиор, не отрывая взгляда от горизонта.

– Многое не было запланировано. – Тито пожал плечами. – Речь шеру Лиан тоже, насколько я понимаю, отличалась от подготовленной.

Тиор оглянулся на одного из своих младших информаторов. Задержал взгляд.

– Для рядового осатэ ты слишком хорошо осведомлен.

Тито коротко улыбнулся и вновь придал лицу нейтральное выражение.

– Шамари Непура считает меня… многообещающим.

– Вот как. – Тиор кивнул своим мыслям. – Не могу сказать, что удивлен.

– Это можно считать похвалой? – Брови Тито поползли вверх.

– Констатацией факта. – Уголки губ Тиора дрогнули в намеке на улыбку.

Он развернулся, выискивая глазами тяжелый силуэт своей машины, – ее уже подогнали к главному входу, и Икайя с засыпающей от переутомления Лиан ждали его внутри.

– Надеюсь, твоего запала хватит на долгие годы. – Тиор перевел взгляд на свою трость, кончик которой терялся в темно-зеленой траве. – Впереди трудные времена.

– Мои руки в твоей воле, Владыка. – Тито склонил голову, быстрым движением прижав к груди кулак.

Тиор кивнул и направился по тропинке к машине, пока осатэ задумчиво смотрел ему вслед.

Машина скользила по внутренним дорогам, возвращая их в Марак. Лиан заснула, привалившись к обтянутому черной материей плечу Икайи, а сама шеру Сильтара рассеянно глядела перед собой – даже не касаясь ее сознания специально, Тиор чувствовал, какой звенящей пустотой усталости наполнены сейчас ее мысли.

Он смотрел, как мелькают снаружи деревья и как солнечные лучи, пробиваясь через их стволы, бьют по окнам машины. Начинался новый день, несущий новые заботы, но Тиор позволил себе слабость не думать о грядущих проблемах сейчас и отпустить тревоги. В памяти чередой всплывали эпизоды прошедшего заседания: молчание Ухава, нескрываемая ненависть Пинит, тишина, повисшая в зале… Выходка Тито.

Тиор понимал, что осатэ поступил правильно, помог и клану, и Базаардам, но все равно не мог отделаться от ощущения, что не до конца знает, о чем думает младший Риттора. С самого первого дня их знакомства, много лет назад, Тиор будто замечал в Тито какой-то уголок мыслей, всегда остающийся скрытым от чужих глаз.

Карем Непура стоял посреди кабинета Тиора. На фоне его мощной фигуры помещение казалось маленьким, а потолок – низким. Стены словно съеживались, и вся комната как будто стремилась заменить микорде воронов пиджак.

Глава осатэ не так часто испрашивал личной аудиенции, предпочитая работать из внутреннего мира, по ту сторону Марака. Он даже свой кабинет покидал редко, аккумулируя информацию, которая стекалась к нему по тщательно разработанной сети, словно вода по желобам. Среди осатэ ходила присказка: «Хорошо, что нет клана пауков, а то Непура устроился бы в самом его центре».

Сейчас глава информаторов стоял перед столом Тиора, отказываясь даже присесть и выпить пины, пока тот закончит дела.

Поняв, что все равно не сможет нормально сосредоточиться под жгучим взглядом микорды, Тиор отложил бумаги в сторону и соединил кончики пальцев.

– Я слушаю тебя, шамари Непура. Сядь же, раздели со мной трапезу. – Тиор кивнул на стоящий на передвижном столике поднос с едой и пиной.

Карем бросил на кувшин мимолетный взгляд, словно не понимая, что это и зачем нужно, и наконец опустился на дубовый стул с красной кожаной обивкой. Казалось, только такая мебель и может выдержать его массивную фигуру.

Сидя напротив, они с Тиором являли собой полную противоположность друг другу: невысокий, собранный и невозмутимый Владыка воронов и крупный, вечно небритый и недовольный глава осатэ. Глядя на безукоризненный наряд Тиора – камзол, расшитый жилет, безупречно повязанный шейный платок, – другой бы почувствовал неловкость за свой наряд, но Карема нимало не смущал ни расстегнутый воротник рубашки, ни маловатый ему пиджак, ни трехдневная щетина.

Кто бы мог подумать, что за этой неотесанной внешностью скрывается тонкий ум и почти гениальное владение саблей.

– Ша-Базаард, – Непура склонил голову, как того требовали приличия, и тут же вздернул ее, отметая их условность, – есть основания полагать, что Дом Тобу ищет союзника.

Тиор чуть приподнял брови. Клан псовых – точнее, объединенный клан псовых – был силой, с которой приходилось считаться, но вспыльчивость, и так свойственная хеску, будто воплотилась в них с особой силой. Несмотря на то что при общении с другими кланами псовые вели себя прилично, внутренняя жизнь клана, к которому принадлежали и койоты, и волки, кипела и бурлила, сдобренная пустяковыми ссорами и шумными драками. Не проходило ни недели, чтобы в Синнерхо не вставляли новые стекла в окна.

Псовые, многочисленные и плодовитые, отлично существовали сами по себе, наконец несколько веков назад обретя стабильный Высокий Дом в лице семьи Тобу, чистокровных волков. Как только стало понятно, что власть у псовых укрепилась, на них посыпались сообщения с предложениями заключения союза, но все претенденты получали вежливый отказ с формулировкой, что «объединенный клан не нуждается в союзниках». В Игре Тобу не рвались вперед, не рисковали, делая необходимые ходы, чтобы оставаться в первой половине рейтинга, но и не гнались за занимавшими первое место лисами. В целом можно было сказать, что псовые просто наслаждались жизнью, и сам ша-Тобу в первую очередь.

Слышать, что неукротимый Гри Тобу ищет союзника, было как минимум удивительно.

О чем Тиор и сообщил Карему, придав своим словам оттенок сомнения через таэбу.

Глава осатэ, казалось, не заметил дополнительной «интонации» в словах сюзерена:

– Возможно, волки осознали, что по соотношению силы и утонченности напоминают алебарду? – Непура ухмыльнулся и потер щеку. – Что вы думаете об этом, шамари?

Тиор задумался. Взгляд его по привычке скользнул к высокому стрельчатому окну, до половины затянутому золотой парчой, к окутанным ночью деревьям Марака.

– Тобу – наиболее умные из псовых, – наконец проговорил он, не отрывая взгляда от качающихся на ветру ветвей. – Задумайся они над союзом, это бы хранилось в тайне до самой встречи Владык.

Заключение союзов между кланами было делом небыстрым и достаточно кропотливым. Через своих номтеру кланы передавали послания – Предложения – со списком союзов и раздоров каждого, затем упоминали, какую помощь и поддержку готовы оказывать, начиная от финансовой составляющей и заканчивая советами по ходу Игры. Если условия устраивали обоих, то Владыки дважды встречались – в обеих твердынях – и, если и эти встречи проходили успешно, отдавали приказ садовникам подготовить к передаче заранее отобранные саженцы, одновременно направляя в Совет послание, в котором информировали о произошедшей перемене и просили отразить ее в клановых книгах.

Всего заключать разрешалось три союза, и два из них – с Домом Каэру и Домом Митто – вороны поддерживали уже много поколений. Союзы заключались на срок от пятидесяти лет, поэтому к выбору кандидатуры подходили со всем вниманием, зная, что при совершении ошибки исправить ее можно будет нескоро.

Непура замер, выжидающе смотря на Тиора, скалой возвышаясь даже над массивным столом Владыки воронов.

– А они и держат в секрете, – кивнул он, – сами рассматривают варианты. Если бы это стало известно, все бы с ума посходили, пытаясь добежать первыми. А это можем быть мы.

Составить Предложение и отправить его через номтеру было делом не особенно сложным и даже не вызывающим никакого риска. Вот рисковать получить потом отказ – этого Тиору очень не хотелось: отклонение Предложения накладывало на отверженный клан такую же невидимую вуаль позора, как и при отказе заключить брачный союз. В этом смысле Дом Тобу был среди хеску самой неприступной красавицей, а Владыка воронов не привык слышать «нет».

По его задумчивости Карем понял, что Тиор все же взвешивает за и против.

– Расскажи подробно, откуда ты это узнал. Хочу убедиться, что это не ловушка, призванная отнять у нас несколько пунктов в рейтинге. Лимар пока неплохо идет в Игре.

Губы Тиора дрогнули в полуубке, когда он на мгновение позволил себе отвлечься.

Карем Непура знал, что ему придется отвечать на вопрос, откуда у него такая секретная информация, и очень надеялся, что к этому моменту сможет представить ситуацию в менее абсурдном свете… но нет.

Каково было ему рассказывать, что о предстоящем союзе он узнал от детеныша?

Всего пару недель назад отшумел бал в Синнерхо, устроенный в честь годовщины рождения младшей сестры Владыки псовых (сдержанные летящие не понимали такого стремления отмечать каждый прошедший год жизни и списывали нескончаемые празднества в клане на приличный повод повеселиться и покутить). По обыкновению, были приглашены все, кроме врагов клана, а поскольку балы Тобу устраивать умели, а врагов у них не имелось, мероприятие вышло пышным и многочисленным. Как всегда, в начале вечера все еще держались семьями, а ближе ко второй половине отправили всех детенышей в специально отведенные для того залы – сходить с ума отдельно от старших и не мешать им веселиться.

Как принято у хеску, все детеныши играют вместе.

Или степенно беседуют, стараясь выглядеть более взрослыми, если их возраст приближается к совершеннолетию.

И кто бы мог подумать, что один скучающий вороненок, явно тяготящийся отведенной ему ролью ребенка, разговорится с одной из дочерей Тобу, которая, напустив на себя важный вид, вскользь обмолвится, что «шами постоянно занят с номтеру». И что этот же самый вороненок, искусно передав беседу с юной волчицей кому-то из клана оленей, внезапно проникнется умилением к самой младшей Тобу, Пип, и поможет ей устроить игрушечное взятие крепости кубиков, попутно задавая ненавязчивые вопросы «о папе», – слабость Владыки псовых к самой младшей дочке знали все, малышке разрешалось бродить по всему Синнерхо, заходя во все кабинеты.

А она, в свою очередь, не отлипая от обожаемого отца, которого ей даже разрешалось называть не «шами», а «папа», слышала все разговоры.

Когда был взят ров, пролегающий между чайной ложкой и сложенной салфеткой, выяснилось, что «папа кличит на номтелу» и постоянно «листает книску с лазноцветными калтинками». Когда удалось построить мост из цветных карандашей, Пип рассказала, что карандаши делают из деревьев, и, кстати, о них: папа недавно накричал на садовника, потому что у того не получилось вырастить «детеныса делевца». Скрученная из цветной бумаги роза помогла выяснить подробности о книжке с разноцветными картинками и установить, что это альманах кланов и вассальных семей с указанием их фамильных цветов.

Церемонно поклонившись «прекраснейшей шеру Пип Тобу» и легкомысленно пообещав заключить с ней брачный союз, когда малышка вырастет, вороненок отправился к пустующему балкону – обдумывать услышанное.

Старшая сестра Пип, Лу, не преминула оказаться рядом и на вежливое замечание о красоте стоящего в нише букета, сморщив прелестный носик, возразила, что новый садовник загубил ее любимые тюльпаны. На искренний вопрос, что же случилось с прежним, Лу церемонно ответила, что он «чем-то не угодил шами».

Услышав историю, Тиор пришел в ужас:

– Мы не шпионим за детьми!

– Мы – нет, – грустно усмехнулся Карем, – а они друг за другом – да.

Тиор недовольно покачал головой.

– Это ужасно. Детеныши испокон веков общались беспрепятственно, даже если их кланы находились в раздоре! А тут… – Он вздохнул. – Все равно это похоже на детские байки, чтобы похвастаться. Почему ты готов в это верить?

– Он… – Непура прикрыл глаза, сам не веря, что говорит это, – он показался мне убедительным.

Тиор красноречиво выгнул бровь, даже не утруждая себя комментарием.

– А еще он отправил мне образ их разговора через таэбу, – закончил Карем, поднимая на сюзерена взгляд, в котором ясно читалась невыносимая мука.

– А вот это уже интересно. – Тиор, потянувшийся было к своим бумагам, вновь отложил их в сторону.

Владение таэбу зависело от индивидуальных способностей, но до совершеннолетия хеску обычно использовали его на уровне импульсов и отдельных слов или коротких фраз, а после редко утруждали себя занятиями по укреплению и развитию навыка, так и остановившись на уровне коротких фраз. Передача же образа, тем более движущегося и звучащего, требовала недюжинных способностей и умений. И смелости: в частности, потому, что хоть сказать через таэбу можно было что угодно, передать же образом удавалось лишь то, что сохранила память, что говоривший видел своими глазами, – иными словами, образы таэбу всегда были правдивы.

Тиор снова глубоко задумался, сложив руки перед лицом. Он рисковал получить отказ, если мальчишка все же запомнил или понял что-то не так. Если же все-таки все правда…

Вороны всегда считались уважаемым кланом, а Базаарды – уважаемым Домом. Большинство Высоких Домов по сравнению с ними казалось нуворишами, не умеющими вести себя за столом, но уход Джабел наложил отпечаток на их репутацию, что грозило отразиться и на Игре. Сильный союзник сейчас воронам очень бы пригодился…

Тьма за окном чуть поредела, черный цвет уступил серому жемчугу начинающегося дня.

– Хорошо, я скажу Олии составить Предложение. – Тиор кивнул и вновь посмотрел на своего микорду, оторвав взгляд от окна. – И кто же у нас такой талантливый и сообразительный?

Карем, уже поднявшийся с кресла и собирающийся просить разрешения уйти, чуть нахмурился, в его таэбу мягко качнулось любопытство, смешанное с предвкушением.

– Тито Риттора.

Тиор поднял на микорду удивленный взгляд.

Марет Риттора обладала деспотичным характером и в некотором смысле даже имела на него моральное право, как каждая рвущаяся к власти женщина.

Только это совершенно не устраивало ее младшего сына.

Старшие, с детства зажатые матерью в стальные тиски дисциплины и безоговорочного послушания, пытались бунтовать, но со временем смирились, подчиненные железной волей матери, не чуравшейся и воздействия на отпрысков через таэбу. Тито же, несколько обгонявший сверстников в развитии, довольно рано осознал, что таэбу матери действует на него слабее, чем должно. Марет, ожидавшая получить привычный результат, предположила, что сын менее восприимчив к мысленной речи и импульсам, чем братья, в то время как на самом деле Тито инстинктивно выстраивал вокруг себя защиту, превышающую ее возможности.

Что ж, «селекционный» подход Марет к выбору мужчин наконец дал свои плоды – жаль, она так и не узнала какие.

Быстро поняв, что, прикинувшись «мысленно глухим» и вообще во всех отношениях не хватающим звезд с неба, он получит более спокойную жизнь (и узнает куда больше), Тито принялся играть роль воплощения обманутых надежд матери. Через несколько лет бесплодных попыток слепить из Тито что-то достойное Марет махнула на него рукой, негласно «забыв» о существовании пятого сына. Общество хеску же, недолюбливающее жесткую и честолюбивую шеру Риттора, наоборот, некоторое время смаковало историю вороненка-неудачника и даже придумало ему прозвище – Осечка Марет. Постоянное напоминание, что не все идет по ее плану, Тито вызывал у матери приступы бессильной ярости, и потому Марет не возражала, что он много времени проводил вдали от нее, занятый какими-то своими делами.

Карема Тито нашел в некотором смысле случайно: он общался с племянниками микорды, и, когда тот зашел в гости к сестре повидать детенышей, их представили друг другу. Официально считающийся старшим писарем, Карем не имел следов чернил ни на пальцах, ни на манжетах рубашки, что при его неопрятном внешнем виде было бы ожидаемо, – и это не укрылось от внимательных глаз Тито. И он решил рискнуть.

Когда через полгода вороны официально заключили союз с кланом псовых, решившим укрепить свое положение в обществе союзом с каким-нибудь старинным Домом, Карем поинтересовался у Тито, не хочет ли тот стать осатэ. На тот момент младшему Риттора едва исполнилось четырнадцать, и никто из взрослых хеску не придавал значения слоняющемуся тут и там со скучающим лицом подростку.

Два года спустя, во время принесения клятвы верности, Тито не испытал священного трепета, первый раз близко увидев сюзерена, потому что раз этот не был первым: к этому моменту они уже не единожды встречались, когда Тито с обескураживающей точностью передавал Тиору подслушанные разговоры.

Вернувшись в Оухшикаф, Тито обнаружил, что мать и остальное семейство не стали его дожидаться, – столь велико было негодование Марет.

Пройдя коридорами твердыни сов и получив разрешение у привратника, Тито толкнул высокую одностворчатую дверь красного дерева – и оказался в Сат-Нареме.

Внутренний Оухшикаф по величественности убранства ничем не отличался от внешнего: те же паркетные полы и лепнина, ажурные арки и причудливо украшенные колонны. Только сов и филинов всех мастей сновало здесь куда больше: весь клан жил и работал в твердыне. Дабы не принуждать кого-то из членов бывших Старших семей постоянно открывать границу, Совет установил постоянные чары на дверь, позволяющие членам клана беспрепятственно передвигаться в обе стороны, даже если их собственной Силы на такое путешествие не хватало. Этим же проходом мог воспользоваться и представитель любой Старшей семьи любого клана, если ему случилось оказаться далеко от родной твердыни.

Тито прошел новыми коридорами, вышел на балкон, вдыхая соленый воздух начинающегося дня, и в росчерке тьмы обрел крылья.

Оухшикаф, как средоточие административной власти всего общества хеску, во внутренней своей ипостаси был соединен мостами со всеми остальными твердынями, находясь как бы в их окружении, и Тито мог добраться до внутреннего Марака пешком, но тело его уже ныло от долгого пребывания в человеческом облике.

Тито хотелось полетать.

Воздух принял его, и, паря в серо-белой прозрачности, затененной внизу отступающим после ночи туманом, чувствуя упругие касания поднимающихся потоков ветра, Тито в который раз поразился той неумолимой разнице в восприятии мира, которую ощущал всякий раз, стоя на земле ногами, без возможности взлететь, и паря в вышине, не желая касаться никакой поверхности.

Внизу, на несколько метров ниже уровня его полета, клубился туман, отступая от проявляющихся черных гранитных стен. Заложив вираж, Тито пролетел мимо Синнерхо, с которым Марак вот уже больше пятнадцати лет соединял высокий и постепенно становящийся все более широким и основательным мост, обогнул неприветливую, словно ощерившуюся балконами и барельефами твердыню лисов и как мог постарался затормозить, хлопая крыльями.

От Милитики к Хитмини шакалов протянулся тонкий мостик – не больше метра шириной, лишенный перил или хоть какой-то ограды и скорее провисающий, чем вздымающийся, как остальные, но тем не менее он появился!

Махнув крыльями, Тито решительно направился к другой стороне шакальей твердыни, туда, где Хитмини соединялся с Мараком…

…и увидел срывающиеся в пропасть камни. Медленно, с какой-то грустной обреченностью огромные булыжники откалывались от разрушающегося моста и падали куда-то к земле, исчезая в тумане. Вот обломилась и рухнула часть перил, сверкнув напоследок металлом перекладин. Вот рассыпались мелкими камнями ступени, ведущие к небольшому возвышению в центре.

Тито пораженно смотрел, как физически проявлялось произошедшее в зале, – поддержка ша-Турике лисов с заключением союза и отвержение дружеских отношений с воронами.

Он, насколько мог, завис в воздухе, несколько минут наблюдая эту гнетущую картину, наполняющую все его существо непонятной печалью. Шакалы не были особенно ценным соседом, но обрушение моста почему-то казалось каким-то символом потери и крушения надежд, безотносительно к принадлежности стоящих по обе стороны от него зданий.

Возможно, прошло больше времени, чем он думал, потому что вскоре от некогда широкого и высокого сооружения, соединяющего две твердыни, остались лишь кривые уродливые остовы, торчащие из гранитных стен подобно обломкам вырванных крыльев.

Все еще пораженный, Тито вздохнул и направился к этажам Марака, отведенным под служебные апартаменты.

Как и прочие внутренние твердыни, Марак был достаточно огромен, чтобы вместить в себе все Старшие семьи, предоставляя им целые этажи в личное пользование, рабочие отделы, полностью контролирующие функционирование как самого здания, так и внутреннюю механику клана, служебные и нежилые помещения, а также предоставить достаточное количество пустых комнат, в которых мог остановиться каждый желающий ворон, числящийся на службе у клана.

Тито, давно уже покинувший материнское гнездо, привык большую часть времени проводить в одних и тех же, довольно скромных по сравнению с остальными апартаментах, состоящих из спальни и кабинета, объединенного с гостиной, – типичная холостяцкая нора. Периодически он наведывался на этажи Риттора, постепенно разрастающиеся то вверх, то вширь, пропорционально увеличению численности семьи, но делал это больше для поддержания нормальных отношений с матерью, чем по зову сердца.

Рабочие комнаты уже давно закрепились за ним, и, поскольку Тито не собирался заключать брачный союз, ему не приходилось беспокоиться о грядущем соседстве с матушкой и семьями братьев, которые находились на несколько уровней выше. Даже почту ему доставляли сюда: и личную, и рабочую, и настоящую рабочую. Последнюю, конечно же, в зашифрованном виде.

Сейчас, опустившись на широкое мраморное ограждение балкона, он последний раз взмахнул крыльями, удерживая равновесие, и легко спрыгнул на узорный пол, на ходу скидывая пальто и сюртук.

Балкон соединялся со спальней, и переход в нее окаймляли легкие складчатые шторы, закрепленные по бокам.

Расстегивая жилет с тонким серебряным шитьем, слишком вычурный на его вкус, Тито прошел из спальни в кабинет, одной рукой наливая в пиалу приготовленную слугами к его возвращению пину, а другой разбирая накопившуюся почту.

Среди разноцветных конвертов с письмами знакомых из других кланов и черных прямоугольников служебных посланий он с улыбкой обнаружил один, лишенный цвета. Простой крафтовый конверт, чуть отличающийся формой и запечатанный восковой кляксой, – конверт из мира людей.

Вместо пергамента – желтоватая бумага и чернила не насыщенного черного цвета, а обычные, блекло-серые.

«Наслышана о твоей выходке на Совете. Горжусь! Жаль, не видела сама. Жажду подробностей.

П.»

Тито улыбнулся и убрал письмо обратно в конверт. Не то чтобы отследить адресанта этого послания было совсем невозможно – было бы желание, – но от посторонних взглядов и домыслов такая маскировка предохраняла неплохо. Большинство посыльных прекрасно ориентировалось в цветах кланов и основных Старших семей, так что безликий конверт если и вызывал вопросы, то не давал ответов.

Что ж, в который раз подумал Тито, Пип Тобу еще всех удивит.

Пип Тобу всегда было непросто выбраться из Синнерхо незамеченной.

Природа наградила ее светло-русыми волосами, сияющими на свету, как белое золото, и прозрачно-голубыми глазами, так что на фоне темноволосых братьев и кузенов она смотрелась подснежником среди смолы. И хотя ее старшая сестра, Лу, обладала почти теми же чертами, все равно какие-то неуловимые детали отличали их настолько, что все взгляды неминуемо останавливались на Пип. Она в принципе привлекала взгляды везде, где бы ни появлялась.

Та же яркость внешности отличала ее и в истинном облике – в противоположность мужской части своей семьи, Пип обращалась в светло-серую, почти белую волчицу.

Смешаться с толпой и проскользнуть незамеченной хоть в каком-то облике было для нее почти невозможно.

Любовь Гри к дочери со временем не ослабела, и из милой куколки с нежно-золотистыми кудряшками и в голубом платьице, вечно цепляющейся за руку отца, Пип превратилась в балованную юную красавицу, каждый каприз которой исполнялся, а шалости прощались.

Лу, с детства более серьезная и собранная, будто с пеленок чувствовавшая вес ответственности положения дочери Владыки, не позволяла себе той ребяческой легкости и беззаботности и уже к четырнадцати годам внутренне превратилась в степенную даму, а к двадцати – в чопорный сухарь, общения с которым избегали все молодые люди, несмотря на солидные перспективы брачного союза. Все их внимание обрушивалось на Пип, улыбающуюся широко и открыто, слушающую их небылицы о совершенных подвигах с горящими глазами и смеющуюся их шуткам с подкупающей искренностью.

Если бы они знали, что мысленно она в это время глубоко вздыхает, поражаясь их глупости и бахвальству, то не раздувались бы так от гордости и удовольствия.

Вопреки ожиданиям и обстоятельствам, Пип выросла твердо стоящей на земле, рассудительной девушкой с головой на плечах. Да, она была избалована, но не слишком, к тому же безграничная любовь отца и теплая привязанность братьев сумели сделать ее натуру незлобивой, а характер – лишенным тяжелой зависти и желчи.

Почти ни в чем не зная отказа, Пип могла бы пресытиться благами и заскучать в слишком молодом возрасте, однако в ее жизни был один секрет, предмет которого долгие годы оставался для нее недостижимым.

Именно из-за этого секрета она, надев платье служанки, в истинном облике следовавшей за ней на некотором отдалении, и набросив капюшон длинного плаща на убранные в простую косу волосы, торопливо шагала по брусчатке улиц Сат-Нарема.

Вопреки убеждениям аристократии хеску, «у земли», как они говорили, тоже была жизнь. Жизнь простых хеску, не имеющих апартаментов в твердынях и коротающих свои дни в простых двух- и трехэтажных домах. Туман, начинающийся на расстоянии примерно полутора метров от земли, причинял им известные неудобства, но они привыкли к ним и воспринимали всего лишь как некие непоколебимые условия своей жизни, с которыми нужно мириться. Гуще всего белые клубы становились на высоте четырехэтажного дома и затем плотной пеленой поднимались все выше, отступая лишь у верхних этажей твердынь, а потому передвигаться по земле было вполне возможно – хоть и не очень удобно. К тому же помогали газовые фонари и факелы, горящие в более богатых и бедных районах соответственно.

Внизу бурлила жизнь, которой Старшие семьи просто не касались, довольствуясь благами твердынь, где обитали.

Здесь были таверны, дома терпимости, аптеки и торговые ряды – словом, все, что необходимо любому существу для нормальной жизни, вне зависимости от того, какой облик оно принимает.

Окутанная вечерней тьмой, усугубляемой туманом, Пип спешила в один из богатых кварталов города, в заведение под ироничным названием «Луна» – полумифическое светило, которого никто не видел уже много веков, но рассказы о котором продолжали жить среди хеску подобно сказкам о ведьмах среди людей. «Луна» была домом встреч – местом, где имеющие средства хеску могли провести время за пиалой горячей пины в приятном одиночестве или же пообедать в дружеской компании. При желании там же можно было уединиться в специально отведенных кабинетах, аренда которых стоила столько, что понятливое молчание обслуживающего персонала и отсутствие вопросов были уже включены в счет.

Миновав темную подворотню, Пип остановилась на перекрестке, опасливо оглядываясь по сторонам и боясь заблудиться, – туман безжалостно съедал все цвета, и здания Сат-Нарема казались одинаково черными, будто весь город перешел во владение воронов, отчего ориентироваться в нем было не так просто.

Придерживая край капюшона, Пип осторожно ступила в трепещущий кружок света от стоящего рядом фонаря и с тревогой оглянулась, ища взглядом Нит, сопровождавшую ее служанку. Неспешной трусцой обогнав Пип, серая волчица двинулась налево, безошибочно помня дорогу и всем своим видом излучая дружеское превосходство бывалой городской жительницы перед запертой в золотой клетке белоручкой. Нит происходила из приличной и уважаемой, но все же Младшей семьи, а потому в городе бывала намного чаще, чем ее высокородная госпожа.

Отправив волчице импульс благодарности через таэбу, Пип поспешила за ней и вскоре оказалась перед знакомым ей четырехэтажным зданием – основательным, крепким и украшенным небольшими барельефами с растительным мотивом в подражание твердыням. Увы, в отличие от них, здания в городе были лишены присутствия Силы, а потому возводить их приходилось вручную.

Пип замешкалась, набираясь смелости и скользя рассеянным взглядом по зданию «Луны». Таких заведений по городу было разбросано несколько, от элитных, как это, до низкопробных, стоящих в бедных кварталах, куда приличной девушке точно не стоило заходить. Всех их отличала от обычных жилищ одна простая деталь: небольшое куполообразное сооружение на крыше, открытое окно которого выходило в специальный коридор, что позволяло племени летящих оказываться внутри помещения в истинном облике. Рядом с тускло-красноватой входной дверью виднелась еще одна, на двойных петлях, свободно распахивающаяся в обе стороны, предусмотренная для тех, кто решит посетить «Луну» не на двух ногах, а на четырех лапах.

Пип глубоко вдохнула, ощущая привкус соли и дождя на языке, и решительно нахмурилась: ей предстояла самая неприятная и тревожная часть сегодняшнего вечера – общение с распорядителем.

В полученном ранним утром конверте – таком же безликом, как отправленный ею, – лежал лишь бланк «Луны» с оформленной на вечер бронью одной из комнаток и размашистой «Т» у времени. Эту бумажку достаточно было показать распорядителю, чтобы он проводил Пип в нужную комнату, и все же она каждый раз волновалась, что чей-то невольный взгляд узнает ее, разоблачит, и тогда не избежать не то что скандала – катастрофы. Если отец узнает, что Принцесса Волков, как ее за глаза прозвали на человеческий манер, ходит по улицам Сат-Нарема без охраны, грянет такое, что больше Пип никогда не покинет не только Синнерхо – даже своей комнаты.

Натянув поглубже капюшон и оглянувшись на Нит, привычно устроившуюся на небольшом пандусе у входа, Пип решительно поднялась по ступеням.

Внутри «Луна» выглядела куда богаче, чем снаружи. Словно пытаясь компенсировать внешнюю унылость городского пейзажа, стены ее почти светились зелеными обоями с золотым рисунком, мягкие кресла и диванчики покрывала кроваво-красная обивка, а канделябры и ручки поблескивали позолотой. В целом впечатление создавалось довольно аляповатое, но постоянно живущие в Сат-Нареме хеску, изголодавшиеся по цвету, были рады возможности увидеть что-то яркое и не отливающее ни черным, ни коричневым.

А еще внутри не так пахло солью и дождем, и Пип с наслаждением вдохнула терпкий воздух дома встреч, напоенный запахами воска от горящих свечей, тонкой ноткой пыли и едва уловимым ароматом чужих блюд, подаваемых в столовой зале дальше по коридору. В животе у нее заурчало – редко выбираясь из Синнерхо, перед каждой встречей в «Луне» Пип так волновалась, что не могла проглотить ни кусочка.

Опустив голову и радуясь, что «Луна» предпочитает газовому освещению старомодные свечи, хоть и расставленные по холлу в изобилии, но все же бросающие на ее фигуру трепещущие тени, Пип шагнула вперед, к деревянной стойке, за которой уже замер в ожидании распорядитель.

Она смутно подозревала, что ее облик мог примелькаться персоналу «Луны», но хеску здесь были вышколены и научились не задавать вопросов и не смотреть в глаза тем, кто отводит свои.

Распорядитель, облаченный в разноцветную жилетку, призванную сообщить, что в «Луне» рады видеть представителей любых кланов и семей, быстро скользнул взглядом по бумажке с бронью и кивнул, сверяясь с записями в журнале.

Пип всегда было интересно, под каким именем значится бронь, – она даже мысли не допускала, что в графе написана настоящая фамилия ее спутника.

Она проследовала за распорядителем в нужную комнатку, а когда за ним закрылась дверь, со вздохом облегчения скинула плащ и швырнула его на один из диванов – достаточно широких, чтобы выглядеть двусмысленно. Комнатка была оформлена примерно в том же духе, что и остальные помещения «Луны», за тем лишь исключением, что стены здесь покрывали синие обои, – Пип хмыкнула, гадая, насколько случайно это совпадение.

Пол прятался под толстым темным ковром, заглушающим шаги, чуть в стороне стоял круглый столик темного дерева с двумя стульями и, как с радостью заметила Пип, с уже накрытым ужином. У одной стены расположилась пара кресел, в другой виднелась простая коричневая дверь, ведущая в личную уборную.

Пип порой недоумевала, как за такие простые условия хозяева «Луны» – насколько она знала, это была какая-то мелкая ветвь Старшей семьи клана оленей – могли брать такие деньги. Но комнаты пользовались спросом, и Пип оставалось только предполагать, что у хеску много секретов.

Она торопливо прошла в уборную, где висело небольшое зеркало в простой раме, и попыталась как могла привести себя в порядок. От быстрой ходьбы лицо ее разгорелось, юношеский румянец сменила непривлекательная краснота, а коса совсем растрепалась, и отдельные прядки теперь торчали в разные стороны.

Чуть не взвыв от досады (как будто мало ей простого серого платья служанки с белым ромбом на груди!), Пип, распустив косу, принялась пальцами расчесывать волосы, надеясь придать им вид изысканного беспорядка.

Прислушавшись, не звучат ли шаги, не раздастся ли щелчка поворачиваемой ручки, она намочила полотенце и прижала к лицу, надеясь его остудить. Глянув в зеркало, расстегнула несколько верхних пуговиц на платье. Поморщилась. Застегнула. Расстегнула. Вздохнула и снова застегнула все, кроме верхних двух.

Пип специально каждый раз приходила немного раньше, чтобы привести себя в порядок после пешего путешествия по улице, и к тому моменту, когда ручка двери и правда повернулась, она, приветствуя вошедшего, встала с дивана с легкомысленной полукосой, которая ей очень шла, и милейшим нежным румянцем.

– Шеру Пип, – Тито церемонно поклонился, приложив руку к сердцу, – вы, как всегда, прекрасны.

Волчица фыркнула, делая вид, что сердце ее не сбилось с ритма, когда он наконец поднял на нее взгляд, и кивнула в сторону стола:

– Расскажешь мне все про заседание за ужином? Я умираю с голоду! Только все-все, хочу знать все подробности! – Получив утвердительный кивок, Пип опустилась и стул и разлила в пиалы пину. – И главный вопрос – что на тебя нашло?!

Их своеобразная дружба, почти лишенная оттенка флирта, началась четыре года назад, на балу в честь совершеннолетия Пип, куда были приглашены все Старшие семьи и куда Тито, играющий роль послушного сына, не мог не пойти.

Пышное празднество текло своим чередом, когда во время шерутана – танца, где дамы приглашали мужчин, – Тито вдруг понял, что кто-то настойчиво стучит пальчиком по его плечу. Обернувшись, он обнаружил саму виновницу торжества – в воздушном сине-голубом платье, чей оттенок сгущался у подола, и с выражением крайней решимости на юном личике.

– Шеру Тобу. – Он склонил голову и прижал руку к сердцу, пытаясь через таэбу незаметно коснуться ее сознания и узнать, что нужно Принцессе Волков от скромного ворона.

– Шамари Риттора. – Как стоящая выше по социальной лестнице, Пип лишь церемонно кивнула, но проделала это с удивительным для ее возраста достоинством. – Несколько лет назад вы обещали на мне жениться, – сообщила она потерявшему дар речи Тито, – так извольте хотя бы подарить мне танец.

Он не мог и подумать, что та маленькая девочка, игравшая в кубики и покорявшая реку из салфетки, запомнит их разговор на все эти годы. Что узнает его имя и будет высматривать знакомый высокий худощавый силуэт на всех балах, где ей случится присутствовать. Что будет хранить свернутую из бумаги розу. И считать годы до своего главного бала, когда официально станет взрослой.

Бездумно брошенная когда-то фраза осела в ее детском сознании, укрепилась и пустила корни, став неотъемлемой частью жизни. Пока была маленькой, Пип с гордостью заявляла служанкам и сестре, что у нее уже есть «зених», а когда разговоры эти дошли до родителей, те только поумилялись, решив, что малышка заигралась с кем-то из сверстников. Став старше, Пип узнала горькую правду: брачные союзы между кланами не заключаются, так как хеску разных видов не дают потомства. В их обществе не возбранялись и даже поощрялись ни к чему не обязывающие связи между аристократией разных племен, потому что считалось, что они укрепляют отношения между кланами, но вскоре Пип стало понятно: Принцесса Волков может рассчитывать разве что на дружеские отношения с тем, кто не является ее женихом. Высокое положение среди псовых накладывало свои негласные ограничения.

Слепой оптимизм юности не позволил ей даже предположить, что ее чаяния могут оказаться не взаимны.

Ужасная правда обрушилась на нее в тринадцатилетнем возрасте, на общем зимнем балу, где Тито, за которым Пип незаметно наблюдала, упросив мать не отсылать ее к остальным детям, почти все время провел в компании какой-то молодой аристократки из воронов. Она видела склоненные в доверительном разговоре головы, наигранно-случайные прикосновения – а главное, взгляды, короткие обжигающие взгляды, адресованные не ей.

Пип стало трудно дышать, но она гордо вскинула голову, не давая пролиться вскипевшим на глазах слезам, и, словно этого было мало, подруги ее матери, заметившие ту же сцену, что и она, начали бурно обсуждать, неужели непутевый сын шеру Риттора заключит брачный союз раньше старшего брата.

Пара распалась через несколько месяцев, а Пип, казалось, повзрослела за этот вечер разом на несколько лет, поняв, что есть вещи, получить которые невозможно, как бы сильно тебя ни любили родители.

За следующие три года Пип смогла убедить себя, что это было лишь детское увлечение, которому она придала слишком большое значение в силу возраста, и в день своего совершеннолетия отправилась доказывать самой себе, что держит ситуацию под контролем.

Пип прекрасно танцевала, и шерутан мог бы пройти весьма приятно, если бы не полыхание ее таэбу, не заметить которое Тито не мог. Стараясь не выдавать своего знания, он завязал ничего не значащий разговор, подмечая забавные детали об окружающих. Увидев пару из клана оленей, кружащуюся в танце рядом с ними, Тито заговорщически наклонился к Пип, сильно уступавшей ему в росте:

– Не пройдет и двух недель, – прошептал он, взглядом указывая на влюбленных, – как объявят, что они обещаны друг другу.

Пип, неплохо ориентирующаяся в слухах и подоплеке светских союзов, перестала напряженно сжимать губы и чуть расслабилась, почувствовав себя увереннее на знакомой территории.

– Неверно. – Она изящным движением отвела голову чуть в сторону, позволяя каскаду локонов скользнуть по обтянутой почти прозрачной тканью спине. – Два месяца.

Тито, заметивший, как перестали подрагивать кончики ее пальцев, лежащие на его ладонях, выгнул бровь.

– Спорим?

Пип прищурилась.

– Спорим!

Объявление о помолвке последовало через неполных два месяца – семьи договаривались о финансовой составляющей союза, и Пип была прекрасно осведомлена о существующих в этом вопросе трениях. Тогда же на стол в кабинете Тито лег конверт, в тот раз еще синий, кланового цвета псовых. В нарочито изысканных выражениях Пип интересовалась, каким образом может получить причитающийся ей выигрыш. Тито ответил, что они не устанавливали кон.

Так завязалась переписка, в которую оба они незаметно втянулись: она с трепетом, он с неожиданным для себя ощущением облегчения, утомленный бесконечными рабочими письмами и докладами. Пип, конечно же, не знала, чем Тито занимался на самом деле, но постепенно поняла, что он умнее, чем старается казаться, и что его скучная работа – отличная возможность сбежать от захватнических планов Марет.

Постепенно Пип превратила их общение в своеобразную секретную игру, наслаждаясь ощущением личной тайны там, где почти вся ее жизнь была выставлена напоказ.

Она старалась не задумываться о природе своей привязанности, которая со временем стала чуть более спокойной и какой-то расплывчатой, а Тито, если и догадывался о первопричинах происходящего, избегал рассуждать об этом всерьез – в силу профессии влюбленность он воспринимал в первую очередь как рычаг воздействия, и о маленькой Принцессе Волков осатэ не хотелось думать в таком ключе.

Они просто переписывались и иногда встречались. Просто у Пип был секрет.

По темному безлунному небу бежали облака, текли за размеренным разговором часы, позвякивала посуда. Она улыбалась, его смех тоже звучал искренне.

Тито рассказал, как негодовала Марет, вынужденная, по приказу ша-Базаарда, найти в своем гардеробе самый сдержанный (то есть для нее – невзрачный) наряд; Пип очень натурально изобразила громоподобный хохот Гри, когда он, вернувшись домой, описывал выражение лица Пинит Минселло.

Текли минуты и сиоловое вино, и отступали тревоги и заботы, скрываясь до завтра, до того момента, когда бледный свет заложенного облаками неба Сат-Нарема ознаменует начало нового дня. Дня, который принесет новые заботы, дня первого в бесконечной череде дней, где воронам раз за разом придется доказывать, что полукровка может править кланом.

А пока – бежали тучи над черными домами, грозили гранитные иглы твердынь слепому безлунному небу, стелился по мощеным улочкам туман, скрывая секреты…

Сат-Нарем спал и готовился к новому дню.

КОНЕЦ ЧАСТИ I

Издали может показаться, что все твердыни хеску одинаковы. Это совершенно не так. Они различны настолько же, насколько различаются их внешние отражения, насколько различны их хозяева и обитающие в них кланы.

Вот рвется в небо игла Милитики лисов – острая, устремленная, хищная.

Вот вальяжно, будто нехотя, растет ввысь громада Синнерхо – основательная, тяжелая, внушительная, значительная, как и обитающие в ней волки.

Строго подпирает небо Оухшикаф – сдержанный и величественный, непреложная истина бытия Сат-Нарема.

Пытается дотянуться до облаков, словно в отчаянном порыве, Хитмини – вблизи тоже гигантский, но на фоне своих черных соседей кажущийся младшим братом.

Вдалеке от него высится Кашеро – изящная и надежная обитель журавлей, словно купающаяся в окружающем тумане…

О, если бы кто-то обладал зрением достаточным, чтобы охватить все двенадцать твердынь хеску единым взглядом, чтобы заметить различия их и схожесть! Если бы рассмотрел резные барельефы, тяжелые ниши многочисленных широких балконов, летящую легкость стрельчатых окон, словно стремящихся вверх, к небу!

Этот кто-то, возможно, обратил бы взгляд и на Марак, много лет словно укрытый невидимой тенью – ощущением застарелой скорби и печали, которая незаметным отпечатком лежала на его стенах, заставляя крошиться камень твердыни.

Возможно, тогда этот невероятный наблюдатель увидел бы, как начинают сверкать в звездном свете прежде тусклые черные стены. Как исчезают на них рытвины, как затягиваются застарелые трещины. Как проступают вокруг рам и балконных проемов узоры, как укрепляются колонны, поддерживающие тяжелые своды, как выступают на черном граните новые барельефы, как распускаются по стенам каменные цветы, а по перилам скользит тонкая резьба.

Если бы только кто-то мог увидеть, как Марак, словно воспрянув от долгого сна, залечивает свои раны, нанесенные этими годами запустения и отчаяния, когда старый ворон, положив руку на плечо своего последнего отпрыска, произносит: «Услышь меня, Марак. Прими Лиан, мое дитя, как принимаешь меня. Слушай ее, как слышишь меня. Верь ей, как веришь мне. Храни ее, как хранил всех Владык и всех их детенышей с начала времен, ибо пред тобой признанная шибет. Будь верен ей, как верен мне». И когда последние звуки его голоса растворяются в хрустальной тишине, Лиан осторожно тянется к твердыне через таэбу, впервые обращаясь к ней: «Услышь меня, Марак…» – и чувствует: Марак слышит.

В туманной ночи Сат-Нарема твердыню воронов озаряет приглушенный свет перерождения, и она, возвращая себе прежнюю красоту, напоенная радостью обретения наследницы клана, с новой силой устремляется к небу, всем своим существом приветствуя еще одну из рода Базаард.

Часть II

Прикрыв глаза, Лиан медленно выдохнула через нос, всей кожей ощущая, как утекают в вечность драгоценные мгновения.

Она осторожно потянулась вперед, нащупывая пальцами выступ, который казался более или менее надежным, и медленно разогнулась, стараясь сохранить равновесие. Налетевший ветерок швырнул выбившиеся из косы пряди ей в лицо, прилепил к вспотевшему лбу. Лиан рефлекторно дернулась, отплевываясь, и отпустила руку, пытаясь убрать волосы с глаз.

И тут же почувствовала, как качнулась навстречу ей пустота, как тело, мгновенно потеряв опору, стало неповоротливым, будто чужим, и потянуло ее вниз, как соскользнули с неровного камня ноги в мягких тапочках.

Лиан взмахнула руками в тщетной попытке удержать равновесие, но только накренилась еще сильнее и рухнула назад, распахнув рот в безмолвном крике.

– Шеру прекрасно дополняла собой ансамбль гаргулий, но задача была все же другая.

Лиан моргнула. Она лежала на земле, и, хотя тело ныло от удара, это была скорее боль от синяка, чем от перелома. Она закинула голову назад, ища взглядом говорящего, – над ней, черной трещиной врезаясь в золотой диск солнца, застыла худощавая фигура наставника в мешковатом хакко, туго перетянутом на узкой талии широким поясом. – Вставайте, шеру Базаард. Все сначала.

Лиан беззвучно застонала и перекатилась на живот, роняя голову в траву. Вот уже несколько дней она пыталась добраться до крыши Марака по его стенам, цепляясь за барельефы, балансируя на подоконниках и карнизах, ступая на спины многочисленных гаргулий, количество которых на фасаде замка за последние месяцы увеличилось чуть ли не вдвое. Пыталась – и еще ни разу не добралась, снова и снова срываясь вниз, в пустоту, слыша резкий вой ветра в ушах. Если бы не чары, подхватывающие ее у самой земли, Лиан переломала бы себе все кости, но падение все равно отдавалось глухим ударом во всем теле, и даже встать на гудящие, подрагивающие от непривычного напряжения ноги было для нее проблемой. К тому же заботливая рука наставника нацепила на нее специальный пояс, к которому крепились грузы, осложняющие и без того непростую задачу удержания равновесия на высоте. Сейчас, от падения, часть из них отцепилась, затерявшись в траве, и Лиан возблагодарила небеса, что ее мучитель, спрятав узкие ладони в широких рукавах ослепительно-белого хакко, уже отошел в сторону, не прикрепив мешочки с песком обратно.

Морщась от боли в мышцах и недовольно гудя в таэбу, как рой потревоженных пчел, Лиан, беззвучно покряхтывая и потирая особенно пострадавшие места, вновь направилась к Мараку, чьи стены теперь символизировали для нее не только уют и защищенность, но и часы напряженной физической нагрузки, проводимые под палящим солнцем.

Лиан уже успела забраться на сатира у входа, с которого неизменно начинался ее маршрут, когда в спину ей прилетело спокойное и неумолимое:

– И потрудитесь вернуть на место грузы, шибет Базаард. Обман не к лицу тому, кто занимает столь высокое положение.

Покраснев до корней волос, Лиан мысленно прокляла тот день, когда на пороге Марака появился Керонту-Дентари Шиин, мастер Боя.

С заседания Совета минуло несколько недель, и Лиан едва замечала, как убегает время.

Если раньше она, обложившись своими записями, могла проводить долгие солнечные часы в парке Марака, периодически отвлекаясь от зубрежки и раздумывая о превратности своей судьбы, то теперь за ее обучение взялись по-настоящему.

В Марак были приглашены светящиеся гордостью от оказанной им чести портнихи, и под бдительным надзором вернувшейся в твердыню Икайи Лиан обзавелась гардеробом, «достойным шеру из Высокого Дома». Лиан даже не подозревала, что у черного цвета может быть столько полутонов, а фиолетовый может разливаться от трепещущего нежно-лавандового до угрожающего темно-лилового оттенка грозовых туч. Сама шеру Сильтара, хоть и стала относиться к Лиан с неким подобием уважения после ее речи в Совете (о которой тем не менее никогда не спрашивала), взялась за воспитание подопечной с удвоенным усердием: теперь ей предстояло не просто подготовить полукровку к смотринам высшим обществом хеску – она воспитывала наследницу клана воронов! И, по твердому убеждению Икайи, шибет Базаард должна была стать идеальной во всем, от танцев до прически.

И если бы дело ограничивалось этим! С удивлением Лиан обнаружила, что аристократия хеску получала образование, мало уступающее человеческому, а местами даже превосходящее его. У нее появился преподаватель по истории хеску из клана сов – эту почетную, хоть и несколько формальную миссию с затаенным восторгом вызвался принять на себя Иках Потиф, стоило Тиору отправить в Совет запрос на предоставление учителя.

Владыка Тобу, со свойственной псовым щедростью, поделился преподавателем Игры и стратегии, обучающим младших Тобу, со всем приличествующим тактом отметив, что, конечно же, знаний ша-Базаарда ничто не заменит.

Однако и на этом перечень занятий Лиан не заканчивался. Помимо общих предметов вроде математики и физики, которым она обучалась у одного приходящего преподавателя, уже много десятков лет занимающегося с детенышами Старших семей воронов, Лиан пришлось осваивать и вовсе неожиданную науку – Искусство Боя.

Журавль, однажды появившийся у порога Марака, был выбран для этой миссии лично ша-Каэру, которого Тиор признавал лучшим из известных ему бойцов – признавал до такой степени, что как-то обмолвился, что не хотел бы сойтись с ним один на один.

Мастер Керонту-Дентари Шиин был высок, жилист и подвижен, как вода.

Он с поклоном протянул Тиору письмо от Владыки журавлей, дождался кивка и приглашения в дом – и с этого момента завладел жизнью Лиан.

Светловолосый и молчаливый, облаченный в узкие штаны и ослепительно-белое хакко с красным ромбом на груди, мастер Шиин разительно отличался от окружающих его воронов. Большая часть хеску носила европейские наряды, пусть и отстающие от актуальных веяний моды лет на сто, однако журавли, как и ягуары, имели собственную традицию в одежде, и Шиин, неукоснительно следующий заветам родного клана, будто специально подчеркивал свой статус гостя в Мараке. Сказывалось это и на его общении с Лиан. Если остальные преподаватели относились к ней с известной долей почтения из-за полученного статуса, Дентари, как она называла наставника за глаза, совершенно не волновало ни кем она родилась, ни кем являлась, ни кем станет. С неизменной полуулыбкой на тонких губах журавль отправлял ее бегать вокруг Марака, заметив, что «у шибет совсем нет мышц». Его худое лицо, обрамленное мягкими золотистыми локонами, мгновенно сведшими с ума служанок помоложе, не выражало никаких эмоций, кроме легкой насмешки, будто навсегда застывшей в тонких чертах и сине-зеленых глазах. И под этим взглядом Лиан, сжав зубы, действительно наматывала круги вокруг замка – сначала просто, а когда чуть освоилась, уже прихватив два внушительных булыжника. Мастер Шиин взялся за физическую подготовку Лиан с усердием почти фанатичным, отвоевывая каждую свободную минуту ее времени у разъяренно вздыхающей Икайи.

Шеру Сильтара прекрасно понимала необходимость боевой подготовки для Лиан, которой предстояло однажды вступить в Игру, однако до этого момента оставалось еще неполных восемь лет, а до общего зимнего бала – полгода.

Однажды обоим наставникам Лиан случилось столкнуться и начать выяснять, кому принадлежат следующие два часа жизни шибет, которые она тщетно надеялась провести в тишине и покое. Мастер Шиин был подчеркнуто вежлив с высокородной Икайей, но непоколебим, и вскоре шеру Сильтара почувствовала себя лодочкой, пытающейся переплыть штормовой океан.

– Статус шибет подразумевает определенное поведение и определенные знания. Ей пора на уроки. – Икайя вскинула голову, сверля Дентари гневным взглядом.

– Ваши уроки учат, как изящно раскрыть веер, – мастер Шиин словно не заметил выражения лица Икайи, – а мои – как им убить.

Икайя недоверчиво фыркнула, и Дентари, неуловимым движением выудив из широких рукавов своего хакко веер, разложил его и легким поворотом запястья срезал растущую в саду розу. Цветок с поклоном отправился в руки ошеломленной Икайе, а Лиан – на очередные мучения к мастеру.

Как-то утром, спустя некоторое время после начала тренировок, Дентари, задумчиво оглядев твердыню, и вовсе послал Лиан на крышу. Снаружи.

– Здесь такое количество барельефов и фигур, что наверх заберется даже детеныш, – добавил он и, удобно устроившись на траве, приглашающе махнул рукой в сторону черных стен.

Ниру, вышедшая на улицу и обнаружившая Лиан на стоящем у входа сатире, с которого та пыталась перебраться на карниз второго этажа, чуть не упала в обморок.

Словом, если Лиан надеялась, что после получения статуса шибет ее жизнь станет спокойнее, то ее ждало жестокое разочарование.

Зато время летело незаметно. Дни складывались в недели, недели – в месяцы. Отзвенело лето, проведенное за тренировками в парке Марака и за книгами в его комнатах, сгустилась осень, разлив в воздухе запах прелых листьев и железа.

Тиор, исчезнувший на следующий день после заседания Совета на долгий месяц, начал постепенно рассказывать Лиан тонкости управления кланом. Так она узнала, что все Высокие Дома ведут дела с людьми и имеют какой-то бизнес в человеческом мире, чем и обеспечивают нужды клана.

«А еще, – лукаво улыбнулся Тиор, – люди придумали проценты от вкладов. Замечательная вещь».

С некоторой настороженностью Лиан слушала рассказ Тиора об Игре, к жестоким реалиям которой ее теперь готовил Шиин, с восхищением – о Силе и чарах, доступ к которым ее ждал в шестнадцать лет, по достижении совершеннолетия.

С изумлением узнала она о том, чем на самом деле являлся Марак, Оухшикаф, Синнерхо и прочие твердыни, – пограничными постами, крепостями, выросшими на разломах двух миров.

– Я не могу сказать тебе точно, когда это случилось, – медленно проговорил Тиор, задумчиво постукивая пальцем по губам и глядя в окно. Они, как прежде, сидели в библиотеке, и все занятия Лиан на сегодня закончились: в Мараке наступила ночь. – Но существующая человеческая цивилизация установилась уже при нас. Пять тысяч лет назад? Больше? Меньше? Не знаю, мы были слишком дикими, чтобы вести календарь. Мы просто боялись и хотели выжить.

Лиан почему-то думала, что хеску являлись частью человеческого мира, просто скрытой, тайной, словно внезапно оказавшиеся реальными драконы или лепреконы. Ей и в голову не приходило, что все они пришельцы из другого мира, давным-давно врезавшегося в мир людской.

Стены библиотеки будто исчезли, пока ровный голос Тиора описывал события седой древности, времен настолько далеких, что это не укладывалось в голове. Лиан словно своими глазами видела полыхнувшую на горизонте ослепительно-белую вспышку, словно своим телом ощутила гул немыслимого удара. Что это было? Хеску не знали. Они, тогда еще полудикие, лишь начавшие задумываться о том, что вместе выжить проще, чем по отдельности, не стремились получить ответы – у разрозненных племен хватало своих забот.

А потом пришел туман. Это произошло не за один год и не за два, даже не за десятилетие, и о странной вспышке успели почти позабыть, лишь передавая рассказ о событиях той ночи в виде странноватой сказки.

Но такого тумана хеску еще не знали. Он обволакивал землю, скрывал белой пеленой небо – и не уходил. Сначала они ждали, не желая покидать свои поля и дома, но в бесцветном мареве ничего не было видно, а из лесов ушли неразумные звери, лишая хищных хеску возможности охотиться, и постепенно из захваченных туманом краев потянулись обозы.

Чувствовалось в нем что-то. В этих белых взвихрениях, в плотных облаках, проникающих в дома, – что-то, заставляющее хеску скалить зубы и поднимать шерсть дыбом. Что-то, заставившее их убежать.

Гонимые туманом, выжить в котором казалось невозможно, хеску двигались вперед целыми семьями, руководствуясь простым принципом: если дорогу видно, значит, она подходит.

В какой-то момент все они оказались в одном месте. В огромной, растянувшейся на несколько километров выбоине, искрящейся льдисто-голубыми разломами и окруженной километрами поваленного черного, помертвевшего леса.

В выбоине, почти лишенной тумана.

– В человеческой истории хранятся упоминания о падениях метеоритов, которые изменили жизнь на земле. – Пина в пиале, к которой Лиан так и не притронулась, завороженная рассказом, давно остыла. Голос Тиора таял в тенях библиотеки, в углах книжных полок. – Я думаю, один из них смог проломить границу между нашими мирами.

«Как же они выжили?»

– С трудом.

Постепенно обустраиваясь на новом месте, вынужденные мириться с близким соседством других племен, хеску старались держаться от разломов как можно дальше. Голубоватое сияние, не меркнущее ни ночью, ни днем, пугало их. И хотя порой находились смельчаки, на спор или от отчаяния решившиеся рассмотреть трещины в земле поближе, они каждый раз исчезали.

Шло время. Хеску, измученные постоянной необходимостью не просто жить, но выживать, недоедающие, испуганные, постепенно пришли к выводу, что вместе существовать проще. Вороны потянулись к воронам, волки к волкам, вепри к вепрям. Но горячие головы продолжали исчезать в разломах, а порой с их стороны слышались странные звуки, доносились раскаты грома при чистом небе, долетали порывы ветра, наполненного чужими запахами.

Разломы пугали хеску.

– Говорят, их пытались засыпать, – Тиор смотрел во тьму за окном, и Лиан, проследив за его взглядом, пыталась представить бело-голубое свечение на фоне ночи, – но у них будто не было дна. Тогда было решено поставить охрану.

Впервые хеску собрались все вместе, оставив распри, отложив дела. Кто должен отправиться к голубоватому сиянию, рискуя своей жизнью и, возможно, рассудком? Некоторые отводили взгляд, другие открыто говорили, что не готовы жертвовать собой ради блага всех, и никакая угроза извне не могла их переубедить. Двенадцать разломов требовали своих стражей.

«Двенадцать?..» – Лиан прищурилась, глядя на деда, в мозгу ее начала формироваться догадка.

Тиор кивнул.

– В итоге нашлись добровольцы. Те, кто не побоялся. Кому было нечего терять или кто позарился на обещанную собранием хеску награду. Или просто храбрецы. Сейчас уже неизвестно, что двигало ими, что из десятков и десятков родов лишь двенадцать отправились охранять разломы. Стражи границы.

Доведенные почти до исступления страхом попасть за или столкнуться с тем, что могло появиться оттуда, хеску пошли на небывалый шаг, решив построить форпосты прямо на разломах, чтобы никто не мог их пересечь.

Тяжелое строительство прошло неожиданно легко – камни словно липли друг к другу, черная древесина сломанных деревьев оказалась удивительно прочной, не поехали перекрытия, не рухнула ни одна стена – и вскоре на месте сияющих разломов воздвиглись двенадцать фортов, двенадцать крепостей. Двенадцать твердынь.

Сгущалась ночь. Лиан сидела не шевелясь, впившись внимательным взглядом в Тиора, ловя каждое его слово. Перед ее мысленным взором кое-как сложенные на месте разломов лачуги, на каждой из которых был установлен шпиль, чтобы обозначить опасность, сами собой превращались в крепости, становясь мощнее, больше, выше. Крепости, в которых постепенно стали жить хеску, прельстившись их добротностью: сначала стражи, затем их семьи и родные, затем их вид уже без соблюдения родства.

Следуя за тихим голосом Тиора, за его размеренной речью, она увидела, как постепенно статус стража стал уважаемым, как слово стража стало весомым, как, незаметно для самих себя, начали они заботиться о тех, кто жил с ними рядом.

– Так постепенно образовались кланы, – Тиор привычным жестом качнул трость, провел пальцами по серебряному клюву, – а стражей стали именовать Владыками. Не сразу, конечно. Не всем нравилось, что кто-то вдруг стал обладать некой властью – тем более что, как оказалось, разломы сами по себе не причиняли никакого вреда.

«Были… недовольные?»

Тиор грустно хмыкнул.

– Недовольные!.. Поняв, что жизнь в твердынях легче, некоторые попытались захватить их. К тому моменту мы уже поняли, что наши крепости… живые, и каждому захотелось жить в доме, который не требует ремонта, где крыша не протекает, а пол не проседает. – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Род соколов попытался забрать Оухшикаф – тогда еще безымянный – у сов.

«И?..»

Тиор перевел тяжелый взгляд на Лиан.

– Они все погибли. Все до единого, кто рискнул попытаться взять крепость приступом. Часть убили сами совы, обороняясь, но остальных дом просто… уничтожил.

Лиан содрогнулась, стараясь отогнать картину стен и коридоров, залитых кровью.

– Этого примера оказалось достаточно, чтобы больше никто не посягал на крепости стражей. Для них твердыни были домом, готовым принять тех, кто пришел с миром. Но для врагов черные стены стали последней ловушкой.

Лиан опустила взгляд на столешницу, провела пальцем по кривоватой бороздке в красном дереве. Она уже почти перестала удивляться тому, как менялся Марак – потихоньку, в деталях. Каменные полы заменил паркет, в галереях пролегли ковровые дорожки, глушащие звук удара трости Тиора.

Подняв голову, Лиан оглядела стены библиотеки – такие уютные, такие знакомые, такие древние. Ей вспомнились слова Тиора: «Здесь ты в безопасности», – и только сейчас она поняла, что это было не обещание, а утверждение.

«Что стало с… остальными?» – даже через таэбу вопрос Лиан звучал глухо.

– По-разному. – Тиор смотрел на Лиан и в то же время сквозь нее. – Мы зовем их дикими. Они тоже сбились по виду, только не в кланы, а в стаи. Они… другие. Как различаются все люди, так различаются и хеску. Лоси, к примеру, не способны ни на что, кроме грубой физической работы. А львы оказались прекрасными резчиками по дереву. Мы помогаем диким чем можем – одеждой, продовольствием, деньгами, – но не всех можно спасти, Лиан. Некоторые из них будто до сих пор живут в тех далеких временах, когда наше общество только формировалось, разозленные, что у их предков когда-то не хватило смелости встать на стражу разломов, и это решение не дает им существовать в благости и спокойствии сейчас. Но прошлое неумолимо, и все сложилось так, как сложилось.

Лиан смотрела на деда расширившимися разноцветными глазами. Львы, лоси… Существование кланов она приняла почти спокойно, но осознание, что хеску не двенадцать разновидностей, а намного, возможно, неизмеримо больше, давалось неожиданно тяжело. Кто еще существует? Кого еще скрывают древние туманы?

– Дальнейшее, думаю, ты можешь представить сама. – Голос деда звучал устало, будто он не просто рассказывал про те далекие времена, но сам сейчас переживал все лишения и невзгоды, выпавшие на долю хеску. – В какой-то момент какой-то новый коридор вывел нас в человеческий мир. Сначала мы не поняли, что происходит, но после отправились исследовать его, ведь у нас оставался лишь объятый туманом Сат-Нарем – так хеску назвали свое поселение, – окруженный черными стволами погибших от удара деревьев.

«Почему же хеску не остались в человеческом мире? – Лиан подалась вперед. – Ведь они могли легко спрятаться среди людей».

Тиор смотрел на черный прямоугольник окна, оцарапанный каплями начинающегося дождя, – осень заявляла свои права.

– Потому что в человеческом мире мы не можем обращаться. – Тиор перевел на Лиан усталый взгляд. – Тебе неведомо, каково принимать истинный облик, и потому ты не страдаешь без него. Но для тех, кто знает, отказ от своей второй сущности мучителен.

Брови Лиан поползли вверх.

«Поэтому слуги не обращаются?»

– Отчасти. Внешняя часть твердынь относится к границе, она достаточно наполнена энергией нашего родного мира, и Старшие семьи могут принять иное обличье, но у Младших не хватает на это сил. – Увидев огорченный и встревоженный взгляд, Тиор с короткой улыбкой добавил: – Не спеши жалеть их. Во-первых, это их выбор, во-вторых, все они временами возвращаются в Сат-Нарем, чтобы повидаться с родными и вспомнить, каково быть собой. С моей помощью, конечно, так как самостоятельно совершить переход не могут.

Лиан повернулась окну. Ее тонкий профиль с запавшими от постоянных физических нагрузок щеками четко вырисовывался на фоне темного прямоугольника, за которым шелестели клены. Она смотрела на свое лицо, лишь резкими мазками обозначенное в отражении стекла, и думала, что наполовину принадлежит другому миру – миру, о котором не подозревала, но который был так же реален, как и человеческий.

«Я хочу попасть в Сат-Нарем».

– Разумеется. – Тиор кивнул. – Когда тебе исполнится шестнадцать, ты, думаю, сможешь сама совершить переход. А если нет – я помогу.

Лиан нахмурилась:

«Почему так нескоро?»

– Для тех, кто не родился в Сат-Нареме, туманы тяжелы. – Тиор качнул головой, и свет от свечей углубил тени на его лице, сделав Владыку и правда похожим на старого ворона. – Не торопи время, его и так всегда недостаточно. Наберись терпения, Лиан, тебе есть чем заняться в этом мире. Сат-Нарем никуда от тебя не денется, обещаю.

Их разговор закончился поздно, и Лиан, которой предстояло наутро вновь куда-то лезть и бежать под бдительным оком неумолимого мастера, отправилась в свою спальню.

Теперь она иначе смотрела на витраж над окном, на пушистый ковер, который появился в первую неделю ее пребывания здесь. Где-то там, внизу, под всеми этажами, пульсировал разлом, ярко-голубая трещина между мирами, заставившая этот дом заботиться о ней. Заворачиваясь в толстое теплое одеяло, Лиан ласково провела рукой по стене, благодаря Марак за доброту.

А Тиор все сидел в библиотеке, пока не погасла зажженная им во время разговора свеча. Тогда он взял трость и вышел на улицу, под дождь, полной грудью вдыхая запах влаги, сырости и свежести.

Запах дождя и соли…

Он открыл глаза, успокаивая взгляд темной стеной ночного леса, и вспомнил, как несколько недель назад услышал тревожное «Туманы ищут тебя, Владыка».

Тиор знал: как бы ни был Марак двуедин, душа его, как и каждого хеску, принадлежала внутреннему миру, туманам Сат-Нарема, и он, Владыка клана, должен был находиться там, на своей родине.

Капли дождя сложились в небольшой ручеек, бегущий по земле к ступеням входа.

Сколько же лет прошло?..

Тиор прислонил трость к сатиру, уперев череп ворона, еще хранящий тепло его ладоней, к устрашающей секире. Рукам сразу же стало пусто, и Тиор с мысленной усмешкой подумал, насколько он сросся с этим странным атрибутом власти, своеобразным скипетром. Много лет никто не видел Владыку без трости – именно в ней хранился камень воронов, черный как ночь морион.

Он повел рукой, отводя бегущую струйку воды от своих ног, и капли послушно изменили движение, огибая сияющие ботинки Владыки. Глухо блеснул перстень на левой руке. Тиор задержал взгляд на изумруде, кажущемся тусклым то ли из-за окружающей темноты, то ли из-за долгой разлуки с родным кланом.

В голове его ясно зазвучал голос: «Я все исправлю, только верни перстень».

Закинув голову, Тиор подставил лицо освежающей мороси, так отчетливо, так болезненно пахнущей домом. Ветер, сорвавшийся с крон кленов, налетел, окутал Владыку, будто ластясь, скользнул прохладными ладонями по коже, колыхнул полы камзола.

Тиор поднял взгляд к небу, к темному куполу в алмазах звезд, и попытался представить, что это небо Сат-Нарема, расчистившееся достаточно, чтобы осветить стены внутреннего Марака, исполина в сотню этажей, рядом с которым его внешнее отражение – не более чем каморка прислуги.

Марак… Тиор скучал по нему. Скучал по своему истинному дому, чьи коридоры оббегал еще ребенком, по чьим стенам чиркал крылом, пролетая…

«Я все исправлю».

Забавно: в ее голосе слышалась мольба. В первый и единственный раз Тиор слышал, как Пинит Минселло не приказывает и даже не просит, а умоляет.

Он не зря предупреждал о ней Лиан: Владыка лисов была страшной женщиной, которая не остановится ни перед чем – уже не остановилась. Среди хеску ходили разные слухи относительно того, как молодая лисица смогла поднять свой клан с такой скоростью, и слухи эти сочились кровью и грязной игрой, но кто не пойман, тот не виновен, а следы Пинит всегда умела заметать.

Они встали во главе кланов почти одновременно: она – силой вырвав власть у недальновидного отца, он – получив ее по праву от ушедшего родителя. Официальные враги, официальные соперники. Несколько лет их пути почти не пересекались, словно отводя беду. А потом Пинит попросила о встрече.

Она стояла на тронутой изморосью траве неподалеку от леса Оухшикафа и смотрела на штормовое море. Ветер трепал ее распущенные волосы – пламя на фоне свинца туч и воды.

– Что ты хочешь за перстень?

Тиор лишь качнул головой:

– Ты же знаешь, он не продается, и выкупить его нельзя.

– У всего есть цена, Тиор. – Пинит повернулась, метнула в него темный изумруд взгляда. – И у перстня, и у тебя. Скажи, чего ты хочешь. Я все сделаю.

Тиор оперся о трость, еще непривычно лежащую в руке, склонил голову набок.

– Что случилось, Пинит?

Она молчала какое-то время, вглядывалась в него, словно решая: говорить ли, поймет ли?

– Мой сын. – Глаза ее впились в Тиора. – Я не могу им рисковать

– Мы все рискуем. – Он развел руками. – Таковы правила Игры.

– Нет! – Она огрызнулась почти по-звериному. – Ты не отец, ты не знаешь! Не знаешь, каково жить, понимая, что ты, – Пинит ткнула в него пальцем, – можешь прийти и забрать его! Даже без боя! И убить на моих глазах!

– Могу. – Тиор медленно кивнул. Вдали бушевало море. – В этом и смысл залога.

– Отдай мне перстень. – Пинит сделала шаг вперед, подходя вплотную. Полыхнула пламенем прядь волос, упавших на лицо. – Любую цену назови. – Взгляд ее шарил по спокойному лицу Тиора. – Или поклянись, что не придешь за ним! Не заберешь моего детеныша ради Игры.

Тиор качнулся взад-вперед, опершись о трость, оглянулся на испещренное барашками пены море.

– Нет.

Он видел, что она боится за сына, – и страх этот слишком много сказал ему, наметил цель. И она это понимала.

– Тронешь его – хуже будет, Владыка, – предупредила Пинит глухо, глядя в сторону. – Обещаю.

– Будет как будет, – пожал плечами Тиор. – Будет как должно.

Полетели года. Поднимались лисы, крепли. Появлялись другие дети у Пинит, но никого из них она, жесткая мать, не оберегала так, как своего первенца, Данио.

В августе Лиан исполнилось тринадцать.

Зимний бал – обязательное мероприятие для них с Тиором теперь, когда вороны вновь громогласно заявляют о своем существовании, – должен был состояться в предпоследний день года, и за два месяца до него Икайя, проявив невероятную твердость, отобрала Лиан у Шиина. Напор ее был столь сокрушителен, что мастер уступил, с загадочной улыбкой мазнув по подопечной лукавым взглядом и бросив что-то типа «Ты еще заскучаешь», когда Лиан с видимым облегчением отошла под руку Икайи.

Начались бесконечные тренировки: как сидеть, как стоять, как смотреть, как раскрыть веер, как придержать подол. Хотя по возрасту Лиан были положены платья, не достающие до пола и не мешающие ходить, Икайя настаивала на том, что она должна уметь обращаться со складками тяжелой ткани.

Однако самое ужасное ждало Лиан впереди: однажды утром, проследовав за горничной в малую гостиную, она обнаружила свою наставницу в компании граммофона и хорошо одетого мальчика примерно ее возраста.

Сон слетел с Лиан в ту же секунду, и она уставилась на мальчика, который, вскинув подбородок, смотрел куда-то ей за затылок. Тихий шелест его угловатого таэбу подсказал Лиан, что перед ней вороненок, а рука наставницы, лежащая на обтянутом черной тканью плече, подтвердила догадку – это был один из внуков Икайи.

– Шибет Базаард, – мальчик склонился в церемонном поклоне, приложив руку к сердцу, – меня зовут Каро Сильтара, и для меня честь помочь вам с обучением танцам.

Лиан с достоинством кивнула и, набравшись смелости, коснулась сознания Каро, отвечая вороненку через таэбу. К счастью, ей удалось скрыть замешательство от его выспренных манер и веселье от серьезности, столь забавно выглядящей на детском еще лице. Худенький, с острыми скулами и большими внимательными глазами, он чем-то неуловимо напоминал Икайю. Черные волосы спускались почти до плеч, загибаясь на кончиках и чиркая по стоячему воротнику черно-красного сюртука, из-под которого виднелась объемная белая рубашка.

Каро оказался прекрасным партнером, терпеливым и открытым, и постепенно детское притяжение между ними заставило его перейти с «шибет Базаард» на «шеру Лиан», с холодной учтивости – к шуткам и подколам. Для Каро знакомство с наследницей клана – которой он однажды присягнет на верность – стало не только честью, но и удивительным приключением, а для самой Лиан внук Икайи стал первым ребенком-хеску, которого она видела. К ее разочарованию, отличий от человеческих детей не было никаких.

Час за часом, день за днем они скользили по блестящему паркету, держась за руки или же, наоборот, виртуозно избегая прикосновений, если того требовал танец. Лиан легко запоминала мелодии, льющиеся из широкого медного зева граммофона, а вот фигуры давались ей труднее. Где-то движения очень напоминали человеческие, виденные ею в фильмах, а где-то казались совершенно чуждыми.

В какой-то момент Каро освоился достаточно, чтобы задать вопрос, который, очевидно, мучил его уже долгое время:

– А как это, когда не можешь превратиться?

Лиан, споткнувшись от неожиданности, подняла на него недоуменный взгляд:

«А как это, когда можешь?»

Каро пожал плечами – и тут же взлетел над головой попятившейся Лиан.

Икайя, отсчитывающая ритм ударами веера о стол, увидев такое вопиющее нарушение этикета, тихо ахнула. Каро, сообразивший, что забылся в разговоре с Лиан и что перед ним все-таки не одна из многочисленных сестер, а шибет воронов, тут же спикировал на пол и, вновь став человеком, принял весьма сконфуженный вид. Икайя медленно втянула воздух через нос, уже собираясь отчитать внука и напомнить, какой ужасный пример он подает уважаемой шеру Базаард, но Лиан вскинула руку.

«Шеру Сильтара, не стоит! Это я попросила Каро обратиться».

Икайя удивленно обернулась к подопечной. Она понимала, что это вранье, что Лиан выгораживает нового знакомого, но, во-первых, поставить под сомнение правдивость ее слов было бы грубо, а во-вторых, Икайя в тайне порадовалась, что шибет повела себя именно так, встав на защиту Каро, которому неминуемо бы влетело.

– Что ж, – она поджала губы, пряча улыбку, – вы выбрали для этого странное время и место, шеру Лиан. Думаю, лишний час занятий напомнит вам, где вы находитесь.

Каро притворно застонал, но в поблескивающих маслинах его глаз ясно читалась благодарность: что будет прощено наследнице воронов, то не простят простому вороненку.

Через несколько дней Икайя объявила, что они выглядят «достаточно прилично», чтобы продолжить тренировки в бальной зале. Возможно, именно там, видя отражение своей затянутой в шелк и тафту фигуры в десятках зеркал, краем глаза замечая, как рядом тенью скользит Каро, Лиан осознала, что теперь все по-настоящему. Ни тренировки с Дентари, ни многочасовое заседание Совета, стоившее всем присутствующим воронам большого количества нервов, не подчеркнули так явственно для Лиан пропасть между ее прежней жизнью и нынешней – в конце концов, многие ее сверстники занимались какими-то боевыми искусствами, да и на судах им бывать доводилось. Но никто, нет, никто никогда не разучивал бальные танцы в зале размером с половину футбольного поля. Лиан оставалось лишь удивляться, как она не замечала эту комнату раньше, но Икайя намекнула, что Марак прятал помещение, – воплощение веселья, столь чуждое твердыне воронов в последние годы.

Каро, не использующий мысленную речь в своей семье так плотно, быстро привык, что ответ на его реплики звучит непосредственно в его голове, и их с Лиан беседы становились все оживленнее. Он просил Лиан рассказать о жизни во внешнем мире, которого никогда не видел, но истории о котором, конечно, доходили до всех юных хеску, а взамен рассказывал о быте детенышей в большой семье Сильтара.

Когда пришло время разучивать танцы с переменами партнеров, Икайя привела еще двоих своих внуков, мальчика и девочку чуть постарше, которых Каро на человеческий манер называл кузенами. Детеныши поначалу робели – то ли из-за оказанной им высокой чести, то ли из-за грозного взгляда Икайи, – но постепенно освоились, и занятий с «шибет Лиан» ждали с нетерпением. Если их и смущала тишина, вечно окружавшая Лиан, в отличие от неумолкающего гомона их голосов, то со временем они перестали обращать на это внимание – не желая вызывать неловкость своим молчанием, Лиан приложила немало усилий, чтобы распространять звучание своего таэбу на всех присутствующих.

Спустя пару недель дети, отпущенные на перерыв, с топотом и шумом вылетели из бальной залы на улицу, попутно едва не сбив с ног мастера Шиина. Лиан притормозила, чтобы поклониться и поинтересоваться, не к ней ли явился журавль, и, получив отрицательный ответ в виде недоуменно вздернутой брови, убежала на улицу вслед за приятелями. Дентари перевел взгляд на выходящую из залы Икайю, и губы его изогнулись в подобии улыбки:

– Шеру Сильтара, мое восхищение вашей дальновидностью.

Икайя, воплощенное достоинство и сдержанность, недоуменно повела веером.

– Не совсем понимаю вас, мастер Шиин.

Журавль склонил голову набок, мягкое золото кудрей скользнуло по обтянутому белым шелком плечу.

– Как мудро окружить будущую Владыку клана своими внуками.

Икайя выгнула черный полумесяц брови:

– Я слышала, шеру Лиан нужно больше двигаться, – лицо ее оставалось совершенно бесстрастным, – детеныши лучше всего бегают в компании сверстников.

Дентари хмыкнул, поклонился и проводил удаляющуюся Икайю любопытным взглядом.

К назначенному сроку Лиан была готова. Волосы ее на этот раз уложили так, как делали девушки-хеску: разделили на две части и заплели верхнюю в сеточку из кос, а нижнюю оставили свободно скользить по спине. Платье, хоть и не достающее до пола и подразумевающее наличие узких шелковых штанишек, все же уже можно было назвать элегантным: с квадратным вырезом, отделанное кружевами и черными полудрагоценными камнями, оно мгновенно приковывало взгляд. Яркие фиолетовые вставки на корсаже и рукавах поблескивали при каждом движении.

Икайя и Тиор прекрасно понимали, что для платья детеныша этот наряд слишком богат и бросок, но это был первый бал Лиан. Бал, на котором все будут рассматривать ее и оценивать. Где вороны ясно должны дать понять: если кто-то решил, что Базаардов можно списать со счетов, то очень, очень ошибся.

Посмотрев в зеркало, Лиан только беззвучно охнула, а вот Каро, упросивший Икайю взять его с собой (за время обучения они с Лиан сильно сблизились, и она тоже приложила немало усилий со своей стороны, чтобы вороненок присутствовал в Мараке во время сборов), выразился весьма недвусмысленно, увидев подругу, за что немедленно получил от Икайи тычок в таэбу.

Лиан в последний раз попыталась уговорить наставницу поехать на бал с ними – присутствие Каро ее очень успокоило бы, – но вновь получила вежливый отказ, поддержанный спустившимся в холл Тиором. Старшие вороны прекрасно понимали, что, если семья Сильтара, известная своим затворническим образом жизни, внезапно появится на главном светском событии сезона, это привлечет к ней нежелательное внимание, а вопиющая близость к Высокому Дому может создать угрозу тихому семейству, якобы обретающему влияние.

У машины Лиан оглянулась на Каро (который, переняв от нее человеческий жест, показал подруге большой палец и прошептал одними губами: «Потом все расскажешь») и в сопровождении Тиора, сменившего свой строгий черный камзол на такой же черный, но расшитый темно-лиловыми нитями, отправилась на бал.

Внутренние дороги сократили им много километров пути, и, когда впереди воздвигся исполинский силуэт Оухшикафа, Лиан с такой силой сжала ткань платья, что это не укрылось от внимания Тиора: ее разбушевавшееся таэбу отдавалось покалыванием у него в затылке.

– Не волнуйся. – Тиор мягко улыбнулся, перекладывая трость в другую руку, и ободряюще сжал ее плечо. – Самое страшное в этом месте мы уже пережили.

Лиан нервно улыбнулась и кивнула.

Подъездная дорога была запружена машинами, и у Лиан оказалось достаточно времени, чтобы разглядеть твердыню сов. Подсвеченная по случаю великого торжества фонарями и прожекторами, громада замка выглядела величественной, но не внушала такого страха, как первый раз.

Дверца открылась, и Тиор, выйдя, протянул Лиан руку, которую она приняла со спокойным изяществом: не зря они с Каро провели не один час под надзором Икайи, учась красиво вставать и опускаться на стул.

Вокруг шумели хеску – яркие, веселые, в цветах своих кланов и семей, сверкающие улыбками и драгоценностями. Увидев Базаардов, одни поспешили подойти ближе, чтобы засвидетельствовать свое почтение, другие лишь сдержанно кивнули, соблюдая номинальную вежливость. Где-то вдалеке вспыхнуло пламя волос Пинит, и Лиан почувствовала, как внутри вскипает гнев – она не забыла беспринципное вмешательство в таэбу со стороны Владыки лисов и забывать не собиралась. Придет время, и она поставит ша-Минселло на место.

– Ша-Базаард! – глубокий бас вырвал Лиан из задумчивости, и они с Тиором обернулись на голос. – Какая радость видеть вас!

Бесцеремонно распихивая зазевавшихся хеску, к ним спешил Гри Тобу – в сине-белом сюртуке, украшенном таким количеством кружев, что, не будь Владыка псовых так широк в плечах и могуч в телосложении, он выглядел бы почти женственно. Ярко-синие глаза его лучились теплом и лукавством, темные волосы с ниточками седины пребывали в тщательно наведенном беспорядке, на щеках темнела модная у волков щетина.

Они тепло поздоровались с Тиором, и тут волк обратил внимание на Лиан.

– Шибет Базаард, – Гри со всей серьезностью склонил голову, признавая полноправность ее статуса, – рад видеть Надежду Воронов на нашем балу. Готов поспорить, в человеческом мире таких пирушек не закатывают, а? – Он заговорщически подмигнул Лиан, чем на мгновение обескуражил ее, затем заставив искренне улыбнуться.

Преодолев стеснение, Лиан ответила Владыке через таэбу. Гри громогласно расхохотался – «Пожалуй, это самые вежливые слова, что когда-либо звучали у меня в голове!» – и представил свою многочисленную семью.

Имена сыновей и дочерей тут же вылетели у Лиан из головы, но на Пип, младшей дочери Владыки, она все же задержала взгляд: Каро оказался удивительным сплетником, знающим все про всех, и вороненок успел рассказать Лиан про Принцессу Волков, считающуюся самой завидной невестой среди хеску и отвергающей любые ухаживания.

Бело-золотистый каскад волос, прозрачно-голубые глаза, идеальные черты лица и летящее сине-белое платье – глядя на Пип, Лиан остро ощутила, что ее собственный наряд еще считается детским, каким бы богатым он ни был, и в мыслях ее мелькнула неожиданная горечь. Однако, потянувшись к ее таэбу, чтобы поздороваться, Лиан вдруг с удивлением ощутила там… любопытство. Внешне приветливо-отстраненная, Пип всем существом тянулась к Лиан, желая рассмотреть ее и понять, – и, скорее всего, даже не замечала этого сама, не столь чутко настроенная на мысленную речь. Взгляд ее скользнул по лицу Лиан, задержался на мгновение на разных глазах – и Пип склонила голову, приложив руку к сердцу. Лиан, не ожидавшая такой учтивости, опешила, но тут же повторила жест, запоздало выстраивая социальную лестницу: наследница клана стоит выше младшей дочери Владыки.

Под гулкий голос Гри, подцепившего смирившегося с манерами волка Тиора под локоть, они наконец двинулись к высоким дверям, на ходу раскланиваясь со знакомыми и незнакомыми хеску.

На этот раз коридоры твердыни сов были заполнены народом и светом: между сводами арок висели светящиеся гирлянды, к стенам были приделаны газовые рожки – ничего похожего на ту гнетущую атмосферу, которую Лиан видела в день заседания. Ощущая общий подъем через таэбу, видя улыбки и блестящие весельем глаза, она приободрилась и ступала за Тиором, увлекаемым вперед Гри, с большей уверенностью. К тому же в толпе то и дело мелькали детеныши в разноцветных нарядах, и Лиан надеялась, что ей будет с кем поговорить, когда старшие предоставят их самим себе.

Зал Сов поражал своим размахом. Его размеры превосходили Зал Заседаний чуть ли не втрое – Лиан едва могла различить противоположную стену, у которой растянулись богато накрытые столы, поблескивающие золотом и хрусталем. Все помещение сверкало огнями свечей и газового света, а закинув голову, Лиан обнаружила, что смотрит на переливающееся звездами небо, – купол был стеклянным. Гул голосов, звон бокалов, музыка, льющаяся из-под рук устроившихся в нише музыкантов, – радость и веселье буквально плескались в воздухе, и Лиан с радостью заметила, как расслабился Тиор, который, привычным жестом уперев трость в пол, слушал какого-то престарелого вепря, как чуть разгладились морщины у него на лице, как на губах появилось обещание улыбки. Только сейчас она поняла, что с первого дня видела деда напряженным, собранным, всегда готовым отразить удар, решить очередную проблему – но никогда беспечным, даже отдаленно не таким расслабленным, как шумный Владыка псовых.

Все гости собрались где-то через час, и Лиан не уставала вертеть головой, разглядывая многообразие высшего общества хеску. Долетали до нее и уколы чужого таэбу – осторожные, любопытные, злые. Кто-то просто старался понять, что она за существо, из-за которого в относительно спокойной жизни хеску поднялось столько шума. Кто-то смотрел с неприязнью, считая выскочкой, не по праву занявшей высокое положение. Тиор и Икайя предупреждали: хеску высоко ценят чистоту крови и потому не привыкли смотреть на полукровок с уважением, однако такая открытая неприязнь, которую Лиан то и дело ощущала изморозью на шее, заставляла где-то внутри сворачиваться кольцами обиду.

«Дайте время, – думала она, расправляя спину и обводя спокойным взглядом зал, – только дайте время».

Зимний и летний балы хеску, при всей тяге к церемонности во всех остальных областях их жизни, представляли собой максимально неформальное мероприятие, начинающееся вечером и длящееся до самого утра, сдобренное музыкой, алкоголем и танцами. Правило было одно: веселиться, отмечая окончание полугодия, и забыть про раздоры и ссоры. Конечно, на самом деле враждующие кланы не обнимались и не вели светских бесед, держась группками, но все же в общем атмосфера царила дружеская и позитивная. Лиан старалась оставаться недалеко от Тиора, потягивая из хрустального бокала безалкогольное детское вино, и смотрела по сторонам, выглядывая в толпе детей и прикидывая, с кем из них может подружиться, – внуки Икайи напомнили ей, что она все же ребенок, нуждающийся в компании сверстников. И хотя воронята были дружелюбными и открытыми, Лиан нестерпимо хотелось познакомиться с кем-то из другого племени.

Глядя на высокородных детенышей, снующих между разговаривающими и танцующими старшими, она с удивлением поняла, что дети-лисы, сразу узнаваемые благодаря ярко-рыжим волосам, ничем не отличаются от детей-шакалов и спокойно играют в догонялки с тигрятами и буйволятами. Двое мальчишек в сине-желтых сюртуках сцепились из-за какого-то пустяка и покатились по полу, на ходу превращаясь в покрытых мягким детским мехом волчат. Когда рычащий и повизгивающий клубок опасно приблизился к столу, темнокожая девочка в желто-синем наряде ягуаров, всего на пару лет старше Лиан, бесцеремонно растащила их, взяв за шкирки, и встряхнула, заставив вновь обрести человеческий облик. Никто из взрослых даже не обратил внимания на завязавшуюся драку и ее благополучное завершение, на то, что ребенок из одного клана делает внушение детенышам из другого.

Сжав в пальцах ножку бокала, Лиан поняла: все они здесь давно знакомы, знают друг друга с пеленок, а она – чужая. И никто не позовет ее играть, не предложит познакомиться первым. Лиан представила, что подходит к кому-то из детей сама, но внутри все тут же сжалось от страха – а что, если ей откажут? Чуждых взрослой учтивости, разделяющих мир на своих и чужих, детенышей хеску не будет волновать ни ее статус, ни будущее влияние. К тому же Лиан уже поймала несколько недоброжелательных взглядов и раздраженных импульсов таэбу со стороны кучки девушек, когда подошедшие поздороваться с Тиором вороны склонялись в поклоне и перед ней. Коротко все это отношение можно было резюмировать одним словом: выскочка.

– Ты Лиан, да? – перед ней словно из ниоткуда выросла девочка в летящем белом хакко, очень похожем на одеяние Шиина, но более длинном. Талия ее была туго перетянута ярко-красным поясом, по широким рукавам и подолу разлетелись крупные алые капли драгоценных камней. Узкое бледное личико с темными миндалевидными глазами, прямые черные волосы широкой лентой спускаются по спине – перед Лиан, чуть наклонив голову и выжидательно улыбаясь, стояла юная журавлица.

Лиан запоздало кивнула, соображая, надо ли прикладывать руку к сердцу, или для детей достаточно формального приветствия.

– Я Нималети-Литоскану, – представилась девочка, окидывая Лиан быстрым и внимательным взглядом.

«Каэру».

– Верно. – Нималети кивнула, и волосы ее, блестящие в свете свечей, тяжело колыхнулись. – Владыка Каэру – отец моего отца. Наши кланы в союзе.

Лиан растерялась. Икайя, проведшая с ней изнурительные часы в обучении этикету, никак не подготовила свою подопечную к общению со сверстниками, когда все манеры и социальные условности теряют значение. Лиан так хотела познакомиться с кем-то из детей и вот теперь не знала, о чем говорить с юной журавлицей.

«Ша-Каэру был так добр, что прислал мне наставника по Искусству Боя», – попробовала она нейтральную тему, но тут же наткнулась на внимательный и ставший более холодным взгляд Нималети.

– Мастер Шиин – прекрасный учитель, – отчеканила та. Мгновение назад казавшиеся теплыми ореховые глаза теперь смотрели пристально и жестко. – Он обучал меня и братьев с тех пор, как мы научились ходить и смогли держать като в руках.

Мысли заметались в мозгу Лиан. Так вот в чем дело… Икайя учила ее: не извиняйся за то, в чем не виновата. Этот мир полон условностей, стечений обстоятельств и тайных ходов. Будь учтива и честна, но не торопись возлагать на себя вину за все подряд, это за тебя сделают другие.

«Мне жаль, что мастер Шиин покинул Кашеро», – заметила она как можно более нейтрально, выдерживая взгляд журавлицы.

Нималети еще мгновение смотрела на нее, потом опустила глаза, закусив пухлую губу.

– Надеюсь, он счастлив у вас, – неожиданно выдохнула она. На бледных щеках проступил легкий румянец. – Я никогда не бывала в Мараке, у вас есть сад? В Кашеро огромный сад, и мастер Шиин привык медитировать там по утрам перед нашими тренировками. – На лице Нималети появилось слабое подобие улыбки, ореховые глаза осветились. – Он говорил, если бы не журчание воды и плеск карпов в пруду, наши попытки выглядеть воинами свели бы его с ума.

«Пока что он сводит с ума меня, – улыбнулась Лиан, – и еще наша управляющая чуть не потеряла рассудок, когда увидела меня карабкающейся по стене…»

Незаметно они разговорились, сравнивая методы Дентари, и двинулись в сторону, в угол зала, где собралась небольшая компания детенышей.

Не переставая слушать престарелого вепря, Тиор опустил взгляд на широкий манжет своего камзола. По атласной черной ткани вилась плотная фиолетовая вышивка, и наряд, издали все равно выглядящий черным, тем не менее нес некоторую нотку торжественности и праздности. Утонченность образа и любовь к деталям всегда были свойственны Тиору, только когда он последний раз позволял себе отдаться им? Когда последний раз позволял себе разбавить чем-то ярким клановый цвет, слишком хорошо отвечающий его внутреннему состоянию?

Тиор бросил незаметный взгляд на внучку. Лиан не жалась к нему, но все-таки находилась где-то неподалеку. Тиор в очередной раз удивился ее стойкости, доставшейся в наследство явно не от родителей, – впрочем, с ее человеческим отцом он не был знаком и мог лишь предполагать, что обычным людям не свойственна та несгибаемость, которую, словно с молоком матери, впитывали высокородные хеску, с пеленок являя собой образец силы духа.

Бокал Тиор предусмотрительно держал полупустым: недостаточно полный, чтобы его обвинили, что он не разделяет общего веселья, и недостаточно пустой, чтобы кто-то предложил налить еще. Незаметно снующие между гостями хеску из Младших семей, занятые в обслуге, даже слишком рьяно выполняли свои обязанности. Но такова уж была традиция полугодовых балов – веселье и алкоголь через край, и если на следующее утро ты проснулся без головной боли, значит, время провел плохо.

Вепрь, натужно обсуждающий текущее положение кланов в Игре и считающий себя непризнанным гением стратегии, наконец переключил внимание на кого-то еще, и у Тиора появилась возможность оглядеться. Обстановка, как и всегда, поражала своей нарочитой роскошью: всюду блеск драгоценных камней и дорогих тканей, зал утопает в сиянии золота. Совы, словно стараясь подчеркнуть свою оторванность от остальных хеску, никогда не участвовали в празднествах, оставаясь лишь невидимыми хозяевами торжеств, и Тиору вдруг стало любопытно, как среди этого буйного веселья и богатства смотрелись бы чопорные Двенадцать? Впрочем, он где-то слышал, что до вступления в Совет Хикка умела веселиться от души и не пропускала ни одной вечеринки. Возраст или смерть любимого брата так повлияли на сову?

Тиор обвел глазами разношерстную компанию, пестреющую всеми возможными цветами, – и взгляд его замер. Словно не было между ними пронизанного искрящейся радостью пространства, словно во всем зале они были лишь вдвоем – ледяной изумруд, горящий всепоглощающей ненавистью, прожигал воздух зала от дальней стены.

Тиор встретил этот взгляд с обреченным спокойствием. Он не считал себя виноватым – но она считала, и этого было довольно. Перстень на пальце показался раскаленным, и Тиор невольно пошевелил рукой, желая убедиться, что кольцо хранит прохладу.

Сколько всего удалось бы избежать, если бы тогда он согласился на уговоры Пинит и отдал ей изумруд Минселло?

Были бы живы его дети?

Тиор, на некоторое время задержав безразличный взгляд, отвел его: я тебя вижу, я тебя понял. Он привык думать, что Пинит успокоилась, насладившись его несчастьями, но… По спине Тиора пробежал холодок. Что, если месть Пинит перекинется на Лиан? «Пожар и Пинит не зря начинаются с одной буквы, – поговаривали в высшем обществе хеску, – оба не знают жалости и забирают все без остатка».

Тиор поискал глазами внучку – та чуть поодаль разговаривала с девочкой, судя по одежде, родственницей ша-Каэру. Тиор возблагодарил небо, что Владыка журавлей прислал им мастера Боя – он не знал, как далеко зайдет Пинит, но не сомневался, что она постарается нанести удар по новоявленной наследнице воронов, как только появится возможность. За семь лет Лиан предстояло научиться стоять за себя, причем не на жизнь, а насмерть.

Тиор оглядел шумную толпу – кто-то разговаривал, разбившись на группки, кто-то уже кружился в танце, улавливая в окружающем гомоне мелодию музыкантов.

Что он сможет предложить Лиан? Какую дополнительную защиту? Там, в зале Совета, он видел, как Владыки выбирают сторону, голосуя за или против, но одно дело – отдать голос, и другое – действительно дать защиту. С псовыми их связывал не просто союз – ша-Тобу по непонятной причине проникся к Тиору искренней симпатией, считая его, похоже, хрупким артефактом прошлого, который все же стоит ценить и оберегать. Да и сам Тиор, честно говоря, был рад обществу Гри, жизнь в котором, казалось, била ключом. Крупный, шумный, радостный, будто лишенный забот главы клана, Владыка псовых заражал Тиора своей энергией и оптимизмом. В последние годы они отдалились – Тиор замкнулся в своем безвыходном положении, заперся в Мараке, перестав бывать на всех светских мероприятиях, хоть его и настоятельно приглашали, – но теперь, с появлением Лиан, ситуация словно начала меняться в лучшую сторону. Гри с таким энтузиазмом поддержал воронов, с такой откровенной симпатией отзывался о Лиан, что Тиор не мог не задуматься о новых перспективах их союза.

Он нашел взглядом Гри – достаточно было заметить самую шумную точку в зале, – как всегда окруженного толпой волков и знакомых из других кланов. Неподалеку от отца с серьезным выражением лица замерла Лу, молодая волчица уже успела заработать морщинку между бровей и навевала скуку одним своим видом. Даже прическа ее, больше приличествующая возрастным дамам, выглядела излишне строгой и унылой. В нескольких шагах от Тобу, сжимая в руке пустой бокал, мрачной тенью замер Кахалакаста, затянутый в сине-рыжий сюртук. Тиор невольно нахмурился: Первый из койотов, глава второй части клана псовых, был неулыбчив и неизменно держался особняком, предпочитая общество себе подобных. Он не имел реального веса в клане, не пытался ни с кем сближаться, и Тиор порой задумывался, вел бы себя Первый так же, если бы рядом с ним был не шумный и властный Гри, а кто-то более тихий. Все койоты считались Старшими семьями псовых, а потому носили одни и те же цвета, и чуткие пальцы Кахалакасты то и дело пробегали по рыжей отделке синего пиджака, пока другая рука сжимала неизменный бокал вина.

В нескольких метрах от мрачного койота лучом солнца светилась Пип, словно копия сестры, но возведенная в абсолют. Живая, смеющаяся, беззаботная – Тиор невольно вздохнул, понимая, что для Лиан жизнь никогда не будет такой, что ее борьба началась на заседании Совета и продолжится до последнего дня. Пип залилась звонким смехом, подобно отцу не слишком заботясь о манерах и о том, насколько приличествует девушке ее положения так громко смеяться, и шутливо стукнула по руке веером разговаривающего с ней кавалера. Юный волк, стараясь произвести должное впечатление, аж раскраснелся, что-то жарко доказывая Пип, но та лишь лукаво улыбнулась, склонив голову к плечу и всем своим видом выражая шутливое недоверие к его словам. Поклонившись, юноша отправился за напитками, и на лице Пип вдруг тенью промелькнула усталость. Она вскинула голову в словно бы ничего не значащем жесте, но взгляд, быстро охвативший присутствующих, явно кого-то искал. И не нашел.

Когда волчонок вернулся с двумя бокалами, Пип вновь надела маску беззаботности и веселья, мгновенно изменившись.

Тиор перевел взгляд на Гри, ожесточенно доказывающего что-то рослому тигру, – ни одно светское мероприятие не обходилось без подобной стычки двух охотящихся, – и задумался, в курсе ли Владыка псовых, что на сердце у его дочери. Их отношения с Лиан теперь можно было назвать достаточно доверительными, и то, что доверие это, хоть и обусловленное родством, зарабатывалось постепенно, делало его только ценнее. Тиор с настороженностью наблюдал, как менялась Лиан под давлением обстоятельств, и все еще ожидал срыва, капризов, желания все бросить, но ничего этого не было, и затянувшаяся пауза благоразумия даже тревожила его. Но он представить себе не мог, что не обратил бы внимания на моральное состояние детеныша воронов.

И тут же он оборвал эти мысли, отругав сам себя за невольный укор в адрес Гри, не обращающего внимание на своих детей, – а много ли обращал он сам, пока они были рядом? Исчезновение Джабел стало для Тиора не только ударом, но и сюрпризом. Как мог он не заметить, что человеческий мир настолько увлек дочь, что она решилась в итоге отказаться от своей семьи, клана, племени? А Лимар? Тиор вздохнул. Ему казалось, он знает, что происходит в голове у сына, но, разбирая после смерти шибет его бумаги, с удивлением нашел письма от какой-то шеру, явно носящие романтический характер. Была ли эта приязнь односторонней, или Лимар был влюблен? Собирался ли он заключать брачный союз или хотел подождать с этим, как многие мужчины? Собирался ли вообще говорить отцу? Тиор не знал. Занятый делами клана, планированием ходов Игры и ведением бизнеса во внешнем мире, Владыка воронов ничего не знал о своих детях и не мог не думать, что отчасти из-за этого теперь их нет рядом. Сожалеть об этом смысла не было – вышло как должно, – но повторять свои ошибки он не собирался. Нет, не теперь, когда у него остался последний шанс, последняя надежда.

Тиор повернул голову, выискивая черное платье в разноцветной толпе, и обнаружил, что Лиан, продолжая общаться с девочкой Каэру, подходит к группке детенышей, уже привычно отошедших от старших и ведущих какой-то оживленный разговор. Несколько минут он наблюдал за тем, как Лиан вливается в компанию, поражаясь тому, как быстро ей удалось освоить таэбу достаточно, чтобы общаться с несколькими собеседниками одновременно. К Лиан обернулся какой-то юноша, с виду на пару лет старше ее, по цветам – из псовых. Он что-то сказал – отсюда Тиору было не слышно, что именно, – но лицо Лиан вдруг застыло, превратившись в непроницаемую маску. Прежде чем Тиор успел осознать эту перемену и нахмуриться, воздух в зале застыл, от стены к стене прокатился беззвучный гром, а волчонок упал.

Бесплатный фрагмент закончился.