Читать книгу: «Духоборец. Вор любви»

От автора

История сия происходит в те времена, когда вместо рублей были сребренники, время текло не по часам, а по солнцу и лунам, а путь мерили не километрами, а вёрстами.

Тогда языком правили иные законы: слово «мір» означало вселенную, а «мир» — покой между людьми. Здесь приставка «без-» пишется только через «з», ибо «бес» — не приставка, а сущность, о коей мы ещё поведаем. И ежели встретите вы в книге «безконечный» или «безсмысленный», не ищите опечатку — таков закон древнего языка. Это мір, где волшебство живёт не только на страницах книг, но и наяву; где ведуны ходят среди людей, а города носят имена, данные не картой, а судьбой.

Девичьи Ручьи

Моросило. На окраине села Девичьи Ручьи вороной конь ступил копытами в грязь размокшей от дождя дороги и стоял теперь, терпеливо ожидая распоряжений хозяина. Сидевший верхом незнакомец, облачённый в накидку, неподвижно смотрел вдаль, словно высматривая что-то. Затем дёрнул поводья, и конь двинулся, преодолевая месиво и скользь мостовой.

Смеркалось.

На другом конце села в домишке ремесленника Тихомира Колесо, в комнате с камином, деревянным столом и кроватями по углам, разгоралась ссора.

— Как можно? — боязливо негодовал Тихомир. Пальцы его тряслись.

— Так надо, — говорила его жена ледяным голосом, но будто лёд вот-вот готов был вскипеть.

Лицо тощего Тихомира было морщинистым, худым и покрыто небрежными и уже седыми волосами. Всем своим видом он походил на совершенного старика, хотя было ему немногим за сорок. Его жена, женщина среднего возраста с черными глазами, в фартуке, вечно потирающая руки так, будто испачкалась в муке, напротив, казалась моложе своих лет. Её волосы, вероятно, бывшие когда-то черными, теперь начинали блекнуть седыми прядьми, отчего казалось, что были покрыты пылью. В их доме вот уже как много лет не было свободного воздуха от её гнёта.

— И нечего тут рассусоливать, — громко чеканила она. — Завтра же с заутренней торговой повозкой спровадим их в город и дело с концом.

Говорила она о девочках, двух дочерях Тихомира от первой жены. Те в эту минуту забились в угол и плакали. Дочери ремесленника, шестнадцати и осьмнадцати лет от роду, светловолосые и голубоглазые, были уже красивы и женственны. Их бледные от страха лица выражали теперь совершенный ужас и отчаяние.

Дождь за окном усиливался.

— Как можно? Девиц отправлять на службу в мужицкую таверну в большом городе? Там же одна пьянь да бог весть что... Что с ними там станет?.. — жидким голосом стонал старик.

— Ничего! Поработают твои ненаглядные, авось ума и прибавится, — потирала руки молодая старуха.

— Они ведь совсем девочки ещё...

— Девочки, — подтвердила та. — Которые в скорости станут женщинами.

И лицо её с ехидной улыбкой искривилось в гримасе злорадства. Этот её намёк стался всем троим так страшен, что отец и дочери будто падали теперь в черную пропасть, охваченные безысходностью и кошмаром; девочки словно уже были опорочены.

— Не.. не.. — робко простонал старик.

— Молчать! — стукнула женщина кулаком по столу. — Не перечь, болван! Или забыл, кому обязан всем своим существованием!

Тихомир силился что-то возразить, но не мог, словно все его члены сковали цепи. Грозная же жена его, прочитав в глазах мужа хилые потуги воспротивиться, лишь яростно сверкнула черными маленькими глазками, будто плетью огрев несмышленого зверёнка, и строго отрезала:

— Скажи им, пусть собираются. Утром в путь.

Девочки, и без того уже с мокрыми от слёз лицами, разрыдались ещё больше и бросились к отцу. Все трое сжались в объятиях, накрытые горем, отчаянием и ощущением наступающей грязи.

На улице вконец стемнело.

— Довольно, — надменно протянула мачеха и произнесла громче: — Довольно!

Гаркнула она и хотела было опять стукнуть кулаком по столу, но внезапно дверь в их дом громко распахнулась и ударилась о стену. За дверью сверкнула молния. На пороге стоял незнакомец в блестящем от дождя плаще с накидкой, из-под которой виднелся разве что его выступающий вперёд подбородок.

Все замерли. Повисла тишина.

Первой из всех отошла мачеха.

— Кто таков? Чего надобно?

Незнакомец вошёл и закрыл дверь.

— Чего надобно, я тебя спрашиваю, — начала приходить в свою прерванную ярость та.

— Ты! — прогремел незнакомец и сурово указал на неё пальцем, словно указывая на преступника среди подсудимых. — Оставишь их в покое и покинешь это место!

— Да кто таков, откуда тут взялся? — рычала старуха.

Человек в плаще медленно снял накидку. В свете камина осветились его светлые волосы и острое лицо. Строгий взгляд его блестел таинственно и молчаливо. На замерших лицах старика и дочерей осветилось странное чувство, отдалённо напоминавшее надежду.

— Вон! — вскричала мачеха. — Вон из моего дома!

Она схватила длинную палку и высоко размахнулась, желая огреть ею гостя и прогнать, как прогоняют незваную кошку. Незнакомец в мгновение ока выхватил тонкий меч и неуловимым взмахом рассёк палку пополам. Мачеха шмякнулась на пол и взгляд её стал ошарашенным. Человек направил на неё клинок, по которому проскользнул зеленый луч, остановившийся на самом его острие и глядящий теперь прямиком на женщину.

— Оставь, «Мучитель»! — грозно и медленно повторил незнакомец. — Оставь этих людей.

— Будь по-твоему, сударь, — внезапно залепетала мачеха и тон её сменился, будто придворная дама говорила с господином.

Чужестранец развернулся и, как будто бы, собирался к выходу. В этот момент старик случайно уронил взгляд на жену, но совершенно не узнал её. Быть может, это тусклый свет их жилища так освещает её? Вместо в меру молодой женщины он увидал почти уже полную старуху с седыми волосами и сморщенной кожей, лицо которой было черно и страшно, а глаза горели ни то черным, ни то красным. Вмиг старуха вскочила и конечности её напомнили Тихомиру щупальца огромного паука. Она прыгнула на незнакомца, и полёт её был неестественным, насекомым. Человек в плаще мгновенно развернулся, в руке его зажёгся огненный пучок янтарного света, и он молниеносно выстрелил им в человеко-паучье существо. Тварь взорвалась черными лентами и красными искрами, исчезнув и оставив после себя едкий дым в чистом воздухе.

Всё стихло. Поблескивания костра в камине теплым светом освещали комнату. Старик с дочерьми всё так же сидели, обнявшись на полу у кровати. Они глядели в этот воздух, никак не имея возможности всё осознать и поверить.

Чужестранец убрал меч в ножны и посмотрел на семейство Тихомира Колесо.

— Это был Дух Черни. Больше он вас не потревожит.

Девочки кое-как, обретя вновь способность шевелиться, медленно переглянулись. Их светлые длинные волосы лоснились, а взгляды робко разгорались той надеждой, что зародилась минутами ранее.

— Значит, — шмыгнула одна из дочерей, — завтра не нужно ехать служить?

Незнакомец слегка улыбнулся:

— Не нужно, — и, помолчав, добавил: — Теперь вы будете жить с папой.

Будто огромные горы пали с их плеч. Они разрыдались. Плакали от души, навзрыд, как не плакали, пожалуй, за всю свою жизнь.

— Кто ты? — немного придя в себя, спросил Тихомир.

— Я всего лишь тот, кто возвращает гармонию.

Девушки бросились обнимать своего спасителя. Они вцепились в него своими худенькими ручками. Девичьи слёзы текли ручьём, и они всё никак не могли поверить, что вся безпробудная тьма их жизней, наконец, кончена.

— Останьтесь у нас, — сообразив наконец что-то дельное, предложил молодой старик. — Останьтесь хотя бы до утра. Дочки приготовят ужин и постель...

Девушки, вмиг перестав рыдать, бросили умоляющий взгляд на спасителя, страшась теперь лишь, что он откажется.

— Охотно, — согласился тот, отчего дочки радостно посмотрели друг на друга, и их лица осветились улыбками.

Они несмело засмеялись и обе поцеловали странника в щеки, отчего и сами смутились. И бросились готовить ужин.

За ужином семья Тихомира наперебой что-то рассказывала, отец даже хохотал, а девочки уже вовсю смеялись.

«Как же им идут их улыбки», — отметил гость.

Девичьего смеха и их улыбок этот дом не видел уже много-много лет.

С утра незнакомец незамедлительно направился в путь, а Тихомир предложил проводить гостя до края села, не принимая никаких возражений. По выходу из дома их встретило неуверенно белое небо, не очнувшееся ещё от ночного дождя. Окружающий село лес только-только поднимался из утреннего тумана словно остров, поднимающийся из белого моря. Все постройки были такими здесь, будто их строил один и тот же человек.

На прощание девочки подарили спасителю две заколки в виде ромашек, поцеловали его каждая и дружно обняли.

Мужи двинулись. Путник ехал верхом, а Тихомир ступал рядом пешком. Он обдумывал свою жизнь, наткнувшись и на события вчерашнего вечера. Как же он попал в лапы этой женщины, теперь понять не мог.

— Как ты сошёлся с ней? — будто прочитав его мысли, спросил незнакомец.

Старику, однако, этот вопрос стал неожиданностью, потому что он никогда им не задавался.

— Даже не знаю, что ответить. Всё как-то само собою случилось... Когда моя первая супруга почила, мы остались одни с дочками. Жизнь наша была трудна, хотя и покойна. Моего ремесла тогда хватало лишь на хлеб да молоко. Это меня угнетало. Да и девочкам было тяжко без материнской ласки... Словом, нынче уж не припомню, как это вышло, да только появилась в нашей жизни эта... женщина. Она всегда говорила, что с правильной женой муж завсегда заимеет правильный достаток. Этим она всегда порицала мою первую супругу, — старик вздохнул. — В общем, стали мы с ней жить вместе. Дочерей моих она как-то сразу невзлюбила, а сам я и не заметил, как начал страшиться её и впал в полную её власть... Хотя, по правде говоря, дела мои в самом деле пошли в гору. Словно по волшебству, посыпались заказы, и нынче мои повозки ходят по всей округе.

— По волшебству, — согласился незнакомец, — только по черному волшебству. Жена твоя с демоническим духом, коий «Мучителем» у нас зовётся. Дух «Мучитель» даёт малое, дабы потом забрать большое. Он подчиняет волю человека, гнётом своим мучает его, а сам питается муками, лишает дом свободы и радости.

Тихомиру было страшно слушать, и он мотал головой. И всё же путник продолжил.

— Духи Черни. Они словно щупальцами окутывают добрые души, а затем впиваются и принимаются высасывать из них жизненную силу и энергию. Смысл их бытия – сбивать доброго человека с его жизненного пути и опрокидывать в пучину страданий... И лишь одно есть, чего страшатся такие духи – света... Боятся они света внутри хорошего человека. Потому-то мачеха и задумала дочерей твоих сбыть подальше и сгноить их в злачных местах, дабы свет их сердец погубить.

На лице старика навернулись слёзы, он задрал кафтан и утёр им глаза.

— Но теперь всё в ладе, — закончил человек в плаще. — Остатки темных энергий скоро выветрятся. Так что живи, добрый человек, как раньше. Люби своих дочек. Их светлые души притянут добрых женихов, выдай их замуж в свой срок, занимайся своим ремеслом и живи счастливо.

Старик шёл рядом и глядел в небо. Сердце его вдруг вспомнило чувства радости, благоговения и благодарности, которых он давно не испытывал. Он ощутил благодарность к жизни и к этому человеку — и это чувство наполнило всю его грудь.

— Знаешь, что, — сказал вдруг Тихомир, — позволь мне отблагодарить тебя, незнакомец... Я хочу подарить тебе одну свою повозку... Вижу, ты один верхом на коне странствуешь, с повозкой тебе будет сподручнее. Зайдём... вон на углу моя мастерская.

Ремесленник побежал наперёд открывать ставни мастерской. Выкативши на улицу свою повозку, Тихомир принялся её снаряжать, а путник и впрямь вдохновился, увидев конструкцию действительно добрую. Янтарная деревянная повозка с шатром, окованная тёмным железом и перевязанная жёлтой верёвкой, несомненно, выдавала большую руку мастера.

— Недаром твои повозки по всей округе ходят, — усмехнулся человек в плаще.

Ремесленник, закончив запрягать повозку, погладил вороного коня и взглянул на своего спасителя:

— Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Окраина Девичьих Ручьёв встретила их низким каменным заборчиком, похожим на развалины древней стены. Путешественник пришпорил коня и двинулся в дальнее странствие, бросив на прощание:

— Прощай, добрый человек!

— Прощай, незнакомец!

***

Незнакомцем этим был Яромир Духоборец, из рода Белого Волка, молодой маг братства колдунов Северного Края. Во взгляде его холодных светлых глаз обыкновенно читалась лишь таинственная отстранённость. Хотя в минуты опасностей взор становился суровым, являя внутреннюю решимость без колебаний спустить стрелу. Белые пряди средней длины небрежно развевались на ветру. Голос его, как и взор, был ещё молод, но строг и решителен. Походка выдавала в нём человека, знающего то, что другим было не дано. Он был высок и строен, фигурой чем-то напоминая молодого волка.

Его звание было мало кому известно, но занимался он таким тайным делом, которое сподвигало его вечно странствовать. Вот и теперь он держал свой путь во вполне определённом, известном лишь ему одному, направлении.

Просторы Беловодья, Родины всех Дариев, столь велики, что края́ их раскинулись от знойных полуденных пустынь до студёных полуночных морей. Земли эти славятся сочными зелеными лугами, тысячью речушек и величавыми горами, своими макушками гладящими самое небо. На западе Беловодья распростёрлась Земля Света, называемая Русью, и тех из Дариев, кто поселился здесь, зовут теперь Русами.

Яромир родом из Северного Края Беловодья, но он давно покинул свой дом и отправился странствовать по Земле Света. Здесь его миссия.

Дорога вела сквозь хвойный бор. Сосны здесь стояли мрачные, высокие и молчаливые. На рассвете Яромир остановился у леса Марибора и отправился вглубь, оставив коня мирно пастись на луговище. Утренняя роса ещё окропляла кожаные сапоги странника, а остатки тумана островками расстилались у самой земли. Воздух здесь казался густым и неподвижным, будто сам лес затаил дыхание, оберегая древнюю тайну.

В глубине леса, где стволы деревьев тянулись к небу, словно тёмные колонны древнего храма, притаился загадочный круг из валунов. На гранях всех камней проступали рунические символы и солярные знаки. Яромир достал из сумки льняной мешочек с требами и положил его у подножия, на первом камне. Медленно валуны начали освещаться: их вытесанные знаки засияли золотистым светом. Осветившись один за другим, всё святилище выделилось из дымки леса и залилось тёплым сиянием. Духоборец стоял с закрытыми глазами и как будто беседовал с кем-то.

Наконец, он поклонился и отправился к ручью неподалёку. После умывания он хотел было возвращаться, но заметил огонёк. Яромир подошёл. У костра сидел старик и бережно помешивал веткой дровишки. Лицо его походило на ежа, а седые веки почти уже полностью сползли, отчего глаз не было видно. Дед поднял голову и кивнул. Он был облачён в длинную белую тунику с узорами на груди и по краям, по которым Яромир узнал ведуна.

— Долог ли твой путь? — осведомился старик.

— Долог. Конца и края нет.

Старец жестом предложил гостю сесть, и Яромир расположился напротив него. Потрескивания дровишек и танец костра настраивали на глубокомысленный лад.

— Ты духоборец? — не отвлекаясь от костра, обратился ведун. — Значится, с Чернью бьёшься.

Яромир не удивился такой проницательности. Он подбросил в костёр пару сухих веток, пламя взметнулось, на миг высветив резкие черты его лица.

— Знаешь ли ты, — продолжил дед, — откуда они взялись... духи Черни?

Духоборец взглянул на него. С новыми подёргиваниями костра ведун начал говорить, покачиваясь словно в кресле-качалке:

— Когда-то давным-давно, когда Жизнь ещё только зарождалась, Вышние Боги творили и созидали. Одни создавали міры, земли и солнца, другие – ветра и ход времени, третьи – камни, зверей и людей. И всё выходило совершенно и изумительно, красиво и великолепно. И вот однажды, один из молодых Богов, сын Вышнего Бога, пришёл к отцу и сказал: «Я тоже хочу творить! Я тоже хочу создавать!..» Отец ответил ему: «Для того, чтобы истинно создавать, ты не имеешь Любви. Но раз решил – действуй». И принялся молодой горделивый Бог создавать. Но вместо красивых и благолепных существ выходили у него отвратительные твари, настолько ужасные, что даже сам их создатель скривился от отвращения. И бросил он те творения свои, принявшись творить другое. Со временем научился он создавать и людей. Только люди его, не имея Любви, вышли темными: тела, власы и очи их темны, темны и души их. Но возрадовался гордый Бог, и принялся искать обитель для людей своих. И совершенно увлекся он ими, навеки позабыв о тех отвратительных тварях, что создал в изначалье. А они, черные, мерзкие, отвергнутые даже собственным создателем, преобразились в духов Черни и поныне странствуют по землям, ища корм для своих Черных душ.

Пламя колыхнулось, будто его дёрнул ветерок. Яромир опустил взгляд на свои руки, словно стараясь разглядеть что-то.

— Скажи, ведун, — тихо проговорил Яромир, не глядя на старика, — отчего духов Черни не становится меньше?

Ведун отсел. Его пальцы живо перебирали гладкие камешки, будто нащупывали в них какие-то слова.

— Оттого, что по земле ходит некто, кто делает это возможным, — ответил дед. — О, духоборец, однажды ты найдёшь ответ на этот вопрос.

Он смотрел, прислушиваясь ни то к ветру, ни то к чему-то такому, что слышалось только ему. Несколько раз он прикладывал ладонь к уху и опускал её.

— Идёт тёмное время, — наконец, начал говорить он. — Не в раз, и не сразу, а тихо, как туман ползёт по низинам... Оно приходит, и люди перестают слышать шёпот деревьев и забывают имена Богов. В сердцах остаётся лишь страх да жажда наживы... Покрывало тьмы спустилось на матушку-Землю... Духи Черни безобразничают, и до покоя нам всем ещё далеко.

Яромир перекинул плащ.

Костер догорал. Пришла пора отправляться в путь. На прощание старец угостил духоборца яблоками, и, хитро прищурившись, прибавил:

— Самые вкусные яблоки – Мандрагорские.

Мандрагора

День незаметно перетёк в вечер, а тот — в ночь. Духоборец ночевал сегодня в поле на стоге сена. Он лежал, закинув руки за голову и смотрел в ночное небо. Оно было кристально чистым, усыпанным безчисленными звездами. Яромир смотрел на растёкшийся Млечный Путь и думал, что где-то там, за мириадами космических вёрст, точно также лежит человек и так же смотрит на то же самое небо. Он вдруг почувствовал себя одиноким, и тот дальний человек показался ему единственной близкой душой на всём белом свете.

Наутро, когда роса ещё не сошла с травы, путник отправился дальше. Дорога стала шире, лес лениво расступился, и впереди завиделись покатые крыши Мандрагоры.

Хотя уже давно рассвело, но всё небо было решительно серым, настолько, что походило на безконечную простынь. В воздухе пахло свежестью и сырой травой. Граяние какой-то одинокой птицы разнеслось по округе и, казалось, было слышно за версту.

Яромир въехал в Мандрагору. Город, очевидно, ещё не проснулся. Клацанье копыт о мощеную дорогу было единственным, что выдавало здесь жизнь. Дома жались друг к другу, словно боялись озябнуть. Узкие улочки, вымощенные темным кирпичом, тосковали в отсутствие люда. По всему складывалось ощущение, что народ здесь живёт несколько уныло. Кое-где у стен неряшливо валялись брёвна, дорожки разбавлялись глиной да песком. Навесы таверн, торговых лавок и крыш домов устланы были грубой дранкой. Вывески висели чересчур высоко, над навесами, были малы и плохо читаемы. Почти у всякой лавки стояли здесь дубовые бочки, и было непонятно, служат ли они для хранилища или для сидения.

Узкие стены городской улочки нерешительно расступались, намекая на некоторый простор впереди. Послышался непонятный гул. Простором оказалась небольшая площадь, служащая, вероятно, местом для торжища. Тут и там были раскинуты лавки, тюки сена и корзины. У деревянного помоста взору предстали пятеро мужей, издали казавшиеся одинаково серыми. Мужи шумно галдели, и по всему чувствовался хмельной пыл. Яромир направился в их сторону.

Оказалось, что весь гам издают всего-навсего двое юношей. Они горячо спорили и давно утратили чувство дозволенного для утренней городской тишины. По остальным было непонятно: то ли они участники распри, то ли обычные зеваки. Один из ссорившихся был ещё весьма юн, светловолос, худощав с гладким моложавым лицом и тонкой шеей. Своими движениями он сейчас напоминал молодого птенца, волею судеб запертого в гнезде и всеми силами пытающимся вырваться на волю. Второй — несколько старше, более коренастый, с круглой головой и в шляпе. Спор их был необычен. Казалось, что юный парень куда-то рвался, второй же, в шляпе, его не пускал. В конце концов юнец вырвался и удрал. Оставшиеся разочарованно выдохнули и принялись бубнить. Все были настолько увлечены, что не заметили подступившего к ним незнакомца.

— Мир вам, добрые люди, — поздоровался Яромир. — Чем озабочены такие славные мужи в столь ранний час?

От четырёх мужей и одной девы среди них духоборец узнал, что их приятель, тот самый, что удрал несколько минут назад, мучается от неразделенной любви и задумал свести счёты с жизнью.

— А кто его возлюбленная? — поинтересовался духоборец.

— Плутовка и мерзавка! — гневно вклинилась дева и глаза её запылали. — Я бы всадила ей кинжал!

— Тихо ты, — угомонил её человек в шляпе, заурядно махнув перед ней рукой как пограничным шлагбаумом.

— Она совратила половину наших мужей, — негодовала та. — Она – колдунья!

Последнее было брошено ею дико и с безумным взглядом, но все присутствующие, очевидно, привыкшие к её поведению и подобного рода заявлениям, по обыкновению не придали этому никакого значения.

— В таком разе отчего же её не схватят? — спросил маг.

— Да оттого, что местный урядник и сам на неё глаз имеет, — рычала барышня, являя неестественную гримасу, когда рот пытается изображать улыбку, а всё остальное лицо корчится от злобы.

У девицы этой были особые счеты с возлюбленной отбывшего юнца. Выяснилось, что та самая особа, из-за которой юнец вознамерился отдать жизнь предкам, незадолго до того увела и у неё самой суженого, видного молодого дружинника из городского отряда. Дружинник тот без памяти влюбился в новую красавицу, а о нашей девице и думать забыл. Говорят, красавица та вертит им как хочет, а он готов на всё ради неё как безумный. Готов был на всё, по всей вероятности, и отвергнутый красавицей юноша.

— Неужто вы не сумели отвадить мальчишку от задуманного? — спросил духоборец.

— Отвадишь тут, — вздохнул старик из круга. — Молодая кровь, пылкий нрав... Да и барышня та, по правде говоря, из таких, из-за которых и впрямь юноши пропадают. О-ох... Неровен час простится с жизнью наш Мирко, и поминай как звали. К мосту, видать, направился...

Яромир простился с толпой и отправился к реке.

Минуя остатки городских строений, он вышел к берегу речушки, и нашёл юношу там, где и ожидал. Тот стоял на мосту со вполне ожидаемым намерением. Безбородый, моложавый, с широкими бровями и толстой нижней губой, он стоял в такой позе, что походил на гуся. Уставившись на воду как статуя, не подавая никаких признаков жизни, он глубоко был погружён в пучины собственных мыслей. Духоборец приблизился. Речушка была шустрой, но довольно извилистой и совсем мелкой. Каменный мост над ней был круто выгнут, как кот, потягивающийся колесом после сна. Юноша был либо глуп, либо настолько убит горем, что не умел справедливо мыслить. Как он собирался покончить с собой в таком ручье? Насколько же мы становимся глупы, когда охвачены муками безответной любви. Эта мысль Яромира опечалила.

— Ежели ты вознамерился отдать жизнь на этом мосте, сделать это будет затруднительно. Река мелка. Ничего не выйдет, — нарушил утреннюю тишину маг.

Юноша резко оглянулся с испуганным видом и одёрнулся. Но поняв, что это всего лишь какой-то чужак — успокоился и вновь уставился на реку.

— А я всё-таки попробую, — по-детски самоуверенно бросил юнец.

Яромир подошёл ближе. Отсюда, с моста, он прикинул, что ежели неудачно извернуться и совершенно неряшливо упасть, то, пожалуй, каких-никаких успехов в задуманном юнец достичь смог бы.

— Даже не думай меня отговаривать! Я всё решил! — бубнил тот.

— Даже мыслей не было тебя отговаривать. Ты – взрослый дарийский муж, — духоборец говорил своим обычным безучастным тоном и совершенно равнодушно.

Мальчишку смутила такая безучастность и такие слова чужеземца.

— Скажи мне только, кто твой отец? — спросил чужеземец.

— Зачем тебе?

— Затем, что отсюда мне придётся отправиться к нему дать печальную весть.

Глаза юноши забегали.

— Мне безразлично! — бравировал он, но нотки неуверенности в голосе дали о себе знать, Яромир их уловил.

Мальчик сопел и, вероятно, никак не мог решить: привести ли задуманное в исполнение прямо сейчас и доказать всем всё и вся, либо бросить этому чужеземцу ответ, достойный дарийского мужа. Но, не сумев исполнить ни того, ни другого, он в конце концов сдался в своих попытках выглядеть решительно и невозмутимо. Осунулся и пробормотал:

— Без неё мне жизнь не мила...

Яромир решительно не желал выслушивать вздохи о неудачной любви отвергнутого юнца, потому спросил другое:

— Чем промышляет твой отец?

Парень не ожидал такой перемены, поэтому замешкал и ответ дал не сразу.

— Он… плотник.

— Достойное ремесло. Строить дома другим людям, дарить им кров, тепло и семейный очаг. Он сделал счастливее многих людей... и ещё сделает. Ежели, конечно, его не убьёт горе от потери любимого сына.

Юноша слушал и решительность его несколько убавилась. Он свесил голову ещё пуще.

— Всё одно, — говорил он, и его тон стал походить на то, что мальчик начинает уговаривать сам себя.

— Она настолько хороша?

— Идеальна! — воспылал тот в мгновение ока, будто только и ожидал, когда ему предоставится возможность горячо излить всё. — Красива, умна! Мы познакомились, и я сразу понял, что она – моя жизнь, моя судьба! Она – всё для меня! Она – моя звезда!

Духоборец фыркнул про себя и разочарованно покачал головой.

— ...Её длинные волосы свели меня с ума! Её глаза как два небесных океана! Нежные уста сладкие и манящие...

Маг устало потёр глаза.

— ...Я любил её больше жизни. Я готов был на всё ради неё. Мы были идеальной парой, покуда не появился этот... Уф… — тут мальчик поник и начал говорить тише. — Но я, кто я? А он – дружинник. Ясно, что я с ним не сдюжил... Поколотил он меня. А она... Она смеялась надо мной, будто я совсем чужой для неё. Они вместе смеялись... Так что не мешай мне, незнакомец, всё одно мне жизнь не мила.

К концу рассказа голос юноши совсем погас. В груди Яромира созрело чувство, которое завсегда сопутствует его догадке и его ощущению.

— Хорошо, — заявил, наконец, он, — поступай, как знаешь, но позволь мне кое-что тебе показать.

— Что еще? — выдохнул парень так, как выдыхают, когда ожидают услышать очередную пустую тягомотину.

— Прыгнуть в этот ручей, — Яромир осекся и поправился, — прыгнуть в эту реку ты завсегда успеешь. Отложи своё дело на жалкий час. Я покажу тебе кое-что о твоей возлюбленной. А после того поступай как знаешь, я тебя держать не стану. Даю слово.

Юноша недоверчиво покосился на незнакомца, но любопытство взяло верх, и он согласился.

— Где найти её?

— Последний раз я их видел в таверне. Там, у торжища...

И двое молодых людей отправились в город.

За всем этим Мандрагора уже мало-помалу просыпалась. На улицах начал высыпать люд, мерно расхаживая всякий по своим делам. Лица людей были сонны, хотя и приветливы.

Маленькая таверна у городского торжища никогда не спит. Тесная и уютная она завсегда имела своих посетителей, которые почитали её, очевидно, за второй дом. Свет из маленького окошка спорил с огнём большого камина и обыкновенно проигрывал. Здесь пахло камнем и деревом, а в воздухе жил дух громкого хохота и задушевных разговоров, и почему-то сразу хотелось открыть кому-нибудь свою душу. Хмель не был здесь хозяином, а, скорее, спутником. Непомерная пьянка не в чести на Руси, здесь это не принято. Зато веселье и задушевность любили все.

Вот и сегодня в таверне восседало веселое сборище. За дубовым столом на каменном полу тесно разместилась орава служивых мужей, а среди них — молодая особа. Они давно отмечали успешный военный поход: настолько давно, что уже позабыли о поводе своей дымной пирушки. На бочках да за столиками у белых стен заседали случайные гости, увлекаясь кто разглядыванием шумной оравы, а кто и предаваясь собственным мыслям за кружкой сурицы.

Вошедших Яромира со спутником встретил уютный полусумрак таверны и запах жареной курочки. Духоборец медленно осмотрел всё кругом и остановил взгляд на главной толпе за дубовым столом у камина. Маг отметил несуразность их сборища: крупные славные мужи будто крутились вокруг маленькой барышни, словно борясь за её внимание. Среди служивых мужей выделялся статный молодой дружинник. Говорил он пылко, а смеялся громко и был самым довольным среди всех, потому как ему, очевидно, и принадлежала главная награда — та самая красавица.

Молодой дружинник заметил вошедшего незнакомца и весело бросил:

— Эй, ты! Чего здесь надобно?

— Мне нужна та, которая разрывает чужие сердца.

Пирующая орава громко расхохоталась.

— Тогда тебе не сюда, а в публичный дом, — смеялся статный дружинник. Посмеивались и прочие посетители. Тот откровенно куражился и упивался всем положением.

О его плече сидела молодая особа, стройная и хорошенькая. Её молочная кожа с легким румянцем и темные русые волосы придавали её облику вид глубоко романтический. Она не глядела на духоборца, а ему нужно было непременно выловить её взгляд, дабы убедиться во всём окончательно.

— А-а, и ты здесь?! — заметив юного Мирко, потешался дружинник. — Воздыхатель снова явился... Ха-ха-ха... Эй, хлопчик! Вернулся за новой порцией тумаков?!

Яромир ответил с удивительным хладнокровием.

— Когда будет растоптано и твоё сердце, от твоей бравады не останется и следа. Ты будешь жалок, как последний червяк!

Смех несколько притих. Спутница дружинника что-то шепнула ему на ухо и ехидно положила ладони тому на плечо, глядя теперь увлечённо на духоборца. Её взгляд был подобен глубокому озеру — в нём таилась целая вселенная недосказанных слов и скрытых чувств. В этом взгляде читалась тихая грусть, смешанная с задумчивой меланхолией человека, пережившего многое, но не утратившего надежды. В глубине её небесно-голубых глаз мерцала скрытая загадка — то ли мечта, то ли тайна, будто она ждала чего-то, о чём не говорила, а лишь грезила.

— Как ты смеешь? — бравада лица с дружинника действительно спала, и ей на смену пришёл напускной гнев. — Никому не дозволено оскорблять мою женщину! Извинись щас же, и тогда я пощажу тебя!

Он поднялся из-за стола, его широкие плечи нависли тучей, а нахмурившиеся брови стали невольными творцами внезапно переменившегося за столом настроения.

— Она не твоя женщина и не принадлежит тебе. — ответил маг. — И ты для неё – ничто. Эта дама не та, за кого себя выдаёт. Отступись сейчас, и твоё самолюбие не пострадает.

Ратный муж совершенно не мог поверить такой невозмутимой дерзости, он даже осмотрел лица своих приятелей, словно пытаясь убедиться, что ему не послышалось. Спутница снова что-то шепнула ему.

— Прощайся со своим лицом, мерзавец! Сейчас я разукрашу тебя!

Он пылко бросился к магу, по пути гневно толкнув стол. Его ратный талант был хорошо известен всей Мандрагоре. В боях им неоднократно были биты дюжины1¹ врагов, потому всем в эту минуту стало очевидно, что с его недругом, незнакомцем, всё решено... Ратник нанёс свой первый удар, ожидая, вероятно, быстро покончить с назойливым незнакомцем и вернуться к любимым посиделкам. Ещё удар, ещё один — все мимо. Незнакомец уворачивался.

Противники выскочили на улицу. За ними высыпало и всё население таверны. Площадь была уже многолюдна и оттого быстро собрала зевак, пожелавших поглядеть на неожиданный поединок. Яромир порхал как горностай. Оба были в накидках, потому со стороны казалось, что две материи ведут свою битву, замысловато переливаясь друг с другом словно мазки на полотне художника. В конце концов соперники очутились на помосте, где смотрелись как актёры на сцене. Яромир, в очередной раз ускользнув и оказавшись за спиной неприятеля, сильно пнул того ниже спины. По толпе прокатилась волна смеха. Дружинник взъерепел: теперь для него ставки выосли. На кону повисла не только честь его дамы, о которой он уже успел позабыть за всей чередой неудачных выпадов, но и собственное самолюбие. Быть поднятым на смех прилюдно каким-то незнакомцем городской герой никак не желал. Будучи ослеплённым яростью, он выхватил меч и погнался за соперником. Замахнувшись, он рьяно рубанул. Маг едва успел увернуться. Меч угодил в деревянный столб и увяз, щепки брызнули во все стороны. Яромир уловил момент, выхватил лук и спустил три стрелы разом, приковав плащ дружинника к столбу. В гневе воин силился вырваться, но духоборец как цепных псов спустил ещё стрелы, которые намертво пристегнули ратника к помосту. Тот дёргался, но поделать ничего не мог.

Толпа заликовала: не каждый день увидишь такое представление, да ещё и на многолюдном торжище. Однако, не всё было кончено. Яромир решительно направился обратно к таверне, где стояла оставшаяся братия и девушка — причина всех несчастий. Она уже что-то наговаривала другому дружиннику, который собрал сотоварищей, и всей гурьбой они бросились на духоборца. Вновь ловкий горностай уворачивался, перепрыгивал, хлестал врагов... В конце концов оставив их всех лежать поверженными, он грозно крикнул с помоста на красавицу, которая уже принялась охаживать нового мужа из таверны.

— Довольно, Дух Черни! Твой час пришёл!

По толпе пополз шёпот. Яромир сурово указывал пальцем на неё.

— Достаточно сжигать влюблённые в тебя сердца и выклёвывать из них душу, бес!

Народ ещё пуще взволновался. В воздухе повис гул. Девушка-совратительница пыталась укрываться за каким-то мужским плечом, как вдруг из толпы раздался чей-то крик:

— Ага! Я же говорила!

— Тихо ты, — ответил ей кто-то.

Все отвлеклись, совратительница тоже. В этот момент духоборец возжёг в своей руке зеленый пучок пламени и швырнул его в отвлекшуюся особу. Зеленое ядро ворвалось прямиком в её тело, облив изумрудным сиянием. Показалось, что и без того серое небо сгустилось над площадью и спустилось темным смерчем на совратительницу. Поднялся ветер. Туловище её принялось дёргаться и коверкаться в гримасах; черные струи влетали и вылетали из неё. Даже молнии сверкали по её членам. В конце концов она издала нечеловеческий крик, эхом пронёсшимся на всю округу, из тела её вырвался чёрный как смола туман, похожий на страшную ворону, взлетел и схлопнулся в неизвестность... Вся темень, молнии и чернь вмиг исчезли. Девушка рухнула без памяти. Всё стихло.

К Яромиру тихо подошёл Мандрагорский урядник, глава местного правопорядка: ещё довольно молодой муж с уже плотным животиком, с усами и в бархатной накидке.

— Кто ты, незнакомец?

Духоборец представился. Он поведал о том, что в этой девушке пребывал Дух Черни «Вор Любви», который силой магических чар очаровывает мужчин, и в конце концов топчет их сердца, заставляя страдать до крайней степени истощения. Урядник потер пальцами лоб и спросил:

— А что будет с этой?.. — он покосился на лежащую без чувств соблазнительницу.

— С ней всё будет в порядке, — ответил Яромир, не оборачиваясь. — Скоро придёт в себя. Но без Духа Черни она более не имеет колдовских чар над всеми вами.

— Благодарствую покорно, Яромир Духоборец, — смущенно произнёс урядник и словно вытер усы.

Вместе со схлопнувшейся вороньей смолой исчезли и чары Воровки Любви. Мирко, дружинник, урядник и ещё бог весть сколько мужей ощутили необычное умиротворение и покой. Брошенные женщины же и без всяких чар испытали успокоенное победное злорадство.

Мандрагора приходила в себя. Дружинники помогали друг другу отойти от драки, отстегивали своего товарища от помоста, после чего тот в скорости поспешил скрыться. Кто-то принялся за починку, кто-то наводил порядок в таверне. Все вернулись к своим делам, торжище зажужжало.

Яромир сидел у помоста и поправлял снаряжение, пояс, лук. Подошёл Мирко и уселся рядом.

— Завтра отец заступает с зодчим на новый терем... Буду ему помогать.

Не отвлекаясь от лука, духоборец усмехнулся.

Урядник устроил так, чтобы духоборского коня накормили и помыли. Благодарные женщины Мандрагоры приносили Яромиру съестного, корзинки с яблоками, и загадочно улыбались.

Перед отъездом подошли юнец со своим отцом-плотником, поблагодарившим Яромира:

— Во век тебя не забуду, кудесник.

— У Мирко доброе сердце, — ответил ему духоборец и обратился к Мирко. — В скорости ты повстречаешь своё счастье.

Плотники простились с ним и отбыли в мастерскую.

Яромир взобрался на коня и принялся поправлять снаряжение перед походом. Кончив, он собрался было пришпорить, как его кто-то дернул за плащ. Он обернулся. Перед ним стояла обольстительница. Её взгляд бегал в нерешительности и смятении.

— Чего надобно? — холодно бросил маг.

— Послушай меня, колдун, — она мялась и начала неуверенно строгим голосом, глядя куда-то в сторону. — Видишь ли... после всего мне никак невозможно оставаться здесь... Понимаешь? Женская половина меня и раньше не любила, а теперь презирает и мужская... Я ведь лишена теперь чар и лишена по твоей милости...

— Ты лишила себя всего сама, — перебил он, не глядя.

Девица, вероятно что-то для себя поняв, смягчилась и говорила теперь тише:

— Знаю... — произнесла она, и в голосе почувствовалась нотка горечи. — Но что же мне теперь делать? Оставаться нельзя, а денег на дорогу у меня нет... Довези хоть до другой волости, и я исчезну.

Он взглянул ей в глаза, где встретил глубокий таинственный океан. Девушка смотрела на него блестящими очами, полными таящейся надежды и отчаянного осознания, что её судьба теперь зависит полностью от него. Решимость обыкновенно оставить здесь Воровку Любви пошатнулась. Он колебался... Духоборец знал, что все жертвы Духов Черни сами виноваты в своей судьбе, но на сей раз какое-то внутреннее чувство заставляло его задуматься. Было в её взгляде что-то другое. Томило ощущение, что помогая ей, он поступает правильно. Он не знал, как объяснить себе такое сомнение, и решил, что не будет ничего дурного, если он довезёт девушку до другого селения, ведь этим он ничего не нарушает, да и положение её было в самом деле незавидным.

Маг вздохнул и кивнул ей на повозку:

— Я об этом ещё пожалею... Залезай.

Она просияла от радости, сверкнула лучезарной улыбкой и сразу же вспорхнула в кибитку.

— Да сиди в повозке и не показывайся, — скомандовал духоборец. — Не хватало ещё, чтоб меня заметили в таком обществе.

— Ох-ох-ох, — передразнила из-под навеса обольстительница. — Трогай!

Он закатил глаза и несколько промедлил, не желая показать, что трогается по команде этой девицы. Но в конце концов чмокнул коню, и они тронулись.

— Моя имя Ханна, к слову, — представилась девушка из повозки, — Ханна Ива.

— Какое мне дело, — грубо фыркнул духоборец. — Высажу в ближайшем городе и поминай как звали.

***

Много вёрст ехали они так: он верхом, она — в обозе. Яромир был увлечён своими думами, и будто не замечал новой спутницы. Походило, что ввязываться в разговоры с подобной особой он совершенно не желал. Она же была бы рада, казалось, разговору любому.

Несколько раз путники обменялись колкостями и даже ссорами. Духоборцу всякий раз казалось, что девица слишком много болтает, а ей, что он слишком много молчит.

По дороге они останавливались напоить и дать коню отдохнуть, да потрапезничать самим.

— Так ты, что же, колдун какой-нибудь... или чародей?.. — бойко спросила искусительница.

Конь махнул хвостом, отмахиваясь от мух, а его хозяин обреченно выдохнул, будто желая отмахнуться от другой назойливой особы.

— Что это за штучки с огненными шарами? — не унималась она.

Он покачал головой.

— Тебе-то какое дело?

— Как-никак, они что-то со мной сотворили.

Маг вздохнул.

— В моих руках две энергии: Хары и Мары, — говорил духоборец, засмотревшись на пролетающую высоко в небе птицу. — Зеленая Хара, это которая прошла сквозь тебя, лишает Дух Черни власти над человеком, в котором он живёт, и изгоняет его. А огненная Мара... она сжигает и Дух Черни, и самого человека...

Обольстительница задумалась и смутилась.

Яромир закрыл глаза.

— Я – духоборец. Я возвращаю Духов Черни в их Тёмный Мір. И освобождаю порабощенных ими людей… — он посмотрел вдаль и тихо добавил. — …Которых ещё можно спасти.

Где-то вдали пропела птица, и по полю пробежал ветерок.

— Что это ещё значит? «Которых ещё можно спасти»? — не поняла она.

— Большинство людей, искусительница, не ведают, что в них вселился Дух Черни. Но есть такие, тёмные души, которым всё известно, и действуют они с ним заодно.

Солнце начинало клониться к лесу. Похоже, непривычная обстановка, утомление дорогой и холодный спутник сбили с девушки некоторую спесь. Маг остановил повозку у ручья меж лесом и полем. Начала доноситься песнь сверчков. Духоборец разделся до пояса и принялся умываться из ручья.

— И между прочим, чародей, — подняла необычный вопрос обольстительница и вытянула шею, — как мы собираемся нынче спать?

Спать вдвоём в одной повозке было ей, пожалуй, неловко. Пускай в добропорядочности духоборца сомневаться причин не было, но девушка, всё же, смутилась.

— «Искусительница», а тревожится остаться с мужчиной наедине? — усмехнулся Яромир.

— Ничего смешного.

— Не безпокойся, — ответил он, обтираясь полотенцем. — Ты ложись внутри, а я на земле, у коня – мне не привыкать.

Он достал из кибитки мешки с поклажей, служившие заместо подушек ему, принялся раскладываться и отдал ей свой плащ, чтобы она могла укрыться ночью. Та взяла плащ в руки, плотный, но мягкий. Почувствовалось тепло. Ханна смотрела на мага и испытывала какое-то новое странное чувство, понять которое, пока никак не могла.

Вечер сменила ночь, а ночь — утро.

Туман, ещё не рассеявшийся до конца, стелился над полем. Солнечный свет, пробиваясь сквозь пелену, оставлял на траве серебристые дорожки, и казалось, что в воздухе парит дым от невидимых костров. Было тихо.

К середине дня клацанье копыт о дорогу начало навевать тоску на Воровку Любви. Её душу мучали скука и лень, и ей казалось, что время назло ей совершенно перестало течь.

— Сколько нам ещё так плестись? с быстротою гусеницы, — наконец бросила она, не выдержав однообразия и нарушив его магическое умиротворение.

Он не ответил.

— Ты не мог бы ускорить своего коня? Иначе я со скуки помру.

— Тем лучше. Если помрешь, не придётся тебя возить.

Искусительница закатила глаза.

Маг заключил для себя, что искусительница эта весьма недалёкая особа и глубокомысленность ей чужда. Ему даже стало досадно, что придется некоторое время терпеть эту зазнобу.

Духоборцу вспомнился случай в Девичьих Ручьях, вспомнился добродушный Тихомир Колесо, вспомнились его очаровательные дочки... Что было бы теперь с ними теперь, если бы он не поспел?.. От этой мысли сжалось сердце. Яромир вдруг ощутил, будто стал в этот миг презирать Дух Черни ещё пуще. А ведь одна из них сидит теперь за спиной, в его повозке. Он невольно обернулся. Воровка Любви сидела и глядела вперёд, потому легко поймала его строгий взгляд.

— Что?

— Скорей бы от тебя избавиться, — Яромир отвернулся.

— Сама жду не-дождусь.

На следующий день обольстительница начала впадать в уныние, размышляя о своём дальнейшем существовании. Разумеется, новый город подарит ей новое житие-бытие, лучше прежнего; во всяком случае она на это надеялась...

Пока Яромир поправлял оглобли и осматривал снаряжение, Ханна сидела на повозке и уставилась в одну точку, погрузившись в раздумья. Затем, словно вспомнив, она соскочила с кибитки и грациозно подошла к магу.

— Прости меня, чародей. Прости мою грубость. Сама не знаю, что на меня нашло...

Она приблизилась и мягко положила ладони ему на плечи. Тот, никак не отвечая, стоял и осматривал оселок для заточки.

— ...мы не с того начали. Будем друзьями! — закончила она.

Соблазнительница протянула руку в знак примирения. Рукопожатие женщины и мужчины всегда казалось Яромиру знаком неказистым. Он довольно небрежно, не отвлекаясь от своего дела, пожал ей руку.

— Ну вот и ладно, — обрадовалась та.

Маг, удостоверившись, что оселок годный, принялся натачивать им походный нож, временами отвлекаясь и, щуря глаз, проверяя свою работу. Ханна всё ходила где-то рядом, как лодка, которая в непогоду всё никак не может пристать к пристани. Наконец, она снова приблизилась сзади вплотную к духоборцу и опять положила ладони на его плечо. Но теперь к тому же положила на них голову, слегка наклонила и глядела на духоборца, сверкая светлыми очами.

— Скажи, чародей, куда мы направляемся?

Чародей был заметно увлечен своим делом, натирая заточку, и ответил неохотно:

— Туда, где садится солнце.

Она ничего не поняла, но как будто и не собиралась понимать. Взгляд её витал по воздуху как качели, словно отсчитывая оставшееся время. Искусительница была совсем рядом с его ухом, но он как будто вовсе не замечал её. Это было даже ей удивительно: красавица, прижавшись, едва ли не дышит ему в ухо, а он и бровью не ведёт. Она отвела взгляд вниз и задумалась:

— На запад, говоришь?.. Это, выходит, через утгардские пустоши... Но там ведь, говорят, нет никаких добрых городов, одно захолустье... Знаешь что, чародей, — она вдруг просияла, — а не могли бы мы сделать небольшой крюк? Проедем по большому тракту в волости побогаче. Найдём представительный городок — там я и сойду.

Голос её был мягким и тонким, а взгляд ласково скользил по магу, словно осматривая его светлые волосы. Яромир же, не переставая чистить снаряжение и не отрывая глаз, ответил:

— Брось свои штучки, искусительница. На меня они не действуют. Никакого крюка мы делать не станем. Я не собираюсь менять ради тебя пути... Единственное, к чему ты можешь меня соблазнить, так это к тому, что я оставлю тебя на дороге. Волков соблазнять. А они здесь голодные. Особенно ночью.

Говорил он холодно и безучастно, словно прикидывал вслух, сколько нужно аршин для постройки хоро́м. Строгость его облила девицу ушатом разоблачения и провала.

— Да ты!

Нахмурившись гаркнула она, надулась и шмыгнула обратно в повозку.

Искусительница поняла, что замысел её провалился и хуже того — её разоблачили. Она была зла на этого холодного грубияна. Применить свои чары не удалось, а ведь ей так хотелось найти городок попредставительнее для себя. Барышня никак не могла поверить, что её способностей к соблазнению вправду больше нет, и теперь ей придется привыкать жить без них.

Наступила ночь. Яромир давно погрузился в царство Велеса, а Ханна всё никак не засыпала. Ей вспоминалось, как же славно ей жилось при её чарах. Пусть она и не отдавала себе отчёта в каких-то духах Черни, но, что ни говори, а времена были для неё знатные. Стоило лишь заговорить с незнакомым мужем — и он уже глупо улыбался и желал угодить ей. Сказка! И ведь не приходилось прилагать к этому никаких усилий, всё как-то само собой выходило. Теперь же всё не так. И виною всему этот несносный чародей, мерно посапывающий в нескольких саженях2² на земле. Да ещё и не пожелавший везти её до богатого города.

Спящий конь фыркнул и махнул хвостом. Его черный окрас сливался с ночью и в лунном свете казался синим.

Тут Ханну посетила мысль: «А что, если угнать его коня с повозкой, покуда он спит, и самой как-нибудь отыскать нужную дорогу?» Мысль сперва показалась сумасбродной, ибо она и лошадьми-то толком управляться не умеет. Но она порешила, что главное — дотянуть до большого тракта, а там добрые люди помогут. Кроме того, ведь нет нужды управляться конем верхом: на счастье имелась повозка, и можно было с удобством и припеваючи, как ей казалось, погонять лошадь с неё. К тому же, соблазнительнице жутко хотелось щелкнуть духоборца по носу. Она с упоением представляла себе, как тот проснётся утром, а коня с повозкой нет. Последняя мысль стала решающей.

Искусительница как мышка соскользнула с кибитки и, отыскав вожжи уселась на скамью повозки. Она никогда не управлялась лошадьми сама, но много раз видела со стороны. Ханна неуклюже вздёрнула поводья. Те, кажется, даже не колыхнули коня. Она дернула ещё раз. На этот раз успешнее, и конь, как ей показалось, должен бы двинуться. Но тот стоял как вкопанный.

«Неужели не чувствует? Вот ведь какой никчёмный, — сетовала на коня соблазнительница. — Прям как его хозяин».

Она дернула вожжами ещё сильнее, да так, что раздался визг. Девушка притаилась. Не проснётся ли чародей? Тот спал всё так же. А никчёмное животное по-прежнему стояло без движения.

«Наверное, надо забраться на лошадь и со спины дернуть её наверняка», — появилась вдруг неожиданная мысль.

Барышня по оглоблям неумело перебралась на коня, и, пусть неловко, зато крайне ретиво дернула поводья. Но конь не послушался её. Вместо этого он, как гром среди ясного неба, взревел, заржал, встал на дыбы, и девушка кубарем повалилась на землю прямиком в грязь. В нелепом положении, испачканная, чумазая с подбитыми локтями она предстала перед проснувшимся духоборцем. Тот посмеялся в бороду, встал, перекинул вожжи, и отправился обратно спать, невозмутимо бросив:

— Он тебя не послушает.

Такого унижения Ханна Ива припомнить не могла. Она была готова сгореть со стыда. Самолюбие обольстительницы было ущемлено ещё и тем, что теперь у неё нет влияния ни на мужа, ни даже на животного. Темнота, ночь, вся в грязи, осмеянная незнакомцем, не имея возможности толком отмыться, она отправилась в кибитку, желая лишь поскорее всё забыть.

Ночное небо отливалось лёгким багрянцем.

Искусительница лежала в кибитке, глядя в потолок. Досада и стыд понемногу стихали. В голову закралась предательская мысль: «Что посеешь, то и пожнешь». Ей припомнилось, что она ведь взаправду, размышляя над побегом, горячо желала посмеяться над магом. Как же скоро Богиня Карна, хранительница справедливости, ответила на её проступок. Размышляя об этом искусительнице стало не по себе, и она перевернулась на бок. Ей вспомнилось одно утро. Тогда она тоже лежала на своей кровати в доме отца. Но пришёл урядник и сказал: «...в лесу нашли», — и снял шляпу. Она долго плакала тогда и чувствовала, как внутри неё, там, где раньше жила любовь, поселялось что-то черное. И как голос, будто её собственный, но чужой, начинал нашёптывать: «Никому не верь. Все оставят. Все предадут»… Ханна закрыла глаза. Она слышала, как снаружи мерно дышит спящий духоборец, и вдруг подумала: «А ведь этот не бросил. Не оставил в Мандрагоре...» Мысль была такой странной, что она не поверила себе и прогнала её.

Спалось ей зябко сегодня. Но потом она согрелась. Её почудилось, будто ночью кто-то укрыл её своим мягким плащом.

На утро Ханна боялась смотреть магу в лицо, опасаясь встретить ехидную насмешку или обжигающий упрёк. На её удивление Яромир ходил совершенно невозмутимым и вёл себя так, будто ничего не случилось. «Быть может и впрямь забыл? — подумала она. — А может быть... не стал тревожить мою гордость?»

Духоборец махнул ей рукой, показывая, что пора ехать. Они тронулись.

На небе появлялись первые проблески голубизны, но тут же скрывались обратно, словно молодые птенцы, уже родившиеся, но ещё не решающиеся выбраться из гнезда.

Яромир сидел в седле и с наслаждением жевал яблоки.

— Чего такой довольный? — фыркнула Ханна.

— Мандрагорские яблоки – самые вкусные.

Она усмехнулась и облокотилась на локти.

— Так значит, ты в этой кибитке живешь? — соблазнительница окидывала оценивающим взглядом повозку. — ...Тесновато. Хотя для тебя – не дурно.

— Повозка эта недавно у меня, — покачивался на коне духоборец.

— Откуда она?

— Один добрый человек отдал в дар. В благодарность за... в общем, в благодарность.

— Почём тебе знать, что он «добрый»?

Яромир удивился и слегка свёл брови.

— Тебе что, искусительница, не встречались добрые люди?

Она немного поёжилась.

— Людям нельзя верить, — заявила она. — Иначе в самый нежданный момент, когда ты не ожидаешь, тебя ранят.

— Важно научиться доверять людям. — вступился Яромир, — Иначе это слишком тяжело. Никому не верить. Не сможешь так жить на белом свете.

Ханна обняла колени.

— Может и тяжело, — задумчиво произнесла она. — Но ведь не знаешь, какой человек тебе повстречался. Хороший он или плохой. Иногда стоит хотя бы быть настороже.

Духоборец взглянул на искусительницу. Он переменил своё мнение о её неглубокомысленности и недалёкости. Но ничего говорить не стал. Посматривая на неё временами, Яромир всё чаще стал замечать в ней черты обыкновенной девушки.

Долго ли коротко ли, а прошёл не один восход, прежде чем обольстительница, наконец, решила заговорить о случившемся.

— Ты лишил меня чар, — сказала она безмятежно. — Это жестоко.

Она откинулась, и на лице появился прищурый взгляд. Маг не сразу ответил, сперва только усмехнулся уголком губ.

— Не более жестоко, чем твои делишки, Воровка Любви.

Она осанилась. Обидно было ей то, что слова чародея не лишены истины. Но предаваться стыду и чувству вины было непривычно ей. Девица задумалась о каких-то новых ощущениях, легким ветерком навиваемых её новым состоянием. Неужели это обновлённое состояние родилось в ней оттого, что этот колдун, сидящей теперь перед нею, выгнал Дух Черни из её сердца, тогда — в Мандрагоре?..

Ханна начала привыкать к стуку копыт — мерному, успокаивающему, почти уже родному. Надо полагать, она презирала этого колдуна, лишившего её доселе привычной жизни. Но ей также начало казаться, что вместе с падшими чарами в ней и самой что-то переменилось. Она чувствовала какие-то перемены в своей душе, но не умела понять ничего определенного.

— Почему ты так меня называешь? «воровкой любви»? — спросила она, наконец.

Конь ступал мощно и грациозно. Наездник же словно слился с движениями коня, покачиваясь как на волнах.

— Так зовётся тот Дух, что владел твоей душой. Вор Любви услаждается своим влиянием на противоположный пол... играет влюбленными в него людьми как вздумается. Он вечно пополняет свой список безсмысленных и жестоких «побед»... Он как вампир, понимаешь? вцепится в одну жертву, высосет из неё всё и выкинет, как ненужный хлам... Отвергнуть влюблённого для него проще пареной репы. Для отвергнутого же это означает долгие и мучительные страдания...

— ...Я поняла-поняла! Полно, — вскрикнула вдруг девушка.

Всё, что Яромир говорил, она неожиданно для самой себя явственно примерила и на себя. Ей стал горько. Впервые в жизни ей стало горько за себя. Духоборец прочитал это в её глазах.

«Для того-то я и лишаю вас этой Черни», — усмехнулся он, но не произнёс вслух.

***

Спустя три восхода деревья сменились разномастными полями, с высоты птичьего полёта напоминавшими гигантские заплатки на земле. Небо словно поделилось на серые и белые полосы. Дорога виляла среди желтых полей, рассекаемых зелеными краями. Кое-где на поворотах появлялись одинокие деревянные заборчики и сообщали, что где-то неподалёку живут люди.

И впрямь. В полях завиднелись мельницы. У одной из них духоборец заметил необычное дело. Высокая каменная мельница с острой крышей бездействовала. Её огромные широкие лопасти, походившие на крылья огромной стрекозы, не вращались. Двое человек, старик да мальчик, суетились, то забегая внутрь, то выбегая наружу и размахивая руками. Конник слегка пришпорил коня и направился к ним. Ханна с любопытством высунулась из повозки.

— Мир вашему дому, — подъехав, Яромир поздоровался с мальчиком. — Что у вас стряслось?

Оказалось, что-то заело в шестернях мельницы, и та застыла. Ощущался ветер, отчего обширные лопасти страстно желали вращаться, но не могли. Неподвижная мельница словно стонала. ещё немного и всё дрожащее строение обещало рухнуть.

Духоборец спрыгнул с коня и поспешил внутрь. Здесь он застал старого мельника, который силился выбить молотом старый нагель. Старый нагель не давал деревянным шестеренкам воли, и весь напор ветра упирался в застрявшее колесо, грозя развалить всю постройку. Кругом всё скрипело.

На улице Ханна выбралась из повозки и подошла к мальчику. Отрок лет двенадцати, худой, но с круглым лицом. Мальчишка трясся, то ли от страха, то ли от усталости.

— Кто ты? — поинтересовалась она.

Он мял пальцы и не глядел на неё.

— Я Игорь. Это наша с дедом мельница, — он замялся. — Она единственное, что у нас есть.

На миг Игорь замер, даже оставив в покое свои пальцы.

— Не бойся, — она встряхнула головой. — Этот непременно поможет.

— Этот? — удивился мальчик и обернулся. — Почему?

— Он – колдун, видишь ли. Он всем помогает. И вам... он обязательно вам поможет.

— Колдун?.. — заинтересованно протянул тот и посмотрел на лопасти.

Мальчишка явно успокоился и начал ожидать исхода теперь с нетерпением.

В это время внутри мельницы. Яромир подбежал, взял молот и с трудом, но выбил-таки злосчастный нагель. Мельница ожила и задышала ровно. Лопасти завертелись. Всё мирно вернулось на круги своя.

Старый мельник не сразу опомнился. Уразумев, что беда миновала, он бросился благодарить, кланялся своему спасителю. Вместе с Игорем они настойчиво приглашали путников остаться на ужин и ночлег. Яромир сперва отказывался, но под уговорами старика, мальчишки да своей спутницы, неохотно согласился. Начинало темнеть.

За ужином старик поведал гостям, что живут они втроём с внуками без их матери. Младший внук возился у старой прялки. Малыш был совсем ещё кроха, от роду всего-навсего две весны. Ханна подошла к нему и несмело протянула руки. Тот посмотрел на девушку своим детским глубоким взглядом, а потом весело взял её за руку, обхватив её пальчик своей маленькой ручкой. Она посадила малыша себе на колени и стала играть с ним.

— Что ты делаешь? — неуклюже спросил Яромир, наблюдая за всем из-за стола.

— Дитя не знает материнской ласки. Это ужасно.

И на миг, будто от своих собственных слов, Ханна печально задумалась.

Старику же хотелось говорить с духоборцем. Его, вероятно, тянуло и угождать дорогому гостю, и наслаждаться беседой с новым человеком. Острая шапка, походившая на крышу его мельницы, сползала назад, и он вечно поправлял её.

— Мельница для мельника всё равно, что корова для зверовода, — говорил он, наливая гостю морса в кубок. — Главная кормилица. Мельнице нельзя останавливаться, в движении её жизнь. Потеря мельницы сродни погибели. Я уже стар, а внуки ещё не созрели. Если бы ты не поспел...

Мельник умолк и потёр глаз. По всему было видно, что человек он добрый. Лицо у него мягкое, а маленькие угловатые глаза, прятавшиеся за повисшими веками, были несколько пугливы.

— Куда ты теперь держишь путь? — осведомился он у гостя.

— На закат, — без интереса ответил духоборец, глядя в окно.

— В той стороне есть большой град, мы торгуем там зерном на площади. Славный город, — старик поправил фонарь на стене. — Правда, сказывают, нынче там дела неладные... Что ведёт тебя в те края?

Гость не ответил.

Поздний вечер окутал землю в черное одеяло. Яромир сидел на скамье у дома мельника. Оконный свет был единственным во всей округе. К нему подсел мальчишка, внук мельника. Его веснушки и большие блестящие глаза показывали в нём натуру вечно подвижную и живую.

— Ты колдун? — бойко спросил тот.

— С чего ты так решил?

— Твоя спутница рассказала.

Яромир закатил глаза.

— Не слушай её. Она вечно что-то болтает.

— А ещё я заметил у тебя серебряные кольца с рунами. И даже на серьге в ухе какие-то знаки.

Духоборец усмехнулся, отметив про себя наблюдательность молодого человека.

— А правда, что колдуны могут читать мысли?

— Некоторые могут.

Игорь сыпал вопросами как из рога изобилия. Маг молча снял из-за спины лук и принялся его начищать. Мальчик глядел, разинув рот. Он видел, что это не простой охотничий лук, которых он повидал немало. Перед его мальчишескими очами предстал настоящий боевой лук, легкий и изящный, с резьбой и рунами, сплетающимися в узор.

— Так ты... колдун-воин? — с открытым от восхищения ртом протянул Игорь. — А чем ты поражаешь врагов? в чем твоя сила?

— В ладонях, — спокойно ответил маг. — Но если нужно, эту силу можно передавать на клинок или стрелу.

Он взял в руку стрелу, и та на мгновение зажглась зеленым пламенем. Мальчишка широко открыл глаза.

— Скажи, почём ты знаешь, куда тебе держать путь?

Духоборец закинул взгляд, будто задумался и сам.

— Не знаю. Чувствую. Иду туда, куда ведёт меня моё внутреннее чутьё. Оно подсказывает путь. Знание может подвести. Ощущение – никогда.

Мальчик медленно ковырял носком землю.

— А у тебя есть жена?

Яромир фыркнул:

— Ты всё-таки, как и моя спутница – много болтаешь.

Мальчишка виновато поёжился.

— Невеста. Была... — всё же ответил духоборец. — Но это было очень давно.

— Давно? — удивился отрок. — Но ты выглядишь молодым.

Игорь почесал губу.

— У меня тоже есть невеста, — гордо заявил он. — Тася. С соседней мельницы. Когда вырасту, возьму её в жены. Она красивая. И твоя спутница тоже красивая.

Маг усмехнулся.

Из дома вышел мельник и одним взмахом загнал внука в дом. Извинился перед гостем за назойливость последнего и предложил отправиться на ночлег.

Тёмная ночь уступила место туманному утру. Покинув этих добрых людей, путники несколько раз встречал смену лесов полями и обратно.

— Зачем ты помог им? — задумчиво спросила девушка.

В голосе её чувствовалось сомнение, словно она никак не могла отыскать для себя что-то. Ханна была задумчива и взгляд её где-то утопал, ни то открывая что-то новое, ни то ища каких-то ответов на свои новые вопросы.

Маг ничего не ответил. Ему вспомнилась его Родина, Беловодье. Край безконечных зеленых лугов, далёких гор и ручьев. В Беловодье люди не проходили мимо чужой беды, и Яромир, выросший в людской доброте, с горечью замечал, как в Венее и даже Руси сердечность утекала из людей. Ему казалось, что чем дальше от Беловодья, тем легче Черни проникать в умы людей.

По сторонам лениво текли леса и поля, а небо стремительно понеслось, целиком отдавшись новой игре наперегонки, как котенок отдаётся погоне за шерстяным комком.

Серебряные Ключи

Путешественники приближались к тому месту, где Яромира ждало некоторое дело. Всё чаще на пути встречались им возы, брички да пеший люд. Искусительница заметила, что духоборец стал отстраненным в последние часы, словно пребывал в другом міре. Вот они въехали на луг, за мостом от которого раскинулся город Серебряные Ключи.

— Оставим повозку здесь, — неожиданно повернул коня Яромир.

Они свернули с дороги к лесу. Духоборец привязал коня к дереву, и предложил спутнице остаться здесь и подождать.

— Не глупи, чародей. Если оставишь меня тут, я угоню твоего коня и тебе придется странствовать пешком... А кроме того, — она изящно взмахнула волосами, — мне ужасно наскучил вид дороги.

Отправились оба.

Мощеные улочки были весьма многолюдны. То там, то сям покрикивали уличные торговцы, а из открытых кузниц доносились стуки о наковальню. Люд стекался к центральной площади, где, очевидно, происходило нечто нерядовое. Ханне отчего-то становилось тревожно, и она поглядывала на Яромира. Тот же глядел куда-то вдаль стеклянным взором, словно на что-то засмотрелся. Ей показалось, что его светлые глаза блестят в этот момент как-то по-особенному.

На балконе главного здания площади, увешанного с обеих сторон полотнищами, сидели наместник, урядник и прочий чин. Площадь была усыпана народом. Все собрались посмотреть. Где-то посреди вещал какой-то голос. Яромир медленно направился к центру. Ханна за ним. Его высокая статная фигура мерно рассекала толпу как корабль волны. Ступая за его спиной, искусительница ничего не могла видеть, пока они, наконец, не подошли к самому месту. Маг остановился, и девушка увидела страшную картину.

Посреди площади была сооружена виселица. Высокий деревянный помост с водруженным деревянным столбом в виде руны «Г» на одну петлю. От испуга Ханна вздрогнула и невольно ухватилась за рукав Яромира. На её несчастье, не так оказался страшен вид самой виселицы, как тот, кто стоял на эшафоте. Им оказался маленький мальчик, лет десяти, светлоглазый и светловолосый, пугливо стоящий теперь перед толпой со связанными руками и испуганно глядящий в толпу. От ужаса увиденного Ханна закрыла рот ладонями. Робкий взгляд мальчишки метался по толпе. Казалось, не было вокруг ни единого лица, ни единого человека во всей этой толчее, кто бы согрел его сердечным взглядом в последние минуты его короткой жизни. От всей этой душераздирающей картины у искусительницы на глазах выступили слёзы.

Рядом с узником стоял местный дворский и оглашал приговор: он и был тем самым голосом, что слышался путникам ещё издали. Говорил он пламенно, будто читал проповедь. Хотя ничего из сказанного не было понятно.

— В чём вина этого мальчика? — внезапно громко спросил Яромир, обращаясь к дворскому.

Тот прервался. Толпа примолкла.

Приговорённым оказался местный мальчишка, сирота, Сережа Молчун. Родителей он давно не имел и жил теперь в подсобке у здешнего бондаря, большого доброго толстяка, медлительного и с бородой, вечно испачканной в стружке. Днём Сережа помогал добряку в мастерской, а по вечерам занимался своим увлечением. Мальчик вырезал из деревянных заготовок фигурки богов. Такие кумиры выходили у него весьма славно. Велес, Перун, Свентовид, Лада... один краше другого. Время от времени Сережа торговал своими поделками на ярмарке. Здесь мальчику не полагалось своей торговой лавки, поэтому он соорудил поднос на лямках и торговал на ходу. Местному люду Сережины фигурки пришлись по нраву. Каждый кумир казался словно живым... Народ знает, что через кумиров Боги говорят с нами. Порой вечером при свете лампадки в своём закутке старой мастерской Сережа с кем-то разговаривал...

В последнее время в Серебряных Ключах местное население было взбудоражено новостью. В город пришла беда, какой ещё не бывало. Появился предатель. Совратитель вёл пропаганду заморской религии и очернял исконную Русскую Ведическую Веру Первопредков среди простых людей. На счастье, наместник города, он же настоятель местной церкви, слыл знатоком в делах веры и просвещения. Управа объявила поиски совратителя. Однако, в лицо предателя никто не видел, действовал тот тайно, распространяя массово листовки и чтиво. На его поиски отправили многих, и в конце концов наместник-настоятель объявил, что предатель пойман. Им оказался тот самый мальчик, Сережа Молчун. Горожане были ошарашены. Толстый бондарь воспротивился страже, пришедшей арестовывать мальчика, за что его бросили в темницу, а позже признали покровителем и соучастником. Бондарю с мальчиком назначили казнь.

Прервавшийся дворский, вероятно, не успел разглядеть, кто его спросил про мальчика, и порешил, что кто-то из зевак забрёл на площадь и не ведает происходящего.

— Он предатель. Вводил в смуту добрых людей, от нашей Веры отвращал, распространял религию заморскую, иудейскую... — ответил в толпу чиновник и собрался было продолжить...

— Кто доказал его вину? — также громко перебил его Яромир.

Чиновник посмотрел на него и, казалось, несколько замялся. Толпа смолкла. Ханна замерла. На площади повисла такая тишина, что можно было расслышать фырканье лошади вдалеке. Дворский не знал, стоит ли разъяснять всё какому-то невежде, но решив говорить, начал почему-то запинаться:

— Он... всем делом заведовал наш наместник, его Святейшество, — и указал рукой на балкон главного здания. На балконе началась какая-то возня.

— Один маленький мальчик смутил целый город? — громко и иронично ухмыльнулся духоборец.

По толпе поползло шептание. В воздух проникло смятение. Дворский застыл, не зная, что сказать. Чины на балконе безпокоились, и наместник выкрикнул на всю площадь:

«В чём там дело?.. Продолжайте казнь!»

Его возглас будто встряхнул дворского, и тот надменно бросил:

— Приговор обжалованию не подлежит.

Толпа снова зашумела. Чиновник взмахнул рукой, приглашая палача, и удалился с помоста. Крупный медлительный палач внёс табурет, поставил его под верёвку, поднял мальчика и накинул петлю ему на шею. Барабанная дробь. Ханна не могла на это смотреть, она закрыла глаза руками. Звук повешенья всем хорошо знаком: лязг выбитой табуретки, треск, визг натянувшейся верёвки, и под конец — поскрипывание деревянного столба. Девушка расслышала лязг выбитой табуретки, однако после — странный свист, удар и оглушительный вдох толпы.

Если бы она не закрыла глаза, то увидела бы, что в тот самый момент, когда палач вышибал табурет из-под ног мальчика, Яромир со скоростью сокола выхватил лук и спустил тетиву. Стрела взвизгнула и со свистом рассекла веревку петли. Мальчик брякнулся на пол...

«Что за бряканье?» — подумала Ханна и открыла глаза.

Увидев всё, она выдохнула.

Поднялся страшный шум... Толпа кипела, на балконе бегали, что-то кричали и размахивали руками, всё вокруг зашевелилось, загудело... Стражники бросились к Яромиру. Духоборец мог бы подхватить мальчика и бежать; сбежать вместе, скрыться из города, убежать навсегда в другой край; и мало-помалу жизнь этого спасенного мальчика могла бы, вероятно, поправиться. Так в этот момент подумали многие, но только не Яромир — он избрал другой путь. Проворно преодолевая кипящую толпу, он направлялся в сторону главного балкона. Вот какой-то стражник выбежал ему навстречу и поднял меч. Духоборец выхватил меч свой и могучим ударом сбил стражника с ног. Вот второй стражник — Яромир его будто и не заметил, ловко оббежав. Прочая стража увязла в людском море и никак не могла угнаться за незнакомцем, тщетно силясь разогнать толпу. Незнакомец же оказался-таки у главного здания и начал вскарабкиваться по огромным полотнищам. Стало ясно — он стремится на балкон.

Рядом с Ханной вырос какой-то арбалетчик. Он достал своё орудие, натянул и, прицелившись, выстрелил в Яромира. Девушка громко вскрикнула. Духоборец услышал её. Обернулся, и поднял меч. Стукнувшись о него, тонкая стрела звонко лязгнула и безпомощно исчезла внизу. Площадь неистово шумела.

На балконе началась суматоха. Наместник-настоятель, урядник и прочий чин не знали, за что приняться, и все суетились. Кто-то устремился к выходу, но дверь забилась двумя толстыми телами. Добравшись, Яромир взобрался на балкон и грозным шагом с мечом в руке направился к наместнику. Тот трясся, с дрожащими руками прикрываясь своей кожаной сумкой. До цели духоборцу оставалось три шага... И в этот самый момент в спину ему упёрся наконечник арбалета.

— Ни шагу больше!

Верховный телохранитель Григорий Сувор, высокий статный муж, скрывающийся последнюю минуту от Яромира за стеной, уловил момент и, оказавшись за спиной, уставил свой арбалет в спину последнему. Сувор глядел грозно и непоколебимо. Всё стихло. Все кругом замерли.

Лицо наместника из до смерти напуганного стало надменно-довольным. За спиной его врага стоял теперь верный телохранитель, державший на спуске смертельный арбалет и поглядывающий теперь из-за плеча незнакомца. Настоятель свесил сумку, опустил наконец свои тощие плечи и заговорил:

— Кто таков?

Яромир отвечал невозмутимо:

— Я – Яромир, из рода Белого Волка. Духоборец Северного Края.

— Северного Края? — удивленно повторил наместник.

Лицо же телохранителя несколько утратило свою твёрдость. Его смутил ответ человека, стоящего перед ним спиной на острие его арбалета.

— Как вам это нравится? Голубчик, зачем такие преступные дела? — загримасничал настоятель. — Сережа Молчун предатель, вина его вполне доказана. Он отвращал народ от нашей веры, чаромутил о вере чужеземной. А это – преступление, милостивый государь. И он будет казнён... А теперь... казнён будешь и ты... как преступник.

Настоятель хотел было продолжать, но Яромир, не обращая на него внимания и не оборачиваясь, обратился к телохранителю:

— Послушай, рында...

Телохранитель Григорий Сувор, имеющий чин рынды — царского оруженосца из знатного рода —, заведующий в волости делами правопорядка, был тем человеком, который до последнего был предан своему долгу и своей Родине. Он любил свой Народ всей душой и всем сердцем. Этот человек преданно служил и жизнь его не имела для него ценности без счастья своего Народа. Высокий статный оруженосец был подтянут, имел красивое, но неухоженное лицо и внимательный, но вечно утомлённый взгляд. Его короткая борода походила больше на щетину, и весь его облик был довольно сер, отчего в нём особенно выделялись его ярко-голубые глаза.

В эту минуту в душе Григория зародилось сомнение: не всякий знал, кто такие духоборцы, он же знал. И ведал — духоборцы не преступники...

— Рында, ответь мне, — говорил Яромир. — Как мог один маленький мальчик соорудить предательскую сеть по всему городу и чаромутить весь народ?..

— Он был не один, ему помогал бондарь, — протянул наместник с натянутой улыбкой, какая бывает, когда хотят придать своим словам весу. Впрочем, и без того довод этот не показался теперь особенно сильным.

Как бы то ни было, духоборец продолжил:

— Рында, чем увлекался тот мальчик?

— Служил у бондаря... — вклинился было настоятель.

— ... Вырезал фигурки богов, — медленно протянул вдруг Григорий, будто говоря сам себе.

Неожиданно повисло смятение. Глаза телохранителя начали медленно ходить из стороны в сторону, будто ища что-то.

— Сколько всего нужно, чтобы поднять смуту на религиозной почве?.. — духоборец начал чеканить вопросы. — Что должен знать такой человек?.. Кто осведомлён, и кто понимает, как можно сбить с духовного пути целый народ?..

Вопросы сыпались и закручивались в вихрь, который постепенно превращался в воронку. После долгого скитания взгляд телохранителя медленно поднялся на своего хозяина. Григорий служил настоятелю и тысячи раз уже глядел тому в глаза. Но теперь, впервые за всю жизнь, в его взгляде появилась нота сомнения. «А что, если...»

Наместник-настоятель замахал руками:

— Это всё равно. Довольно пустословий. Григорий, отведи преступника в темницу, —голос его обрёл нотки взволнованности и спешки. — И продолжим наши дела...

Телохранитель колебался. Он был человеком до кончиков пальцев преданным своему делу и своему хозяину, но он не был глупцом.

Яромир почувствовал, что давление стрелы о его спину ослабло. Не знал он, почему телохранитель несколько отступился: быть может, раздумывал, а быть может и ещё что, но глаз духоборца блеснул. На счастье, его меч был по-прежнему в его руке... Десница сжала рукоять. В мгновение ока духоборец взмахнул своим оружием, да так, что никто ничего не успел понять. Но не поразил настоятеля своим мечом Яромир. А что же? Неужели его выпад был напрасным?.. Вовсе нет. Взмах меча разрезал сумку на плече наместника-настоятеля церкви. Из неё посыпались золотые монеты... монеты иудейские.

— В вашем городе в самом деле орудует предатель... — громко заключил духоборец. — Только это не Сережа Молчун...

Все уставились на наместника. Но пуще всего впился в него взглядом его верный телохранитель Григорий Сувор. Взгляд настоятеля забегал, очевидно, ища несгибаемые ответы, но не найдя, вновь изменился. Теперь он принял вид злой и ненавидящий; лицо его будто вмиг постарело и покрылось тучей. Он вскинул руки и прорычал какое-то заклинание.

Известно, что все предатели завсегда имеют чарующие речи. Здесь же к делу примешалась ещё и магия. Телохранитель, урядник, стража и всё окружение застыло в каком-то исступлении и не могло пошевелиться, словно всех замуровали в камень. Люди у двери невольно расступились, дорога была чиста. Стало понятно — предатель собирается бежать. Он окутал черными чарами всех людей вокруг и путь перед ним был открыт. Тот бросился вон.

Был лишь один, на кого не подействовали чары Духа Черни так, как он этого желал. Яромир Духоборец хотя и с потугой, но в один миг воспламенил свою руку зеленым пламенем и неистово швырнул в «Предателя». От этого тот взвился как змея и начал дергаться, словно его теперь душили и терзали. Кружили зеленые вихри, то вокруг него, то пронизывая его существо, после чего струи черного дыма покинули туловище настоятеля, и он шлёпнулся на пол.

Все очнулись. Григорий мотнул головой, будто просыпаясь ото сна.

— Под стражу его, — приказал он.

Подбежали стражники, сковали предателя и взяли его под руки.

Григорий убрал свой арбалет и подошёл к Яромиру. Взгляд телохранителя был тяжелым. Все вместе: Яромир, Григорий, стража с предателем и свита направились на выход.

— Тяжело перенести предательство, — молвил духоборец, словно взирая в душу телохранителя. — А в особенности предательство того, в ком не сомневался, кого почитал, кого любил... Это был Дух Черни «Предатель». Он обладает сладкими речами и острым умом. Беда его в совершенной безответственности. Он готов погубить всех вокруг, лишь бы насытить свою безнравственную душу.

С этими словами все вышли на улицу. После тени балкона в глаза ударил щедрый солнечный свет. Подул легкий ветерок. Стража разгоняла зевак с площади.

— Освободить мальчика! — скомандовал телохранитель и грустно добавил. — Мы страшно виноваты перед ним.

Кто-то из стражников бросился к помосту на площади.

Григорий грозно взглянул на бывшего наместника и бросил страже:

— А виселицу не разбирайте...

От этих слов предатель побледнел. Его увели.

Оставшиеся направились к центру площади. Народ частью сам, а частью потугами стражи почти целиком уже разбрёлся. Телохранитель остановился и повернулся к духоборцу:

— Прости нас, друг мой, — Григорий говорил тяжело. — Сегодня чуть было не погиб невинный человек... Больше такого не повторится в нашем городе. Всё кончено теперь, Серебряные Ключи избавлены от предателя... избавлены твоими силами, духоборец... Проси, чего хочешь! — он махнул рукой. — Ничего не пожалеем.

Его голос был откровенным, а взгляд печально-открытым, каким обладают только люди чести и глубокого благородства. Яромир ничего не ответил. Вместо этого он протянул Григорию свою руку. Тот несколько удивился: не каждый день встречаешь человека, который способен отказаться от щедрой награды. В ответ он пожал руку духоборцу, пожал за запястье, по-дружески.

Все подошли к помосту с виселицей. Мальчик уже был освобожден и сидел с опустошенным взглядом, в котором читалось теперь умиротворение.

— Выделить мальчику торговую лавку на ярмарке. Всё имущество бывшего, — тут Григорий брезгливо поморщился, — …наместника разделить. Половину определить в казну, вторую половину передать бондарю с мальчиком.

Мальчик сидел и глядел на всех своими светлыми глазами и догадывался теперь, кому обязан всем своим теперешним положением. Он соскочил и кинулся навстречу всем. Стражники было дёрнулись, но Григорий жестом их остановил. Маленький Сережа подбежал к Яромиру и обнял его. Обнимал его своими тоненькими ручонками и молчал.

Минута молчания оказалась долгой. Чистое сердце маленького мальчика теперь было видно всем. Всех объял стыд и горечь. Григорий с ужасом осознал, что это доброе сердце живо теперь лишь благодаря стреле, спущенной рукой человека, которого заключил в свои объятия этот маленький человечек. Сувор наполнился таким чувством, что готов был, казалось, перевернуть целый свет, лишь бы смыть со всех вину и позор.

— Я хочу тебе кое-что подарить, — обратился духоборец к мальчику.

Он достал заколку в виде ромашки — подарок сестёр из Девичьих Ручьев — и протянул Серёже. Мальчик взял её и нацепил на свою старую рубаху.

— Ты не останешься у нас? — спросил Яромира Григорий.

— Духоборцы никогда не останавливаются.

Телохранитель усмехнулся.

— Позволь хотя бы от лица города и благодарных жителей пополнить твой провиант, друг мой. И не откажи принять скромную горсть монет.

Во всем этом у духоборца нужды не было, но он согласился, дабы и угодить новому другу и памятуя о спутнице, которую какое-то время ещё придётся терпеть. Он кивнул. Телохранитель распорядился.

— Что ж, ежели будешь в наших краях, знай: в Серебряных Ключах тебе всегда открыты двери.

Мужи на прощание пожали руки. Григорий взял мальчика под своё покровительство, и со всем сопровождением они отправились прочь. Подбежала Ханна. Она не решалась подойти ранее, покуда вокруг духоборца кружилась свита городских чинов. Девушка видела сегодня всё. И всё увиденное тронуло что-то внутри. Яромир показался ей теперь каким-то другим.

Через несколько дней новым Головой города был избран Григорий Сувор. А мальчик... Говорят, много лет спустя он стал ведуном, настоятелем Храма Перуна. И никогда ещё Серебряные Ключи не были так сильны духом как в его время. Поговаривают, что народ со всей волости съезжался посмотреть на этот величавый Храм, посмотреть на его легендарного ведуна и послушать его историй, а напоследок купить на память деревянные фигурки богов.

***

Удаляющийся город вместе с шелестом крон словно провожал путешественников, которые, как ни посмотри, оставили неизгладимый след в жизни Серебряных Ключей. Город остался позади, и лес, недавно казавшийся осторожным, стал будто приветливее. Белое солнце пробивалось сквозь его кроны, в воздухе повис покой.

Ханна подметила, что Яромиров взгляд перестал быть хмурым. Он по-прежнему был серьёзен, но на лице его появилась какая-то умиротворённость, которой она раньше не замечала. Его светлые глаза отливались какой-то таинственностью, которой ей почему-то захотелось любоваться. Она знала, что в такой задумчивости он, пожалуй, не прогонит её как кошку, если заметит, что она неприлично долго смотрит на него. И она засмотрелась.

Ханна вдруг вспомнила того мальчика перед виселицей. Явственно припомнила его взгляд в накинутой на шее петле. И грудь её сковало. Она вспомнила себя в том возрасте, когда мір рухнул — её мір. Тогда не нашлось никого, кто бы сказал: «Не бойся. Всё будет хорошо». Никого, кто бы спустил стрелу, как этот безумный чародей сегодня... Но, поймав себя на том, что думает о нём слишком часто, одёрнула себя. В конце концов, она и сама сладко растянулась в повозке.

Духоборец, пребывая за своими мыслями, на время совсем позабыл о спутнице. Лишь когда последние остатки городских крыш смешались с горизонтом, он, вдруг вспомнив, обернулся:

— Искусительница, быть может тебе остаться здесь, в этом городе?

Спросил он и остановил коня. Она же только скривила губы:

— Нет уж... Я не собираюсь жить в городе, где вешают маленьких мальчиков.

— Но теперь ведь это всё в прошлом.

— Всё равно, — она пересела и поправила волосы. — И потом, «всё в прошлом» только благодаря тебе, чародей.

— Что я слышу? это что... похвала?

Искусительница как могла выдала равнодушное выражение лица.

— Наоборот. Будь ты поумней, за такой подвиг выгадал бы себе чего побаще.

Она была явно довольна, что удалось вывернуться. Духоборец же усмехнулся и встряхнул головой.

— Я совершаю деяния не ради награды.

— А ради чего тогда?

Он тихо покачал головой.

— Тебе не понять.

— Ах! Каков нахал! — нахмурилась искусительница.

Повозка мерно поскрипывала, колёса то утопали в пыли, то звонко цокали по камням. Небо напоминало серый лёд на реке, который весь растрескался и только и ждал того, чтобы двинуться. Заняться искусительнице было нечем, и она желала говорить.

— Ты хоть когда-нибудь улыбаешься?

— Улыбаюсь. — он подозрительно помолчал и добавил. — Когда вижу, как ты взбираешься на лошадь.

Ханна ахнула от возмущения.

— Тебе бы манерам поучиться, — она гордо закрыла глаза.

— Кто бы говорил, — буркнул под нос Яромир.

— А? Ты что-то сказал?

— Ничего, тебе послышалось.

Мимо проплывали леса, поля, хутора. Их жители провожали путников любопытными взглядами. Но Яромир нигде не задерживался. Его вечно тянуло вперед.