Читать книгу: «Ты не виновата»

Научный редактор Татьяна Белова

Редактор Анна Туровская

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта О. Равданис

Корректор О. Улантикова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Диана Садреева, 2020

© ООО «Альпина Паблишер», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

⁂

Предисловие

В середине двухтысячных я вел резонансное дело Александры Иванниковой¹, во время которого впервые столкнулся со стереотипами в отношении жертв насилия. Казалось бы, вот ситуация: девушку, которая ночью возвращалась домой, пытались изнасиловать, однако всех вокруг интересует не совершенное преступление, а причины, по которым она так поздно шла по улице, и ее поведение – ведь все приличные девушки должны по ночам сидеть дома.

Каждый – и мужчина, и женщина, и полицейские, и обыватель – смещал внимание с преступника на жертву, тем самым снимая вину с насильника.

Подобная точка зрения – результат принятия паттернов, которые не только формировались на протяжении многих лет, но и годами транслировались в массы: плох не агрессор, плоха жертва.

Однако то, что женщина может употреблять спиртное, курить или выходить по ночам на улицу, никому не дает права ее избивать или насиловать. Его дают стереотипы. Последние словно сообщают: «Готовьтесь к тому, что вас изнасилуют, – агрессорам за это все равно ничего не будет». Смещение акцента с настоящего насильника на жертву – это самый распространенный, ложный и абсолютно недопустимый стереотип. Абьюзу нет оправдания.

Даже ведя другие дела, связанные, например, с разводом и разделом имущества, я понимал: у женщин практически стопроцентно отсутствует возможность получить от государства квалифицированную юридическую помощь. Эффективных мер для защиты жертв домашнего насилия у нас не существует: именно государство дает агрессору полное право занимать жилье, даже если то ему не принадлежит. И, чтобы женщина, не боясь абьюза, могла оставаться в собственной квартире, приходится придумывать какие-то схемы. При этом общество во всем обвиняет жертву, а мировые суды пытаются примирить ее с абьюзером, вместо того чтобы вынести тому наказание. Женщина обращается за сатисфакцией, неким моральным удовлетворением, наконец просто для того, чтобы ее перестали избивать, но в ответ получает обвинения или же ее склоняют к примирению.

Но нарыв созрел. Пришло время принимать закон о домашнем насилии.

В 2012 г. вместе с командой единомышленников мы организовали рабочую группу по подготовке законопроекта о домашнем насилии: анализировали последствия семейных и бытовых конфликтов, изучали зарубежный опыт и собственный, который приобрели во время ведения дел. К 2016 г., после того как в ходе публичных обсуждений и дискуссий отточили детали, подготовили первый вариант законопроекта. В 2019 г. представили его.

Семь – десять лет тому назад тема внутрисемейного насилия в принципе обсуждалась с трудом: люди считали, что подобной проблемы не существует. Это касалось не только общества, но и профильных вузов, юридических факультетов и правозащитной сферы, где домашний абьюз считали тоже не заслуживающим внимания. Хотя, конечно, имелась группа энтузиастов, которые постоянно говорили об этой проблеме. В какой-то момент общество достигло критической отметки – сейчас не проходит и дня, чтобы не стало известно об очередном зверстве. Вообще я уверен, что теперь эта тема никогда не перестанет обсуждаться. Вопрос только в одном: когда примут закон?

Каждый день без закона измеряется конкретной человеческой судьбой. Узнаёшь об очередном случае, понимаешь, что ситуацию можно было бы предотвратить, – сердце кровью обливается.

Я занимаюсь темой профилактики домашнего насилия по трем причинам: потому что адвокат, потому что гражданин своей страны, потому что отец двоих дочерей. Мне хотелось бы жить в обществе, где каждый исходит из того, что насилие недопустимо. Нам нужно государство, которое не просто декларирует права человека в Конституции, но и предоставляет пакет мер по защите собственных граждан.

Существующий культ насилия над женщинами уйдет, когда общество станет к нему нетерпимым. Но это окажется возможным только при наличии комплексных мер. И государство должно выполнить самую главную функцию. Только потом изменятся все остальные – полиция, юристы, судьи, свидетели, сами агрессоры и те, кто столкнулся с насилием. Чаще всего жертвам абьюза нужно только одно. И это не денежное вознаграждение, не уголовное наказание. Жертвам насилия прежде всего нужна безопасность, возможность жить без угроз, преследований и избиений, без страха за жизнь детей.

Представленные в этой книге истории жертв внутрисемейного абьюза – это не просто отдельные женские истории. Это история общества – терпимого к насилию и не желающего терять на него монополию.

АЛЕКСЕЙ ПАРШИН, АДВОКАТ

С 1998 г. член Адвокатской палаты г. Москвы, в 2006 г. награжден Серебряной медалью им. Ф. Н. Плевако; в настоящее время представляет сторону защиты одной из сестер Хачатурян, Ангелины, которая обвиняется в убийстве отца; один из авторов законопроекта «О профилактике домашнего насилия».

Вступление

В комнате было темно: уличный фонарь, пробиваясь сквозь оконное стекло, окрашивал пространство в теплый желтый свет. Сон не шел, и единственное, что мне оставалось делать, – повернуться к стене, рассматривать рисунки на розовых обоях своей девчачьей комнаты и прислушиваться к тишине.

Хорошо помню, как посреди ночи откуда-то сверху послышался шум – было похоже, что на пол упала табуретка. За одним резким звуком раздался другой, потом еще и наконец – протяжный женский крик.

Голоса, мужской и женский, смешались в единое месиво: было непонятно, кто именно и почему кричит.

Я выглянула в коридор, прислушалась к звукам и пошла к спальне родителей.

– Ма-а-ам, – позвала я, открыв дверь.

Мама сидела на краю кровати и тоже напряженно слушала. Она обернулась на скрип двери:

– Ты почему не спишь? Иди спать.

– Мам… что за шум?

– Не обращай внимания. Иди спать, – повторила она, и я ушла.

Прошло больше двадцати лет с того момента, когда я впервые столкнулась с тем звуком. Я сменила несколько городов, бесчисленное количество дешевых комнатушек и дорогих квартир, и – в каком бы месте ни оказывалась – рано или поздно мне практически всегда доводилось слышать одно и то же: резкий шум, крик, приглушенную возню.

Этих женщин можно увидеть везде – внешне разные, они абсолютно одинаково кричат, боятся, чувствуют. Продавщицы мини-маркетов, кондукторши троллейбусов, учительницы начальных классов, высокопоставленные чиновницы, мои родственницы и лучшие подруги.

Когда я спросила своего редактора, о чем стоило бы написать во вступлении к книге, она ответила: «Напишите, с чего все началось».

Так вот: эта книга началась с событий двадцатилетней давности, когда поздней ночью одна маленькая десятилетняя девочка впервые стала свидетельницей домашнего насилия и с тех самых пор никогда не переставала ею быть.

Часть I
Пять историй побега

Осенью 2018 г. я проводила журналистское исследование темы домашнего насилия. Результатом работы стали пятьдесят историй, большая часть которых входит в эту книгу. В первой части звучат пять историй, и почти все они о женщинах, которые не только пострадали от рук мужей, но и попали в абьюзивные отношения, психологическую или финансовую зависимость.

История Нади
Паша начинает убивать

Паша проснулся с острым желанием отравить своих собак: потянулся в постели, сбросил белое одеяло на пол, встал, вышел в гостиную и почувствовал резкий запах песьей мочи.

– Вонь, – сказал он и огляделся.

В углу маленькой комнаты, свернувшись в крендель, спала собака породы ротвейлер; по ней ползали семеро щенят. Собаку звали Чао, ей нравилось, когда чесали за ухом, и не нравилось, когда трогали за живот. Она громко лаяла на прохожих, особенно агрессивно реагируя на пьяниц.

– Чао! Чао, – кричали дети, – фу! К ноге!

Тогда она напрочь забывала об уличных алкашах и мчалась к детям. И им казалось, что она улыбается на бегу.

Суки имеют обыкновение беременеть, если их не стерилизовать, а детеныши – вырастать в псов, если от них вовремя не избавиться.

Обычно Паша топил помет сразу после рождения – в красном тазу с большим швом на дне и маркировкой «50 л». Но в этот раз поздно спохватился: кутята стали щенками, облизывающими лица, кусающими друг друга и тявкающими на все вокруг. Было неприятно. Раздражало.

– Вонь, – повторил он и прошел в ванную комнату.

Только что из душа вышла жена; зеркало запотело, в комнате стало жарко. Он распахнул дверь, впустил холодный воздух, сдернул серое полотенце с гвоздя, вбитого в стену, протер им влажное стекло и недовольно посмотрел на себя. Синие глаза стали прозрачно-голубыми, черные волосы посерели, шрам через всю щеку, когда-то разрезавший кожу шестнадцатилетнего подростка, теперь принадлежал сорокалетнему мужчине, исполосованному не только мятой царапиной со стянутой вокруг нее кожей, но и резкими, глубокими морщинами.

Паша посмотрел на себя и, не сводя глаз с отражения, начал медленно к нему приближаться, пока не уперся лбом в прохладную поверхность.

– А-а-а-а-а! – заорал он, и на крик прибежала жена.

– Что случилось? – спросила Надя и, когда увидела, что муж не корчится от боли, резко попятилась.

– Почему в доме так воняет? – прорычал он.

Паша и Надя познакомились семнадцать лет назад прекрасной теплой ночью на городской дискотеке. Она была в белой маечке, красных круглоносых туфельках старшей сестры и горчичного цвета юбке-колокольчике. Он стоял поодаль от толпы, курил одну сигарету за другой и не сводил с нее глаз.

Летом на площади Ленина всегда было многолюдно. Старики прогуливались медленным шагом по аллеям, семейные пары пили дешевое пиво на лавочках возле фонтанов, а их пухлощекие дети бегали туда-сюда, школьники торопились на дискотеку и высматривали в толпе одноклассников: танцевать большими компаниями после пары бутылок джин-тоника, выпитых за гаражами, было гораздо веселее.

Дискотека находилась прямо на берегу водоема в самом центре небольшого провинциального городка. Водоем, именуемый жителями болотом, выглядел довольно симпатично: плавали утки, ворковали голуби, а берега связывал выкрашенный в бежевый мост. Напротив входа на танцевальную площадку, огороженную высокой железной сеткой, стояла большая бетонная коробка с протекающей крышей и двумя тяжелыми железными дверями «М» и «Ж».

Паша высмотрел Надю и подошел знакомиться. Его покорили ее смущение и сложенные крест-накрест тоненькие ручки. Ее покорили его напористость и самоуверенность.

Сейчас Наде исполнилось тридцать семь, Паше – сорок три, у них были дочери-близняшки и двухкомнатная квартира, требующая хотя бы косметического ремонта, но на самом деле пожара, который сжег бы дотла все – от покрытой плесенью плитки в ванной комнате до ковра, обоссанного детьми и собаками, и детских кроватей без одной стенки: девочки уже выросли и последние несколько лет спали, сильно подгибая ноги.

Однажды Надя задержалась на работе, и мужу пришлось самому укладывать девчонок спать. Пропев одну и ту же колыбельную в десятый раз, он наконец укрыл уснувших дочек пожелтевшим одеялом и из комнаты прошел на кухню.

В тесной кухне, прижавшись друг к другу, стояли стол, угловой диван и деревянная коричневая табуретка. Каким-то удивительным образом в этой комнатушке помещался и широкоплечий Паша. Ссутулившийся, он казался таким же маленьким, как и вся эта хлипкая мебель. Паша мотнул кран и поставил чайник под слабый напор холодной воды. В замочной скважине повернулся ключ, дверь тихо отворилась, и, бесшумно ступив на придверный коврик, в дом зашла Надя.

– Дети спят? – спросила она, но, взглянув на мужа, сразу осеклась.

Она прочла в его глазах то, что уже видела много раз, когда они занимались сексом. Он чуть скалил зубы, сжимал рукой ее шею или опирался на лицо, и тогда ее щека расползалась как глина – Наде казалось, что челюсть вот-вот хрустнет под тяжестью большого мужского тела.

И сейчас она встретилась с этим взглядом напрямую – не было возможности закрыть глаза и отвернуться, притвориться удовлетворенной и спящей.

– Где ты была?

– Я же предупредила, что мы на работе отмечали день рождения директора. Нельзя было не задержаться.

– Ты с ним спишь?

– Конечно, нет! – Она подумала, что он это не всерьез. – Как ты можешь так говорить?

– Я вижу по твоим красным щекам, что ты сегодня была возбуждена. Хотела его? – Он вплотную подошел к ней и взял за подбородок. – Хотела?

– Нет. Паша, ты делаешь мне больно.

– Пойдем, – произнес он фразу, которую она будет слышать практически каждый месяц, и повел на кухню.

Там впервые он постелил коврик, рассыпал гречку и молча поставил жену на колени – прямо на крупу. Холодная вода вытекала из переполненного чайника. Паша чиркнул спичкой и поставил тот на огонь.

– Встанешь, когда закипит.

Больно, больно, очень больно, Господи, как больно… Биться головой о батарею? Начать биться головой о батарею? Начать? Вскипел, наконец вскипел!.. Вскипел же!

– Можешь вставать, – разрешил он, наливая кипяток в чашку, и Надя поднялась с колен.

Точно так же его когда-то наказывала мама: только вместо гречневой крупы рассыпала горох из красной пластиковой емкости на дырявую ночнушку, которая всегда лежала в углу – как напоминание о том, что маленький мальчик должен вести себя хорошо. Когда Паша «вел себя плохо», мама медленно разглаживала складки на мятой ткани, раскладывала горошинки и отводила сына за ручку в угол. Семилетний Паша терпеливо принимал наказание.

Мать перестала вставать с постели на следующий день после своего семидесятилетия. Все знали, что это однажды случится – она долго болела, – и были готовы. Последние годы Надя ходила за старушкой как за малым ребенком: покупала продукты, из которых готовила ее любимые блюда, убиралась в квартире, меняла постельное белье, купала в ржавой ванне, куда свекровь еле-еле забиралась сама, терла подмышки и намыливала редкие короткие волосы, одевала в свежую пижаму и нажимала на кнопку телевизионного пульта. Когда старушка перестала подниматься, к обязанностям Нади добавились смена памперсов и подмывание вялых ягодиц от испражнений.

Наде казалось, что в ее жизни никогда не будет праздника, но тот случился, когда она, придя к свекрови, обнаружила ту в гостиной. Твердая как бетон старушка лежала на полу. Смерть заставила ее подняться с дивана, свалиться на пол и замереть с тем же выражением лица, с которым она проходила всю жизнь.

Надя вышла из дома, купила девятнадцать роз, которые поставила в синюю стеклянную вазу, посмотрела еще раз в лицо свекрови, позвонила мужу и только потом в скорую помощь.

– Заберите, пожалуйста, труп, – сказала она.

Насилие не передается по наследству, кажется. А склонность к насилию передается?

Надя часто задавалась этим вопросом, когда смотрела на белобрысых дочерей: они такие же кроткие, как и она, худенькие, маленькие, безобидные. Не умеют себя защитить в толпе более шустрых и приспособленных к обществу детей.

Если насилие не передается, то передается ли склонность стать жертвой?

Надя знала, что возможно и то и другое и что ее дочери однажды способны взять игрушечное одеялко, рассыпать на нем бусинки и уложить на них пластиковых кукол Барби. Одна из дочерей при этом может испытать ужас, другая – наслаждение.

История отношений Нади и ее супруга довольно обыденна – жертве требуется много времени, чтобы перестать терпеть издевательства и найти в себе силы уйти от насильника. Решиться на побег Надя смогла только после случая, позволившего осознать всю жестокость супруга: однажды утром Паша пошел в аптеку, купил какие-то таблетки, которые врачи назначают больным туберкулезом, и отравил любимую собаку и ее щенят.

– На них это действует как наркотик, – объяснил он жене и детям. – Они испытывают эйфорию, радость и счастье. Потом сердца вырубаются, и они умирают, не испытывая боли.

– Откуда ты знаешь, что они не испытывают боли? – спросила дочь.

– Так говорят ученые.

– А откуда они знают?

– Проводят исследования.

– Какие?

– Неважно.

– Папа, как ученые понимают, что собакам не будет больно?

– Я же сказал, неважно!

И вот наступила ночь, дети залезли на подоконник, а Паша вышел с семью псинами во двор, каждой разжал челюсти и запихнул по таблетке. Щенки принялись бегать по детской площадке. Со стороны действительно казалось, что они счастливы.

Он вернулся за Чао. Все еще сидя на подоконнике и упершись лбами в холодное окно, девочки увидели, как он разжимал челюсти их любимой собаке.

– Мама! Что он делает? Не надо! Не надо!

Потом Паша зашел в дом, лег спать, а утром отправился собирать остывшие тела и укладывать в багажник автомобиля.

– Чао такая тяжелая, когда мертвая! – крикнул он Наде, стоявшей у железной двери в подъезд.

Ровно в этот момент Надя поняла, что больше не может терпеть. Она быстро поднялась в квартиру и стала рассовывать документы и одежду по пакетам.

Местом, где она решила спрятаться, был подростковый клуб – там она долгие годы работала преподавателем.

Клуб находился в подвальном помещении обычной хрущевки. Помещение представляло собой длинный серый коридор, который вел к восьми комнатам: светлой студии танцев, тесной студии кройки и шитья, большому музыкальному залу, пахнущей краской и деревом мастерской и кабинету директора. Еще одно помещение было отдано под кухню, другое – закуток – представляло собой дворницкую; имелся также общий туалет с двумя неработающими кабинками и дыркой в полу.

Несколько часов Надя просидела вместе с дочерьми, спустя какое-то время приехала начальница, которой она поведала подробности своей семейной жизни и рассказала, как и когда, по признанию самого Паши, супруг впервые почувствовал позыв к физическому насилию.

Паше было четырнадцать или пятнадцать лет, когда он подумал, что мужчина и женщина от природы наделены разной силой: у женщины это чистая похоть, с тоненькими ножками, узкой талией и соблазнительной белой кожей, у мужчины – брутальность, волосатое выносливое тело и кадык на шее.

Будучи подростком, он сидел в своей комнате и из окна завороженно смотрел на юбки соседских девочек, которые взлетали с каждым прыжком на скакалке: подолы легко поднимались, легко опускались, потом опять вверх и снова вниз. В какой-то момент подглядывать за тринадцатилетними школьницами стало интереснее, чем заниматься спортом и распивать алкоголь с друзьями. Вначале это казалось безобидным занятием, потом довольно волнующим и только позже – очень опасным.

– Вот ведь, – говорил он Наде, – я понимал, что к ним можно подойти в любой момент за какими-нибудь гаражами и взять без разрешения. Я понимал, что я большой, а они такие маленькие. Я сильный, а они намного слабее.

Он смотрел, как они смеются, и искренне улыбался вместе с ними, сидя на узком белом подоконнике маленькой комнаты в доме на улице Красноармейской.

Здесь много десятилетий росли толстые тополя с намасленными, ярко-зелеными листьями. Летом белый пух застилал асфальт и детские площадки, влетал в квартиры, забивался в чердачные окна, вызывая у Паши аллергию и заставляя его, задыхающегося кашлем, соплями и слезами, половину каникул проводить дома.

Возможно, Паше никогда не пришли бы в голову такие мысли, если бы в это время он пинал мяч во дворе, зарабатывал первые деньги на стройке и разглядывал колени реальных девушек, а не прыгающих по тополиной вате малолетних девчонок.

– Я думал, что запросто мог бы их изнасиловать, – высказался он и тут же замолчал, заметив реакцию Нади. – Это была просто мысль, но она меня интриговала.

В такие моменты, по откровениям Паши, он резко осекался и запрещал себе продолжать: дескать, плохой Паша, мерзкий Паша, злой Паша, так нельзя, Паша, у тебя проблемы.

Поэтому Паша только смотрел: ему страшно было причинить настоящую боль, ощутить себя насильником по-настоящему, а не так, прикидываясь, дурачась, забавляясь по ночам.

Подростковые фантазии, – думал он, скоро пройдут.

Но они никуда не уходили, приобретали другие формы, менялись лица, места, появлялись другие идеи. Паша жил с ними на протяжении всей жизни. Облегчение почувствовал, когда умерла мама и спустя несколько месяцев он впервые поставил жену коленями на гречку. Он наконец расслабился, словно то, что давно было не упокоено, вдруг нашло выход: тело перестало чесаться изнутри, в голове перестали звучать голоса.

Надя все говорит, говорит и говорит: об их знакомстве, семейной жизни, смерти свекрови, его откровениях, привычках и собственных страхах. Она показывает фотографии неуютной квартиры, их лживых улыбок, его лица со шрамом и громадных рук.

– Мне нужно уехать, я должна уехать, – повторяет она, – это мой единственный способ спасти жизнь девочек.

– Следует обязательно сообщить в полицию, – предлагаю я, еще не осознавая, как поступает полиция с делами о домашнем насилии.

Но Надя уверена в том, что ожидание не лучшее решение; ужас, который охватывает ее при мысли встретиться с обидчиком лицом к лицу, вызывает панику и лишает способности остановиться, чтобы спокойно все обдумать.

Ей кажется, что, если они уедут в любую тихую местность, на какую-нибудь тысячу километров от Бугульмы, он их не найдет, и там они смогут начать жизнь заново.

Еще спустя два часа приходит сообщение от супруга: «Я найду твоих тупых подруг, приду к тебе на работу и придушу тебя. Маленькая тупая сука. Ничего, ничего, это ничего. Я придумаю такое, что тебе и не снилось».

Она еще раз повторяет:

– Нам нужно уехать.

Сообщения от мужа сыплются одно за другим – он то просит прощения, то шантажирует, то описывает в подробностях ее предстоящую смерть.

Наутро ни Нади, ни ее детей нет в городе. Самостоятельные попытки найти ее заканчиваются неудачей, новости появляются лишь спустя три месяца.

Оказалось, что Надя вспомнила о своих родственниках, живущих в деревне в трех сотнях километров от города. Взяв вещи, вместе с дочерьми она на попутках добралась до места.

Надя по-прежнему вместе с детьми живет у родственников: занимается хозяйством и пытается найти в себе силы вернуться домой. Дочки оформлены в другую школу, в которую добираются специальным автобусом, и тоже ждут возвращения.

Надя не жалеет об отъезде и откровенно признается, что побег от мужа был лучшим решением за последние годы. Долгое время она жалела супруга, считая его жертвой жестокой матери и надеясь: однажды он поймет, что причиняет ей боль. Ей казалось, что таким образом Паша возмещает свои страдания.

Сейчас она так не думает: мысли, что он убил собак исключительно ради удовольствия, до сих пор не дают ей покоя.

– Я все думала, – говорит Надя, – когда муж поднял тело собаки, а она вообще-то размером с наших дочерей, что он проснется однажды утром и скажет девочкам: «Теперь ваша очередь стоять коленями на гречке». Я не хочу такой судьбы ни себе, ни детям. Уж лучше никак не жить и ни с кем не жить, чем вот так, сидя дома и боясь произнести хоть одно лишнее слово.

История Вики и Амелии
Бессонница

Вике двадцать лет. Она познакомилась с будущим мужем в восемнадцать, и через год у них родился ребенок. Ребенок не был желанным – после того, как тест неожиданно показал две полоски, Вика четырежды подходила к серому зданию женской консультации города Саратова с мыслями о прерывании беременности. В первые два раза уходила домой, в третий записалась на прием к гинекологу, в четвертый, оказавшись там, постыдилась говорить седовласому пятидесятилетнему врачу о желании сделать аборт. Будущий муж, который был старше на семь лет и уже имел трехлетнего ребенка в первом браке, новости не обрадовался, настаивал на прерывании, но в итоге молча принял Викино решение.

Она регулярно сдавала анализы и приходила на утренние приемы, как примерная школьница. О том, что внутри нее ребенок, вначале думать не хотела: новые ощущения сложно было назвать приятными.

Вика была студенткой первого курса, училась довольно неохотно, поэтому абсолютно спокойно бросила учебное заведение и стала идеальной домохозяйкой. Она очень хотела заслужить предложение о замужестве, но вначале мужчина отказывался звать беременную под венец.

По словам Вики, Андрей всегда был скуп на эмоции, строг и холоден, хотя подруги Вики убеждали: «С таким, как он, будешь как за каменной стеной».

Он неплохо зарабатывал, самостоятельно покупал продукты, выдавал деньги на необходимые витамины и одежду, но не более.

Отношение Вики к беременности изменилось, когда она впервые услышала сердцебиение. Тук-тук-тук-тук-тук – сердце стучало так быстро и так громко, что девушка не могла поверить, что в ее утробе находится настоящее чудо.

– Там человек, – повторяла она по пути к дому, – внутри меня живой человек!

Только в тот день девушка почувствовала, что любит и ждет ребенка, до этого думала, что внутри нее маленький прозрачный эмбрион.

Андрей впервые избил Вику в день свадьбы: праздник закончился, входная железная дверь захлопнулась за последними друзьями, девушка повернулась к супругу и, не поняв как, вдруг оказалась прижата к стене. Он схватил ее за горло и процедил сквозь зубы:

– И как себя ощущает моя жена?

Ей запомнилось злобное выражение его лица: как сузились голубые глаза и надулась большая вена на лбу. Вика попыталась сглотнуть слюну и выкрикнуть хоть слово, но ничего не получилось. Она еще раз посмотрела на него, почувствовав, что воздух заканчивался, а желание жить усиливалось.

Он ослабил хватку, и она упала на пол.

– Я же беременна, – прошептала Вика, – за что… – и, так и оставшись лежать в дешевом свадебном платье, взятом в аренду по случаю торжества, заплакала.

Андрей слегка пнул ее, прошел на кухню, кинул пиджак на стул и заварил себе кофе.

– У нас осталось что-нибудь из еды? – крикнул он.

Вика хотела подойти к нему, задать несколько вопросов, но вместо этого склонилась над пакетами с едой и, откашлявшись, сказала:

– Жареная рыба есть. И торт.

Подойдя к нему и присев рядом, удивилась, как легко он делает вид, что ничего не произошло.

Вике всегда нравились такие мужчины, как Андрей: высокие, худощавые, светловолосые, гоняющие по городу на автомобилях под громкую музыку. С ними ей было комфортно и не стыдно за свое прошлое.

Девушка никогда не видела отца, бо́льшую часть времени, впрочем, не видела и мать: та была то на пьяных посиделках, то на работе. С шести лет Вика была предоставлена самой себе – ела то, до чего могла дотянуться, забравшись на детский стульчик, надевала то, что находила в груде вещей. Когда-то она любила рисовать и думала, что станет дизайнером, но в итоге поступила на менеджера по туризму в один из самых непрестижных городских вузов. Девственности лишилась в двенадцать и с тех пор никогда долго не засиживалась в одиночестве.

Девушка была заметной – красила волосы в ярко-рыжий и накладывала на ресницы толстый слой фиолетовой туши. Худенькая, невысокая, но смешливая и спортивная, она привлекала внимание мужчин.

С Андреем познакомилась на улице, когда стояла у дороги и, вытянув руку, пыталась поймать машину до дома. Он остановился и сказал:

– Подвезти?

– Да, – ответила она и, довольная, плюхнулась на кресло. – А можно мне поднять спинку? – спросила, имея в виду водительское сидение.

– Вначале поднять попку, потом поднять спинку, – пошутил он, барабаня пальцами по черному рулю, и Вика засмеялась.

И тогда в машине, и сейчас на кухне она позволила ему вести себя так, как он хотел: сдавить тонкую шею, съесть кусок жареной рыбы, сказать грубую шутку – она молча принимала все его поступки, слова и действия.

Под шум телевизора они доели все, что было, и легли вместе спать.

Утром Вика проснулась – ей было больно глотать, вначале она не поняла почему, а потом вспомнила то, что случилось сразу после свадьбы.

Она подошла к маленькой деревянной кроватке и достала оттуда ребенка – их дочь, которая родилась семимесячной, крохотной, но здоровой малюткой.

Попросила ее:

– Тише, тише, пожалуйста, не плачь. – Но новорожденные дети не всегда прислушиваются к маминым просьбам.

– Заткни ее прямо сейчас, или я подойду и придушу подушкой.

Она слышала эти угрозы на протяжении последних трех месяцев – с того самого момента, как их выписали из родильного дома.

Несколько дней все было в порядке – дочка ела и засыпала, потом опять ела и снова засыпала. Ее сон никто и ничто не беспокоило, как и сон молодой мамы.

Андрей не приехал встречать жену и еще двое суток не появлялся дома. А когда вернулся, то прямо в обуви, предварительно пошаркав ногами о коврик, прошел на кухню:

– Ну че, – спросил он осипшим голосом, – как дела?

– Ты где был? – ответила вопросом на вопрос Вика и сразу же почувствовала боль от деревянной разделочной доски, брошенной в ее голову.

– Где хочу, там и буду, поняла? Тебя это не касается. Поняла?

Вика смотрела перед собой: белая сахарница была вся в коричневых разводах. «Надо бы помыть», – подумала она.

– Ты меня поняла?! – еще раз крикнул Андрей и схватил ее за волосы, собранные в пучок.

– Поняла-поняла, – кивнула Вика.

Андрей прошел в гостиную комнату, в которой стояли диван, телевизор, шкаф и детская кроватка. Вика за ним.

Мужчина взял пульт с прикроватной тумбы, улегся на диван и включил телевизор, не обращая внимания на спящего рядом новорожденного ребенка.

– Сними, пожалуйста, ботинки. Грязно же.

За окном стоял печальный апрель. Дожди лили, и когда Вика добиралась до роддома, и когда услышала крик ребенка, и когда впервые покормила дочь молозивом, и когда вернулась домой.

– На, сука, – прошептал он и бросил мокрые ботинки в сторону жены.

Молча подняв, она запихнула внутрь них смятую газету, поставила на этажерку и присела рядом с ним. Он властно ее приобнял и уложил головой на колени.

Дочь пронзительно закричала.

– Чего она так орет?

– Хочет есть, наверное. Сейчас я ее покормлю.

Она взяла девочку на руки и снова устроилась на диване: открыв будто покрытые пеленой маленькие синие глазки, дочь отыскала сосок и смиренно замолчала.

– Ты же понимаешь, – сказал Андрей, – я не хотел еще детей. Не хотел жениться. Все, что произошло, исключительно твоя вина. Ты не сделала аборт, хотя я просил. Так что с ребенком тебе придется сюсюкаться самой – от меня не будет никакой помощи.

– Но это и твой ребенок, – попыталась спорить она.

– Нет, у меня только один ребенок, от первого брака. Второй ублюдок мне не нужен.

– Она не ублюдок… Не говори так.

– Если будете мне надоедать, выкину на улицу, – ответил он, выключил телевизор и вытянул ноги на диване. – А теперь я буду спать.

Вика посмотрела на дочку и со слезами на глазах вернулась на кухню. Там пролистала телефоны в записной книжке – из близких только мама, лучшая подружка и друг детства. Рассказывать им о семейной жизни было стыдно, обидно, больно, поэтому она аккуратно положила телефон на стол.

Вика пишет мне, случайно увидев репост моей записи в одной из групп социальной сети «ВКонтакте». На тот момент девушка жила с мужем второй год – дочери едва исполнилось восемь месяцев, и все это время Вика находилась в жутком страхе за ее жизнь.

– Каждую ночь он говорит мне одно и то же: «Именно сегодня я возьму подушку и придушу твоего ребенка». Я, конечно же, стараюсь не спать, держу дочку рядом, но в какой-то момент все равно засыпаю, а утром вскакиваю с ужасом: «Что, если?» Потом вижу, что она дышит, провожу рукой по щеке: если отводит голову и недовольно морщится, значит, все в порядке. Живая.

Я отвечаю, что его за такое посадят в тюрьму, он врет; слабо себе представляю, как взрослый человек может сознательно думать об убийстве ребенка.

– Он обещает, что сделает все так, будто это я задушила собственное дитя. От безысходности. Оттого, что необразованная. Что аморально себя вела. Типа, сошла с ума.

– Почему вы от него не уходите?

– А куда мне идти? У мамы постоянно собутыльники. К подругам никак, они сами с родителями живут. Никто меня к себе не примет. Работы нет, денег нет, жилья нет. Мне хотя бы несколько лет отсидеться: дочка пойдет в садик, а я – на работу.

– Вы понимаете, что оставаться опасно?

– Понимаю. Но я не знаю, что делать.

Несколько недель мы общаемся и обсуждаем, как быть. Даю контакты телефонов доверия, совместно с сотрудниками которых она прорабатывает план побега.

Последовательность действий такова: собрать документы, продумать, кто сможет приютить хотя бы на первое время, накопить немного денег, записать угрозы на телефон, зафиксировать побои и обратиться в полицию.

Вика не делает и половины того, что нужно. Несколько родственников говорят, что не стоит выносить сор из избы и нужно попробовать помириться. Подруга пугается, что всю агрессию супруг Вики перенесет на нее, поэтому решает, что лучше не подвергать себя опасности. Хороший друг обещает молодой матери дать в долг на квартиру, но просит подождать несколько недель или месяцев. И после слов «Я что-нибудь придумаю» перестает отвечать на звонки.

Из веселого и бесшабашного подростка Вика превратилась в пугливую и робкую женщину: она боялась перечить мужу, никогда не защищалась и, будто уже смирившись, принимала каждый удар. Она даже не сворачивалась в калачик, пока он бил ее ногами по животу.

Винила себя в том, что не сделала аборт. Если бы прервала беременность, то сейчас ее маленькую девочку никто не хотел бы убить.

– Вика, иди сюда, – он позвал ее на кухню. – Это что такое? – крикнул он, держа в руках телефон. – В полицию на меня вещдоки собираешь?

– Это не то… что… – зашептала Вика.

Андрей бросил в нее чашкой с горячим кофе, вскочил с места и, схватив за волосы, заставил опуститься на пол. Он контролировал ее жизнь от и до: она оказалась в полной финансовой зависимости и отчитывалась за каждый выход из дома. Но о том, что он стал просматривать ее телефон, Вика еще не знала.

Она сидела, опершись спиной о стену, и мечтала найти в себе силы подняться и ударить в ответ. Когда-то Вика видела телевизионные передачи и детективные сериалы, в которых женщины, защищаясь от собственных мужей, в состоянии аффекта или при самообороне их же и убивали.

27–28 апреля 2019 г. издание «Новая газета» проводила II хакатон по дата-журналистике «Дискриминатон: большие данные о маленьких людях».

Один из редакторов «Медиазоны» Егор Сковорода совместно с командой проанализировал датасет с приговорами, которые были вынесены женщинам, осужденным с 2016 по 2018 г. за убийство, и выяснил, что доля приговоров, связанных с домашним насилием, составила 80 %. Всего с 2016 по 2018 г. за убийство были осуждены 2488 женщин.

Команда под руководством Никиты Гирина, корреспондента «Новой газеты», изучила, от кого защищались женщины и мужчины, осужденные за превышение пределов необходимой самообороны (ст. 108 ч. 1 УК РФ): в 83 % дел осужденные женщины противостояли своим партнерам, еще в 8 % случаев – близким родственникам и членам семьи. Знакомым и посторонним людям – в 4 и 5 % соответственно. Только 3 % осужденных мужчин защищались от жен или сожительниц.

В 38 % приговоров, вынесенных в отношении женщин, упоминается, что сожитель регулярно избивал женщину ранее.

«Однажды либо он меня убьет, либо я его. Я больше не могу терпеть», – пишет мне Вика и опять пропадает на десять дней.

Друзья на то и друзья, чтобы оказывались в нужное время в нужном месте. У Вики таковых не имелось, поэтому она решила действовать сама – в какой-то момент сложила вещи в потертый черный рюкзак и большой полиэтиленовый пакет из магазина напротив и зашла в знакомый подъезд.

Поднялась на несколько лестничных пролетов, встала напротив двери и неуверенно нажала на звонок. Дочь Амелия плакала, и девушка пыталась, укачивая, ее успокоить.

– Кто там?

– Это Вика. А Таня дома?

Дверь открылась.

– Вика? Ты как? – спросила, внимательно посмотрев, мама Тани, крупная женщина лет пятидесяти.

– Можно мне пожить у вас? Пожалуйста. Нам некуда идти. Хотя бы несколько дней.

Женщина кивнула:

– Проходи.

Две недели они ютились впятером в двухкомнатной квартире: Вика с дочкой, Таня и ее родители. Потом девушка вновь собрала вещи и переехала к другой подруге. Все те ребята, с которыми она раньше гуляла по ночному городу и распивала пиво в беседках, теперь заменили ей семью. Чьи-то родители были недовольны и в открытую оскорбляли молодую мать, но никто не осмелился выгнать малышку на улицу.

Андрей караулил Вику на улице, писал угрозы ей и подругам. Просил прощения и оставлял на пороге цветы.

Вика не хочет больше вступать в отношения, говорит, что встретила Андрея, потому что сама заслужила:

– Я вела себя неправильно. Гуляла. Пила. Курила. Спала со всеми подряд. Я не хочу, чтобы моя дочь была похожа на меня и повторяла мои ошибки.

Отвечаю, что Вика – жертва насилия и не виновата ни в одном из нанесенных ударов, как и дочь не виновата в том, что ее хотели придушить подушкой из-за громкого крика.

Вика не соглашается:

– Нет-нет, это я его спровоцировала.

Несколько раз она звонит на бесплатные линии и общается с психологами о том, какой путь ей предстоит пройти, чтобы перестать испытывать чувство вины и вновь начать доверять людям.

«Но сейчас, – пишет мне Вика, – это не главное. Сейчас нужно начать зарабатывать, чтобы снять квартиру и обеспечить дочь всем необходимым».

Устав скитаться и ходить с протянутой рукой, Вика возвращается в дом матери и теперь практически ежедневно выгоняет из дома маминых собутыльников.

– Я с ними справлюсь, – говорит она, – каждый день вспоминаю о том, в каком аду жила. У меня нет ощущения, что это был страшный сон. Это была моя реальность. Никогда раньше я не испытывала столько страха и смирения, как тогда. Если бы он бил только меня, я, наверное, так и терпела бы… Он был прав, когда говорил, что я родила дочь только для себя. Так и получилось. Она моя, и только я в ответе за то, будет она в безопасности или нет.

История Али
Три поколения жертв

Осенью 1997 г. в одном ничем не примечательном казанском дворе с раскинутыми руками лежал труп мужчины. Мужчину звали Олег, и он был участником организованной преступной группировки (ОПГ). Три месяца тому назад в собственной квартире убили его товарища, также члена ОПГ. Только друга обнаружили лежащим на паркетном полу рядом с пакетом, набитым продуктами, и запечатанным ящиком «Советского шампанского», а Олега – на улице рядом с домом. От друга остались несколько пустых граненых стаканов, коробка шоколадных конфет и лужа крови, а от Олега – нечто более ценное: жена Яна и маленькая дочь Аля.

Отмечать сороковины со дня смерти мамы вместо собственного семнадцатилетия было обидно: хотелось праздника, воздушных шаров, торта со свечками и друзей с подарками. А вместо этого пришлось смотреть на занавешенные тряпками зеркала и черный платок на светлых бабулиных волосах.

Алла ходила по квартире и повторяла про себя:

– Она это сделала специально, специально сделала!

Хотя, конечно, мама повесилась не для того, чтобы испортить дочери праздник. Долгие годы она безуспешно боролась с наркозависимостью. Женщина впервые попробовала наркотики сразу после смерти мужа: заботливый друг решил, что так вдова перестанет чувствовать боль. Героин пришелся как никогда кстати, и боль отступила, правда на короткое время. С каждым годом зависимость становилась все сильнее и сильнее; из дома начали пропадать деньги и техника, в квартире стали появляться неопрятные люди, отношения с дочерью ухудшались с каждым днем.

Дочь у Яны забрали первого сентября: Але заплели косы с большими белыми бантами, повесили тяжелый ранец на плечи и проводили в первый класс. Она стояла на школьной линейке вместе с другими такими же взволнованными детьми, а напротив волновались заботливые бабушка и дедушка. Яны не было по уважительной причине: в тот день ее впервые поместили в психбольницу.

Вначале Аля скучала: семилетнему ребенку было сложно осознать причину, по которой мать ее бросила, оставила одну.

Вместе им было хорошо: они любили рисовать, гулять по улице, держаться за руки и выбираться на дачу. Каждые выходные уезжали за город к прадеду. Домик стоял на берегу синей Волги, закаты были оранжево-малиновыми, а воздух – свежим и прохладным. Вместе с мамой они путешествовали; в Праге, например, купили большую охапку воздушных шаров и шутили, что с ними Аля стала похожа на маленького продавца. Девочке нравилось смотреть на красивую маму, которая постоянно меняла стрижки и цвет волос, любила длинные цветастые платья, жакеты с большими плечами и ботинки на низком каблуке. Пока мама была здорова, она готовила дочке завтрак, отводила ее в детский сад, а сама отправлялась на работу в банк. Когда признала себя больной, то, отпустив маленькую дочкину ладошку, вложила ее в руку своей матери.

Из нежной маминой дочки Аля превратилась в сложного подростка. С ног до головы облачилась в черную одежду, и все думали, что однажды она перережет-таки себе вены.

Она доставляла семье большие неудобства: прогуливала школу, не ночевала дома, шлялась по всему городу в компании таких же несчастных брошенных подростков, хамила учителям и взрослым, проколола нос, начала делать тату и месяцами не разговаривала с мамой.

Бабушка каждый день провожала Аллу до школы, стягивала с худых плеч пуховик, с маленьких ножек ботинки, снимала шапку с выжженных краской волос и уезжала на работу, забрав верхнюю одежду с собой.

– Иди в школу, – говорила она, – и не смей прогуливать. – А потом добавляла: – Я за тобой заеду.

Внучка кивала головой и сливалась с толпой школьников, а через десять минут покидала стены своей элитарной школы: отсутствие верхней одежды, вопреки надеждам бабушки, ее не останавливало. Пока послушные дети местных чиновников и бизнесменов в усиленном режиме учили английский и готовились к стабильному будущему, непослушная девочка Аля в отглаженной школьной форме и белых туфельках скользила по загаженному желтому льду за гаражи, чтобы вдоволь накуриться дешевых сигарет и напиться крепкого алкоголя.

В семнадцать лет девушка возненавидела собственное тело и с каждым куском съеденной булки ненавидела его еще больше.

Это потом психотерапевт скажет, что так она наказывала себя за отсутствие здоровой любви и ощущения безопасности. Но еще несколько лет до осознания и начала лечения ей придется вытирать рукавом дизайнерской кофточки рвоту и избегать заведений, где она уже вставала на колени в уборной, засовывала немытые пальцы – безымянный и указательный – себе в рот и с каждым рвотным позывом издавала звуки, пугающие посетителей.

Обнаженная, белокожая, Аля каждое утро, собрав волосы, вставала перед зеркалом и смотрела на себя. Раньше бабуля часто повторяла, что внучка похожа на отца. Тот же дикий нрав, тот же большой нос, те же голубые глаза. Однако с каждым годом Аля все больше понимала, насколько сильно ее тело напоминает тело матери.

«Это ее руки, эльфийская форма лица, грудь и мягкий теплый живот. Это ее тело, а не мое».

Посреди глухой тишины, прерываемой звуками от прикосновений ложек к тарелкам и чашек к блюдцам, Елизавета Павловна неожиданно произнесла:

– Интересно, я смогу стать самоубийцей?

– Ну, ба, – спросила внучка, – откуда такие мысли?

– Оттуда, – вздохнула Лиза и осмотрелась вокруг.

В просторной пятикомнатной квартире, обставленной дорогой мебелью и увешанной репродукциями картин известных художников, завтрак в молчании дожевывали трое: женщина с короткими кудряшками, мужчина с тяжелым подбородком и молодая девушка с черными татуировками по всему телу. Последнее время Елизавета Павловна часто повторяла, что ждет смерти. Умереть хотелось быстро, не мучая ни себя, ни других.

– Рак или автокатастрофа? – спросила она и посмотрела на Алю. Та отвела взгляд и ничего не ответила.

За свои пятьдесят лет Лиза успела похоронить первого мужа, любимого отца и дочь и не видела смысла в долгой жизни. Близкие не знали, как реагировать на подобные фразы.

– Мужику, – кашлянул супруг Елизаветы Павловны, – сон и пихание, а женщине – хуй до кишок. Тебе, видимо, не хватило. Ну извините!

Анвар встал из-за стола, подошел к холодильнику, открыл морозильную камеру и достал оттуда бутылку водки. Он опрокинул несколько рюмок, приблизился к жене и, резко склонившись, поцеловал в щеку. Женщина сжалась: она приспособилась к грязному, вульгарному языку мужа, но привыкнуть к объятьям вместо ударов так и не смогла.

Елизавета Павловна и Анвар были очень разными – настолько, что даже люди со стороны не стеснялись подходить к женщине с вопросом: «Что ты делаешь рядом с ним?»

Елизавета не знала, что ответить: на протяжении их совместной жизни она хотела уйти, но при ее положении в обществе было стыдно оказаться и вдовой, и разведенкой одновременно.

Анвару повезло: ради него, хамоватого таксиста, который любил не только сквернословить, но и поднимать руку на жену и неродную дочь, был отвергнут обходительный и влюбленный в Лизу одногруппник, когда-то демонстративно выпрыгнувший из окна общаги. Причем Елизавета была исключительно амбициозной и трудолюбивой: из школьного кабинета добралась до кресла начальницы, а вместе с деловым костюмом купила несколько автомобилей и квартир.

А вот падчерица получилась нескладной и в семнадцать лет сбежала из дома. Анвар не любил отпускать людей, хотя рано или поздно они все его бросали. Первым ушел отец, второй – мать-самоубийца. Родные братья, с которыми он оттачивал мастерство боя в промзоне Кировского района, тоже оставили его. Младший умер в тюрьме, а старший погиб некрасивой смертью: ему по ошибке ампутировали здоровую ногу, а потом отрезали и вторую. По медицинскому заключению, он умер от неожиданной остановки сердца по пути из сельской больницы в городскую. Анвар потом долго искал безногий труп брата по разным моргам.

Вскоре его бросила и первая жена – маленькая робкая женщина по имени Марья, которая согласилась родить ребенка, а спустя годы, пока Анвар поправлял здоровье в санатории, сменила замки. Он вылез из грязевой ванны, сожрал очередной стакан кислородного коктейля, вернулся домой и обнаружил, что ключ не входит в замочную скважину.

– Пусти меня, гнида! Грязная шлюха! Я вышибу тебе мозги в подворотне! Открой дверь!

Но жена не открыла: за годы совместной жизни она устала смотреть на свои синяки.

Анвару ничего не оставалось, кроме как постоять перед дверью, спуститься вниз и начать все с чистого листа. В новой жизни ничего особо не изменилось, просто место первой жены и родной дочери заняли другая женщина по имени Лиза и другая девочка по имени Яна. Он будет колотить их так же методично и регулярно – до сбитых на руках костяшек.

Елизавете было не страшно, когда ее обливали кипятком или молотили кулачищами. Куда страшнее оказалось наблюдать, как большие волосатые руки и ноги поднимались над родной дочерью. Светлые волосики любимой двадцатичетырехлетней наркоманки прилипали к грязному сопливому лицу, тоненькие ручки с исколотыми венами обнимали колени и безуспешно пытались отразить удары, пока мужчина бил по ребрам, животу и голове.

– Прекрати, пожалуйста, прекрати! – кричали жена Лиза и внучка Аля, но Анвара невозможно было остановить.

Мужчина сам решал, когда хватит, тогда он просто выходил подышать свежим воздухом. На улице успокаивался и потом как ни в чем не бывало возвращался. Он знал, что его ждет: чем больше синяков оставалось на женских телах, тем дольше ему предстояло подыгрывать в их любимой игре под названием молчанка.

Правила были просты: ты приходил домой, а все молчали.

Однажды он принес наручники и приковал Яну к большой кровати. Чтобы защелкнуть металлические браслеты на тонких запястьях, ему понадобилось всего одно движение. Браслеты пришлось защелкнуть до упора – иначе тоненькие кисти выскальзывали.

Аля пыталась освободить маму, однако ничего не получилось: вытянуть руку из наручников было мало того что практически невозможно, так еще и очень больно: кожа сдиралась маленькими белыми лоскутками, но хотя бы не кровоточила. Через полчаса браслеты оставили красные следы, через несколько часов – фиолетовые.

Аля просила у деда:

– Отпусти маму, отпусти! Дай ключ!

Но Анвар не отпускал: ему понравились запах наручников и выгравированный на тяжелом сером металле индивидуальный номер. Наркоманов он искренне ненавидел, испытывал к ним презрение и отвращение – они казались ему существами, недостойными жизни и нормального отношения.

– Таких, как она, надо убивать, – говорил он на семейных ужинах, и у внучки в горле появлялся комок, который невозможно было сглотнуть с первого раза.

То, что мама умерла, Аля осознала лишь спустя несколько лет. Первой реакцией были слезы, обычные человеческие соленые слезы. Она заплакала сразу, как только услышала неожиданную новость, – теплой апрельской ночью, пока они в пижамах готовились ко сну. Потом она плакала и по пути к маме, и когда стояла в коридоре квартиры и смотрела на тянувшуюся из кухни белоснежную мертвую руку.

Через несколько дней слезы высохли, а вместе с ними ушли и эмоции. Девочка продолжила существовать так, словно ничего не случилось. Нелюбимые одноклассники по просьбе учителей стали заботливыми и вежливыми, а Алла не понимала, почему: образ ее жизни никак не изменился. Она давно была разлучена с мамой, и последняя так часто пропадала неизвестно где или лежала в больнице, что девочке казалось, будто и сейчас Яна уехала, но вернется.

И лишь два года спустя Аля стала понимать, что мамы больше нет. К осознанию невозвратного прибавилось чувство вины – за полгода до смерти она перестала разговаривать с матерью. Правила игры были по-прежнему очень просты: если тебе говорят «Здравствуй», молчи, звонят – сбрасывай, пытаются обнять – отверни лицо. Так и прошли шесть месяцев.

«Тебе что, больше мать не нужна?» – написала Яна дочери за несколько дней до самоубийства.

Аля хотела ответить, но отложила телефон в сторону.

«Чуть попозже, пусть помучается, – подумала, – а потом я ей обязательно напишу».

Аля рассказывает, что они с мамой всегда страдали от тотального контроля бабушки: чтобы быть рядом с дочкой, Елизавета Павловна купила квартиры в соседних домах. Она часто врывалась не только без приглашения, но даже без стука, иногда обнаруживая Яну в спальне с мужчиной, иногда – на кухне со шприцом. Она пыталась отслеживать каждый шаг взрослой, но наркозависимой дочери: ежечасно звонила на домашний телефон, ежедневно непрошеной гостьей заявлялась к ней в дом, ежегодно пыталась «подлечить».

Примерно так же Елизавета Павловна вела себя и с внучкой: контролировала действия, комментировала яркие крашеные волосы и стиль одежды. При этом оплачивала ей все необходимое: квартиру, машину, путешествия и образовательные курсы за рубежом.

Але было плохо в родном городе: она не могла расслабиться и в свои двадцать два ощутить себя взрослым человеком, а не вечным ребенком сердобольной бабушки и жестокого деда. Поэтому однажды решила покинуть родовое гнездо и уехать в другой город.

В день отъезда зашла в квартиру, увидела лежащего на полу кухни деда и на цыпочках подошла к нему.

– Деда, – позвала она его, – ты живой?

Деда молчал и не шевелился.

Юная внучка склонилась над старым дедом, затаила дыхание и стала смотреть на грудную клетку – так обычно делают испуганные заботливые мамы, только-только вытолкнувшие детей из своих тел. Та медленно поднималась: легкие продолжали принимать кислород. Аля успокоилась и вышла из кухни.

В коридоре около двери стояли рюкзак и чемодан с вещами. Девушка взяла их в руки и неожиданно услышала позади громкий бас:

– Ты никуда не уедешь!

Аля обернулась.

– Я сказал тебе, что ты от нас никуда не уедешь!

– Ну, дедуля, – сказала она спокойно, – меня ждет такси, я опоздаю на поезд.

– Я не позволю тебе уехать.

Несмотря на то, что дедушка Анвар превратил жизнь бабушки и мамы в ад, Аля считала его хорошим: внучку он называл «ангельским творением» и никогда не бил. Она видела его с другой стороны: человеком, который любил животных и ревел как ребенок, когда пришлось усыпить любимую собаку. Человеком, который в растянутой футболке «Я рыбак» сидел на берегу реки с удочкой и подкармливал леща то хлебом, то червем, то опарышем. Человеком, который верил, что он настоящий цыган, хотя над этой байкой все лишь добродушно посмеивались.

Зато теперь, стоя в длинном коридоре родового гнезда, Аля наконец впервые посмотрела на деда иначе. И он предстал перед ней как большой агрессивный мужик, способный одним ударом кулака свалить на пол.

– Де-е-е-е-да, – ласково сказала внучка, – ну ты чего?

И настороженно улыбнулась.

– А вдруг у меня с сердцем было плохо?! – орал он. – Вдруг я там умирал!

– Ты румяный и от тебя разит алкоголем – на человека с инсультом ты не похож.

Аля поняла: он лег на пол, чтобы она испугалась, сдала билет и осталась дома. Если у молодой девушки любимой игрой была молчанка, то у деда – манипуляция.

– Никуда ты, нахер, не уйдешь, – повторил он и преградил ей дорогу.

– Перестань, пожалуйста, отпусти.

Раздался его крик. Потом дикий протяжный ор. Анвар несколько раз грязно выругался, схватил ее за руки и толкнул в гардеробную комнату.

Девушка схватила с тумбы вазу и попыталась его ударить, но Анвар перехватил стеклянный сосуд, отбросил в сторону, вырвал из рук телефон и им же на Алю замахнулся.

– Какой же ты сильный, – удивилась она, – ого!

Нежная внучка продолжила обороняться: она ударила деда по больной коленной чашечке, и тот застонал. Аля быстро выбежала из квартиры, дрожащими руками закрыла дверь на замок и позвонила Елизавете.

– Бабуля, – говорила она, запыхавшись, – не приходи сегодня домой. Дед пьяный, агрессивный.

– Хорошо, – ответила она. – Ты все-таки от нас уезжаешь?

– Да, – виновато произнесла внучка.

– Не уезжай…

Но Аля села в такси и поехала, оставив позади собственный дом и дом матери, ненавистную школу, любимый сквер и до боли знакомую психбольницу. Миновала большой торговый центр, облюбованную туристами пешеходную улицу, истоптанный старушками и нищенками «Колхозный рынок». Добралась до железнодорожного вокзала, добрела до серого перрона и одной из верхних полок длинного поезда. Закинув наверх вещи, поджав ноги и воткнув наушники в уши, она отправилась в Москву.

Уехать было правильным решением: там ждали престижный вуз, карьерные возможности и самое главное – свобода. В новой жизни не было узких коричневых дорог до кладбищ, по которым каждый уходил по-разному: от выстрелов в грудь, удавки на шее, тяжелых болезней. Их хоронили и после смерти за ними ухаживали по-разному: у кого-то могилы сровнялись с землей, у кого-то были окружены ржавыми ограждениями, а у кого-то портрет на большой каменной плите от частых прикосновений маминых рук блестел на солнце как новенький.