Читать книгу: «Цена пустоты»

ПРОЛОГ. МЕЖДУ

Он лежал на камне и не двигался.

Двигаться ему было незачем: всё, что нужно было, он сделал. Остальное за него доделывал укол — тот, что ставят один раз в жизни: сначала возвращает тебе тело, потом забирает.

Воздух над плато вибрировал от остаточного жара турелей. Он чувствовал, как камень под его лопатками медленно остывает, забирая последнее тепло. Во рту появился металлический привкус, будто он облизал монетку: «Омега» выжигала слизистую, превращая дыхание в хрип сломанного механического насоса. Где-то на периферии зрения дрогнул дрон-разведчик, но ему было плевать. Он смотрел в небо: серая дымка наконец-то расходилась. Скоро рассвет, промелькнуло где-то глубоко, там, где ещё оставалось что-то похожее на мысль.

Укол действовал почти ювелирно: выбирал всё, что ещё осталось, и сжигал. Ирония во всей красе: он тоже, бывало, распоряжался чужими запасами без спроса — теперь счёт принесли ему.

Небо над ним стояло ровное, голубоватое, без облаков. Раньше такое небо его раздражало: его будто делали по шаблону, как потолки в казармах, чтобы ничто не отвлекало от задачи. Сегодня этот шаблон почему-то оказался к месту.

Где-то рядом ещё трещало остывающее железо, оседала пыль, и кто-то, возможно, ещё дышал, но он не проверял. Проверять было нечем: всё, что у него оставалось, он тратил на себя.

И всё-таки успел выбрать место — эта мысль пришла тихо, почти без гордости.

Место выбрать удаётся редко: большинство умирает, где придётся — в кровати, в кузове, в чужом подвале, под чужими приказами. А он лежал там, где хотел лежать, куда сам пришёл.

Он вспомнил девочку мельком — на большее укол сил не оставлял. Она ушла, не оглядываясь, но была жива, и этого было достаточно.

Зрение стало ровнее, хотя, может, это было уже и не зрение. «Омега» пыталась дожечь ткани, но наноботы, изъеденные годами употребления химии, не справлялись. Тепло уходило в камень, и тело медленно остывало.

Дыхание замедлилось, но глаза он не закрыл — закрывать их уже не было смысла.

Он подумал:

ГЛАВА 1. ПЛАТО

Бункер просыпался тихо.

В нём не было ни сирены, ни команды «подъём»: все просыпались сами и вовремя. Тех, кто просыпал, переводили на другие работы.

В коридоре второго уровня белый свет постепенно набирал яркость.

Тринадцать человек выходили из жилого сектора по одному, согласно своему месту в команде, чтобы в случае отказа системы безопасности коридор не забивался сразу. В Секции к таким мерам привыкли настолько, что никто уже не помнил, когда система безопасности отказывала в последний раз.

Первым должен был выйти Проктор.

Так было записано в порядке выхода, так повторяли на тренировках, и так Семёрка сам себе проговаривал каждое утро, пока стоял у двери своей комнаты. Но в этот раз он сорвался на полшага раньше: свет ударил по глазам, замок щёлкнул, и он, не дождавшись короткого жеста Проктора, уже оказался в коридоре.

— Назад, — сказал Проктор.

Он не повысил голос, но Семёрка всё равно замер.

Ганка, ещё не успев выйти из сектора, коротко усмехнулся носом.

— Решил проверить, работает ли коридор без старших?

Семёрка шагнул назад и коротко сказал:

— Ошибся.

— Ошибаются на складе, — ответил Проктор. — Здесь нарушают порядок.

Семёрка кивнул. Хотел сказать «понял», осознал, что это будет лишним, и промолчал.

Проктор стоял в коридоре. На нём была серая экипировка без знаков; ботинки подогнаны, ремни подтянуты, визор откинут на лоб. Лицо у него было узкое, сухое, почти каменное. Под глазами залегли глубокие, въевшиеся тени, а в нагрудном кармане разгрузки всегда позвякивала упаковка стимуляторов. В Секции знали: когда бы ни вырубился свет в жилом блоке, в каморке Проктора всегда горела тусклая лампа дежурного терминала.

За ним вышел Ганка — тяжёлый, грузный, с короткими пальцами, которые в перчатках смотрелись как обмотанные изолентой ручки инструмента. Ганка отвечал за оружие и трофейную технику. Он был в Секции девять лет; по неписаной шкале это делало его почти старшим, хотя старшим считался только Проктор, а за ним, дальше, Куратор.

Проходя мимо Семёрки, Ганка бросил взгляд на его руки.

— Пальцы убери. Видно, что трясутся.

Семёрка сжал ладони в кулаки, потом разжал: так было ещё заметнее.

Ганка хмыкнул.

Третьим вышел Серый. Лицо у него было под стать прозвищу — пепельное, стёртое. В Секции шептались, что он «слышит железо», но сам Серый таких разговоров не терпел. Для него не было магии — только опыт, благодаря которому его пальцы безошибочно вытягивали рабочую плату даже из безнадёжно разбитого модуля.

Четвёртым шёл Третий, тяжело сжимая в руке блок идентификатора. В Секции старались не смотреть на него — как не любили смотреть и на его работу. Третьему часто даже не нужен был прибор: его феноменальная память цеплялась за разбитые лица быстрее, чем сканер выдавал совпадение.

Остальные выходили без имён: только цифры на груди и одинаковые застёжки на воротниках. У двоих уже были прозвища — их произносили без усмешки.

Семёрка шёл последним, глотая пыль из-под чужих ботинок. Юношеский пушок на его щеках ещё не стёрся о жёсткие воротники брони, а пальцы то и дело нервно поправляли идеально чистую, не видевшую настоящей работы винтовку. Ганка, даже не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Эй, седьмой, ствол опусти, не на полигоне.

Имени у него не было — только цифра на груди.

Колонна прошла по коридору до внешнего шлюза.

Стены коридора «Тэта» были покрыты полимером, который поглощал звуки шагов. Секция Ноль двигалась по давно отработанной и заученной схеме. Ганка, проверяя свою винтовку, мельком взглянул на Семёрку: тот был слишком бледен.

— Не спится, малец?

— Здесь не спится, Ганка. Здесь просто отключаются, — ответил Семёрка, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Правильно. Сон — это когда тебе что-то снится.

Шлюз был двухконтурным: внутренняя дверь закрывалась раньше, чем открывалась внешняя. Между ними находился тамбур, в котором постоянно было холодно и пахло чем-то ржавым.

Внешняя дверь разошлась, и они вышли на плато.

Солнце висело над плато, тусклое и упрямое, как старая лампа с нитью накаливания.

Свет ложился ровно, без тени; камень под ним становился рабочим столом, на котором нужно было отделить полезное от ненужного.

Плато казалось безжизненным: в трещинах не было даже сорняков, а пыль лежала сухим, ровным слоем, как после фильтрации.

И на этом фоне лежали тела — слишком разные, чтобы сразу сложиться в одну картину.

Одни — в броне, ещё сохранявшей очертания человека; другие — раскрытые, как упаковка, которую вскрыли, не глядя на содержимое. Кто-то лежал так, будто его начали разбирать и бросили на середине.

Это больше походило не на финал боя, а на бойню.

Ганка коротко цокнул языком — у него это заменяло «много работы». Серый молча вытащил портативный терминал и активировал карту; на ней пошла сетка секторов, обновляющаяся по мере того, как его взгляд скользил по полю.

Третий посмотрел на ближайшие тела, прищурился и уже начал сортировать их в голове: фанатик, фанатик, фанатик, чужая броня, фанатик, невоенный — откуда тут невоенный? Отложил.

Семёрка просто смотрел.

— Подбери челюсть, — сказал ему сзади кто-то. — Работать мешает.

Семёрка захлопнул рот; ему стало жарко под визором, хотя было прохладно.

Проктор шагнул вперёд, остановился в пяти метрах от края поля и поднял руку. Короткое движение — будто он давал команду не людям, а собственному системному каналу.

— Без перекура, — сказал в канале чей-то голос.

— Перекур будет, когда закончится полезная биомасса, Ганка произнёс это с интонацией, с какой проверял затвор: привычно, не ожидая ответа.

Проктор не улыбнулся.

Семёрка не раз слышал, как Серый говорил, что у Проктора лицо, на котором улыбка — это дефект конструкции.

— Осмотр. Идентификация. Извлечение, — сказал Проктор в канал. — Оружие, функциональные компоненты, пригодные образцы.

У входа в бункер стояли две створки.

Одну вдавило внутрь ударной волной, вторая держалась на одном петельном узле. За дверями была темнота — не пустая, а отключённая, как экран в режиме ожидания.

Проктор поставил двоих у проёма. Они встали, охраняя не двери, а символ.

Ганка пошёл по полю первым. Вес у него был лишний только на вид: он обходил тела легко почти бесшумно, не задевая их. Подошёл к первому крупному телу в броне, присел, одним движением провёл рукой под затылком, развернул голову, посмотрел на маркировку шлема. Вытащил из кармана маленькие кусачки; два щелчка — и из шва брони вышел короткий модуль. Ганка положил его в поясной контейнер, поднялся и пошёл к следующему.

Всё это заняло у него секунд двадцать.

Серый двигался медленнее: он наклонялся над телом, вытаскивал портативный щуп, касался им кожи за ухом, под челюстью, на запястье. Щуп пищал; Серый смотрел на экран, иногда кивал, иногда ничего не делал и переходил к следующему.

Третий работал с идентификатором. У него был самый тяжёлый инструмент — не по весу, по сути. Идентификатор прикладывался к запястью, шее или тому, что оставалось от лица, и пищал по-разному: коротко — совпадение в базе, дважды — частичное, длинно — ничего.

Длинно он пищал чаще всего.

Семёрке дали самое простое: собирать оружие. Он ходил от тела к телу, поднимал винтовки, пистолеты, обломки, складывал в две кучи — рабочее и в переплавку. Разделение шло по Ганкиным правилам, которые Семёрка учил уже несколько месяцев: если затвор ходит — рабочее; если затвор не ходит, но корпус цел — сойдёт; если нет корпуса — отходы.

Он старался не обращать внимания на лица.

Иногда не получалось.

Один из лежавших был одного возраста с ним. У него была разбита половина головы, а та половина, которая осталась, была невинной: гладкая кожа, веснушки, ресницы. Семёрка посмотрел на него дольше, чем нужно, потом отвернулся и сплюнул под ноги.

Проктор это видел. Он видел всё, но говорить пока не стал.

Через час-другой по краям плато начали собираться падальщики. Они не пересекали невидимую черту, держась на чётко выверенной дистанции. Ни один не сделал лишнего шага вперёд: все ждали, пока Секция закончит работу. Нарушители, рискнувшие нарушить уговор с Куратором, вылетали из списков навсегда, и здесь это знали все.

Впереди падальщиков стоял их распорядитель. Его звали Хор. Говорили, что когда-то у него было другое имя, но после работы с ядерными отходами у него испортилась кожа: стала глянцевой, будто покрытой тонкой плёнкой. Многие думали, что он андроид. Хор на это не обижался; он на этом зарабатывал — андроида сложнее обмануть.

Хор стоял у края и смотрел на Секцию. Ожидание было частью его работы.

Над плато кружили птицы.

— На раздачу подтянулись, — бросил Ганка.

— Всё по протоколу, — ответил Проктор, не оборачиваясь.

Семёрка задержал взгляд на Хоре. Тот тоже заметил Семёрку и чуть кивнул ему — коротко, без тепла. Семёрка отвёл глаза.

Секция жила простым принципом: сначала максимальная экстракция, потом контролируемая утилизация.

Кто-то из безымянных выдернул чип из разбитого шлема, не глядя на лицо под ним.

— Мы берём то, что можно использовать снова, — сказал он. — Они берут то, что можно использовать один раз.

— Честный раздел, — отозвался напарник.

— Не раздел. Порядок.

Проктор провёл взглядом по полю — точно считывал штрихкод.

— Продолжаем работу. Вам не за философствование платят. Всё, что мигает или содержит данные, — приоритет; всё, что разлагается, — вторично.

— А если мигает и уже пахнет? — спросил Семёрка.

Проктор не обернулся.

— Сначала считать данные, потом отключать биологию.

Короткий смех в канале — маленькая доза разрядки, чтобы не перегореть.

Проктор отошёл чуть в сторону, к большому камню на южном краю поля. Встал у него, не прислонился: он вообще никогда не прислонялся — ни к камню, ни к людям.

С южного края открывался вид на дорогу: не в горы, не в «город», а куда-то в сторону — в серую пустоту. Проктор встал у камня. Взгляд его замер на ленте пыли, уходящей туда, где двенадцать лет назад осталось его старое имя. Он простоял абсолютно неподвижно ровно шестьдесят секунд, отвернулся от дороги и вернулся к работе.

ГЛАВА 2. АТЛАНТ

К полудню поле уже почти разобрали.

Секция работала быстро, по списку: сначала мигающее, потом активное, потом пассивное; в конце — мёртвое, то, что не несло данных и шло просто как биомасса. К полудню первая и вторая категории были закрыты. Оставалось вычистить третью и передать всё остальное Хору.

У Ганки поясной контейнер был полон. Серый разложил на тряпке три ряда модулей и смотрел на них так, как смотрят на улов: искал редкое. Третий закончил с левым краем поля и методично перемещался к центру. Безымянные номера сворачивали провода и ставили метки.

У створок бункера старые ремонтные роботы латали металл; один из них вдруг задрал манипулятор — коротко, резко, будто что-то услышал. Замер на секунду, потом опустил манипулятор и продолжил работать.

Семёрка это заметил. Никто больше не обратил внимания: у роботов бывали такие жесты, объяснять их не пытались, списывали на сбой.

Так, по крайней мере, говорил Серый.

Ганка двигался ритмично, несмотря на свою массу.

Серый, напротив, двигался рывками: иногда замирал над телом, то быстро делал три-четыре касания подряд, то проходил мимо. Семёрка однажды спросил его, почему он так двигается, на что Серый ответил: «Я слушаю, где железо ещё говорит. Пока не услышу — стою; услышу — иду туда». Семёрка сначала решил, что это поэтика, а потом понял: Серый действительно слушал.

Третий шёл вдоль ряда тел, методично прикладывая идентификатор. Длинный писк. Снова длинный. Лиц в базах не значилось. Под ногами лежали худые, истощённые тела с бритыми головами и одинаковым ожогом в виде трёх полос на виске. Фанатики Понтифика стирали себя из всех баз до того, как выйти на свою последнюю задачу. Они не брали с собой ничего лишнего: ни документов, ни личных вещей. Только то, за чем сегодня пришла Секция. Третий делал короткий разрез, пинцет сухо щёлкал — и очередной дешёвый одноразовый имплант из-под кожи фанатика падал в контейнер.

На десятом теле он остановился.

Лицо у этого было не таким, как у остальных: без фанатской худобы, без бритой головы, без ожога из трёх полос на виске — знака посвящения. Лицо — разбитое, но обычное; волосы — грязные, длинные; одежда — не ритуальная, а военная форма с шевроном цитадели.

Он наклонился ниже. В кармане у мёртвого была бумажка, сложенная вчетверо; Третий достал её, развернул.

Это была записка: почерк неровный, чернила разведённые — такие делали из перегретого топлива. На бумажке было три слова: «Не ищи меня».

Третий долго смотрел на записку, потом записал её текст в свой личный лог.

Потом положил её обратно, застегнул карман и выпрямился.

Проктору он об этом не доложил: такие вещи в базе не значились. Куратору нужны были импланты, а не записки.

Под ногами тем временем уже начиналась другая работа.

В трещинах камня копошились слепые жуки-санитары в глянцевых, идеально чистых панцирях. Один из них торопливо подполз к свежей луже крови, замер, словно сканируя фон из боевых наркотиков, и брезгливо попятился назад в щель. Они будут ждать. Здесь даже разложение начнётся только тогда, когда плоть станет биологически нейтральной.

Для Секции Ноль всё это было рутиной.

Поэтому аномалия и ударила сильнее.

Семёрка отошёл к краю свалки. Он вбил в терминал команду «сверка данных по сектору», а сам дрожащими пальцами достал папиросу, стараясь смотреть куда угодно, только не на разбитые лица под ногами. Краем глаза он поймал тяжёлый взгляд Проктора. Старший всё видел, но отвернулся. Пока слабость не озвучена вслух, Секция делала вид, что её нет.

У края свалки, чуть в стороне, лежало тело.

Не в общей куче, не в позе «догнали». Лежало так, будто само выбрало место и легло. Голова повёрнута лицом к небу, руки сложены не аккуратно, но и не как у остальных.

Лицо было разбито, в пыли и засохшей крови, но в нём не было ни страха, ни муки, ни кривой гримасы, с которой обычно замирают в последний миг. Оно было спокойным.

Это было неправильно. Семёрка бросил окурок, достал сканер и навёл.

Сканер завис над телом, выдал веер предупреждений и умолк. На экране замерла надпись: «наноформы (уст.)». Архитектура не определялась, сигнатура оказалась настолько древней, что база данных выдала два варианта, оба плохих: «артефакт» или «ошибка сканирования».

Семёрка поморгал. Перезапустил сканер.

Надпись вернулась.

— Ганка, подойди.

Ганка подошёл, посмотрел на экран и на тело, присел и сказал тише обычного. Перчатка на мгновение сжала край сканера; взгляд метнулся от экрана к лицу в пыли.

— Старые наноформы. Такие должны были уже самоликвидироваться после задачи.

— Задача, видимо, не выполнена, — сказал Семёрка. — Или выполняется до сих пор.

Сканер пискнул снова: активность есть, отклика на стандартные запросы нет.

— Они не отвечают, — сказал Семёрка, — но работают. Видишь паттерн? Это не хаос.

— Остаточные импульсы.

— Остаточные импульсы не выбирают цель.

— А они выбирают?

— Они отслеживают нас.

Ганка долго молчал.

Он был в Секции девять лет, сталкивался со многим: видел, как ломаются свежие импланты и как работают старые, видел, как восстанавливаются наноботы «серии М-7» и как они уходят в спящий режим, если носитель мёртв больше часа.

Того, что показывал сейчас сканер, он не видел никогда.

Он отступил на полшага и сам не заметил этого: ноги сделали всё раньше головы, как при радиационной тревоге.

— Они ждут команды, — сказал Ганка тихо.

Повисла пауза — плотная, как пыль, въевшаяся в броню.

Ганка посмотрел на лицо в пыли, потом на свои ладони в перчатках, потом снова на лицо.

Потом тихо, не глядя на Семёрку:

— У меня дед служил в зачистке.

— Рассказывал одну штуку. Один раз, пьяный. Больше не повторял.

Ганка замолчал на секунду.

— Чтобы, если такого нашёл, не подходить, не вскрывать, не трогать. Позвать старшего и уходить за периметр.

— Почему?

— Потому что, если он не подаёт признаков жизни, это не значит, что он мёртв.

Семёрка посмотрел на спокойное лицо.

И впервые за сегодня подумал: а что, если всё, что он слышал про старые времена, — это не байки?

Ганка медленно распрямился, посмотрел на сканер, на тело, потом — коротко — на створки бункера за их спинами. До них было метров сто.

— Слушай, — сказал он тихо, — а если мы сейчас просто…

Он не договорил, но Семёрка понял и, что хуже, согласился раньше, чем успел подумать: можно было просто уйти, отойти к остальным и сделать вид, что здесь ничего не было. Пусть его найдёт кто-то другой — или не найдёт никто.

Секунду они оба стояли молча. У обоих в голове шла одна и та же короткая арифметика: кто видел, что они здесь задержались. Хор — да, Хор видел всё со своего края. Безымянные номера — вряд ли: те были заняты своим. Проктор — не факт. А вот Куратор…

Ганка медленно перевёл взгляд на свой визор, на маленький зелёный индикатор передачи данных в углу.

Он горел ровно. Уже давно.

Ганка тихо, почти беззвучно прошипел сквозь зубы:

— Бл@дь…

— Уже поздно, — сказал Ганка. Он кивнул на сканер в руке Семёрки. В углу прибора ровным, немигающим светом горел зелёный индикатор передачи. Он писал всё с первой секунды. Если они сейчас развернутся и уйдут, в логе Куратора навсегда отпечатается сухой факт: они простояли четыре минуты над активным объектом и сбежали. А Куратор умел читать такие паузы лучше любых рапортов.

Семёрка понял: выбор кончился в ту секунду, когда сканер впервые пискнул.

Сканер пискнул в третий раз — настойчивее, почти раздражённо.

Семёрка вдруг перестал чувствовать под ногами плато. Был только сканер, зелёный индикатор и невидимый взгляд Куратора — будто клетка уже закрылась.

— Ганка.

— Что?

— Мы стоим рядом с ним уже четыре минуты.

Ганка посмотрел на часы. Потом снова на тело.

Четыре минуты — это много для чего угодно.

Сверху, от гребня плато, приближались ровные, одинаковые шаги. Проктор шёл сюда.

Семёрка вдруг понял: он боится и тела, и того, что сейчас скажет Проктор. Проктор боялся только двух вещей: нерешённой задачи и задачи, для которой не существовало инструкции.

А здесь было и то, и другое.

Солнце стояло в самом пике, и этот свет делал всё слишком ясным: перед ними лежало то, чего здесь не должно было быть.