Читать книгу: «Варварин»

Часть первая. ЛИХОДЕЙ

Глава 1: Колея

Бесконечная рыжая колея. Она вилась меж полей, то вздымаясь на сухие,

выжженные солнцем увалы, то проваливаясь в низины, где еще хранилась

влага и пахло гнилой листвой. Казалось, не я ехал по ней, а она, живая и

извилистая, втягивала меня в себя, затягивала в самую глубь этих

бескрайних, молчаливых пространств. «Лада» моя стонала на каждом ухабе,

подвеска скрипела в унисон моим мыслям – такими же разболтанными и

усталыми.

Я сбежал. Только так и можно было это назвать. Сбежал от города, от

лживых улыбок знакомых, от ипотечной квартиры, в которой каждый уголок

кричал бы о прошлом, от самого себя – того прежнего, наивного, который

верил, что можно выстроить жизнь как прочный и красивый дом. Теперь этот

дом рухнул, и я, зализывая раны, ехал в единственное место, которое не

могло меня предать. Потому что оно просто было. Было всегда. Дом

детства. Хутор Варваринский.

Воздух, ворвавшийся в приоткрытое окно, был густым и плотным. Он был не

просто воздухом, а настоящим изобилием запахов: раскаленная пыль,

полынь, сладковатый дым где-то далекого костра, медовый аромат цветущего

донника. И тишина. Она обрушилась на меня, едва я заглушил двигатель на

въезде. Это была не просто аудиальная тишина – отсутствие звуков. Это

был физический гнет. Глубокий, вековой покой, в котором тонули все

городские шумы, треск моего собственного сердца, назойливый голос

сомнения.

Хутор спал под полуденным солнцем. Дремал, прикорнув на завалинке.

Куреня стояли кривовато, уткнувшись слепыми окнами в пустынные улицы.

Палисадники буйствовали малиной и бузиной, отчаянно пытаясь скрыть под

своей зеленью облупленные стены. Кое-где из трубы шел дымок – тонкий,

почти прозрачный, словно душа дома, тихо выдыхаемая в небо.

Мой дом стоял на отшибе. Калитка висела на одной петле и, распахнувшись,

издала протяжный, душераздирающий скрип. Он был таким громким в всеобщей

тишине, что я невольно вздрогнул. Двор встретил меня стеной бурьяна —

лебеда, конский щавель, репейник в рост человека. Посреди этого зеленого

хаоса, как верный страж, стоял одинокий подсолнух, уже отцветший, с

поникшей, тяжелой головой. Картина запустения была настолько

потрясающей, что казалась театральной декорацией. Декорацией к спектаклю

под названием «Моя разбитая жизнь».

Ключ, присланный теткой, щелкнул в замке с неожиданной покорностью.

Дверь отворилась, и на меня пахнуло. Пахнуло Временем. Запах был

сложным, многослойным: воск от потускневших икон, сушеные яблоки и мята

из подпола, пыль на маминых старых занавесках, слабый, почти призрачный

аромат бабушкиных духов «Красная Москва». И под всем этим – вечный,

укорененный запах печного дыма, въевшийся в бревна сруба. Этот запах

ударил по мне с такой силой, что ноги на мгновение подкосились. Я

прислонился к косяку, закрыв глаза. Здесь ничего не изменилось. Кривой

пол, половик, вытертый до дыр, массивный дубовый стол. Только пыли на

нем было на целую жизнь больше.

Я занес чемоданы. Ящик с медицинскими книгами поставил в красный угол —

ирония судьбы, на которую у меня не хватило сил даже улыбнуться. Сидя на

скрипящей кровати, я смотрел в пыльное окно на колышущиеся верхушки

тополей. Что я здесь делаю? Вопрос висел в воздухе, густой и

неразрешимый, как эта же самая пыль. Я – человек, привыкший к

диагнозам, протоколам, к четким алгоритмам действий, – оказался в

месте, где время текло по иным законам, а единственным диагнозом было

всеобщее, немое забвение.

Сумерки наступали стремительно, заливая комнату синевой. Я уже потянулся

включить свет, как снаружи раздался тот самый скрип калитки, а потом —

тяжелые, мерные, знакомые до боли шаги. Не быстрая городская походка, а

основательная, с чувством собственного достоинства: шаг-притоп,

шаг-притоп.

Сердце екнуло через секунду я все узнал. И походку, и смуглое,

обветренное лицо, появившееся в дверях, и широкую, смущенную улыбку, от

которой глаза превращались в щелочки.

– Деник! А я уж думал, ты в этой своей цивилизации и сгинешь! – голос

Михи Бондаря был низким, хрипловатым, и он заполнил собой всю комнату,

вытеснив давящую тишину.

Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам – крепко, по-мужски, без

лишних слов. От него пахло свежим хлебом, настоем луговых трав и чем-то

неуловимо родным, домашним – может, печным теплом, может, просто

добротой. – Видел, ты заехал. Решил проведать голодным не остался ли,

– он поднял руку, в которой болталась пластиковая бутылка с мутноватой

жидкостью. – Самогонка, огурцы свои, сальце. Угощайся, городской.

Мы сели за стол. Я достал хлеб, нож. Миха ловко открутил крышку. Пахнуло

резко, терпко, с яблочными нотками. – Ну, за встречу, – брякнул он, и

мы выпили. Жидкость обожгла горло, разлилась по жилам живительным

теплом. Я закусил огурцом – хрустящим, соленым, пахнущим настоящим

летом.

Молчание было комфортным, наполненным вкусом самогона и общностью

прошлого. – Как ты? – спросил я, наливая еще. – Да потихоньку.

Работаю. Дети растут. А ты-то как? Слышал, того… – он замялся,

посмотрел на меня прямо, по-дружески. – Не сложилось у тебя там.

Я лишь кивнул, уставившись в стол. Говорить об этом было все равно что

ковырять свежий шрам. – Да, не сложилось. Миха мудро не стал лезть

дальше. Он отломил кусок хлеба, насадил на него сало. – Ничего, братан.

Отдохнешь тут у нас. Воздух, река… дела подождут. Места тут тихие.

Спокойные.

Он произнес это с такой непоколебимой, простой уверенностью, что мне на

мгновение захотелось в это поверить. Поверить, что можно спрятаться,

раствориться в этом забытом богом уголке, где единственными новостями

являются рождение теленка и предстоящий сенокос. Мы пили, вспоминали,

как ловили раков в Гусятнике, как пугали девчонок, как впервые напились

самогона за гумном и валялись в стогу, глядя на бесконечное июльское

небо. Смеялись. И сквозь этот смех, сквозь хмельное тепло, я все равно

чувствовал ту самую тишину Варварина. Она была снаружи. Она ждала за

стенами этого старого дома, и я смутно догадывался, что ее спокойствие

– обманчиво.

Глава 2: ФАП

Утро началось не со звука будильника, а с золотого луча, пробившегося

сквозь щель в ставне, и оглушительного хора за окном. Петухи, птицы,

мычание где-то вдали, лай собак – все это сливалось в странную,

диковатую симфонию жизни. Я провел беспокойную ночь. Ворочался,

прислушивался к каждому шороху – скрипу половиц, шуршанию мыши за

печкой, уханью филина где-то в саду. Городская нервозность еще не

отпустила меня.

Сегодня мой первый рабочий день. Я оделся просто – старая футболка,

потертые штаны. Мой белый халат и чемоданчик с инструментами лежали на

столе и смотрелись здесь как артефакты с другой планеты.

Фельдшерско-акушерский пункт располагался в таком же покосившемся

домике, только выкрашенном когда-то в веселый салатовый цвет, давно

выцветший до блекло-болотного. Дверь была не заперта. Внутри пахло —

сложным, медицинским коктейлем из формалина, спирта, валерианы и все

того же печного дыма. За единственным столом, заваленном бумагами и

пузырьками, сидела Валентина Степановна. Женщина с лицом, иссеченным

морщинами, как старая карта, и пронзительными, всевидящими глазами

серого цвета.

– А, нашла вас, наконец, смена, – сказала она, не удостоив меня

приветствия. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по моей одежде.

– Чайник вскипел. Разливайте. У нас первым делом чай, потом уже, если

кто помрет, будем суетиться. Умирать они у нас не торопятся.

Она помнила меня пацаненком, и в ее глазах я так им и остался.

– Спасибо, Валентина Степановна, – пробормотал я, чувствуя себя

неопытным интерном.

– Не за что. Работать будете по правилам. Моим правилам. Тут не

городская поликлиника, чтоб бумажки мусолить. Тут человека надо видеть.

И слышать. Понял?

Я кивнул. Ее правила, как я скоро понял, были суровой смесью советской

медицины, народной мудрости и здорового, спасительного цинизма. Первыми

пациентами были старики. С гипертонией, болями в спине, одышкой. Я

выписывал таблетки, она капала им из темных склянок какие-то собственные

настойки, и они благодарили именно ее, кивая мне с вежливым

безразличием. Потом привели мальчишку с рассеченной бровью – подрался.

Пока я накладывал шов, Валентина Степановна читала ему суровую лекцию о

дурости, но в конце сунула в карман леденец. «Чтобы слаще было терпеть

последствия своей глупости».

К полудню поток пациентов иссяк. Валентина Степановна ушла «на обед,

который у нормальных людей длится час», оставив меня за старшего. Я

вышел на крыльцо. Солнце стояло в зените, воздух над землей колыхался от

зноя. Напротив, у старого колодца-«журавля», собралась кучка мужиков. Их

разговор, ленивый и протяжный, долетал обрывками.

– …опять с Мойки не все гуси вернулись…

– …Лиходей, я те говорю… шатается…

– …бред сивой кобылы… волки, скорее…

– …волки так не душат… чистая кровь… и следов нет…

Я замер, невольно прислушиваясь. «Лиходей». Слово из бабушкиных сказок,

из страшных историй у костра. Оно прозвучало так буднично, так органично

вплелось в разговор о хозяйственных делах, что стало от этого еще жутче.

Мужики заметили мой взгляд, разом замолчали, кивнули сдержанно и

недружелюбно и стали медленно расходиться, словно нехотя отпуская свою

тревогу.

Решил пройтись. Ноги сами понесли меня по знакомым с детства тропам. Вот

Антошкин Яр – глубокий овраг на окраине, где мы когда-то строили штабы

из веток и прятали «секреты». Теперь он казался меньше, но глубже и

мрачнее. Ветер гулял по его дну, шелестя сухой, побуревшей травой, и

этот звук был похож на чье-то торопливое, шуршащее дыхание. По спине

пробежал холодок, хотя солнце пекло немилосердно.

А вот и белый колодец, сложенный из пористого ракушечника. Я зачерпнул

ладонями воду. Она была ледяной, обжигающе холодной, и невероятно

вкусной – чистой, с едва уловимым привкусом железа и глубины. Я пил, и

вода стекала по подбородку, и на секунду мне показалось, что я смываю с

себя всю городскую грязь, всю боль, всю усталость. Кажется, я простонал

от наслаждения. В этот миг все было просто и ясно: солнце, вода, земля

под ногами.

На обратном пути я увидел их. Семью. Мужчина, женщина и девочка лет

семи. Они шли по другой стороне улицы, не разговаривая, опустив глаза.

Одежда – темная, простая, почти нищенская, но чистая и опрятная. Но не

это бросилось в глаза. А их необычайная тишина. Они двигались бесшумно,

и казалось, даже воздух вокруг них не колыхался. Они были словно в

невидимом коконе, в поле абсолютного безмолвия. Это были те самые

«молчальники», о которых вполголоса упомянула Валентина Степановна.

Сектанты. Они прошли мимо, не подняв на меня глаз. Девочка несла в руках

тряпичную куклу – грубый самодельный крестик с намотанной тряпочкой

вместо тела. У куклы не было лица. От этого зрелища по коже пробежали

мурашки.

Вечером, возвращаясь к себе, я зашел в магазин «Уют» за хлебом. Внутри

было тесно и душно, пахло селедкой, дерюгой и сыростью. За прилавком

дремала женщина, а у единственной витрины с товарами стояли те же

мужики. Их разговор снова коснулся пропавшей скотины. Один, самый

молодой, горячился:

– Да надо ехать, искать! Последнюю корову задрали!

– Успокойся, Витька, – старший хмурил брови. – Нечего ночью по степи

шастать. Не твои это дела.

– Чьи? Лиходея? – парень фыркнул, но в его глазах, быстрых и

беспокойных, читался не скепсис, а настоящий животный страх. Он не

шутил. Он боялся.

Я вышел, оставив за спиной этот гул тревоги. На душе было тяжело и

неспокойно. Тихий хутор, на который я возлагал такие надежды, оказался

вовсе не тихим. Он был наполнен шепотами. Шелестом сухой травы в овраге.

Громким, звенящим молчанием людей в темной одежде. И страшным, сказочным

словом, которое висело в раскаленном воздухе, смешиваясь с запахом пыли

и полыни, – Лиходей.

Он был здесь. Я чувствовал это каждой клеткой своей кожи, своим

врачебным, обостренным чутьем. Как чувствуют приближение болезни еще до

появления первых симптомов. И мои собственные раны, ради залечивания

которых я сюда приехал, вдруг показались мелкими царапинами по сравнению

с той старой, глухой, невысказанной болью, что жила в этой земле и в

людях, ее населявших.

Глава 3: Первая кровь

Три дня пролетели в странном, дремотном ритме. Я вживался в роль

сельского фельдшера: обрабатывал ссадины, мерял давление, выписывал

направления в райцентр тем, кто мог и хотел туда ехать. Валентина

Степановна сменила гнев на милость, видя, что я не претендую на ее

авторитет и готов учиться. Мы вместе пили чай с вареньем из желтых слив,

и она рассказывала о хуторе, о людях, об их болячках – и физических, и

душевных. Я начал узнавать лица, имена, истории. Хутор постепенно

переставал быть декорацией, становясь живым организмом – старым,

немощным, но живым.

Ощущение тревоги, однако, не уходило. Оно притаилось, как зверь в

засаде, лишь изредка напоминая о себе обрывками разговоров у колодца или

быстрым, испуганным взглядом какой-нибудь старушки, провожавшей меня

вслед. Слово «Лиходей» больше не произносилось вслух в моем присутствии,

но я чувствовал его, это слово. Оно висело в воздухе, как запах грозы

перед дождем.

На четвертый день гроза грянула.

Утро было пасмурным, с низким серым небом, нависшим над хутором тяжелым,

влажным одеялом. Воздух был неподвижен и душен. Даже петухи кричали

как-то лениво и нехотя. Я как раз разбирал аптечку, пытаясь навести в

ней свой городской порядок, который безнадежно конфликтовал с творческим

хаосом Валентины Степановны.

В дверь резко постучали. Не привычный к этому стук – не спросив

«можно», не поздоровавшись. Просто три отрывистых, нервных удара. На

пороге стоял запыхавшийся подросток, Витька, тот самый, что горячился у

магазина. Лицо его было бледным, глаза выпучены от ужаса. – Доктор!

Берите сумку! К деду Пахому! – выпалил он, задыхаясь. – Он… он не

встает!

Валентина Степановна, не задавая лишних вопросов, уже совала мне в руки

старенький, потертый саквояж. Ее лицо стало жестким, собранным. – Беги,

Денис. Я знаю, где это. Догоню.

Я побежал за мальчишкой по пустынной улице. Ноги вязли в рыхлой земле,

серое небо давило на темя. Дом деда Пахома оказался на самом выезде из

хутора, у старого совхозного тока, от которой остался лишь покосившийся

остов. Дверь была распахнута. В сенцах стояла молодая женщина, вероятно,

внучка, и беззвучно плакала, прижимая к лицу краешек фартука.

В горнице было темно и на удивление прохладно. Пахло травами, воском и

чем-то тяжелым, сладковатым, что я сразу, еще на пороге, опознал как

запах смерти. На небольшой кровати, под лоскутным одеялом, лежал дед

Пахом. Тот самый крепкий, кряжистый старик, что всего пару дней назад

заходил к нам на ФАП пожаловаться на «колотья» в спине. Я тогда пошутил,

что это от жизни, и он засмеялся своим грудным, сильным смехом.

Теперь он лежал неподвижно. Я подошел ближе, и холодок пробежал по моей

спине. Лицо старика было абсолютно спокойным, без малейшей гримасы боли

или страдания. Но оно было… белым. Не мертвенной бледностью, а

какой-то неестественной, фарфоровой белизной, будто его вымыли и

отскребли дочиста. Губы были бескровны, почти белые.

Я механически достал перчатки, попытался нащупать пульс на запястье.

Кожа была холодной и сухой, как бумага. Пульса, конечно, не было. Я уже

собирался констатировать смерть, скорее всего, от инсульта или остановки

сердца – в таком возрасте это не редкость, – как мои пальцы сами собой

потянулись к векам, чтобы проверить реакцию зрачков.

И тут я увидел. Конъюнктива, внутренняя сторона век, которая обычно даже

у мертвых сохраняет легкий розоватый оттенок, была абсолютно белой.

Молочно-белой, без единого кровоподтека, без малейшего намека на

капилляры. Это было физиологически невозможно.

Я замер, не в силах отвести взгляд от этой жуткой, неестественной

белизны. Сердце заколотилось где-то в горле. В этот момент в избу вошла

Валентина Степановна. Она сняла платок, перекрестилась на икону в углу и

твердыми шагами подошла к печи. Она не стала щупать пульс. Она просто

посмотрела на лицо Пахома, и ее собственное лицо стало не просто суровым

– оно окаменело. Она наклонилась ниже, провела пальцем по его щеке,

потом осторожно оттянула ворот старой, потертой рубахи.

И я увидел то, что не заметил сначала. На его шее, чуть ниже линии роста

волос, сзади, было два маленьких, едва заметных пятнышка. Не синяков, не

ссадин. Они выглядели как крошечные, идеально круглые точки,

расположенные рядом. Как будто кто-то воткнул в кожу две тончайшие иглы.

Валентина Степовна выпрямилась. Ее глаза встретились с моими. В них не

было ни удивления, ни горя. Только глубокая, старая, как сам этот хутор,

усталость и… знание. Она отвела меня в сторону, к окну, и сказала

тихо, так, чтобы не слышали родственники: – Видал?

– Видал, – голос мой сорвался на шепот. – Что это? Васкулит? Какая-то

геморрагическая…

– Брось, – она резко оборвала меня. Ее шепот стал жестким,

металлическим. – Ты же видишь. Словно всю кровь у него высосали. До

капли. Такого я еще не видела. И не хотела бы видеть.

Она отвернулась и пошла к родным, чтобы сказать слова утешения, сделать

то, что делала десятки лет. А я остался стоять у окна, глядя на мертвое,

белое лицо деда Пахома, и внутри у меня все замирало от леденящего, не

укладывающегося в голове ужаса. Высосали? Это же бред! Так не бывает!

Но бывало. Через два дня.

Это была молодая женщина, Оксана. Жила на самом отшибе, у пруда

Гусятник, одна с пятилетней дочкой. Муж сбежал еще года три назад. Ее

нашел почтальон, зашедший отдать пенсию ее матери, которая жила с ними.

Дверь была не заперта. Оксана лежала на полу в горнице. Та же фарфоровая

белизна. Та же абсолютная бескровность. И два тех же крошечных комариных

укуса на шее, скрытые под распущенными волосами.

Но на этот раз были и свидетели. Соседка, баба Катя, ночью ходила к

своему курнику – лису чуяла. И видела, как Оксана брела по направлению

к пруду. Шла медленно, странно, будто в полусне или в трансе. «Бледная

такая, как поганка, – взахлеб рассказывала она потом у магазина,

крестясь крупно и часто. – И глаза… глаза пустые, как у рыбы. Я ее

окликнула: «Оксана, ты куда? Ночь на дворе!» А она будто и не слышит.

Шла себе, как лунатик, к воде и шла».

А еще была ее дочка. Девочка, которую забрала к себе баба Катя. Ребенок

не плакал. Она сидела, обняв колени, на лавке в сенцах и смотрела в одну

точку. Большие, синие глаза были полны такого немого, абсолютного ужаса,

что смотреть на нее было невыносимо. Она боялась всего. Боялась

настолько, что когда в хате зажигали свет, она вжималась в угол, словно

и свет ее пугал. Она не говорила ни слова. Только смотрела.

Слухи по хутору поползли мгновенно, как огонь по сухой траве. Их уже не

скрывали. Их обсуждали везде – у колодца, в магазине, на крыльцах.

Говорили о Лиходее. Говорили шепотом, но с жадным, болезненным азартом.

Страх смешивался с каким-то темным, древним любопытством.

Вечером того дня ко мне пришел Миха. Он не звал меня на улицу. Он вошел

в дом, тяжело опустился на стул и положил свою большую, мозолистую руку

на стол. Лицо его было серым, усталым.

– Ну что, доктор? – спросил он глухо. – Нашел свое спокойствие?

Я молчал. Мне нечего было сказать. Все мои медицинские знания, все

дипломы разбивались о жуткую, необъяснимую реальность двух мертвых,

абсолютно обескровленных тел.

– Я тебе говорил, тут не всё чисто, – продолжал он, не глядя на меня.

– Это неспроста. Оно пришло.

Он говорил не о болезни. Он говорил о чем-то живом. О существе. И

впервые за все годы, проведенные в мире логики и доказательной медицины,

я почувствовал, что мой рационализм дал трещину. Сквозь нее заглядывало

нечто древнее, темное и очень, очень холодное.

Глава 4: Антошкин Яр

После смерти Оксаны хутор словно затаился. Люди старались не выходить

после заката, запирали дома и сараи на все запоры, которых зачастую и не

было. Дети перестали бегать по улицам. Даже собаки, обычно такие бойкие,

сидели на привязи и поскуливали, уткнув морды в землю. Воздух стал

густым от страха. Он висел над Варвариным тяжелой, липкой пеленой, и

каждый вздох приносил с собой его сладковато-горький привкус.

Я не мог просто сидеть и ждать. Профессия требовала действий, пусть даже

бессмысленных. Я должен был понять. Должен был найти хоть какое-то

логическое объяснение. Отравление? Массовый геморрагический шок

неизвестной этиологии? Бред. Но это был мой бред, мой спасательный круг

в море первобытного ужаса, который захлестывал всех вокруг.

Я начал с расспросов. Осторожных, под видом сбора медицинского анамнеза.

Выяснил, что и дед Пахом, и Оксана за несколько дней до смерти

жаловались на одно и то же: страшную слабость, апатию, нежелание

что-либо делать. И ночные кошмары. Оксана, по словам бабы Кати, кричала

по ночам так, что было слышно через улицу. Кричала одно и то же: