Читать книгу: «Мертвая тишина. Том 3»

Глава 1

Гусь замолчал. Видимо, понял, что несколько увлёкся, что выдал больше, чем планировал, что эмоции взяли верх над осторожностью. Да и глаза его стали наливаться влагой — непрошеной, предательской, той, что выдаёт настоящую боль, когда слова уже не могут её скрыть. По всей видимости, один из командиров Комитета спасения был не из тех, кто готов свои эмоции показывать перед другими, особенно перед чужими, непроверенными людьми. Слабость в этом новом мире была роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Он замолчал, отвернулся и начал успокаиваться, загоняя боль обратно, туда, где она никому не видна.

— Ясно, что жить спокойно у нас никак не получится, — уже говорил я, нарушая тягостное молчание, возвращая разговор в практическое русло.

— Но я уверен, что такая жесть сейчас везде. Не только у нас, не только здесь. По всей стране, по всему миру, скорее всего.

— Я обвёл взглядом собравшихся.

— Поэтому нам нужно становиться сильными. Иначе те, кто укрепится в городе, в конечном итоге придут за нами. Просто вопрос времени. А идти куда-то в другие города или посёлки — это либо отсрочить своё падение, либо наткнуться на других, уже закрепившихся, уже сильных. Там может быть ещё хуже.

— Я посмотрел на Чёрных.

— Чёрных, ты там начинал что-то про беспилотники. О том, что склад ремонтники не тронули.

Он кивнул, выпрямился, словно ждал этого вопроса.

— Я жду от вас идей и от тебя тоже, — продолжил я, оглядывая всех.

— Кроме той, которая уже висит в воздухе. Ну, может, есть и другие мнения? Предложения?

Молчание. По всей видимости, какая именно идея висит в воздухе, понимали не все. Может, только Седой, который чуть прищурился и усмехнулся — мол, понял, к чему клоню. Остальные ждали, когда я озвучу.

— Склад, – коротко сказал Черных.

— Он. Ты понял, где наш шанс, – кивнул я.

Так что через некоторое время, усмехнувшись про себя — потому что план был дерзким, граничащим с безумием, но других вариантов не просматривалось, — я озвучил:

— Ночью нужно взять тот самый склад с теми самыми беспилотниками. Проникнуть, забрать всё, что сможем унести, и уйти. А потом подготовиться к возможному бою с ремонтниками, зеками, военными, или наемниками… кто они там.

— Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Я так понимаю, что среди вас есть те, кто умеет работать с этими ударными птичками? Да и я сам осваиваю, изучаю управление, тактику применения. Так вот, если штук десять этих самых беспилотников мы обрушим на тех, кто хочет сделать нас врагами, а потом просто забросим им предложение переговоров — думаю, и тон будет дипломатическим, и уважительным, и предмет разговора сложится куда как более правильным. Они поймут, что мы не лёгкая добыча. Что цена нападения слишком высока.

— Опять лезть к этим тварям? — Штурм первым высказал скепсис, и голос его прозвучал устало, почти обречённо. — Да ещё ночью? У нас всего два ПНВ, прибора ночного видения. Как без них мы будем справляться в темноте? Мы же слепые будем, а они — нет. Они слышат, не видят.

Это было хорошо, что он хотя бы не бравировал, не делал вид, что всё легко и просто, а в целом отдавал себе отчёт во всех тех рисках, с которыми придётся встретиться. Честность в оценке опасности — это первый шаг к выживанию. Вот только одни молчуны другим молчунам рознь. И это я знал точно.

— Мы туда даже не сунемся, если поймём, что молчуны снова организованы, что где-то поблизости находится Альфа, который их контролирует и направляет, — ответил я твёрдо. — Только после того, как станет понятно, что мы имеем дело с теми самыми безмозглыми тварями, какими они были до появления у них вожака, только тогда мы и будем решаться на такую дерзость. Причём первоначально предлагаю огнестрел вообще не использовать, пусть и взять, конечно, с собой. Только холодное оружие и тишина. Мертвая тишина.

— Чего? — Гусь рассмеялся, и смех его прозвучал недоверчиво, почти издевательски. — Камнями, что ли, бить собрался? Или палками?

Мне даже стало обидно, что он посчитал меня настолько некомпетентным, что я действительно собираюсь лишь с голыми руками идти на не знающих жалости, да и боли не ведающих, убивающихся только лишь если хоть как-то задеть мозг или сердце, тварей. Я не самоубийца. И людей своих на верную смерть не поведу.

— Начнем с того, что есть и тесаки, дубины… Арбалеты, — коротко ответил я, и Гусь замолчал, усмехнувшись уже по-другому — с уважением. — У нас есть арбалеты. И они относительно бесшумные, мощные, с достаточной убойной силой, чтобы пробить череп или грудную клетку. Плюс холодное оружие на случай ближнего контакта. Огнестрел — только в самом крайнем случае, если всё пойдёт не по плану. Потому что выстрел — это сигнал. Для всех. И для молчунов, и для ремонтников.

— Сомнительно, – продолжал выражать скепсис Гусь.

— Ну, во-первых, ты ещё не видел в деле нашего Рыцаря и Борца, — сказал я, и в голосе моём появились нотки гордости, которые сложно было скрыть. — Они в паре творят такое, что я думаю, даже ты, сколько-то времени прослуживший в войсках и явно ведь побывавший на войне, представить себе не можешь. Это надо видеть.

Мужики эти, которые были моими — ну, кроме Чёрных, который тоже не видел, как Рыцарь и Борец работают в связке, — переглянулись и усмехнулись. Они-то знали. Видели не раз. Когда эти двое становятся плечом к плечу — один со своим огромным мечом неопределённого, почти фэнтезийного типа, двуручным, тяжёлым, способным разрубить человека пополам одним ударом, а другой с неизменной дубиной, которая если раньше была просто с гвоздями, то теперь уже ощетинилась приличными острыми шипами — те и голову пробивают более решительно, и не застревают внутри черепа, легко выдёргиваются, — когда они вдвоём входят в бой, это зрелище не для слабонервных. Борец был счастлив, получив такое оружие от наших ремесленников. Наверное, как маленькая девочка, никогда до этого не видевшая ни одной куклы и вдруг получившая целый набор кукол Барби и ещё игрушечный дом к ним в придачу. Вот такое же детское, чистое счастье светилось в его глазах, когда он получил свою новую дубину с шипами. Радость творчества и разрушения одновременно.

— Во-вторых, — продолжил я, глядя на Гуся, — Чёрных уже видел арбалеты и оценил их эффективность. Тебя, Гусь, ставлю в известность, что у нас есть арбалеты — уже десять, мощных, боевых, не игрушечных. Но для молчунов хватает и чо-ко-ну. Это скорострельные, многозарядные китайские арбалеты, что еще в древности были. Мы уже готовимся к тому, чтобы меньше использовать огнестрел, или, скорее, даже иметь его больше на случай конфликтов с людьми, чем с молчунами. Против людей — пули, против молчунов — болты и холодное оружие. Тише, незаметнее, не привлекает внимание.

— Средневековье! — рассмеялся Гусь, и смех его прозвучал уже не насмешливо, а с искренним интересом.

Я видел, как загорелись его глаза. Наверняка мужик захотел попробовать отработать по молчунам именно таким оружием — тем, которое было известно ещё даже не в Средние века, а намного раньше, в античности, у римлян, у греков. Но которое нам, людям из XXI века, с его технологиями, компьютерами, спутниками… с потерянным всем этим… приходится сейчас использовать, чтобы выжить. Впрочем, наверное, стоит вообще обнулить летоисчисление и начать его заново. С нулевого года. Потому что тот мир, каким мы его знали, умер. Безвозвратно.

— А ведь если мы по-тихому зайдём на склад, бесшумно, — начал размышлять вслух Штурм, и видно было, что он уже прокручивает в голове план действий, просчитывает риски и варианты, — да ещё и беспилотник поставим где-нибудь так, чтобы он контролировал базу ремонтников, но не попадал в поле их зрения, чтобы не засветиться раньше времени…

— Гусь, — перебил я Штурма, потому что вопрос был важнее. — Как зовут-то тебя? По имени-отчеству?

— Андрей Леонидович, — ответил он, усмехнувшись. — Гусь — фамилия такая. Совпадение, но так вышло. И какие позывные мне только не придумывали за все годы службы — ни один не приживался толком. Всё равно возвращались к Гусю. Фамилия всё перебивала.

Все мужики рассмеялись — искренне, от души. Немного разрядило напряжение, которое накопилось за время разговора.

— Сколько у тебя бойцов, кто справится с управлением беспилотников? – спросил я.

На самом деле, если таковых мало, только пятеро, что есть в группе Черных, да еще и Крава… Наша операция не имела бы смысла.

— Шестеро, точно. Ну и я сам, – ответил он, а я удовлетворенно хмыкнул.

— Давай, Штурм, продолжай, — кивнул я в его сторону, возвращая всех к разговору.

В целом идея, которую он начал озвучивать, была именно той, которая и могла бы быть в таких обстоятельствах. Осуществлять что-то экстра-неординарное, какие-то сложные многоходовки или хитрые обманные манёвры было в этих условиях, на мой взгляд, просто невозможно. Слишком мало информации, слишком много неизвестных. Простота — залог успеха. Хотя назвать простым пробраться в промзону, открыть склад, взять беспилотники, пусковые установки и запустить их… Может для кого и просто. Но тут же еще и молчуны рядом. Но без вариантов, мы сразу условились — как только сможем открыть этот склад, взломать замки или двери, и зайти в его недра, заполучить то, что в нём лежит, до того момента, как начнём выносить оттуда оборудование, нужно немедленно выставлять пусковую установку для дронов, поднимать в воздух сразу, возможно, две птицы и начинать более тщательно контролировать всё пространство вокруг базы ремонтников. И как только хоть кто-то оттуда вылезет — будь то танк, или они снова выкатят пушку, или гаубицу достанут, — тут же размочалить всё это в хлам. Превентивный удар, без предупреждения.

— Всё вполне… логично, — задумчиво произнёс я, когда в наступившей полной тишине — и не только я, скорее всего, но у меня такие мыслительные процессы шли особенно интенсивно — прокрутил в голове всё сказанное, все этапы, все возможные развилки событий.

План отторжения у меня никакого не вызывал. Ну, или почти никакого — потому что из головы всё равно нельзя было выбросить тот факт, что потенциальный противник, а скорее всего уже реальный противник — потому что мы-то с ним уже вступили в бой, получили ультиматум, поэтому формально находимся в состоянии войны — так вот, они по-любому сильнее нас в данный момент. Технически однозначно сильнее. Ударные дроны у них есть, и танки есть, и я не думаю всё-таки, что последние боеприпасы они сегодня израсходовали. Наверняка есть запас. А у нас что? Только стрелковое оружие, автоматы, винтовки. Или даже вообще арбалеты, мечи да дубины. Средневековый арсенал против XXI века. Но выбора нет. Надо действовать.

Сомнения были на лицах и других. Седой, выслушав план операции, решил, видимо, прояснить, добавить уверенности. Как он начал говорить, все замолчали.

— Но для того, чтобы они среагировали на наши действия, необходимо было время. Время на принятие решения, на сбор людей, на подготовку техники. Есть подозрение, что среди них есть и военные — бывшие, но с опытом, со знаниями.

— Возможно, я разговаривал по рации именно с таким — уж точно не с уркой, не с простым зеком, – подхватил я. – Слишком чётко, слишком уверенно звучал голос, слишком грамотно построены фразы. Хотя у меня всё равно в голове почему-то застрял тот механический, искажённый голос того, кто разговаривал в рацию непосредственно в момент сражения комитета с молчунами. Голос, который звучал не по-человечески, холодно, расчётливо.

— Так вот, всё же должны быть среди них адекватные люди. Не могут все быть отморозками и психопатами. И не верю я, что даже оступившиеся зеки, которые приняли решение отправиться в Африку, в Африканский русский корпус наёмников, чтобы воевать там за интересы Российской Федерации, искупить вину кровью и получить шанс на новую жизнь, — что эти люди сплошь и рядом гниды и подонки. Многие из них просто попали в жернова системы, обстоятельств, судьбы. Но явно у мужиков там, в тюрьме, сорвало башню после всего, что случилось с миром, и нужно её вернуть на место. Ну, или всё же помножить их на ноль, дать себе зарок меньше верить в человечность людей, особенно тех, кто доказал её отсутствие делами, – сказал я.

Седой хотел приободрить, а я еще больше сгустил краски. Профессионалы… Нельзя недооценивать. Нужно быть уверенными, что мы имеем дело с профи. Ну и соответствовать.

— Возвращаемся на базу, — сказал я, поднимаясь, и все потянулись следом. — Готовимся к переезду. Но только, конечно, не возле окон собираться, чтобы нас не увидели ремонтники, если у них есть наблюдение. У нас зачищен один этаж медицинского центра — небольшая часть, первое терапевтическое отделение на втором этаже тоже зачищено полностью. Частично расчищен третий этаж, хотя до него ещё работы много. Ну, а потом мы продолжим зачистку, но людей нужно перевести туда. Сделать это тайно – перевезти людей ночью, контролируя небо дронами, чтобы никто не зафиксировал передвижение – та еще задачка. И, конечно, с выключенными фарами на машинах ехать и не вляпаться куда. Фонарей нет.

На это моё решение все закивали головами, хотя энтузиазма особого не увидел. Дело не в том, что операция по перемещению уже достаточно немалого количества людей — взрослых, детей, раненых, стариков — это серьёзная, сложная операция, которая требовала и сил, и времени, и даже ресурсов, топлива, людей на охрану конвоя.

А ведь я сам поймал себя на мысли, что мы уже стали обживаться в этом доме, в этой высотке. Квартира, которую я занял для себя — ну, и ещё для Насти, конечно, — становилась словно бы родной, своей. Обжитой. И мне будет очень жаль, даже, наверное, эмоционально тяжело и напряжённо, если ремонтники начнут обстрел нашего дома и он в значительной степени пострадает, будет разрушен. Как-то всё очень быстро становится привычным, своим, родным, уютным — даже в этом мире, даже в этих условиях. Человек привыкает ко всему. Но в жизни людей, в быту, который спас, не дал сойти с ума — прежде всего. Вот только безопасность важнее комфорта. Да и домов, если уж разобраться, в этом микрорайоне больше трёх десятков. Можно найти после и другой. А ремонтники пусть дадут залп по дому. Потратят боеприпасы.

— Мы можем даже попробовать вызвать на себя беспилотники ремонтников, когда будем уже в медцентре, — сказал задумчиво Чёрных, и в голосе его появилась какая-то особая нотка, словно он собирался раскрыть козырь. — Там стоит система мощнейшая. ПВО автоматическое. Прорваться могут только птицы разве что на оптоволокне, по проводу, да и то не факт — стоит новейшая разработка… — Он замялся, явно сомневаясь, стоит ли говорить дальше.

— Слушай, — перебил я его, жёстко, почти резко. — Начал говорить — говори всем и до конца. Всё. Прошло то государство, те клятвы, присяги, которые мы давали, расписки о неразглашении каких-то военных тайн, новинок и всё прочее — всё это в прошлом, в том мире, который умер. Они уже никому не нужны, эти секреты. А вот выжить нам нужно. Здесь и сейчас. Что за система там стоит? Выкладывай.

Чёрных кивнул, выдохнул, словно сбросил с себя груз, и заговорил:

— Да так, автоматическое ПВО. Китайская экспериментальная разработка, которая попала к нам в центр, когда товарищи из соседнего государства стали реально угрожать, что вот-вот начнут засылать в Беларусь ударные дроны и развяжут войну уже непосредственно с нами, а не просто будут использовать нашу территорию как плацдарм. — Он говорил теперь уверенно, по-деловому, как на брифинге. — Установка — двенадцать ракет класса «земля-воздух», малая дальность, но высокая точность. В комплекте ещё двенадцать дронов-перехватчиков, по типу русской «Ёлочки» — они перехватывают вражеские БПЛА в воздухе, таранят или сбивают электромагнитным импульсом. Таких установок две. Одна стоит на боевом дежурстве, уже развёрнута, активна. Вторую должен был поставить я сам, если станет очевидна атака на город, массированная атака. Но не успел. Всё случилось слишком быстро.

Я присвистнул тихо. Это меняло расклад кардинально.

— То есть, ты хочешь сказать, что медцентр прикрыт реальным, работающим ПВО? — уточнил я, и сердце забилось чаще от внезапной надежды.

— Именно, — подтвердил Чёрных. — Если система ещё функционирует, если питание не отключилось полностью, — мы можем её активировать. И тогда любые дроны, которые полетят в нашу сторону, будут сбиты автоматически.

А вот это была серьёзная заявочка. Очень серьёзная. Я не знал ничего о таких разработках — ни о китайских системах ПВО, ни об их присутствии на территории Беларуси, — но уже само по себе это говорило о том, что потенциально мы сможем сбить двумя установками, если тратить на один беспилотник по две ракеты — а это, конечно, максимум перестраховки, избыточность, — то получается двенадцать целей. Не знаю, как именно работают дроны-перехватчики, но возможно ещё двенадцать целей они тоже смогут обезвредить — таранить, сбить импульсом, посадить. Итого двадцать четыре ударных беспилотника. Я думаю, что такого числа у наших врагов либо попросту нет вообще, либо есть, но явно не намного больше. Вряд ли у ремонтников запас дронов исчисляется десятками. Слишком дорого, слишком сложно в обслуживании.

— Там еще и РЭБ сильная. Все же объект стратегический и предполагалось, что если что, то раненых… да и их и без того привозили, – добавлял Черных.

Я думал, прокручивал варианты в голове. Вот сейчас, после этих слов Чёрных, план несколько начал меняться, трансформироваться. Что-то в нём было не совсем то, что наиболее рационально, что-то требовало корректировки, но я никак не мог понять, что именно. Ощущение зуда в мозгу, когда ответ вот он, рядом, но ты его не видишь.

— Так, может, тогда не будем женщин и детей реально отправлять в медцентр сейчас? — вдруг сказал Андрей, и все повернулись к нему. — За нами всё равно будут следить. Если беспилотник ремонтников уж точно будет висеть в воздухе, контролировать нас, то мы просто сделаем вид, что отправляем людей на эвакуацию. Ложный манёвр. Ну, сгоняем несколько машин туда-обратно — от дома к медцентру и к общаге, несколько раз, создадим видимость переезда. А сами останемся здесь. ПВО автоматическая же? Без нас сработает?

Вот насколько же попал прямо в точку! Внутри ликовал, что можно сохранить дом. То, к чему я сейчас судорожно приходил в своих мыслях, но никак не мог окончательно сформулировать, оформить словами, было чётко и ясно сказано им. Простое, элегантное решение.

Я улыбнулся — широко, искренне, с облегчением. Вот теперь все внутренние ощущения по поводу того, насколько правилен и полезен наш план, пришли в норму. Всё сложилось, как пазл. И больше ничего не коробило, не цепляло, не вызывало смутной тревоги. Чуйка — та самая, которая не раз спасала мне жизнь, — подсказывала, что шанс на успех у нас есть. Неплохой шанс. Но и риска было столько, что если бы не безысходность, если бы не маячила перспектива умереть, или попасть в рабство, на подобное не решились бы.

Глава 2

Мы возвращались в общину вполне бодрыми, но насторожёнными, сосредоточенными. Было душно, как перед большим дождем, его, собственно мы и прогнозировали, основываясь не на сводках гидромедцентра, об отсутствии которого горюют разве что чуть меньше, чем об отсутствии работающей канализации, приходится самим додумывать и гадать. Вероятность таких прогнозов пятьдесят на пятьдесят... Или будет дождь, или нет. Вот такой юмор. — Закрой окно, лучше на кондиционере езжай, – приказал я Борцу. Ехать не далеко, хотя мы, уезжая с наблюдательного пункта решили проехать вдоль заборов медцентра. Мало ли и заметили бы каких молчунов, людей, что врядли, но могли бы приехать сюда. Заезжали ведь ночью, как потом выяснили машины. Интересуются другие конкурирующие структуры нашим районом. За окном смердело. Сильно. — Командир, это еще что... вот у промзоны, церкви, где мы раньше набили много тварей, вот там стоит такая жуткая вонь... – говорил Борец.Казалось, что смердит повсюду и что уже сам воздух теперь будет только таким, вонючим от гниющих тел.Я знал, что человеческий мозг и чувство обоняния могут привыкнуть практически ко всему. Я верил в это. Но что-то пока не получалось. Убирать тела было невозможным, сжигать – да, хоть и тратится стратегический запас важнейшего ресурса. Но мы только-только начали задумываться об этом. Уже рядом с домом, немного от него, используя драгоценную горючку, жгли тела. Если отъехать чуть в сторону просто было уже невозможно открыть окно. Но вот чтобы вычистить весь микрорайон, только возникали мысли. Для этого нужно было убедиться, что эта операция безопасна. Но, как показали события в промзоне, это не так.Об этом думал я. Но мог догадаться, какие мысли не покидали головы всех командиров, едущих на двух машинах. Скорее всего они сейчас думали о том, как довести до личного состава, до своих бойцов, всё то, что мы обсудили на военном совете. Как объяснить риски, как не посеять панику, как мотивировать. Но ведь наверняка многие из них оставались в предвкушении ночной вылазки — той, которая, возможно, если не всё, то очень многое в нашем положении решит и даст хоть какой-то шанс на будущее. На то будущее, которое мы строили бы сами, для себя, своими руками.Я уже замечал, что среди бойцов есть те, кто переступил какую-то важную человеческую психологическую черту. После нее уже не страшно. Тут или становишься адреналиновым наркоманом, или сходишь с ума, чего слава Богу не произошло, но и в боевых группах не слабаки. Ну или начинаешь ко всему относится даже порой и с юмором. Впрочем, наверное это тоже такая вот форма сумасшествия: смотреть смерти в глаза и смеяться над ней.Мы возвращались домой. Потому что, наверное, только дома могут так ждать и так радоваться возвращению бойцов — особенно когда они вернулись в полном составе, живые, целые, и даже среди наших не было раненых. Ни одного. Чистая операция. Для нас чистая. А вот для тех, кто уже считал себя нашими хозяевами, ну ладно, пусть старшими братьями, для Комитета Спасения, операция в промзоне – безоговорочное поражение.Лица жён, детей, стариков — в них читалось облегчение, благодарность, надежда. Мальчишки смотрели с завистью на командиров отрядов. Девочки... Ну это как в детстве обещать выйти замуж за друга папы. Нет, без подтекста, который в такие решения могут вкладывать извращенные взрослые умы. А по-детски, наивно, ища защиты в этом упрощенном до ужаса и страха и борьбы с ними мира.Дав несколько распоряжений хозяйственным службам — прежде всего кухне, чтобы приготовили горячую еду для тех, кто пойдёт ночью, чтобы термосы были готовы, не жалели еды и накормили хорошим мясом, но не много и за часа два до выхода — я отправился в свою квартиру. Отдыхать. Спать. Набираться сил. До того момента, как моя голова коснулась подушки, я ещё смотрел на стоящую напротив, закусившую очень кокетливо нижнюю губку, на мою Настю. Смотрел и думал: если бы только не подъём через четыре часа, если бы не начало подготовки к очень большой, знаковой, опасной операции — сейчас бы я с ней... Но нет. Нужно спать. Нужны силы.— Настёна, спим, — даже несколько повелительным тоном сказал я, закрывая глаза. — Немедленно.— Спим, — согласилась она тихо, ложась рядом. — Я же вместе с тобой иду.— И это меня удручает, – пробурчал я.Да. Настя идёт с нами, в моей боевой группе. В первой линии. Я и сам иду — не останусь в тылу, не буду командовать издалека. Ведь ставки, по сути, или пан или пропал, критические. Если у нас не получится взять те беспилотники, захватить склад, и тут же иметь возможность использовать это оружие — то все эти люди, которые находятся здесь, в общине, которые доверились мне, которых я веду, — всё равно не будут иметь шанса на нормальное выживание. Только на жалкое, рабское существование под чужим контролем. Или на смерть. Поэтому — всё или ничего. Идём до конца.Ремонтники их примут — женщин, детей, стариков. Возможно, даже не тронут, если те будут покорны, полезны, послушны. А вот мне останется только застрелиться, если я вдруг останусь в живых, но не буду участвовать в операции, если отсижусь в тылу, пока мои люди идут на риск. Это было бы предательством — прежде всего самого себя. Командир, который не идёт с бойцами в бой, — не командир. Труп.Не всегда, но чаще всего у меня получалось отринуть все тревоги, отключить внутренний диалог, и если есть необходимость спать — то я спал. Крепко, глубоко, восстанавливаясь. Солдатский навык, выработанный годами.Я закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно — тяжёлый, без сновидений, сон солдата перед боем.Будильник, когда он прозвенел, на моем всегда работающем телефоне, хотя звонить-то и не выходило, но фото, видео, диктофон... Он звонил резко, пронзительно, безжалостно, выдернул меня из глубокого сна почти насильно. Я тут же подскочил, встал, отряхнулся от остатков дрёмы и начал собираться. Автоматически, чётко, по списку: оружие, снаряжение, броня, запасные магазины, нож, рация, гарнитуру будем брать уже на выходе, она на подзарядке.— Последний раз тебе говорю, — с некоторой, совсем слабой уже надеждой обратился я к Насте, разбудив её лёгким прикосновением к плечу. — Останься. Пожалуйста.Она молча помотала головой в знак отрицания. Решительно, категорично, без колебаний. Впрочем, ещё там, в том доме, где происходил военный совет, где собирались командиры, мы успели весьма эмоционально, на повышенных тонах поговорить наедине. И ужасающие своей решимостью, но, как мне в итоге показалось, логичные и обоснованные доводы моей женщины были мной приняты. Я сдался. Потому что она была права. Потому что если я буду отчаянно беречь ее, то это проявление уже злоупотребления власти, что-то неправильное, когда следует подвергать опасности другие жизни, а приближенных, которые способны бороться и крайне эффективно, постоянно оберегать. Неправильно это.А еще мы оба понимали, что она, как моя женщина, как жена лидера общины, если у нас ничего не получится с беспилотниками, если операция провалится, — ждёт крайне незавидная участь. Худшая из возможных. Впрочем, как и всех молодых, красивых женщин в нашей группе. Иллюзий питать насчёт того, что их не тронут, что не обратят в сексуальное рабство, просто наивно глупо. Мир изменился. Правила изменились. Сильный берёт всё. Слабая женщина не защищена законами, правилами. Ну и уже заметно, что сексуальная активность всех, без исключения, даже пару пузатых в нашей общине, которые еще не успели сбросить жировые мешки безопасности, и те озабоченными стали. Есть такая даже не концепция, наш психолог уверена, что таким образом организм, часто живущий по своим правилам, а не по решению мозга, стремится размножится. Словно бы защитить себя, остаться жить в другом человеке, в ребенке. Может так оно и есть. И факт – секс в таких ужасных условиях крушения мира стал важным, как бы наравне с едой и патронами. Уверен, что будет товаром. И вот для того, чтобы женщины, что доверились мне, которые по большей части сейчас заняты нормальными отношениями с мужчинами, что они – не товар. Женщин продавать не хочу. Я намереваюсь продавать идею нового мира по старым лекалам, чуть более справедливого, чем все то, что непременно возникнет, или уже возникло, среди выживших.А еще я уже знал Настю достаточно хорошо, чтобы понимать: она просто убьёт себя в таком случае, если будет угроза стать товаром. Причём не только себя, но ещё и нашего ребёнка, которого носит под сердцем, который ещё совсем крошечный, но уже есть, уже живёт. Не отдаст себя в руки насильников. Не станет жертвой. При этом то, как она стреляет из лука, какая у неё меткость, интуиция, скорость — у нас ни у кого даже близко так не получается. Она — лучший стрелок из лука в общине. И это факт. И лук в ее руках на порядок эффективнее арбалета в руках любого бойца в нашей общины. — А ещё и Рокки будет слушаться больше всё же меня, чем тебя, — добавила она, посматривая, как я надеваю тактические штаны, застёгивая разгрузку. — Я всё равно буду идти за вашими спинами, прикрывать. Так что если я приняла решение — уважь его. Не спорь больше. Мы же единое целое? Действительно, собака, пес мастиф Рокки, в нашем плане играл немаловажную роль. Рокки за это время, пока залечивался от ранения, как мне показалось, ещё больше стал — мощнее, крепче, увереннее. Одновременно — и это удивительно — он был настолько послушным, дисциплинированным и хорошо дрессированным, что я скорее беспокоился за то, что Рыцарь что-то не так сделает, или кто-то другой из моих бойцов допустит ошибку, подведёт, — но не пёс. Пёс был надёжен, как автомат Калашникова.Настя потянулась, прогнувшись в спине, демонстрируя мне своё идеальное тело — красивое, гибкое, стройное, тренированное, сильное. И белье было такое... манящее, чуть-чуть лишь скрывавшее потаенные части женского тела.И я вдруг подумал: неужели нужно было, чтобы случился Апокалипсис, чтобы я двадцать шесть лет потерял в какой-то временной аномалии и вдруг появился в этом безумном времени, чтобы вся эта грязь, смерть, жестокость захватила наш мир, — чтобы я нашёл её? Чтобы встретил именно эту женщину, которая стала мне опорой, смыслом, будущим?Лена... В моём сердце по-прежнему помещались тёплые чувства к ней, к моей первой жене, той, что осталась в прошлом, в том мире, который исчез. Но нужно жить дальше. Бороться за своё существование, за право на жизнь. И теперь моя судьба — это черноволосая, немного смуглая, молодая женщина, которая смотрит на меня с решимостью воина. Эти люди, за которых я несу полную ответственность — десятки жизней, зависящих от моих решений. Как бы пафосно, высокопарно это ни звучало, но если чувствуется искренне, то никуда от этих эмоций не деться, — я ощущал ответственность и за всё человечество. За то, что от нас останется. За то, каким будет новый мир. Мы строим его сейчас, здесь, своими руками, своей кровью.Я подошёл к Насте, обнял её крепко, прижал к себе, вдохнул запах её волос.— Ладно, — тихо сказал я. — Идём вместе. До конца.*** Я встал на подоконник в прихожей — единственное место, откуда меня могли видеть и те, кто стоял в квартире, и те, кто набился на лестничную площадку третьего этажа. Дверь в квартиру была распахнута настежь. — Нужно было бы на крыше всех собрать. Там места много, – сказал Летеха-Леха, но не дождавшись моего уничижительного взгляда, поспешил поправиться. – Нет, забудь, Командир. Враг не дремлет. Беспилотники пока ремонтников не увидели, но это не значит, что их нет по близости.— Вот-вот, – сказал я ему, не оборачиваясь, наблюдал за тем, как люди скапливаются вокруг моего броневика.Ну как Ленин на броневике, только я на подоконнике. А... этому поколению такие сравнения, наверное, уже и не понятны. Если только Седой оценил бы юмор. Двадцать шесть лет пропустить... И сколько же нового, как продвинулись технологии. А если не Катастрофа? Через лет еще пятьдесят? Даже фантазии не хватает придумать, что еще мог бы изобрести человек. Но, увы... мы откатываемся назад в развитии. Мы пока еще сражаемся за то, чтобы существовал вид человеческий. Люди стояли плотно, плечом к плечу — в коридоре, в комнате, кто-то примостился на кухонном столе, дети сидели на полу между ног взрослых. Я примерно посчитал: больше ста человек. Наши. Общинники. Комитетчики. Откровенных старух не было. Наверное, самая старшая женщина – это наша общая бабушка, Людмила Ивановна. Ей шестьдесят четыре. Самый старший – Седой. Хотя есть еще один пожилой человек у нас, но он явно ремесленник. Говорит, что автомехаником проработал всю жизнь в гараже одной фирмы. Посмотрим, когда будем иметь возможности чиниться, заберем себе под полный контроль хотя бы одну мастерскую, которых хватает вокруг. И в гаражах две, и на промзоне их две.А еще пацанов было много. Подростков до тринадцати до шестнадцати лет было удивительно много, двенадцать человек, пять девчонок и парни. Эти молодые люди очень быстро взрослели, становилось понятным, чего каждый из низ стоит. Пять бойцов, среди которых одна девчонка точно получится. Их уже потихоньку готовим. Это их мир, они должны за него бороться. Ну а остальные – в ремесленники, тут без вариантов.Были семьи с малыми детьми, которые ещё помнили, что такое нормальная жизнь. Были... уже две женщины беременные, среди которых и моя Настя. Так что мы собирались на очередную вылазку, понимая, за что сражаться. Я понимал, надеясь, что не ошибся в мотивации других бойцов.Десятиэтажка, ставшая родной, держала нас всех. Три подъезда, тридцать этажей суммарно, и каждый из них — история о том, как люди не ушли. Не сбежали. Остались. История о смертях, о жизни. — Слушайте меня, — сказал я. Голос получился тише, чем я хотел. Но в тишине он пролетел до самой лестницы. — Все слушайте.Шорохи осели. Даже дети замолчали — будто почувствовали.— Нам предстоит операция. Важная. Это борьба за наши жизни и право быть людьми. Она будет выглядеть как эвакуация. Машины приедут к подъездам. Вы будете выходить. Грузиться. Уезжать. Но это — спектакль. Никто никуда не уедет. Это нужно для того, чтобы ремонтники на базе поверили: дом пуст. Что мы убрались. Что они выиграли этот тихий бой за квартал.Кто-то в глубине кашлянул. Женщина с ребёнком на руках — я видел её лицо — закусила губу.— Я понимаю, что устали, — продолжил я. — Понимаю, что страшно. И знаю, что не только бойцы измотаны, тем более вчерашним боем. Но и ремесленники наши, наш тыл, женщины много сделали. За тысячи лепных пельменей и то, что пока мы были на задании, наши будущие подрастающие герои добыли огромного лося, мясо которого уже переработано... Молодцы. Я все это вижу, уважаю. Нет белой кости, хотя воины все равно на данный момент в приоритете и на повышенном пайке.Да, добыли лося. Животные уже как неделю стали то и дело, но выходить из леса в микрорайон, который с трех строн, как полуостров, окружен лесным массивом. И при помощи арбалета, внук Седого, который командир молодой группы, добыл зверя. Мясо тут же переработали женщины, завели еще один генератор и загрузили три морозильника, каждый на сем секций. Три!!! Это же сколько пельменей налепили. И какой лось был?Тоже операция, важная, должная оцениваться и озвучиваться перед всеми. — Но нам нужно напрячься. Ещё один раз. Не последний – этого обещаться не буду. Сами видите... Но верьте мне. Верьте друг другу. Потому что эта ночь — не про страх. Она про то, что мы всё ещё здесь.Пауза. Я дал ей повиснуть.— Теперь — главное. Когда машины уедут и вы вернётесь внутрь — ни одного огонька. Ни одного силуэта в окнах. Телефоны — в карман, экраном вниз. Фонари — выключить. Сигареты — затушить. Дом должен быть мёртвым. Снаружи. Только снаружи. Внутри — вы живёте. Дышите. Держитесь. Услышали свист, выстрел пушки, а вы его и тут услышите, прячьтесь, скорее всего прилетит с севера.Я обвёл взглядом лица.— И ещё. Следите друг за другом. Каждый — за каждым. Если кто-то начинает уплывать — теряет взгляд, замолкает, перестаёт реагировать, спасть — немедленно реагируйте. Бойцов не будет, которые следили за вами. В темноте полной и без свечей сложно. Но нужно. Ясно?Негромкое «да» прокатилось волной.— Хорошо. А теперь командиры начнут подготовку к операции. Начало через полчаса, выход первой боевой группы для укрытий в развалинах дома, на который упал самолет, моей группы, через пятнадцать минут. Я посмотрел на Черных. Он, как и другие командиры, и не только они, но Лиза, Настя, Рыцарь... все были в квартире, рядом. Моя элита. Но нужно, раз уж об этом заявляю, то привлекать и гражданских.— Готовы? – обратился я к ним. Но ответ мне не понадобился. Альтернативы, на самом деле, не было

Глава 3

Вражеский дрон неподвижно висел над нами, словно пластиковая хищная птица, высматривающая добычу. Однако еще выше, растворившись в серых облаках и удачно сработав на опережение, уже парил наш собственный беспилотник. По мнению старшего лейтенанта Черных, этот факт красноречиво говорил о том, что у нашего потенциального противника операторы БПЛА не такие уж и опытные — они банально не контролировали верхнюю полусферу, уступая нам тактическое преимущество. Теперь наш спец неотрывно следил за каждым маневром вражеской «птички».Вскоре еще один специалист из группы Черных, а затем и боец из группы Гуся были приданы ему в помощь. Каким-то абсолютно непонятным для меня техническим способом, хитро используя ретрансляторы беспилотников и еще какое-то оборудование, они уверенно подтвердили: возможностей влезть в нашу зашифрованную связь у врага не обнаружено. Канал чист.Между прочим, именно по этому поводу я волновался сильнее всего. Если в такой напряженной обстановке вообще не переговариваться и не иметь четкой координации действий, то сама операция окажется под огромным ударом. Ну, или наша боевая эффективность упадет как минимум наполовину, что в нынешних реалиях равносильно смерти.— Группа три, можно работать! — коротко сообщил в гарнитуру один из операторов наших «птичек».Да, я хоть и лично наблюдал за тем, что именно происходит снаружи, крепко сжимая планшет в руках, но порой нужно честно признаваться самому себе: твоей собственной компетентности здесь не хватает. Экран был разделен на две части: на одной транслировалась картинка с беспилотника, висящего прямо над нашим домом, на другой — панорама с того аппарата, что сейчас завис над промзоной. И всё же, приказы на выдвижение групп давал не я, а профильный оператор. Так было надежнее.Моя группа пока оставалась внутри дома, в относительной безопасности. По большей части я сейчас наблюдал за тем, как филигранно разыгрывается подготовленный нами спектакль. Сперва из подъезда выходит множество людей и спешно грузится в тяжелые броневые машины, доставшиеся нам от спецгруппы КГБ. Затем звучит очередной тихий приказ оператора, и все эти люди незаметно, пользуясь слепыми зонами, когда немного вынуждено птица врага отходит в сторону, возвращаются обратно в здание. А сам броневик с ревом дизеля отправляется в короткое путешествие, где уже под глухим навесом — так, чтобы вражескому дрону сверху ничего не было видно, — якобы выгружает десант и возвращается на базу за новой партией бойцов.Операция шла буквально на тоненького, требуя колоссального профессионализма, дьявольского терпения и абсолютной уверенности в командах оператора. Ну и люди должны понимать, делать все быстро и так, как требуют от них. Я лишний раз убеждался, что кадровые военные как боевая единица пока уверенно лидируют. Хотя, надо признать, в целом все наши ребята, и даже те, кто до этого кошмара не был связан с армией, сейчас идут семимильными шагами к тому, чтобы быстро стать настоящими профессионалами.Война учит жестоко, но доходчиво. А постапокалиптический мир, до краев наполненный сошедшими с ума людьми и кровожадными безумными умертвиями, ускоряет этот и без того быстрый процесс адаптации в разы.— Группа один, на выход... — скомандовал в наушнике сухой голос.Я только молча кивнул своим, и моя группа тут же пришла в движение. С первого этажа, прямо с балкона, мы быстро и бесшумно спрыгивали на мокрую землю. Только нашего главного и самого тяжелого бойца — мастифа Рокки — пришлось аккуратно спускать вниз на прочной веревке, чтобы не повредил лапы.— Первая группа, внимание! Замереть!Мы тут же брызнули в стороны и попрятались в глубокие тени под бетонными козырьками балконов. То ли враги что-то заподозрили, то ли их беспилотник просто захотел укрыться от усиливающегося косого дождя, немного припрятавшись за зданием, но он внезапно нырнул вниз именно с нашей стороны. Сердце глухо застучало в груди.Пришлось просидеть в сырости и предельном напряжении еще минут семь, не издавая ни звука, пока оператор наконец не дал добро. Мы выдвинулись медленно, короткими перебежками: сперва спрятались за кирпичным зданием электрощитовой, потом растворились под кронами двух раскидистых деревьев и в густых кустах. Но вскоре мы оказались уже достаточно далеко, чтобы, как заверил оператор, не быть обнаруженными вражеской оптикой. Тем более, что большой высотный, этажей на десять, дом, а рядом с ним еще два таких же исполина, крайне ограничивали возможности противника по воздушной разведке и слежке за нами. Разумеется, мы не выходили на открытые участки — особенно на то небольшое футбольное поле, которое раскинулось между дворами, — а тесно прижимались к подъездам и глухим стенам, словно бы сливаясь с бетонной отмосткой зданий в одно целое.— Первая группа вышла. Беру командование на себя, — негромко, но четко сообщил я в гарнитуру. — Сбор на точке один. У нас всё чисто.— Вторая группа — чисто... Третья группа — чисто... Четвертая группа — чисто... — один за другим отчитались командиры.Эти короткие доклады подтверждали сразу три важнейшие вещи: мы не наткнулись на засаду, поблизости нет бродячих «молчунов», а наша зашифрованная связь работает стабильно и без помех. И всё равно, несмотря на эту уверенность, подспудно я продолжал говорить вполголоса, словно боясь спугнуть удачу.На месте командира противника, помимо ставки на висящие над нашим районом и над медицинским центром беспилотники, я бы безусловно выслал вперед еще и слаженную разведгруппу. Послал бы их поближе к нашим позициям, чтобы они своими глазами, через хорошую оптику, контролировали, что именно здесь происходит.Поэтому те наши ребята, кто выходил из дома первыми, имели строгий приказ: если вражеские наблюдатели или «секреты» будут обнаружены, нужно было тут же их обозначить и передать координаты. Но ни группа Креста, ни Черных, ни идущая следом группа Гуся об этом ничего не сказали. Эфир был спокоен, значит, периметр пока безопасен.Бойцы из группы Штурма и вовсе ушли сильно вперед, действуя жестко и слаженно. Именно они были первыми в этой рокировке. Причем загрузились в те самые броневики, которые, по легенде нашего спектакля, якобы начали перевозить людей из жилого дома в медицинский центр.Уже добравшись до места, Штурм оставил там двух своих проверенных бойцов. Как оказалось, эти парни в прошлой жизни плотно работали с системами РЭБ и прошли не одну горячую точку. Вместе с еще одним узкопрофильным специалистом из группы Черных они остались в медцентре с важнейшей задачей: наладить работу станций радиоэлектронной борьбы и, по возможности, прикрыть нас с воздуха. Как мне обещали спецы, аппаратура там стояла серьезная, нужно было лишь ввести правильные коды, нажать пару кнопок и запустить имеющиеся системы ПВО в автономный режим.Между прочим, когда я еще стоял на крыше нашего дома и разглядывал этот медицинский центр в бинокль, он был как на ладони, и заметить там можно было очень многое. Это был настоящий оазис посреди мертвого мира. Там ведь до сих пор бесперебойно горела иллюминация, освещая огромную территорию. И пространство это включало в себя не только уютные беседки, но даже небольшой ухоженный сад с несколькими вишнями, раскидистыми яблонями и грушами. Я так полагаю, что в целом весь комплекс медцентра — со всеми его внутренними амбарами, капитальными строениями, складами, парковыми зонами и даже детскими площадками — составлял никак не меньше тридцати гектаров. А может, и больше, ведь я шагами его не мерил и во все темные закоулки не заглядывал.Погода же стояла такая, какую в авиации называют категорически нелетной. Но наши-то беспилотники летали! Так что условия были условно нелетными, зато абсолютно, мерзко противными. Дождь как таковой словно бы даже не моросил, но влажность в воздухе висела настолько плотная, будто мы медленно брели по дну огромного ведра с водой. Холодная взвесь моментально оседала на снаряжении и проникала под одежду.Вдобавок поднялся пронизывающий, стылый ветер, который ну никак не ассоциировался с июнем и летом вообще.Мы с ребятами уже обсуждали эти странности, и в разговорах звучали весьма мрачные, пугающие гипотезы. Многие сходились во мнении, что первоначальный глобальный удар по человечеству мог — и даже обязан был — спровоцировать целую цепь вторичных техногенных катастроф. Предполагалось, что оставшиеся без контроля атомные электростанции могли взорваться, выбросив в атмосферу радиацию. Или кто-то из военных, не разобравшись в хаосе гибнущего мира, мог нажать на кнопку пуска баллистических ракет. Могли вырваться на свободу боевые вирусы из секретных лабораторий, дать критический сбой системы ЖКХ, вызывая затопления целых городов и остановку очистных сооружений...А кто-то и вовсе предполагал, что по планете прокатилась волна землетрясений, взорвались спавшие вулканы, и теперь небо надолго покроется плотным пеплом. Это означало, что погода продолжит преподносить такие ледяные сюрпризы, которые поставят крест на любом сельском хозяйстве. И хотя о каком-либо нормальном «развитии» в наших условиях речи идти не могло, еда была нужна всем. Кто-то же всё равно захочет весной взять лопату и выкопать ту же картошку, чудом уцелевшую на огородах. Ведь весь этот глобальный катаклизм произошел уже после того, как люди в деревнях благополучно закончили весенние посевные работы и теперь собирались лишь поддерживать рост растений, гадая, насколько богатым будет урожай в этом году. Урожай, который теперь собирать было почти некому.Зачастую именно такие отвлеченные мысли сопровождают меня даже тогда, когда я делаю очень важные дела и, по идее, должен быть сосредоточен исключительно на проведении боевой операции. Но мой мозг уже привык к этой странной многозадачности. Мысли о загубленном сельском хозяйстве или о сложных психологических узлах внутри нашей общины могут пролетать в сознании со скоростью гоночных болидов, совершенно не задевая те ресурсы головного мозга, которые отвечают непосредственно за холодный анализ окружающей тактической обстановки прямо здесь и сейчас.Так что, не заостряя внимания на этом мысленном потоке и не анализируя то, что само приходит в голову и тут же ее покидает, я продолжал сканировать сектор. Во тьме перед нами выросла мрачная громада разрушенного дома. Даже в сгустившемся мраке и пелене дождя в его обломках отчетливо читался искореженный фюзеляж рухнувшего авиалайнера.Раньше мы сюда не ходили. Еще недавно, мало того, что у нас и без этого хватало чем заняться, мы, следуя банальной логике выживания, считали, что в этих масштабных руинах может скрываться огромное число мертвяков. Если мы не наблюдаем этих тварей на открытых пространствах, но их гнетущее присутствие ощущается кожей, то где еще, кроме как в этих бетонных завалах, они могли найти себе надежное убежище? Хотя сама по себе мысль о том, что безмозглые твари начали целенаправленно прятаться и у них вдруг прорезался инстинкт самосохранения — или хотя бы его зародыши — была крайне пугающей.— Я — Крест. Пять мертвых. Работаем болтами, — внезапно, когда мы миновали еще два здания и вплотную приблизились к тому самому разрушенному дому, которому летящий самолет словно бы бритвой срезал верхний этаж, в гарнитуре раздался предельно четкий шепот Андрея.Надо же, мысленно хмыкнул я. Признал-таки за собой позывной «Крест». А ведь как сопротивлялся поначалу, как злился, видимо, не желая лишний раз вспоминать о том, что волковские ублюдки практически распяли его на кресте, словно Иисуса Христа.Но как ни маши кулаками, пытаясь доказать, что ты не хочешь носить то или иное прозвище, всё равно ты им окажешься, если так решила стая. И здесь куда разумнее смириться, чем впустую тратить нервы и силы на борьбу с неизбежным. Так что теперь Андрей — официально Крест, и он впервые сам себя так назвал в радиоэфире. Признаться, у меня в голове тоже постоянно вертелось именно такое обращение к командиру одной из наших самых боеспособных групп.Я нажал кнопку на рации, переключив гарнитуру только на локальный канал, и обратился к своим бойцам:— Это хороший знак, что парни встретили обычных молчунов. Значит, Альфы поблизости нет. А еще это значит, что рядом нет вражеской разведгруппы, которая могла бы привлечь их внимание шумом.Я уже было обрадовался этому факту, понимая, что наша сложная операция — вопреки суровым законам войны, когда всё обычно летит прахом с первой же минуты и нужно оперативно менять планы — пока идет строго по графику. Однако...— От ремонтников вышла группа. Пятнадцать человек. Направляются прямо в промзону, — тихо, но так напряженно, что этот голос словно орал мне прямо в мозг, сообщил Штурм. — Могу по ним отработать. Мы удачно стоим, словно специально засаду готовили.— Нет... — решительно и резко отрезал я.Хотя тут же липкое чувство чего-то неправильного начало противно саднить под ложечкой. Отпускать такой отряд в тыл было смертельно опасно.— Держите их на прицеле, но не высовывайтесь. Сопровождайте! — быстро скорректировал я, принимая компромиссное, половинчатое решение. — Если поймешь, что можно бесшумно отработать арбалетами, или если они сами нарвутся на стаю молчунов и начнут палить... тогда вали под шумок из «Винтореза» самых борзых и опасных. Принял?Хотя, признаться честно, на самом деле мне очень даже хотелось дать команду на поражение и резко уменьшить шансы наших противников. Ведь те полтора десятка вооруженных бойцов, которые сейчас скрытно вышли с базы и направились прямиком к промзоне, наверняка шли туда с теми же самыми целями, что и мы — найти что-то крайне полезное для выживания. И это несмотря на то, что Черных уверенно убеждал меня: враги никак не должны были прознать нашу секретную информацию о схронах.— Командир, это Черных. Имею возможность уже сейчас выдвинуться вперед к складу и занять две удобные снайперские позиции, чтобы сверху помочь группе Штурма, — доложил в гарнитуру старший лейтенант, прерывая мои размышления.— Добро, действуй! — коротко ответил я.Впереди, во мраке ночи, уже отчетливо послышались сухие хлопки спускаемых арбалетных тетив и тяжелые, глухие звуки падения тел. Оставалось только отчаянно рассчитывать на то, что на сырую землю падают туши мертвых «молчунов», а не моих бойцов. Настя, неслышно ступая, уже ушла во фланг с изготовленным для стрельбы блочным луком, готовая прикрыть нас на короткой дистанции.В плане вооружения в нашей группе сильно выделялся я, впрочем, как и сам Черных. У нас двоих в руках были отличные автоматы, оснащенные качественными армейскими глушителями. К огромному сожалению, таких ценных приборов бесшумной стрельбы на том найденном складе оказалось всего два. Сам склад изрядно подпитал нас боеприпасами и даже позволил почти полностью стандартизировать калибры внутри отряда, но вот ПБС были в жутком дефиците.Возможно, со стороны это выглядело как привилегия вождя, захапавшего лучшее оружие. Но, в конце концов, разве не я здесь командир и глава общины, чтобы иметь право взять самое надежное снаряжение? Если бы вопрос стоял так, что я плохо обращаюсь с автоматом, мажу с десяти шагов или психологически не готов к жестким контактным боям, то это был бы другой разговор. В таком случае, безусловно, ценные стволы нужно было бы отдать в умелые руки тех парней, которые не дрогнут при внезапном появлении кровожадного молчуна или любой другой твари, пока что по какому-то нелепому недоразумению носящей облик человека.Но моей стрелковой компетенции было вполне достаточно. А боевых навыков, возможно, имелось и не меньше, чем у того же кадрового офицера Черных. Единственное отличие заключалось в том, что я откровенно не воевал в регулярной армии, хотя несколько специфических командировок в пылающую Югославию за моими плечами всё же имелось. И стрелять по живым целям мне там приходилось.Я молча, одними пальцами, указал направление Рыцарю и Борцу. Эту спаянную, смертоносную двойку бойцов, предпочитающих любому огнестрельному оружию тяжелую дубину и заточенный меч, я всегда отправлял в авангард при зачистке тесных пространств.Прежде чем увидеть опасность, я ее почувствовал, а уже потом услышал. В темноте, прямо из-под бетонных плит разрушенного дома, раздался шорох — нечто когтистое пыталось выкарабкаться из завалов. Особых вариантов того, кто это мог быть, не возникало. Да, это были молчуны. Видимо, укрывшись в руинах, они не сразу почуяли и не услышали приближения людей, до поры до времени оставаясь неподвижными, словно застыв в жутком анабиозе. А теперь, разбуженные шумом, они вылазят наружу, желая поживиться нашим свежим мяском. Ну-ну, попробуйте...Я почти не различал лиц в кромешной ночи, но по резким, рваным движениям и по какой-то звериной ауре, которая стала от них исходить, я буквально кожей почувствовал, как у Борца и Рыцаря мгновенно хищно засверкали глаза. За это короткое время они окончательно стали настоящими адреналиновыми наркоманами, которые не только не избегают ближнего боя, но и отчаянно рвутся оказаться именно там, где жарче и кровавее всего.Мне даже показалось, что в эту секунду между ними произошел быстрый безмолвный спор о том, кто первым снесет голову первому же вырвавшемуся к нам из темноты молчуну. Выиграл Рыцарь. Он сделал два резких, скользящих шага вперед и без лишнего широкого замаха, коротким, но страшно уверенным ударом тяжелого клинка раскроил череп бывшему человеку.Хлоп! Хлоп! Хлоп!Я сделал три быстрых выстрела из бесшумного автомата, как только заметил во мраке дернувшуюся голову еще одной твари. А следом за ней, уже наполовину вырвавшись туловищем вперед из плена битого бетона и арматуры, на нас с глухим рычанием бросился третий молчун — судя по комплекции, бывший подросток, чья жизнь оборвалась в этом аду.Уже ничто не ёкает внутри, никаких душевных терзаний от того, что я только что хладнокровно убил бывшую девочку лет семнадцати. Для меня она больше не девочка — это опасный, кровожадный хищник. Нет, даже не зверь. Обычные лесные звери в этом сошедшем с ума мире стали нам как-то ближе и понятнее, они хотя бы рождены такими природой, у них есть инстинкты. А это — бездушное умертвие. Ошибка мироздания, которая категорически не должна существовать в том мире, жалкие осколки которого мы сейчас отчаянно пытаемся сохранить любой ценой.В следующую секунду во тьму беззвучно полетела стрела Насти, с влажным хрустом вонзившаяся прямо в грудь еще одному выскочившему из завалов молчуну. Следом начал ритмично и жестко отрабатывать из своего тяжелого скорострельного арбалета Летёха, пригвождая дергающихся тварей к бетону. А вот Лиза даже не успела вступить в бой. Всё было кончено буквально за несколько суматошных мгновений.К нашему огромному счастью, здесь не оказалось той огромной, сметающей всё на своем пути массы молчунов, которая могла бы задавить нас числом и заставить спешно менять планы на операцию. Так что очень скоро мы скрытно, перебежками добрались до той самой условной точки номер один. Она располагалась в узком, заваленном мусором проулке между этим рухнувшим зданием и соседним — тоже изрядно пострадавшим от катаклизма, но всё ещё чудом стоявшим на своем фундаменте, щетинясь в темноту черными провалами выбитых окон.— Думаю, что именно отсюда, из этих завалов и соседних подвалов, вылезло большинство тварей. Остальные же по-любому всё ещё заперты в квартирах многоэтажек нашего микрорайона, — такими тихими, уверенными словами встретил меня растворившийся в тени кирпичной стены Андрей Крест.Я лишь кивнул ему, соглашаясь с оценкой обстановки, и нажал на кнопку вызова на рации, связываясь с группой наблюдения:— Штурм, ответь. Что там у вас с этой вражеской группой от ремонтников?— Они идут очень медленно. Двигаются пока по лесному массиву, осторожничают, — глухо, сквозь помехи сообщил Штурм. — Их «птичка» сейчас летает прямо над промзоной, методично утюжит квадраты и всё внимательно осматривает. Ищут кого-то.Я мысленно выругался. Выходит, как минимум у врага есть три рабочих тактических беспилотника, оснащенных качественными приборами ночного видения... А в чем еще технологически они преуспевают лучше нашего? Какими еще козырями располагают эти люди, засевшие на хорошо укрепленной базе? — Командир! — внезапно раздался в наушнике встревоженный, лязгающий напряжением голос Штурма, резко прерывая мои мрачные мысли. — Они выкатывают гаубицы! И, похоже... да, тяжелый танк тоже заводят и готовят к выходу из большого амбара. Я слышу лязг гусениц и рев дизеля!— Решились всё-таки, сволочи... — процедил я сквозь зубы сам себе, чувствуя, как по спине пробежал неприятный ледяной холодок. Ситуация, которая еще минуту назад казалась контролируемой, стремительно катилась в пропасть. Против нас выводили тяжелую армейскую броню.

Глава 4

На данный момент, предотвратить удар "ремонтников". Это осознание обрушилось на меня как обломок стены, прошивший грудь. Что против гаубиц мы можем? Атаковать военную часть?Любая попытка лобовой атаки на их укреплённые позиции, даже теоретически, обернулась бы неминуемой бойней, где при самом невероятном стечении обстоятельств мы потеряли бы не менее трети своих людей. Эта удушающая правда висела в воздухе, тяжёлая и осязаемая, как запах сгоревшего пороха или сырой земли. Принять её было равносильно признанию собственной беспомощности, но выбора не оставалось, только провожать взглядами снаряды. — Они ударят по медицинскому центру, — прошептала Настя, её голос был удивительно спокойным, но в его глубине звенела та же самая мрачная, невысказанная убежденность, что терзала и меня. Она взяла меня за руку – это простое, тёплое касание посреди холодной, липкой ночи стало неожиданным якорем, давшим хоть какую-то опору в этом водовороте безысходности, в преддверии неминуемой катастрофы.Я даже не знал, стоит ли мне пугаться или радоваться её способности чувствовать меня, читать мои мысли почти без слов. Она начинала понимать меня на каком-то подсознательном уровне, и это одновременно и тревожило, и утешало в одинаковой мере. Но сейчас я лишь слегка улыбнулся в ответ, сомневаясь, что в кромешной тьме, обволакивающей нас, она сможет различить истинные эмоции на моём лице. Мне нужно было излучать уверенность, даже если внутри всё сжималось от предчувствия, даже если сердце отбивало навязчивый ритм барабана обречённости.— Вперёд! — отрывисто, почти резко скомандовал я, подтверждая прежние задачи и установки. Слова прозвучали твёрдо, чтобы отсечь любые сомнения, любые внутренние колебания, которые могли бы разъесть решимость моих людей, да и меня самого.Мы выждали ещё мгновение, вслушиваясь в хриплый голос гарнитуры, дожидаясь окончательного разрешения от оператора. Как только по каналу прозвучало короткое, но полное напряжения "Добро", мы бесшумными тенями начали выбираться на узкую, скользя по ней и быстро ныряя в спасительную, обволакивающую черноту леса по ту сторону. В этот миг на открытом пространстве мы были максимально уязвимы, но никто не проронил ни звука, лишь шорох ног. Не прошло и двух минут, как мы уже были почти вне зоны обнаружения вражеским беспилотником, его зоркие, хищные глаза остались где-то позади, парящие над оставленным нами открытым пространством.Конечно, оставалась опасность, что его инфракрасные сенсоры всё же уловят тепло наших тел, и наши силуэты вспыхнут яркими, предательскими пятнами на мониторе оператора противника. Специальной защитной одежды, которая могла бы маскировать тепловое излучение, у нас попросту не было, хотя я знал, что такая технология уже существовала, где-то в арсеналах более продвинутых или удачливых фракций. Мы осознавали этот риск каждой клеточкой, каждой фиброй своих нервов, ощущая себя обнажёнными перед чужой, безжалостной технологией. Но выбора не было. Это была сознательная игра на грани, где цена ошибки – смерть. Даже не наша, общины, и всего того, что мы строим вопреки безумству мира.Впрочем, если "молчуны" начнут движение, их аномальные, странные сигнатуры будут засвечены вражескими приборами в первую очередь, привлекая внимание к себе, словно магнитом. Эта мысль, хоть и мрачная, давала некоторую толику облегчения, превращая этих несчастных, отчуждённых существ в невольных приманки, в расходный материал в нашей безнадёжной борьбе.Мы двигались быстро, но относительно тихо, хотя некоторые упавшие сухие ветки то и дело хрустели под ногами бойцов, предательски выдавая наше присутствие в ночной тишине, нарушаемой лишь усиливающимся ветром. Однако этот "лес" был не совсем диким, первобытным лесом. Скорее, это был недоухоженный парк, когда-то лес. А теперь тут были редкие, только центральные пешеходные дорожки, лавочеки, полуразрушенные, опрокинутые мусорные урны. Удивительно как быстро все это поглощается сорняками, дикой порослью и мхом. Мы старались избегать этих открытых, незащищенных деревьями пространств, держась плотной тени, которую отбрасывали обступившие нас деревья, их кроны казались зловещими силуэтами на фоне хмурого неба.Заброшенный парк через небольшую, двухполосную дорогу, на которой лежали остатки тел молчунов, граничил с Промышленной зоной. Именно здесь, в лабиринте ветхих цехов, обрушенных стен и заброшенных складских помещений, в ходе недавней военной операции Комитета Спасения, и "тихорились" мои бойцы, ожидая своего часа. Это место было мне знакомо, каждая тропинка, каждый обломок бетона, каждый скелет ржавого станка был частью моей прежней жизни, и потому не возникало никаких вопросов, куда и как идти. Еще до появления микрорайона, промка уже была. И я тут лазил, хотя многое изменилось. Но место изучал, видел его с крыши дома, когда наблюдал за операцией комитетчиков. Моя группа, как всегда, выдвинулась вперёд, и уже скоро я поднял руку, беззвучным жестом приказывая всем остановиться, замирая в глубоких тенях.— Чисто... Вражеские птицы нависли над медцентром, — сообщил оператор, его голос прозвучал в наушнике спокойно, но с оттенком скрытого напряжения, после того как я запросил информацию. Подтверждение отсутствия непосредственной угрозы тут же сменилось ледяным осознанием главной опасности. "Птицы" – беспилотники – кружили над медцентром, словно стервятники, предвкушающие добычу. Они купились на нашу уловку. Вот только если обстрел будет тщательным, мы лишимся своего будущего дома. Ну и немало чего еще, оборудования медицинского, например.—Если они произведут первый выстрел, сбрось на них гранату, — не раздумывая, приказал я оператору. Голос прозвучал отстранённо, лишенный эмоций, словно я говорил о чём-то обыденном, а не о рискованном маневре на грани отчаяния.— Так точно, сделаем, — последовал чёткий ответ, маскирующий любые колебания или страх, которые, несомненно, испытывал человек на другом конце связи.Вряд ли несколько самодельных гранат, пусть и брошенных с хирургической точностью беспилотника, могли бы нанести существенный урон "ремонтникам" или их тяжёлой технике. Броня была слишком крепка, а число таких боеприпасов у нас сильно лимитирована, только два. Но они же об этом не знали. Мы же рассчитывали на психологический эффект. По всем законам логики и инстинкта выживания, после первого же выстрела и получения такой неожиданной "ответки" сверху, они должны были хотя бы на время залечь, искать укрытие, оценивать угрозу. А если хотя бы один расчёт, с той наглостью, с которой они сейчас выкатились, пострадает, если даже не убьёт артиллеристов, но хотя бы ранит их, то это уже существенно ослабит нашего противника, нарушит их победный настрой, внесёт панику, пусть и временную. Наша стратегия была построена на крошечной, хрупкой надежде и тонком расчёте.Между тем, мы спокойно, без каких-либо приключений или непредвиденных препятствий, вошли в промзону. Наше движение здесь было куда увереннее, чем в парке. Если по лесу нам ещё предстояло бы поучиться ходить, то в условиях заброшенных хозяйственных построек, груд строительного мусора и запутанных проходов, наши бойцы ориентировались на удивление лучше, словно эти руины были их родной стихией, а бетонные джунгли – домом. Каждый знал своё место, каждый шаг был отработан до автоматизма, до инстинкта.Проходя по узкой, заваленной обломками улице начала промзоны, я краем глаза заметил неподвижно стоящего "молчуна". Он замер посреди проезда, окружённый заброшенными складскими помещениями и ржавеющим каркасом бывшей ремесленной мастерской, скорее всего, по металлу. Его силуэт был почти неотличим от теней и обломков, вросших в окружающий ландшафт, лишь едва различимая форма в общей серости разрухи. Ещё одно безмолвное свидетельство того, что мир изменился, что граница между привычным и чудовищным стёрлась.Другую тварь засек Черных. Этот молчун, представитель вида существ, которые претендовали на главенство в нашем искалеченном мире, уже начинал реагировать на внешние раздражители. Он не сходил с места, но его огромные уши-локаторы чуть заметно поворачивались в сторону, улавливая что-то, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно нашему ограниченному слуху. Возможно, он так реагировал на усиливающийся шум дождя, который начал стучать по крышам цехов, превращая мир в какофонию шёпота и шорохов, смывая последние звуки живой природы. Или же он улавливал нечто более зловещее – приближение собственной гибели или начало той кровавой бойни, которую мы собирались устроить. Его чуткость была жуткой, напоминая о том, насколько мы отстали от этих новых хозяев мира.Мы шли дальше, углубляясь в лабиринт промзоны. Места недавних побоищ красочно демонстрировали нам непримиримую борьбу человека и "молчуна", их отчаянную, кровавую схватку за выживание. Груды искорёженных, страшных тел тварей валялись повсеместно, словно отброшенные куски живого мяса. Особенно жутко это выглядело, когда рассмотреть их было практически невозможно из-за теней и разрушений, но фантазия дорисовывала образы, как правило, ещё более ужасными красками, наполняя мрак образами всех этих нелюдей, их чудовищными, искореженными формами.Удивительно, как тихо и сосредоточенно, лишь изредка поглядывая в сторону Насти, шёл наш боевой пёс. Его огромная, мускулистая фигура скользила рядом, почти бесшумно, его глаза блестели в темноте. А ведь против его участия в операции выступали практически все командиры, вплоть до того, что упрекали меня, будто я иду на поводу своей женщины и не могу отвечать за поведение зверя со стопроцентной уверенностью. Мне даже в какой-то момент стало казаться, что они действительно правы, что это безумие – брать собаку на такую рискованную миссию, но сейчас я был только рад тому, что Рекс с нами. Его присутствие, его инстинкты могли стать решающими.Мы двигались веером, плотным, растянутым фронтом. Я начал смещаться немного вправо, мой отряд должен был прикрывать с фланга Черного. Посередине, чуть отставая, шёл как раз он, Черных со своей группой, внимательно осматривая каждый уголок. Группа Гуся прикрывала левый фланг, двигаясь вдоль ветхих стен, а группа Андрея оставалась словно бы в резерве, находясь за нашими спинами и в случае необходимости будучи готовой поддержать любую из групп огнём, прикрыть огнём или принять удар на себя. Ну и, конечно, они прикрывали наш тыл, наш последний рубеж обороны.— Второй, стоп, — услышал я шёпот в гарнитуру, голос Черных был напряженным, но контролируемым.Я тут же поднял руку, останавливая своих бойцов, и вся группа замерла, вливаясь в окружающую тишину. Три долгих минуты мы стояли, ощущая, как течёт время, как напряжение нарастает в каждом нерве. Уже было понятно, что Черных прямо по ходу движения нарвался на довольно крупную группу "молчунов", которые, к удивлению, не среагировали на их приближение, но и обойти которых, по всей видимости, никак не получалось. Или, быть может, это было возможно, но тогда пришлось бы давать такой большой крюк, что чуть ли не обходить большую часть промышленной зоны, тратя драгоценные часы, которых у нас не было.И тут...— Бух! — оглушительный, раскатистый удар сотряс воздух, донёсшийся со стороны военной части. Никаких сомнений не оставалось в том, что это "ремонтники" всё же открыли по нам огонь. Звук был тяжёлым, предвещающим разрушение.Нет, били не по нашим группам, которые сейчас уже были глубоко в промзоне и, судя по всему, не "отсвечивали", скрытые. Вряд ли нас можно было определить среди аномальных сигнатур "молчунов", которые служили нам невольным щитом. Били они... А вот это я ждал, когда выяснится, куда именно. Траекторию летящего снаряда заметить не удалось в кромешной тьме, но его присутствие в воздухе ощущалось каждой клеткой.— Командир, бьют по медцентру! — услышал я то, что и ожидал. Сообщил оператор беспилотника, контролирующего медцентр. Его голос был пронизан тревогой, но сохранял профессионализм. Вообще нормальные ребята, устойчивые. Воевали... вот поэтому, наверное, и быстро адаптировались к реалиям.— Мрази они, конечно, не без этого. Но хорошо, что хоть не такие догадливые, купились на нашу уловку, — пробормотал я, ощущая горькое удовлетворение. Тут же послышалось шипение, затем глухой, но мощный удар. Я уже вышел на небольшую поляну, чтобы иметь возможность видеть хотя бы часть неба в стороне, рядом с медицинским радиационным центром. И действительно, в небе над ним словно бы пустили огромный, смертоносный фейерверк: яркие искры разлетались во все стороны, оставляя за собой дымные шлейфы, словно россыпь умирающих звёзд. Снаряд сбили!Тут же захотелось уточнить, что же это за система такая стоит на охране стратегического объекта, что она способна сбивать даже летящие снаряды. Но только что начавшаяся зарождаться эйфория от успешного перехвата тут же сменилась на лёгкую грусть, почти отчаяние. А ведь у нас крайне сильно ограничены возможности системы ПВО, и то, что мы сейчас использовали ракету, способную сбивать даже крупные ударные беспилотники, говорит только о том, что мы стали чуть слабее, чем были всего минуту назад. Сколько 122-миллиметровых или 156-миллиметровых снарядов может быть у "ремонтников"? Да по-хорошему, до хрена. Может, даже ещё и советского производства, их запасы могли быть неисчерпаемы. Каждый перехват истощал нас, приближая к неминуемому концу.— Бах! — глухой и не особо отчётливый, но массивный звук послышался со стороны ремонтной базы. Это был отголосок взрыва, который, я надеялся, стал ответом на наглость "ремонтников".— Командир, есть поражение расчёта артиллерийского орудия! — сообщил оператор, его голос был напряженным, но пронизанным удовлетворением.Твою же налево! Меня так воевать не учили. С беспилотников скидывают гранаты... самодельные почти что. И куда должна тогда пойти артиллерия, если вот так легко можно уничтожить расчет? Однако, судя по всему, я не настолько бездарность, чтобы не понимать, что только за такой войной и было будущее у того человечества, которое сейчас это самое будущее разрушило своими технологиями и пробовало выживать, доказывая вновь, что этот вид, человек, имеет право на жизнь. Это было новое время, новые правила, и я, кажется, начинал их понимать.—Зомби оживились от звуков... Контакт... Неожиданно выбежали! — мои размышления прервал голос Черных, прорезавший тишину гарнитуры. В нём звучала тревога, но и привычная готовность к бою.— Крест, тихо, работая арбалетами, выходи на помощь Чёрному," — скомандовал я, стараясь сохранить спокойствие. — Остальным – движение боевым порядком, ускоряемся!"Молчуны" стали словно бы бесноватыми, их инстинкты пробудились. Хотя что взять от того, кто не думает мозгами и у кого, если и есть инстинкт, то только один: убивать ради жертвы. Ну, по крайней мере, так это пока что мною оценивается, и пока их действия это подтверждали.Они стали беспорядочно бегать по Промышленной базе, натыкаясь друг на друга, создавая ещё больше шума, на который реагировали их собратья по виду, усиливая хаос. В этих условиях никакой возможности оставаться тихими не было, и мы ускорились, перейдя на быстрый бег, на лёгкую трусцу.Я зажал микрофон гарнитуры и обратился к Насте: "Приказывай, Роки!"Она покачала головой в отрицании, её жест был почти незаметен в полумраке, но я уже не смотрел на реакцию девушки. Не сейчас, не в бою любоваться ею. А при всей моей уже явной привязанности к псине, я готов пожертвовать им ради даже одного человека. Это была жестокая правда, но правда.Настя что-то сказала своей собаке, её голос был отрывистым, почти шёпотом, и она легонько ударила кабеля по ляжке, указывая направление. Роки, не раздумывая, бросился вперёд. Он не стал грызть уже приближающихся к нам "молчунов", лихо проскользнув между ними, мощный мастиф устремился прочь, начиная бежать и отчаянно лаять, привлекая внимание к себе, становясь живой приманкой.Господи, неужели эта собака была такой умной ещё до Апокалипсиса, или всё же есть некоторые вещи, которые мы не осознали, но которые влияют и на людей, и на животных, и он вдруг приобрёл чуть ли не интеллект? Да, Настя говорила, что она пробует их такому трюку приучать своего пса, который, по её мнению, был несправедливо вычеркнут как боевая единица. Она верила в него.Но я не мог себе представить, что собака по команде может убегать и осознанно отвлекать на себя лаем "молчунов", которые вдруг остановились, покрутились по сторонам и уже устремились в сторону убегающего Роки, как главного для них раздражителя, нового, более привлекательного источника звука и движения.Рядом с нами вновь не оказалось ни одной твари, проход был временно свободен. Мы перешли на быстрый шаг, экономя силы, но сохраняя темп.— Второй, что у тебя? — шёпотом, но уже без особого страха, что в шаговой доступности от меня будет находиться "молчун", говорил я в гарнитуру.— Виду бой до тридцати пяти тварей. Не успеваем перезаряжать арбалеты, их слишком много, — голос Черных звучал тяжело, сквозь фоновый шум боя.— Я сейчас сверну и буду заходить твоим обидчикам справа. Смотрите, не пришибите нас! — предупредил я, уже меняя направление движения. В голове, как в том навигаторе, — а я уже и это изучил, кстати, кое-какие навигационные программы до сих пор работают в телефоне, что весьма может в дальнейшем облегчить нам жизнь, — так вот, у меня перед глазами будто бы вся карта промзоны встала и крутится в трёхмерном пространстве. Я видел маршрут, оценивал расстояние, рассчитывал углы атаки, каждый шаг был частью сложного, но чёткого плана.Я быстро сориентировался, куда нужно повернуть, и уже шагов через двадцать увидел толпу "молчунов", которые наседали… Я не видел на кого, потому что тварей было больше, и, как мне показалось, не тридцать пять, а все полсотни. И кого именно они хотели сейчас захарчить, можно было знать только по переговорам в гарнитуру. — Я на месте, начинаю работать! — сказал я, и тут же возле моего уха, казалось, что, возможно, и в недопустимой близости, просвистела стрела Насти.Я не стал поворачиваться к ней, хотя врождённые инстинкты диктовали именно такую модель поведения, чтобы прямо сейчас отчитать свою женщину, ну или своего бойца, за недопустимость подобных действий. Я уже открыл огонь из своего автомата, высаживая короткими очередями по головам "молчунов".Глушитель, конечно, не делал мои выстрелы абсолютно неслышными, но они не были громче, чем срывающиеся тетива арбалетов. Арбалетные болты тоже устремились в "молчунов", добавляя к общей какофонии глухих ударов.— Командир, опасно, чуть не задел одного из наших! — донёсся в гарнитуру взволнованный голос Черных.— Работаем дальше, – отвечал я. А сам думал, что рядом должны быть еще и враги в человеческом обличье. И они слышат нас. Что сделают ремонтники? В спину ударят?

Глава 5

Пусть сражаются ремонтники. Они же тоже идут сюда. Соберут на себе молчунов, проредят их. Никакого сомнения не было в том, что это они нарвались на «молчунов» и выстрелы неподалеку – дело их рук. Важно только не упустить момент, чтобы включится в это противостояние, но, как это не прискорбно, на стороне молчунов. Вернее, на своей стороне, уничтожая и тех и других.— Постоим немного, подождём, — сказал я Чёрному, а потом в гарнитуру нажал на кнопку пять, чтобы иметь связь только со Штурмом. — Штурм, ты их видишь? Доложи о гостях!— Если ты, командир, о группе ремонтников, то да, срисовал их, — голос Штурма в наушнике звучал напряженно, перекрывая треск статики. — Они уже порядочно зашли вглубь территории. Хотел тебе сообщить: если эти ублюдки продвинутся ещё немного за бетонные блоки, то я могу потерять их из виду.— Будь готов по ним работать, — я до боли стиснул цевье автомата, сканируя взглядом пыльную мглу. — Связь с теми бойцами, которых к тебе в помощь определили, у тебя имеется?— Седьмой канал связи наш, — коротко отозвался оператор БПЛА.— Вот и отлично, Штурм, очень хорошо… — я выдохнул, чувствуя, как адреналин с новой силой бьет по нервам. — Ну, давай, докладывай, что там у вас происходит. Вся эта местная фауна, все наши «молчуны», как по команде ломанулись в вашу сторону.— Ремонтники отходить начинают. Пятятся к броне, — в голосе Штурма скользнула мрачная удовлетворенность. — Уже потеряли двоих, твари рвут их прямо на ходу, наблюдаю еще одного трехсотым. Нет, уже двоих. Сука, как кузнечики твари прыгают!— Займи самую удобную позицию и на отходе мочи ремонтников наглухо. Они по нам уже ударили первыми, — произнес я. И на секунду сам поразился тому, как зазвучал мой собственный голос — жестко, лязгающе, словно из загробного мира. Никаких эмоций, только голый инстинкт убийцы.Я резко обернулся к напарнику:— Чёрный, далеко до склада? — спросил я, хотя, глядя на силуэты промзоны, в принципе и сам знал ответ.— Сейчас слева чуть свернём, нырнем ближе к заводу, — Чёрный смахнул грязный пот со лба, жадно хватая ртом воздух. — Двести пятьдесят метров, командир. Не больше осталось.— Так чего стоим? Кого ждём? — бросил я, собираясь рвануть вперед, но в этот момент нас едва не сбило с ног.Новый выстрел разорвал пространство. На этот раз это была не стрелковка. Звук оказался гораздо мощнее, глубже — густой, утробный удар, от которого содрогнулся бетон под ногами, а с ближайших перекрытий посыпалась крошка.— Танк бьёт… — прохрипел Чёрный, инстинктивно вжимая голову в плечи, и выдал следом такую многоэтажную очередь отборного мата, которая лучше любых отчетов выражала всю степень нашего дерьмового положения.Мой мозг лихорадочно выстраивал баллистику. Я прикидывал, где именно может стоять эта бронированная туша, какова дистанция и насколько прицельно они могут насыпать. Вывод вырисовывался паршивый: в городских руинах эта машина отработает немногим хуже гаубицы. И логика противника была ясна как день. Пусть ремонтники и не гениальные стратеги, но догадаться, что наши сбросы с БПЛА для активной брони танка — что слону дробина, много ума не требовалось. Это переводило наши проблемы из разряда «серьезные» в категорию «смертельные».— Там, на складе, есть дроны, которые запускаются не только с рельсов? Ударные среди них есть?! — крикнул я Чёрному сквозь звон в ушах, указывая стволом в сторону нужного нам ангара.— Не знаю... должны быть, – сказал Черных. – Сам о том думаю, чтобы уже быстрее лупануть по этим беспредельщикам. Танк они выкатили... Был бы у нас... — По делу, Черный! – перебил я его.— Рокки! Мой Рокки! — голос Насти сорвался. Она крикнула это отчаянным, надрывным шепотом, в котором было столько ужаса, что у меня похолодело внутри.Я круто развернулся. Огромный волкодав несся к нам сквозь серый туман. Псина выглядела самодовольно, но язык тяжело свешивался набок, бока ходили ходуном — Рокки явно выбился из сил и двигался уже тяжелой рысью, переходящей в бег.И тут я увидел, кто висел у него на хвосте. Я вскинул автомат, приклад намертво впаялся в плечо.— Пах-пах! — двойка ударила по барабанным перепонкам.Пули смачно впечатались в грудь твари, которая ползла за собакой. Без одной ноги, опираясь лишь на три изуродованные конечности, оставляя за собой кровавый след, этот ублюдок упорно, как машина, тянулся к Рокки. От попаданий «молчуна» отбросило назад, и он наконец замер.— Вперёд, мать вашу! — рявкнул я во всю глотку, и, больше не оглядываясь, сорвался с места, личным примером увлекая группу в прорыв.Мы бежали, уклоняясь от искореженного металла. Мы и без того потеряли драгоценную минуту. А ведь тайминг сейчас играл за нас: вражеская группа увязла в боях и поредела, а Штурм с его оптикой должен был прямо сейчас, ну или как сочтет нужным и удобным, множить их на ноль. К тому же, эта стрельба оттягивала на себя внимание основных стай «молчунов». За снайпера я особо не переживал — пути отхода у его парней были подготовлены. Где-то в полукилометре, в лесополосе, была надежно замаскирована машина, оставленная бойцами Штурма ещё в те дикие времена, когда он сам бродил сталкером от общины Волка.На подступах к цели мы в лоб нарвались ещё на пяток «молчунов», которых передовые бойцы Чёрного в суматохе просто не заметили. Короткая, жестокая стычка на кинжальной дистанции. И мы прошли сквозь них, не сбавляя шага. Страх притупился. Мы на рефлексах привыкали к тому, как убивать этого, казалось бы, абсолютно непобедимого, напичканного биомеханикой противника.Но паранойя никуда не делась. Меня до холода между лопаток пугало наличие где-то рядом Альфы. Эта тварь скрылась, и сейчас её явно не было в периметре. Иначе мы бы уже получили такой кровавый отлуп, что бойня, устроенная бойцам Комитета Спасения, показалась бы легкой разминкой. Но ведь где-то этот Альфа сидел и ждал! Может, ему нужна была критическая масса «молчунов», чтобы решиться на выход из подполья? Иначе без своей стаи он чувствовал себя уязвимым? Тогда он собирает новую армию миньонов и точно не у нас. Тут поработали мы уже основательно. Но к промзоне это не относилось. Здесь у них словно бы фабрика, штампующая тварей не меньше, чем мы их уничтожаем.Я смотрел на мелькающие трупы монстров и мозг отказывался понимать: ремонтники — серьезные мужики с тяжелым вооружением — устроили здесь настоящую мясорубку, положили десятки особей... Откуда, черт возьми, эти твари вообще смогли собраться тут в таком аномальном количестве?!Эти мысли пронеслись в воспаленном мозгу со скоростью гоночного болида, пока мы зигзагами рвались к цели. Наконец ботинки заскользили по бетону, и мы вжались в стену у серой, ничем не приметной технической двери.Она сливалась с фасадом, ничем не отличаясь от десятков других обшарпанных дверей в соседних производственных блоках. Я тяжело дышал, разглядывая ржавые потеки на металле, и абсолютно не понимал логики. Зачем было городить такой вот до нелепости законспирированный, секретный склад дорогущих боеприпасов и беспилотных систем?— Я тоже всю дорогу думал, почему тут всё так нескладно организовано? — задыхаясь, судорожным шепотом бросил я Чёрному.Тот с ожесточением ковырялся в замочной скважине электронным ключом-взломщиком, который явно сбоил, и тихо ругался сквозь зубы.— Казалось бы, — продолжал я, сканируя сектора поверх прицела, — если не хочешь, чтобы твой склад разбомбили с воздуха — просто сделай его глубоко под землёй. И ведь этот ангар почти полностью утоплен в грунт! А если боишься, что его вскроют такие диверсанты, как мы... так поставь нормальную, усиленную охрану на периметр!— И да и нет... зачем сильная охрана? Разве ты видишь тут склад? Это всего лишь гараж, ну пусть большой для фуры. Такой, как тут полно. Хочешь спрятать дерево? Лучшее место в лесу, – умничал Черный.— Только замок не самый простой, особенно для обычного гаража. И выводит, скорее всего на какой-то пульт, чтобы группа реагирования выехала сражу. — Болгаркой даже не срежешь… Вернее, не каждой болгаркой, — с мрачным уважением нахваливал конструкцию Чёрный, колдуя над неподатливым электронным замком. – Но у меня же коды есть.Вскоре его усилия увенчались успехом. После ввода длинного, сложного кода, внутри механизма что-то тяжело щелкнуло. С глухим, змеиным шипением сработала скрытая пневматика, и монолитная створка дрогнула. Она медленно, неохотно поползла в сторону. Двадцать сантиметров, а то и чуть больше, сплошной, прочнейшей легированной стали — вот из чего состояла эта гермодверь. Настоящий бункерный шлюз.И тут из образовавшейся узкой щели ударило пламя.— Бах!Пистолетный выстрел в тесном тамбуре грохнул так, словно взорвалась граната. Звук многократно отразился от бетонных стен, хлестнул по ушам, мгновенно оглушая. Казалось, барабанные перепонки просто лопнули от чудовищного перепада давления. В голове противно загудело, перед глазами поплыли цветные круги, и я, потеряв равновесие, невольно впечатался плечом в холодную стену.Чёрный, стоявший прямо напротив проёма, чудом успел среагировать. Он шарахнулся назад, неловко взмахнув руками, и чуть не сбил меня с ног своей массой. Из полуоткрытой зияющей щели, куда ещё не успел пробиться свет наших подствольных фонарей, донёсся булькающий, неестественно хриплый стон. А секундой позже — тяжелый, влажный удар падающего на бетонный пол тела.Но не это важнее... Все наши разговоры, переговоры, все это было шепотом, уж точно тише, чем те звуки, что раздавались в метрах двухстах, где вели бой ремонтники. Но выстрел... Пусть и внутри... Не привлек ли он внимание? — Штурм, доложи обстановку! И почему не работаешь? – прикрыв дверь и предоставляя возможность бойцам Черного первыми начать заход— Так они сами нарвались, тут пока что лучше не портить. У них уже четыре двухсотых и пять трехсотых. Вторая группа за танком вышла из военной части. Идут, командир, как в кино про Великую Отечественную. Клоуны... было бы больше гранат...— Решение за тобой. Нами не заинтересовались?— Да им собой поинтересоваться бы... – ответил Штурм.Я посмотрел на дверь, которая была уже открыта почти настежь. Оттуда вынесли полуживое тело... человека. Худого, истощенного, с краснющими глазами. Могло бы сложиться мнение, что это молчун, не хватает только вздутых вен и еще кое-каких украшений. Но это человек...— Больно... глаза... – шептал он. — Поверните его хоть боком, – приказал я.Он казалось, что захлебывался пеной, что шла у него изо рта.Я скосил глаза. Настя, вжавшись спиной к стене, одной рукой мертвой хваткой вцепилась в шлейку Рокки. Девушка побледнела так, что казалась призраком в этом пыльном полумраке, но в её глазах не было паники. Только холодная, загнанная в угол решимость.— Может тебе вернутся? Воительница? – спросил я, тут же понимая, что это не самая лучшая идея – отправлять считай, что жену, одну.— Легкий токсикоз, – сказала она мне.Мда... Это мы не учли.— Держись, милая. И не ходи вниз на склад, – сказал я, потом заглянул в дверной проем, где только что мелькали фонари, прикрепленные к шлемам. – Что там? — Один… вроде бы часовой, — Чёрный, пригнувшись, осторожно приблизился к краю бронедвери. – Это он стрелял. А потом от света и упал. А если бы яркий день был, то и вообще задвухсотился бы. Я спускаюсь. — Мы все заходим, чтобы не светиться, – сказал я, подумал... – Дверь не захлопнется так, что не выйти? Это вопрос... Человек, что сейчас лежал у меня под ногами и я не знал, как ему помочь, ведь главная проблема – истощение и боль в глазах. Так вот то, что он не вышел наталкивало на мысль, что был в ловушке и открыть не мог.— Ты прав, командир. Давай-ка я обнулю двери... Что такое обнулить, я понял, когда Черный разломал небольшой ящик и начал выдергивать все провода, что были там.— Теперь она не закроется автоматически. А механика... затвор есть, крепкий, изнутри закроемся, – сообщил он.Мы зашли во внутрь, забрали и полуживого мужика, что так же лежал на асфальте в позе эмбриона. Дверь захлопнули, тут же зажгли фонари, такие, как легендарная лампа летучая мышь. Стало светло.— Там еще перегородка. Может за ней кто и будет, – сообщил Черный.Тут же сильно бахнуло снаружи. Так, что с бетонных стен внутри склада слетела пыль и под ногами земля вздрогнула.Я был в маске, так что пыль нипочем. И снимать ее, хоть и нужно, так как прояснить обстановку важно, но еще и смердело так, что невозможно дышать. Вот только невозможно было и говорить внятно. Глушили может связь? Что-то стало плохо слышно. Или это из-за того, что мы в подвале?Сверху, сквозь толщу железобетона, пробился новый звук. Глухой, раскатистый грохот. Затем еще один, уже переходящий в беспорядочную трескотню автоматов. Это стреляли не из приглушенных автоматов. Это работал старый добрый калибр от АК-76. Тяжело, с надрывом, целыми магазинами, что говорило о непрофессионализме наших противников.— Вовремя мы зашли, – сказал Черный. – Похоже, что бой сместился сюда. — Да... и Штурм не работает...В наушнике зашипела статика. Белый шум резанул по барабанным перепонкам, но секунду спустя сквозь треск прорвался искаженный голос оператора ПБЛА. С ним я связался прежде.— Вижу, командир. Тут настоящий ад, — он говорил отрывисто, что еще раз говорило в пользу некоторых препятствий для связи. Может тут работающая РЭБ? На складе? — Эти идиоты ремонтники подогнали два броневика прямо ко входу. А из промзоны поперла волна. Десятки, может, сотни молчунов. Они их прямо на броню наматывают.Не такие идиоты... На броню намотают если и под прикрытием. Хотя тут же вспомнил, что Комитет Спасения тоже двумя бэтерами работал. И что? Один БТР можно еще забирать нам, но только в спокойной обстановке. Две машины были выведены молчунами из строя.— Нас не пасут? — уточнил я у оператора. — Появились две птицы. Но они смотрят сейчас за обстановкой в бою, не над вами висят. Меня не заметили, – докладывал оператор. Какой молодец! Впрочем, я так и не знаю, как хорошо, как плохо. Но впечатление, что наши – лучшие, не опускало.— Им сейчас не до вас, — это уже ворвался в разговор Штурм. — Ремонтники заняли круговую оборону у гаража, крошат зараженных из крупнокалиберного. Пытаются отсечь их, но твари лезут по трупам своих же. Командир, вам надо уходить. Если молчуны прорвут оцепление и хлынут вниз — вы оттуда не выберетесь. Они забьют лестничные пролеты мясом. И Ремонтники скорее всего поняли главную цель, они явно двигаются к вам.— Принял. Держи на прицеле их людей, без команды не светись, — я отпустил кнопку тангенты и повернулся к своим.Настя сидела на корточках, обхватив руками шею Рокки. Собака больше не рычала. Волкодав водил носом, ловя потоки сквозняка, и нервно переступал передними лапами. Он тоже чувствовал, что правила игры изменились.— Что там? — Чёрный утер лицо тыльной стороной ладони, размазывая копоть по щеке. Его глаза лихорадочно блестели.— Наверху мясорубка. Ремонтники сцепились с местной фауной, — я проверил фиксацию магазина в автомате. — Это наш шанс. Пока молчуны отвлеклись на шум, мы должны добраться до склада. Или что там?— А если они нас ждут у выхода? Как-то быстро сместился бой к нам ближе. Именно к нам... — Чёрный с сомнением посмотрел в непроглядную глубину прохода. – Не думаешь ты, командир, что они нас вели, что предполагали, что мы поступим именно так, как есть. Дверь откроем, а они войдут сюда сами, на наших плечах.— Или по нашим трупам...Я замолчал. Такие мысли закономерно посещали и мою голову. Но в любом случае выходить прямо сейчас нет резона. Да и группы Штурма не замечена, так что у нас поддержка снаружи и вряд ли нужно паниковать.— Тогда мы умрем быстро. А если останемся здесь и сюда прорвется стая молчунов — нас сожрут заживо, — я поднялся на одно колено. — Слушать мою команду. Идем плотной группой, след в след. Рокки в центре. Контроль секторов. Посмотрим хоть, что нам судьба подарила. А дальше... надежда на группу Штурма.Я первым шагнул из-за укрытия в открытый проход. Воздух казался густым, тяжелым. Каждый шаг по бетону отдавался в ушах набатом. Я водил стволом из стороны в сторону, ожидая, что в любой момент из-за рядов армейских контейнеров ударит бесшумная очередь. Но подземелье хранило мертвую тишину, нарушаемую лишь далеким, приглушенным эхом бойни на поверхности.Мы двигались от одного металлического стеллажа к другому. Метр за метром. Липкий пот заливал глаза. Но это напускное. Просто картинка ужасающая, как в каком фильме ужасов. Впрочем, сейчас весь мир, как съёмочная площадка такого фильма. Интересно только, кто режиссер.Скоро мы натолкнулись на труп. Причем это был изрубленный молчун и орудие мясника. Вот как есть фильм ужасов и мы идем, как герои, которым у экранов телевизора всегда хочется сказать: Да какого черта ты туда вообще прешься?— Ты код вводил от оружейного склада или от лаборатории Франкенштейна? — я передернул затвор автомата, чувствуя, как лязг холодного металла немного приводит мысли в порядок. Мы спустились вниз на уровень минус два этажа, или даже чуть ниже. Кругом бетон, провода, светильники, но они не горели и после того, как несколько раз включили и выключили переключатель в распределительной коробке. Об автономности тот, кто это проектировал, не подумал.— Открывай вторые двери! – сказал я, когда мы были уже внизу.Хотел связаться с внешним миром, но тщетно. Только треск. Так что хотел быстрее увидеть, стоит ли овчинка выделки и отправиться выше, чтобы узнать, как у нас вообще дела, не начал ли Штурм работать и не нужна ли ему помощь. Впрочем, Настя оставалась наверху у первой двери и могла бы ответить мне, если что, на ее перевел резервный канал связи. Там же и Борец с Рыцарем остались, Лиза...— Шире открывай двери! – сказал я, когда стало понятно, что вторая дверь, не менее массивная, чем первая, была приоткрыта и до того, как мы появились.— Тут мужик и жил... Как не помер один и без хавки? – сказал очевидное Леха-Летеха. Но я слышал скорее уже возгласы Черного. Он выражал свое отношение к тому, что увидел внутри. И кроме как маты, в его словах были еще междометия. Умеет мужик загнуть матюка.