Читать книгу: «Зов Яви»

Свод Изначалья

Книга первая

Зов Яви

Денис Пожидаев

Оглавление

ГЛАВА 1. РЖАВАЯ КРОВЬ

ГЛАВА 2. ЦЕНА КРАСНОГО ПЕТУХА

ГЛАВА 3. СУД СЛЕПЫХ

ГЛАВА 4. ГОЛОДНЫЙ ХОЗЯИН

ГЛАВА 5. СЛОМЛЕННЫЙ БУЛАТ

ГЛАВА 6. ТЫН ЖЕЛЕЗНЫЙ

ГЛАВА 7. КРАСНЫЙ БРАТ

ГЛАВА 8. ЗАСОВ СНАРУЖИ

ГЛАВА 9. ОЖОГ АЛАТЫРЯ

ГЛАВА 10. ДИКОЕ ПОЛЕ

ГЛАВА 11. ПЕПЕЛЬНЫЙ МОТЫЛЕК

ГЛАВА 12. ВОЛЧЬЯ СЫТЬ

ГЛАВА 13. ДИАЛОГ НА ЛЬДУ

ГЛАВА 14. ДОННЫЙ СЛЕПЕЦ

ГЛАВА 15. ВКУС ГРЯЗИ

ГЛАВА 16. МЕДНЫЙ РОГ

ГЛАВА 17. ЦЕНА ПОБЕГА

ГЛАВА 18. КРАЙ КАРТЫ

ГЛАВА 19. КРУГОВАЯ ПОРУКА

ГЛАВА 20. ШАГ В ПЕПЕЛ

ГЛАВА 1. РЖАВАЯ КРОВЬ

Весна запаздывала. По всем срокам снег уже должен был сойти тяжелой, темной водой, обнажив пашню, но зима вцепилась в Явь намертво. По утрам с крыш свисали ледяные зубы, а ветер гнал по улицам Огнищ колючую, сухую крупку.

В кузне Радима пахло окалиной, конским потом и раскаленным железом. Этот запах был единственным, что еще держало мир в равновесии.

Радим стоял у наковальни. Широкий кожаный фартук задубел от копоти. Руки, черные по локоть, методично, с глухим выдохом опускали тяжелый ручник на багровый кусок стали.

Вжик. Удар. Искры брызнули в полумрак, осветив суровое, вырубленное из цельного дерева лицо кузнеца.

Он ковал лемех для плуга. Земля под снегом спала, но Радим знал: как только солнце пробьет стынь, мужикам нужно будет резать дерн. Без плуга не будет хлеба. Без хлеба деревня не переживет следующую зиму. Железо не ждет.

Огнище в горне дышало ровно, жарко. Красный брат жрал березовые дрова, выплевывая белый свет. Здесь была жизнь.

Дверь кузни со скрипом отворилась, впустив клуб морозного пара.

Радим не поднял головы. Удар. Еще удар. Сталь начала остывать, теряя вишневый цвет, уходя в слепую серость. Кузнец сунул лемех в угли и потянул рычаг мехов. Горн утробно рыкнул.

— Стучишь, — раздался от порога сиплый голос.

Радим скосил глаза. У двери стоял Влас. Сосед. Они вместе рубили Власу избу пять лет назад, вместе пили хмельной мед на Радогощ, вместе ходили на медведя с рогатинами. Но сейчас Влас выглядел так, словно его вытащили из болота.

Лицо соседа посерело, осунулось. Кожа натянулась на скулах, как сухой пергамент. Овчинный кожух висел криво. Но хуже всего были глаза — мутные, немигающие, они смотрели куда-то сквозь Радима, в самый огонь.

— Топор принес, — Влас сделал шаг вперед. Движения его были дергаными, деревянными. Словно суставы заржавели изнутри. Он бросил на верстак лесорубный топор. Лезвие было тупым, в щербинах.

— Брось там, — коротко бросил Радим, не отрываясь от мехов. — Остынет лемех — поправлю.

Влас не ушел. Он подошел ближе к горну, протягивая к огню трясущиеся руки с грязными, обломанными ногтями.

— Тепло у тебя, кузнец, — пробормотал сосед. Голос его срывался, переходил в свист. — Жарко. А у меня в избе стынь. Утром вода в кадушке льдом взялась.

— Дров наколи, — ровно ответил Радим. — Лес за околицей.

— Дров… — Влас криво, страшно усмехнулся. Слюна скопилась в уголках его потрескавшихся губ. — У тебя всегда всё просто, Радим. Ударил — сковал. У тебя хлеб в печи не киснет. У тебя баба не воет. У тебя кусок всегда толще.

Радим отпустил меха. Повернулся. Взгляд кузнеца потяжелел.

Он знал эту интонацию. Так начинала говорить гниль. Когда мужику становилось тяжело, когда пустел амбар, в щели сруба заползала черная мысль. Зависть. Чужой кусок всегда слаще, чужой огонь всегда жарче. Если дать этой мысли пустить корни — человек сгниет заживо.

— Пустое мелешь, Влас, — Радим сделал шаг навстречу, нависая над соседом. — Иди домой. Проспись. Железо твое завтра готово будет.

Влас не отступил. Его мутные глаза вдруг сфокусировались на лице кузнеца. В них мелькнуло что-то чужое. Острое. Голодное.

— Чужое жрете, — прошипел Влас. — Мое жрете.

Во дворе скрипнул снег.

— Влас! А ну иди сюда, окаянный!

Дверь распахнулась шире. На пороге стояла Дарья, жена Власа. На ее плечи был накинут толстый шерстяной платок, в руках она держала замотанный в тряпицу горшок с горячей кашей. Лицо у бабы было красным от мороза и злости.

— Я его по всему двору ищу, а он у горна греется! — прикрикнула Дарья, шагая в кузню. — Корова не доена, дрова не колоты! Ты долго мне жилы тянуть будешь, ирод? Здравствуй, Радим.

Она кивнула кузнецу, привычно не обращая внимания на угрюмость мужа. Обычная бабья ругань. Быт, который держал деревню.

Но Радим увидел то, чего не увидела Дарья.

Как только прозвучал голос жены, Влас дернулся. Его спина выгнулась дугой. Рука, лежавшая на верстаке, судорожно сжалась на топорище того самого тупого, щербатого топора, который он принес в починку.

Вокруг Власа воздух словно сгустился. Запахло старой, окислившейся медью и прелой землей.

— Дарья. Стой, — голос Радима ударил, как камень.

Но было поздно.

Влас издал звук, которого человек издать не мог. Это был низкий, клокочущий рык зверя, подавившегося собственной кровью. Он резко развернулся. Лицо его исказила маска абсолютной, слепой лютости.

— Мой хлеб жрешь! — взревел Влас.

Он взмахнул топором.

Дарья не успела даже крикнуть. Она инстинктивно вскинула руки с горшком. Топор Власа с хрустом разнес глиняную посуду в черепки. Горячая каша брызнула во все стороны. Удар пришелся вскользь, по предплечью женщины, разорвав сукно и плоть.

Дарья закричала — тонко, пронзительно, по-звериному. Она рухнула спиной назад, в грязную весеннюю слякоть двора.

Влас шагнул за порог, занося топор для второго, смертельного удара. Он больше не видел жену. Он видел врага, который отнимает его жизнь. Морок Кривды полностью сожрал его разум.

Радим не думал. Времени на раздумья не было.

Его рука сама сомкнулась на рукояти тяжелого ковочного ручника — трехфунтового куска литой стали, которым он только что плющил лемех.

Кузнец рванулся вперед. Он был тяжелее, шире, его мышцы были выкованы годами у наковальни. Радим не стал кричать или пытаться выбить оружие. Это не молодецкие забавы на льду. Под обух лезла смерть.

Влас опускал топор на голову кричащей в грязи Дарьи.

Радим ударил сбоку.

Коротко. Без замаха. Вложив в движение всю массу плеча, всю ярость защитника и литую дурь железного бойка.

Молот врезался в висок Власа.

Звук был страшным. Никакого благородного звона стали. Это был влажный, глухой треск, с которым ломается под сапогом гнилое, промерзшее бревно.

Удар отбросил Власа на три шага. Он рухнул в грязный снег, выронив топор. Тело его дернулось раз, другой — и замерло, нелепо раскинув руки.

Дарья, зажимая кровоточащую руку, ползла спиной по слякоти, не переставая визжать. Ее крик бился о стены соседних изб, разрезая морозное утро.

Радим застыл.

Он стоял на пороге своей кузни, тяжело дыша. Молот в его руке казался пудовым. По стальному бойку медленно ползла густая, темная капля.

Кузнец смотрел на соседа. На друга, с которым делил хлеб.

Железо не врет. Железо создано, чтобы строить Явь. Чтобы ковать плуги, подковы, гвозди для новых домов. Сегодня его инструмент созидания отнял жизнь. Своего.

Камень лег в грудь Радима, придавив сердце. Тошнота подступила к горлу.

Он шагнул в снег. Медленно подошел к лежащему Власу. Дарья продолжала выть за спиной, но Радим ее не слышал. Он опустился на одно колено перед убитым.

Лицо Власа было смято ударом. Но глаза…

Мутная пелена, застилавшая их последние дни, исчезла. Глаза соседа были ясными. И в них не было ненависти.

Влас смотрел на Радима. Его разбитые губы дрогнули.

Радим наклонился ближе, ожидая предсмертного проклятия. Ожидая, что друг плюнет ему в лицо кровью.

— Спасибо… брат, — едва слышно просипел Влас.

Радим замер.

— Жрало… изнутри жрало, — Влас попытался вдохнуть, но грудь его лишь судорожно дернулась. В ясном взгляде умирающего читалось невыносимое облегчение. Словно Радим не убил его, а вытащил из петли. — Не мог… остановиться. Темно там…

Влас закрыл глаза. Выдохнул в последний раз.

— Пепел идет… — шепнули его губы.

Радим смотрел на рану на виске соседа. Темная капля, которую он видел на своем молоте, была единственной кровью.

Из проломленного черепа Власа не текла красная, горячая человеческая кровь. Из раны, смешиваясь с весенней грязью и снегом, густо сыпался мелкий, сухой, серый пепел. Он пах давно остывшим костром и гнилью.

Радим отшатнулся.

Человек был мертв еще до того, как молот коснулся его головы. Влас сгнил изнутри, сожранный собственной завистью. Молот лишь расколол пустую скорлупу.

Кузнец поднялся на ноги. Его трясло. Он судорожно опустил молот в чистый снег, пытаясь оттереть ту единственную каплю крови, что осталась на бойке. Тер с яростью, сдирая кожу на пальцах о ледяной наст. Но кровь въелась в поры раскаленного металла. Железо выпило ее.

Вокруг собирались люди. Выбегали мужики с вилами, бабы причитали, глядя на Дарью. Гул голосов нарастал, превращаясь в панический, мышиный писк.

Но Радим их не слышал.

За его спиной раздался долгий, влажный звук. Словно кто-то огромный тяжело вздохнул и испустил дух.

Радим резко обернулся.

Огнище в его кузне — жаркое, вечное сердце его дома, которое он растопил на рассвете сухой березой — погасло. Само по себе. В одну секунду.

Красные угли мгновенно подернулись черной коркой. Пламя исчезло, не оставив даже дыма. Воздух в кузне стал мертвым, выстуженным.

Горн остыл. Нет здесь больше жизни.

Радим поднял голову к небу.

Весеннее солнце, едва пробивавшееся сквозь тучи утром, исчезло. Небо налилось глухим, свинцовым цветом. Ветер ударил в лицо наотмашь, бросив в глаза горсть острой, как битое стекло, снежной крупы.

Начиналась метель. Слепая, неестественная, хтоническая вьюга, которой не место было в эту пору. Она стирала очертания изб, глушила крики людей, хоронила под собой грязный весенний снег.

Зима не собиралась уходить. Она только начиналась.

Радим стоял посреди двора, сжимая в опущенной руке тяжелый, оскверненный молот. С серого неба на его лицо падали первые крупные хлопья пепла, который люди по ошибке принимали за снег.

ГЛАВА 2. ЦЕНА КРАСНОГО ПЕТУХА

Мертвый горн выстудил кузню за час. Радим не стал забирать инструмент. Он просто вышел, тяжело притворив за собой дверь, и зашагал к избе. Снег под сапогами не скрипел, а хрустел, как битое стекло. Метель закручивала белые воронки, стирая следы, стирая кровь Власа, стирая саму память о том, что еще утром здесь была весна.

Кривда пришла в Огнищи.

Радим вошел в сруб и сразу задвинул тяжелый дубовый засов. В избе пахло сушеными травами, овчиной и старым деревом. Здесь еще держалось тепло, но по низу, по самым половицам, уже тянуло стынью.

В углу, на печи, тяжело, с присвистом дышал отец. Старый кузнец лежал, укрытый двумя тулупами. Его огромные, узловатые руки, выковавшие половину железа в округе, теперь бессильно покоились поверх овчины.

Радим молча снял промерзший кожух. Бросил топор на лавку. Взял с шестка чугунок с варом — густой еловой смолой — и сунул его в жар Огнища.

— Стучал, — хрипло произнес отец с печи. Не спросил — утвердил.

— Стучал, — Радим не обернулся. Он смотрел, как смола начинает пузыриться, пуская едкий, горький дым.

— По живому.

— Влас сгнил, батя. На Дарью с топором кинулся. Из него пепел пошел.

Отец замолчал. Только дыхание его стало чаще, словно каждый вдох резал легкие. Старик всё понял. Он помнил прошлые зимы, помнил, как пахнет Мор.

Радим взял деревянную лопатку, подцепил кипящую смолу и подошел к волоковому оконцу. Он начал методично, густо замазывать щели между бревнами. Вонючая жижа шипела, намертво запечатывая сруб. Радим работал зло, глухо. Он строил стену. Ему не было дела до того, что творится на улице. Пусть рвут друг другу глотки. Пусть гниют. В этом доме Кривды не будет.

Закончив с окнами, он налил в деревянную миску горячей полбяной каши, щедро сдобрил ее топленым маслом. Подошел к печи.

— Ешь, батя.

Старик с трудом приоткрыл глаза. В них стояла серая, мутная пелена, но взгляд был острым, как гвоздь. Радим зачерпнул кашу деревянной ложкой, поднес к губам отца. Старик ел медленно. Руки Радима, черные от въевшейся сажи и смолы, не дрожали. Он кормил отца так же методично, как ковал железо.

— Дверь… смолой не замажешь, сынку, — тихо сказал отец, проглотив кашу.

— Замажу. Мой дом. Мой уклад. Мне решать, кого пускать.

С улицы донесся крик. Потом еще один. Метель глушила звуки, но Радим слышал топот ног по промерзшей земле. Собаки в деревне не лаяли — они выли. Тонко, на одной ноте, предчувствуя смерть.

В дверь сруба ударили. Сначала робко, потом отчаянно, кулаками.

— Радим! Радим, открой! — голос бабы Нюры, соседки через три двора. — Пусти, Христа ради! У нас печь остыла! Дров нет! Радим!

К ней присоединился мужской бас:

— Кузнец! Муки дай! У тебя амбар полный! Дети стынут!

Удары посыпались градом. Дверь задрожала. В их криках не было просьбы — там был липкий, животный страх, переходящий в слепую агрессию.

Радим поставил миску на шесток. Медленно взял с лавки топор.

Он подошел к двери и одним рывком откинул засов. Дверь распахнулась, впустив в избу клуб ледяного пара и толпу. Их было пятеро. Лица искажены паникой, глаза дикие, шапки сбиты набекрень. Кто-то уже шагнул через порог, протягивая грязные руки к печи.

Радим молча поднял топор. Обухом вперед.

— За порог, — голос кузнеца был тихим, но он ударил по ушам тяжелее наковальни.

Толпа отшатнулась.

— Радим, ты ошалел?! — взвизгнула баба Нюра. — Свои же! Помрем ведь!

— Свои по чужим избам хлеб не рыщут, — Радим стоял в проеме, широкий, как медведь, полностью перекрывая путь к теплу. — Зима пришла. Идите по домам. Топите печи. У меня лишнего нет.

— Жмот! — выплюнул мужик из задних рядов, пряча глаза. — На чужом горе выехать хочешь!

— Под обух лезешь, — ровно ответил Радим. Он сделал полшага вперед.

Толпа дрогнула и попятилась в метель. Они ругались, сыпали проклятиями, но страх перед кузнецом оказался сильнее мороза. Радим стоял, пока они не скрылись в белой пелене.

Он опустил топор. Взгляд его упал на крыльцо.

Там, у самого порога, стояла глиняная крынка с молоком — Дарья принесла еще до рассвета, в уплату за прошлую работу.

На глазах Радима крынка вдруг издала сухой щелчок. Глина треснула пополам. Молоко внутри не просто замерзло — оно превратилось в грязный, серый лед, пронизанный черными прожилками.

Это был не мороз. Это дышала Навь.

Радим захлопнул дверь. Задвинул дубовый засов. С силой вбил деревянный клин между засовом и косяком, намертво блокируя ход.

Он сел у Огнища, положив топор на колени. Огонь гудел, отбрасывая на бревенчатые стены рваные тени.

Прошло полчаса. В избе было тихо, только отец тяжело дышал на печи.

Вдруг пламя в печи пригнулось, словно от испуга.

Радим поднял голову. В нос ударил резкий, тошнотворный запах старой, окислившейся меди и прелой кладбищенской земли.

Скрип.

Деревянный клин, который Радим вбил кувалдой, с тихим шорохом выпал на пол.

Тяжелый дубовый засов, весивший пуд, начал медленно, неестественно плавно отодвигаться. Сам по себе.

В щель между дверью и косяком пополз густой, тяжелый, как вода, ледяной туман. Щелевик. Дух-сквозняк, несущий стынь в те дома, где заперлись от чужой беды.

Радим вскочил. Он бросился к двери, ударил по засовному брусу ладонью, загоняя его обратно. Засов не поддавался. Словно с той стороны на него давила невидимая, ледяная рука. Дерево затрещало.

Кузнец стиснул зубы. Мышцы на его спине вздулись под рубахой.

— Мой. Дом, — прорычал Радим.

Он навалился всем весом, вдавливая засов в паз. Медная вонь усилилась, пытаясь выжечь легкие, но Радим ударил по засову обухом топора. Раз. Другой.

Засов с хрустом встал на место. Щель захлопнулась. Запах меди неохотно растаял, втянувшись обратно в мороз.

Радим прислонился к двери лбом, тяжело дыша.

Он отбился. Его сруб устоял.

Но он не знал, что на другом конце деревни двери открывались сами.

Тихон сидел на земляном полу своей хибары, раскачиваясь из стороны в сторону.

Печь давно остыла. Дров не было. В углу, на груде старого тряпья, лежал его семилетний сын, Ваня. Мальчик уже не плакал. Он дышал мелко, часто, с пугающим бульканьем в груди. Его лицо горело сухим, смертельным жаром, а губы потрескались до крови.

Тихон выл беззвучно, кусая собственные кулаки. У него не осталось ничего. Зерно съели еще в просинец. Сосед, богатый мельник, дверь не открыл, спустил собак.

— Ванятка... потерпи, сынку... — шептал Тихон, гладя горячий лоб ребенка грязной рукой.

Дверь хибары отворилась. Без скрипа. Без звука.

Тихон вскинул голову, схватив ржавый нож.

На пороге стоял высокий старец. На нем был длинный, простой кафтан мышиного цвета. Длинные седые волосы и борода казались припорошенными золой. Но страшнее всего были глаза — два глубоких колодца, заполненных серым, непроницаемым льдом. От старца не веяло холодом. От него веяло безраздельной, звенящей пустотой. Пахло грозовым озоном и жженой костью.

— Кто... кто ты? — прохрипел Тихон, пятясь.

Старец перешагнул порог. Он не смотрел на нож. Он смотрел на мальчика.

— Я тот, кто слышит, когда боги глохнут, — голос старца был тихим, бархатным, удивительно ласковым. В нем звучала бесконечная, вековая усталость. — Опусти железо, отец. Ему здесь нечего резать.

Всеслав Пустодушный подошел к тряпью. Он опустился на колени прямо в грязь. Снял рукавицу и положил свою бледную, узкую ладонь на пылающий лоб ребенка.

Тихон задохнулся от крика, но крик застрял в горле.

Под рукой старца бульканье в груди мальчика мгновенно стихло. Сухой жар спал. Дыхание стало ровным, глубоким. Ваня приоткрыл глаза, моргнул и спокойно, без боли, погрузился в здоровый сон.

Тихон выронил нож. Он рухнул на колени, пополз к Всеславу, пытаясь схватить край его серого кафтана.

— Господи... Щуры милостивые... Ты спас его... Ты спас мою кровь! Что хочешь проси! Душу бери! Век рабом твоим буду! — Тихон рыдал, утыкаясь лицом в грязный пол.

Всеслав не убрал руки со лба ребенка. Он смотрел на плачущего мужика сверху вниз. В его серых глазах не было ни торжества, ни злобы. Только холодная, математическая скорбь.

— Мне не нужна твоя душа, Тихон, — мягко сказал Всеслав. — Душа — это лишняя тяжесть. Я лишь забрал боль твоего семени. Я дал ему жизнь.

Старец медленно поднялся.

— Но жизнь в Яви требует тепла. Зима будет долгой. Твой сын замерзнет к утру, если печь останется пустой.

— У меня нет дров... — всхлипнул Тихон. — Я всё сжег. Заборы сжег.

— Я знаю, — Всеслав повернулся к окну, затянутому бычьим пузырем, за которым выла метель. — А у твоего соседа, мельника, амбар полон зерна. И дров у него на две зимы. Но он не дал тебе ни полена. Он предпочел смотреть, как твой сын задыхается кровью.

Тихон сжал кулаки. Слезы благодарности сменились жгучей, черной обидой.

— Сволочь он... — прошипел мужик.

— Он просто человек, — вздохнул Всеслав, словно оправдывая мельника. — Люди слабы. Они прячутся за своими засовами, думая, что спасутся. Но скажи мне, отец... Справедливо ли, что зерно гниет в амбаре того, кто не умеет делиться, пока твой невинный ребенок стынет в грязи?

— Нет! Не по Прави это!

— Верно, — Всеслав подошел к Тихону и положил руку ему на плечо. Прикосновение было легким, но Тихон почувствовал, как в его грудь вливается ледяная, полная уверенность. — Я спас твою кровь. А теперь ты должен спасти его плоть. Тебе нужно тепло. У мельника много дерева. Дерево должно гореть.

Старец наклонился ближе. Его шепот заполнил всю избу, вытеснив вой метели.

— Пусти красного петуха, Тихон. Подожги его амбар. Подожги его дом. Когда они выбегут — забери зерно. Забери угли. Твой сын хочет жить. Разве жизнь твоего ребенка не стоит пепла жадного глупца?

Тихон поднял глаза. В них бился ужас.

— Сжечь... живьем? Своих же?

— Свои не бросают детей умирать, — терпеливо, как неразумному ученику, объяснил Всеслав. — Я не принуждаю тебя. Я лишь даю тебе выбор. Замерзнуть в праведности или выжить в тепле. Выбор за тобой.

Пепельный Старец отстранился. Он шагнул к двери и растворился в метели так же бесшумно, как появился.

Тихон остался стоять на коленях. Он смотрел на спящего, здорового сына. Потом перевел взгляд на остывшую печь.

Его рука медленно потянулась к огниву.

Радим сидел у печи, прислушиваясь к гулу огня. Руки ныли от напряжения, но сруб держал тепло. Он справился. Он отгородился.

Вдруг небо за волоковым оконцем, замазанным смолой, изменило цвет.

Серая муть метели дрогнула. В щель между бревнами, там, где смола легла неровно, ударил резкий, дерганый оранжевый свет.

Радим нахмурился. Он встал, подошел к окну и прильнул глазом к узкой неостывшей щели.

На другом конце деревни, сквозь густую пелену снега, расцветал гигантский, ревущий огненный цветок.

Горела усадьба мельника.

Огонь был неестественно ярким, жадным. Он пожирал сухие бревна амбара и перекидывался на крышу дома. Красный петух расправил крылья над Огнищами.

Радим застыл.

Сквозь вой вьюги до него донеслись крики. Это были не крики ярости. Это был животный визг людей, запертых в горящем срубе. Кто-то подпер им дверь снаружи.

А на фоне полыхающего пламени, черным силуэтом метался человек. Он не тушил огонь. Он тащил по снегу тяжелый мешок с зерном, поминутно оглядываясь на горящий дом, и смеялся — страшным, надтреснутым смехом безумца.

Радим узнал этот смех. Это был Тихон. Тихий, забитый Тихон, который мухи не обидит.

Огнище в избе Радима вдруг плюнуло искрами.

Кузнец медленно отстранился от окна. Его руки, способные гнуть холодное железо, дрожали.

Он запер дверь от чудовищ снаружи. Но он понял страшную, свинцовую истину.

Кривде не нужно было выламывать засовы. Ей не нужно было просачиваться сквозь щели.

Люди сами открыли ей дверь. И теперь деревня будет жрать саму себя, пока от нее не останется только пепел на снегу.