Читать книгу: «Винсент Иванович»

Глава 1. Последний сеанс

Игорь Ковалев сидел передо мной, сжимая подлокотники кресла так, словно готовился к взлету на реактивном лайнере. Костяшки побелели. Челюсть ходила ходуном. Классический случай подавляемой агрессии с вероятностью выброса процентов под девяносто.

Я сделал пометку в блокноте, не потому, что нужно, а потому, что некоторые клиенты любят, когда психолог что-то записывает. Создает иллюзию, что их проблемы достойны документирования. Хотя на самом деле я нарисовал очередную сову. У меня получались отличные совы.

– Геннадий Иванович, – жена Ковалева, Надежда Юрьевна, теребила кружевной платочек, который явно купила специально для нашего сеанса. – Может, хватит на сегодня? Игорь устал, он весь день работал…

– Я не устал! – рявкнул Игорь, и я мысленно повысил вероятность выброса до девяноста пяти процентов. – Я просто не понимаю, на кой черт мы сюда ходим! Три месяца уже! А толку ноль!

За окном моего кабинета садилось мартовское солнце, окрашивая Петроградскую сторону в оттенки старого золота. Я любил этот вид, он напоминал мне, что где-то там, за стенами этого кабинета, существует прекрасный мир, а я застрял здесь с очередной парой, которая через полгода все равно разведется. Статистика штука упрямая.

Впрочем, они мне платили. Хорошо платили. Достаточно, чтобы я мог снимать хорошую квартиру в историческом центре и делать вид, что моя работа имеет смысл.

– Игорь Владимирович, – я снял очки и протер их краем свитера. Это всегда помогало выиграть несколько секунд на обдумывание. – Давайте вернемся к тому моменту, когда вы упомянули секретаршу. Светлана, кажется?..

Надежда Юрьевна всхлипнула. Игорь покраснел, я видел, как краснота поднимается от воротника рубашки к вискам. Забавно наблюдать за физиологией эмоций, когда сам находишься в безопасности за массивным письменным столом красного дерева. Этот стол мне достался от деда, профессора филологии. Дед умел выбирать мебель, солидную, внушительную, способную даже пережить своего владельца.

– Какая, на хрен, Светлана?! – Игорь вскочил с кресла. Метр восемьдесят пять, вес килограммов сто двадцать, руки как у грузчика. Я сглотнул. – Вы что, издеваетесь?!

– Игорь, присядьте, – я старался сохранять спокойный тон. Самое главное в такие моменты не показывать страха. Они чувствуют страх, как собаки. Хотя нет, общество собаки в таких случаях даже поприятнее. – Мы здесь для того, чтобы…

– Я знаю, для чего мы здесь! – он шагнул к столу, и я инстинктивно откинулся на спинку стула. Вот оно. Девяносто пять процентов в действии. – Чтобы ты, умник в очочках, копался в моей жизни! Чтобы моя жена слушала весь этот бред про «подавленные чувства» и «травмы детства»!

– Игорь, пожалуйста… – Надежда попыталась встать, но он резко обернулся к ней.

– Сиди! Я еще не закончил!

Я оценил расстояние до двери. Метров пять. Игорь стоял как раз посередине. У меня не было ни единого шанса. Сорок восемь лет, третий разряд по шахматам, последний раз бегал на физкультуре в университете. А Игорь – мужик, который явно умел применять силу. Я видел это по тому, как он двигался, уверенно, резко, привычно к конфликтам.

– Игорь Владимирович, – я попробовал еще раз, сложив руки на столе. Дед говорил, что открытые ладони успокаивают. Хотя дед вряд ли имел много дел с разъяренными качками. – Давайте сделаем перерыв. Выпьете воды, или, может быть, чай, кофе?..

Обычно в таких случаях мы не предлагаем успокоиться, это еще больше раззадоривает агрессора. Лучше перевести его внимание на что-то материальное, предложить чай или кофе, задать неожиданный вопрос. К примеру, «какой сегодня день»? Или:

– Что у вас в руке?

Но в этот раз мои теоретические построения... разбились о быт. Я не успел понять, что именно он взял со стола.

– Что у меня в руке?! – он потряс в воздухе бронзовой статуэткой Фрейда. Подарок от коллеги на юбилей. Восемнадцать сантиметров венской бронзы, старик Зигмунд с сигарой. Массой килограмма в полтора, не меньше. – Ты меня три месяца доводишь своими вопросами! Лезешь в душу! А теперь еще и про Светку!

Я успел бросить взгляд на статуэтку в его руке и подумать, как же абсурдно будет выглядеть мой некролог: «Геннадий Иванович Рябов, семейный психолог, убит статуэткой основателя психоанализа».

– Игорь, положите это, – я встал из-за стола, выставив руки вперед. Голос подрагивал, несмотря на все попытки контроля. – Мы можем поговорить. И все обсудить.

– Говорить?! Да мне твои разговоры вот где! – он сделал характерный жест свободной рукой, и я понял, что все кончено.

Надежда закричала. Игорь замахнулся. Я увидел, как бронзовый Фрейд описывает дугу в воздухе, и подумал: «Как же глупо, как же невероятно глупо вот так все заканчивается!»

Удар пришелся в висок. Я услышал хруст, очень четкий, почти музыкальный звук. Стол дедушки поплыл вбок, книжные полки закружились в странном танце. Пол ударил в спину, выбив остатки воздуха из моих легких. Последнее, что я увидел – трещину на потолке, которую собирался замазать еще полгода назад. Она была похожа на профиль Ницше. Или на сову. На очень печальную сову.

А потом вдруг стало темно.

И очень, очень тихо.

***

Первое, что я почувствовал, – это боль. Не ту изящную, почти философскую боль умирания, которую я ожидал встретить в загробном мире (если он существует, а я в это никогда особо не верил). Нет. Это была грубая, животная боль, будто кто-то засунул мне в череп работающий отбойный молоток и забыл выключить.

Я застонал. Голос прозвучал чужим: хриплым, низким, прокуренным. Как будто тот же неведомый мучитель заменил мои голосовые связки на наждачную бумагу.

Попытался открыть глаза. Веки словно налились свинцом. Левое открылось легче, правое еле-еле, словно опухшее. Сквозь слезящуюся пелену я увидел потолок. Грязно-желтый, с разводами от старой протечки, лампочка без абажура болтается на скрученном шнуре. Определенно не рай. Впрочем, учитывая мою профессию и количество разрушенных семей, это было предсказуемо.

Я попытался сесть, и чуть не упал обратно от головокружения. Тело не слушалось. Точнее, слушалось, но как-то неправильно. Руки двигались слишком тяжело, грудь казалась шире, ноги длиннее.

– Что за… – я снова услышал этот чужой хриплый голос и замер.

Медленно, превозмогая тошноту, поднял руку перед лицом.

Это была не моя рука.

Определенно. Не. Моя.

Широкая ладонь с короткими толстыми пальцами. Костяшки покрыты шрамами, белыми полосками старых порезов. Волосы на предплечье густые, черные. На запястье дешевые часы «Timex» с треснутым стеклом. А там, где должно быть родимое пятно (у меня оно было с рождения, на левой руке, между большим и указательным пальцем) ничего нет. Зато между указательным и средним красовалась любительская татуировка – криво наколотый крест.

Я уставился на эту руку, пытаясь заставить мозг работать. Галлюцинация? Кома? Предсмертный бред умирающего мозга, который рисует мне последнюю фантазию перед окончательным отключением?

Вторая рука оказалась такой же чужой. Тоже шрамы, тоже татуировка, на правом предплечье надпись готическим шрифтом: «OMERTÀ». Я слышал это слово. Кодекс молчания сицилийской мафии.

– Нет, – я покачал головой, и боль в висках взорвалась фейерверком. – Нет, нет, нет…

Огляделся по сторонам, цепляясь взглядом за детали, пытаясь понять, где я.

Комната. Маленькая, метров двенадцать от силы. Обои грязно-коричневые, местами отклеились, обнажая серую штукатурку. Железная кровать, на которой я лежал, панцирная сетка провисла почти до пола, матрас продавлен посередине, пружины жалобно скрипели при каждом движении. Простыни серые от времени и стирки, пахли потом и дешевым порошком.

У стены комод из прессованной древесины, облезлый, с отвалившейся ручкой на верхнем ящике. На нем пепельница, доверху забитая окурками «Marlboro», пустая бутылка из-под пива «Rheingold», помятая пачка сигарет, зажигалка «Zippo» с выцветшей надписью.

Слева окно, занавешенное выцветшей тряпкой вместо штор. Сквозь щель пробивался свет, яркий, утренний. Я слышал звуки улицы: гудки машин, крики на английском и итальянском языках, лай собаки, громкую музыку из открытого окна напротив.

Справа открытая дверь в крошечную ванную. Я видел край унитаза, покрытого ржавыми потеками и умывальник с отколотой эмалью.

На стене напротив кровати настенный календарь. Девушка в бикини облокотилась на капот красного «Camaro», улыбаясь глянцевой улыбкой. Под фотографией крупно: «ИЮЛЬ 1978».

1978-го, б...ь!

Я закрыл глаза, сосчитал до десяти, открыл снова.

«ИЮЛЬ 1978».

– Хорошо, – пробормотал я этим же чужим голосом. – Значит, я окончательно спятил. Мозг умирает и рисует мне предсмертные картинки. Логично. Вполне научно объяснимо.

Но тело не ощущалось как галлюцинация. Боль была слишком реальной. Я ущипнул себя за бедро. Больно. Очень больно. Мышцы под пальцами твердые, как камень. У меня никогда не было таких мышц. Еще недавно я был человеком, который задыхался, поднимаясь на третий этаж без лифта.

Медленно, превозмогая головокружение, я спустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного линолеума. Встал, держась за спинку кровати. Закачался, но устоял.

И увидел себя в облезлом зеркале на дверце комода.

Из зеркала на меня смотрел незнакомец.

Лет тридцати, не больше. Лицо широкое, грубоватое, с тяжелой челюстью и выступающими скулами. Нос явно ломали, и не раз, он искривлен влево, с характерной горбинкой. Над левой бровью старый шрам, белая полоска сантиметра полтора длиной. Правый глаз чуть опух, вокруг него расплылся свежий синяк, сине-фиолетовый, переходящий в желтоватый по краям.

Волосы черные, жесткие, торчат во все стороны, нуждаются в стрижке. Щетина на щеках и подбородке густая, трехдневная.

Тело… Господи, это тело атлета. Если бы я был таким раньше, Ковалев никогда не осмелился бы напасть на меня!

Широкие плечи, развитая грудь, руки как у грузчика. На груди еще одна татуировка, большая, орел с распростертыми крыльями держит в когтях ленту с надписью «LA FAMIGLIA». Ниже, на ребрах россыпь старых шрамов. Один особенно длинный, сантиметров пятнадцать, идет по левой стороне от подмышки к пупку.

Я провел пальцами по этому шраму. Старый, давно зажил. Кожа в этом месте белая, плотная.

– Что происходит? – спросил я у своего отражения. – Что, к черту, происходит?

Отражение не ответило. Только смотрело на меня чужими темно-карими глазами. А у меня были серо-голубые глаза. Всю жизнь были серо-голубые.

Внезапно в голову ударила волна чужих образов.

Темная улица. Двое мужчин, один в кожаной куртке, другой в костюме. Крики. Удар кулаком в лицо. Вкус крови во рту. Боль в ребрах. Но меня это не останавливает. Я разгибаюсь и последовательно отправляю в нокдаун сначала одного, потом второго. Это вам не семейный психолог в очках с толстыми линзами. Это настоящий уличный боец, чье тело не зря испещрено шрамами. Но вот меня хватают уже сзади, один, второй, третий, бросают мордой в асфальт, следуют удары ногами по голове, тоже один, второй, третий. И я вырубаюсь. Даже странно, что я до сих пор не умер.

Другая картинка. Подворотня, стопка долларовых купюр, переходящая из рук в руки. Животный страх. Но он по-прежнему не останавливает, а наоборот гонит вперед. Чья-то рука, вдвое толще моей, хватает за плечо. И... снова провал.

Или еще: офис, массивный стол, за ним сидит толстый мужик с сигарой и лицом, красным от гнева. Он орет, тыкая пальцем себе в грудь: «Пятьдесят тысяч, Винни! Пятьдесят тысяч, или ты покойник!»

Винни.

Меня зовут Винни.

Нет. Меня зовут Геннадий. Геннадий Иванович Рябов.

Но этого человека в зеркале зовут Винни.

Винсент. Винсент Ла Руссо. Смешно. Типа, Винсент Иванович Русских, или как-то так?.. Вряд ли. Обычная итальянская фамилия, не имеющая ничего общего с моим действительным происхождением.

Новая волна воспоминаний, еще более яркая. Они врываются в сознание как осколки разбитого стекла, режущие и болезненные.

Отец, пьяный, замахивается ремнем. «Ты опозорил семью, сукин сын!»

Мать плачет на кухне, перебирая четки.

Дальше улица, очередная драка у бара, мои кулаки врезаются в чужое лицо, хруст носовой кости, брызги крови на костяшках. Кажется, я кого-то убил. Ну или покалечил. Лежит, не встает. Фух, нет, вроде дернулся...

Или девушка, рыжая, с зелеными глазами, она кричит: «Ты ничего не добьешься, Винни! Ты такой же неудачник, как твой отец!» Возможно, она и права... Ведь я толком еще не знаю ни Винни, ни тем более его родственников.

Карточная игра в подсобке ресторана, дым сигарет, стопки фишек. «Ставлю все». Чужие карты открываются на столе, там флеш-рояль. Проигрыш. Огромный проигрыш. Но вместо того, чтобы собраться, я... устраиваю форменную истерику. Примерно, как г-н Ковалев с моего крайнего сеанса...

А перед глазами снова толстяк с сигарой. «У тебя три месяца, Винни. Три месяца, чтобы вернуть пятьдесят штук. Или твой вонючий труп найдут в Джерси, если вообще найдут». Джерси?.. Это где-то под Нью-Йорком. Но не суть. Будет еще время хорошенько изучить карту Штатов. Похоже, я тут надолго.

Я схватился за край комода, чтобы не упасть. Дышал тяжело и хрипло. Сердце колотилось в груди как бешеное.

Пятьдесят тысяч долларов. Долг. Три месяца на возврат. Или смерть.

«Нет, – прошептал я. – Это невозможно. Это просто невозможно!»

Но тело все помнило. Мышцы помнили каждую драку. Руки помнили, как сжимаются в кулаки, как наносят удары, как ломают чужие кости. Да и собственная физиономия с плохо закрывающимся левым глазом и смещенным в сторону носом не давала забыть, кто я.

Я... Геннадий Иванович Рябов, семейный психолог из Санкт-Петербурга, рожденный в 1978 году.

Или я – Винсент Кармайкл Ла Руссо, мафиози с Манхэттена, в том же 1978 году?

Я подошел к окну на негнущихся ногах, отдернул грязную занавеску. Внизу расстилалась улица, которую я никогда не видел, но почему-то хорошо знал. Узкая, замусоренная, машины припаркованы вдоль обоих тротуаров, огромные американские седаны «Chevrolet», «Ford», «Oldsmobile», все семидесятых годов. Вывески на итальянском: «Pasticceria», «Ristorante Vesuvio», «Salumeria».

Старушка в черном платке тащит тележку с продуктами. Двое мужчин в майках-алкоголичках играют в карты прямо на капоте машины. Откуда-то донессся запах жареного чеснока и томатного соуса.

Маленькая Италия.

Нижний Манхэттен.

1978 год.

Я медленно опустился на край кровати, уткнулся лицом в эти чужие, широкие, мозолистые ладони и едва не закричал в голос. Вот, наверное, что ощущали многие клиенты моей психологической практики. С виду – шкаф, по взгляду – зверь, а внутри загнанная в угол трепетная лань, которая просто не знает, что ей делать и хватает со стола психолога все, что попадается под руку...

– Я умер, – сказал я вслух. – Игорь Ковалев убил меня статуэткой Фрейда в моем собственном кабинете в Петербурге, в две тысячи двадцать шестом году. А теперь я… я…

Не было слов для того, что произошло. Реинкарнация? Переселение душ? Межвременной переход? Это звучало как плохая фантастика, вся эта г...но-литература, которую я никогда не читал, предпочитая классику и серьезные научные труды.

Но факты были упрямы. Я здесь. В чужом теле. В чужом времени. С чужими долгами и чужими проблемами.

И у меня три месяца, чтобы найти пятьдесят тысяч долларов, или человека по имени Винсент Ла Руссо закопают где-нибудь в болотах Нью-Джерси.

А вместе с ним и меня.

Теперь уже я рассмеялся. Надрывно, без радости. Звук получился хриплый, почти безумный.

– Ну что ж, Геннадий Иванович, – сказал я своему отражению в зеркале. – Кажется, твоя новая терапевтическая сессия будет… несколько сложнее предыдущих.

А чужое лицо в зеркале ухмыльнулось кривой, циничной ухмылкой. «Вот же, ублюдок...» – подумал я какими-то не своими, а чужими словами. И тут же сплюнул прямо на пол этой и без того стремной, захламленной норы. «Придется поучить тебя манерам!» – бросил я качку в зеркале.

Но меня тут же прервали. Какая-то дама резко заголосила с соседнего балкона. Было много шума, нецензурных слов и, наверняка, знаменитых итальянских жестов. Но я почему-то отлично ее понимал. Мол, опять этот Винни устроил бедлам в этой квартире, скорей бы его уже забрали копы или собственные соотечественники закопали в... Впрочем, я уже повторяюсь.

Где-то внизу, на улице, кто-то заорал не менее сильно, чем моя соседка, засигналила машина, жизнь Маленькой Италии образца 1978 года продолжалась.

А я сидел на грязной кровати в грязной комнате и пытался понять, как, черт возьми, выжить в этом новом, безумном мире.

Глава 2. Первая кровь

В полдень я стоял перед дверью с облупившейся зеленой краской и пытался заставить себя постучать. Адрес нашелся довольно быстро. Он был записан прямо на стене моей квартиры, рядом с телефонами экстренных служб...

Но рука зависла в воздухе. Эта широкая, покрытая шрамами рука, которая все еще не ощущалась моей, несмотря на часы, проведенные в попытках освоиться с новым телом. Часы, за которые я умудрился порезаться бритвой (оказалось, что бриться с трясущимися руками плохая идея), обжечься о конфорку газовой плиты (попытка сварить кофе закончилась лужей на полу) и три раза удариться о дверной косяк (пространственное восприятие нового тела еще требовало калибровки).

Воспоминания Винсента подсказывали, что я обещал сюда прийти. Сегодня. К обеду. Мать готовила что-то особенное, то ли это был день рождения кого-то, то ли просто воскресный обед. Детали расплывались, как тараканы при включенном свете.

Дверь распахнулась раньше, чем я успел что-либо предпринять.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти, худая, изможденная, в выцветшем домашнем платье. Рыжие волосы с проседью собраны в тугой пучок. Лицо бледное, с сеточкой морщин вокруг глаз и рта. Но глаза, ярко-зеленые, живые, смотрели с таким облегчением, что у меня сжалось сердце.

– Винни! – она всплеснула руками, на которых я заметил следы ожогов, старых и новых. Руки медсестры. Или кухарки. Или просто женщины, привыкшей работать. – Слава Богу! Я уж думала, ты не придешь!

Мэри. Мать Винсента. Урожденная ОКоннор, дочь богатых ирландских эмигрантов, сбежавшая с сицилийским водителем против воли семьи. Воспоминания выдавали информацию порциями, как неисправный автомат.

– Привет, ма, – я попытался улыбнуться, но получилось кривовато. Слово «ма» прозвучало странно в моем, то есть его, Винсента, рту. Я всегда называл свою мать «мама». Интеллигентно. По-петербуржски. А тут...

Она схватила меня за руку и втащила внутрь. Пальцы сухие, костлявые, крепче, чем можно было ожидать от такой хрупкой женщины.

Квартира встретила запахом чеснока, томатов, базилика и чего-то еще, тяжелого, застарелого. Запахом бедности, который не выветришь никакой готовкой.

Узкий коридор, стены когда-то были бежевыми, а теперь просто грязными. Линолеум стерт до дыр, особенно у порога. На стенах дешевые репродукции религиозных картин: Дева Мария с младенцем, распятие, какой-то святой с нимбом.

– Проходи, проходи, – мать суетилась, поправляя платье. – Я как раз заканчиваю. Макароны почти готовы, соус сама делала, с утра, знаешь же, твой отец любит погуще…

Она замолчала на полуслове, глядя на мое лицо.

– Господи, Винсент! – она вскинула руку и коснулась моего подбитого глаза. Я поморщился. – Опять дрался? Опять?!

– Это… – я замялся. Воспоминания молчали. Откуда синяк? Когда? С кем? – Ерунда, ма. Не переживай.

– Не переживай, говорит! – она всплеснула руками и перекрестилась. – Боже милостивый, что мне делать с этим мальчиком! Двадцать восемь лет, а ведет себя как уличный хулиган!

Из глубины квартиры донесся хриплый мужской голос:

– Это кто там орет? Винни приперся?

Мать сжала губы в тонкую линию. Я увидел, как она напряглась, почти незаметно, но все тело подалось назад, словно готовясь к удару.

– Да, Сал, это Винни, – крикнула она, и в голосе прозвучала осторожность. Такую осторожность я слышал в голосах жертв домашнего насилия. Сотни раз. В моем кабинете в Петербурге. – Я звала его к обеду, помнишь?

– Помню, помню, – голос приближался. – Пусть входит, раз уж явился.

Мы прошли через крохотную гостиную, где стояли диван с протертой обивкой, телевизор с деревянным корпусом и круглым экраном, журнальный столик, заваленный газетами и пустыми бутылками из-под пива. А на стене – фотографии в дешевых рамках. Свадьба: молодая, красивая рыжеволосая девушка и смуглый жилистый парень с дерзкой улыбкой. Потом дети: трое, разного возраста. Винсент был средним.

Кухня оказалась еще меньше гостиной. Газовая плита, на которой булькали кастрюли. Холодильник цвета увядшей мяты, весь в магнитиках и списках покупок. Стол на четверых, покрытый клеенкой с выцветшим цветочным узором.

За столом сидел мужчина. Сальваторе Ла Руссо. Отец.

Лет пятидесяти пяти, широкоплечий, с животом, натягивающим застиранную футболку. Лицо грубое, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Нос крупный, мясистый, с лопнувшими капиллярами, признак пьяницы. Волосы седые, жесткие, торчат во все стороны. Не брился дня три, на щеках серебрится щетина.

Но самое страшное – глаза. Темные, почти черные, злые. Они смотрели на меня с таким презрением, что я невольно отступил на шаг.

– Ну, здравствуй, сынок, – он протянул слово «сынок» так, что оно прозвучало как оскорбление. – Соизволил навестить старика?

Перед ним на столе стояла початая бутылка виски. Не дешевого, заметил я машинально. «Four Roses». Значит, деньги были. Просто тратились не на ремонт квартиры и не на одежду для жены.

– Привет, па, – я опустился на стул напротив. Дерево скрипнуло под моим весом.

– «Привет, па», – передразнил он и плеснул виски в стакан. Не предложив мне. – Две недели тебя не видно, не слышно. Мать с ума сходит, думает, тебя в канаве скоро найдут. А ты «привет, па».

– Сал, пожалуйста, – мать поставила на стол тарелку с хлебом. Руки дрожали. – Не начинай. Мальчик пришел, это главное.

– Мальчик! – отец хлопнул ладонью по столу, я вздрогнул. – Ему двадцать восемь лет, Мэри! Двадцать восемь! А он все еще «мальчик»! Все еще на посылках у Толстяка бегает!

Толстяк. Рэй Эспозито. Мой капо. Воспоминания подкинули образ массивного мужчины в дорогом костюме, перстни на пальцах, запах дорогой сигары.

– Я работаю, – сказал я тихо, стараясь не встречаться взглядом с отцом. Инстинкт подсказывал: не провоцируй. Винсент усвоил это правило с детства. Я пока еще привыкал.

– Работаешь! – отец залпом выпил виски, поморщился. – Работой это не называется! Это называется: бандит! Позор для семьи!

– Сал, господи, замолчи! – мать метнулась к плите, начала накладывать макароны в тарелки. Движения резкие и нервные. Половина соуса пролилась мимо. – Соседи услышат!

– И пусть слышат! – он налил себе еще. Рука дрожала, виски пролился на клеенку. – Пусть все знают, что мой сын – мафиози! Что он опозорил имя Ла Руссо!

Я сжал кулаки под столом. Чужие мышцы напряглись, готовые к драке. Тело Винсента помнило эти сцены. Помнило, как они заканчивались криками, битой посудой, иногда кулаками. Отец бил. Регулярно. Мать. Детей. Когда напивался, а напивался он часто.

– Я приношу деньги, – сказал я, все еще глядя в стол. На клеенке были нарисованы розы. Когда-то красные, теперь выцветшие до розового. – Помогаю вам.

– Деньги! – отец рассмеялся, коротко, но злобно. – Грязные деньги! Кровавые! Ты думаешь, я не знаю, откуда они? Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?!

– Сал, пожалуйста, – мать поставила передо мной тарелку. Макароны с томатным соусом, посыпанные тертым сыром. Запах потрясающий, желудок свело от голода. Когда Винсент последний раз ел? – Давайте просто поедим. Спокойно. По-семейному.

– По-семейному, – отец покачал головой, отпив еще виски. – У нас нет семьи, Мэри. У нас есть позор. Старший сын в тюрьме за вооруженное ограбление. Младшая дочь замужем за этим… как его… ирландцем-алкоголиком. А средний… – он ткнул пальцем в мою сторону, – средний – на побегушках у мафии. Поздравляю. Прекрасная семья!

Мать тихо всхлипнула. Я видел, как по ее щеке скатилась слеза, но она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони.

– Прекрати, – я поднял голову, встретившись взглядом с отцом Винсента. Что-то во мне щелкнуло. Что-то из Геннадия Ивановича, который не любил несправедливость. Или из обладателя нового тела, который устал терпеть. – Хватит. Не при ней.

– Что? – отец прищурился. – Что ты сказал?

– Я сказал: прекрати, – я почувствовал, как челюсти сжались. – Хочешь орать на меня, ори. Но оставь ее в покое. Она ни в чем не виновата.

Повисла тишина. Мать замерла у плиты, прижав руки к груди. Отец медленно поставил стакан на стол. В его глазах появилось что-то опасное.

– Ты мне указываешь? – он медленно поднялся. Широкие плечи, тяжелые руки. Он был ниже меня, но массивнее. И пьян. А пьяные непредсказуемы. – В моем доме? Ты, ничтожество, мне указываешь?!

– Не надо, – прошептала мать. – Винни, пожалуйста, не надо…

Но я тоже уже встал. Тело двигалось само, инстинктивно. Встал, выпрямился во весь рост. Винсент был выше. Сильнее. Моложе.

– Я не указываю, – сказал я ровно, стараясь контролировать голос. – Я просто прошу. Оставь ее в покое.

Отец шагнул вперед. Я почувствовал запах виски и пота. Увидел, как его правая рука сжимается в кулак.

И тут зазвонил телефон.

Резкий, пронзительный звонок старого дискового аппарата, висящего на стене у двери.

Мы замерли. Телефон надрывался, заполняя кухню этим звуком, который в последний раз я слышал в детстве.

– Я возьму, – мать бросилась к трубке, схватила ее дрожащими руками. – Алло? Да, это… да, он здесь… одну минуту…

Она протянула трубку мне. Лицо побелело.

– Это… это тебя, Винни. Это… от мистера Эспозито.

Толстяк.

Мой капо.

Память Винсента подкинула некоторую пищу для размышлений. Спасибо, хоть гуглить тут не надо.

Я взял трубку. Пластик был теплым от ладони матери.

– Да?

Голос в трубке был хриплый, грубый, бандитский:

– Винни, это ты? Слушай внимательно. Тебе нужно быть в клубе через час. Ровно через час. Толстяк хочет тебя видеть. Понял?

Я переложил трубку к другому уху и смог выдавить из себя только:

– Ок.

– Не опаздывай. И приведи себя в порядок. Говорят, выглядишь как бомж. – Щелчок, гудки.

Я повесил трубку. Рука занемела. В голове проносились обрывки воспоминаний Винсента. Затемненная комната в задней части клуба, запах сигар, лица в тени, Толстяк говорит: «Пятьдесят тысяч, Винни. Три месяца. Или ты покойник».

– Что он сказал? – мать схватила меня за руку. – Винни, что случилось?

Я посмотрел на нее. На ее испуганное, измученное лицо. На отца, который стоял у стола, пьяный и злой, но и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

– Мне нужно идти, – сказал я тихо. – Прости, ма. В другой раз.

– Но макароны… – она беспомощно показала на нетронутые тарелки.

– Я не голоден.

Я направился к двери. Отец окликнул меня:

– Винни!

Я обернулся.

Он стоял, держась за спинку стула. Лицо осунулось и постарело. В этом свете, в этой убогой кухне, он выглядел не страшным. Просто старым. Уставшим. Сломленным.

– Будь осторожен, – сказал он.

Но это «осторожен» прозвучало как крик о помощи.

Я кивнул и вышел.

В коридоре мать догнала меня, сунула в руку что-то завернутое в салфетку.

– Съешь по дороге, – прошептала она. – И помолись, Винни. Пожалуйста, помолись!

Я посмотрел на нее, на эту маленькую, хрупкую женщину с руками, обожженными жизнью и глазами, полными слез.

– Я постараюсь, ма.

– И приходи еще, – она коснулась моей щеки. – Обещай, что придешь!

– Обещаю.

Я вышел на улицу. Полуденное солнце било в глаза. Развернул салфетку, там был сэндвич. Белый хлеб, ветчина, сыр, листья салата. Простой. Итало-американский. Материнский.

Я откусил. Вкус удивительный, настоящий, живой, совершенно не похожий на еду из моей прошлой жизни. На шаверму, которую я время от времени беру на перекрестке Невского проспекта с Литейным, так уж точно.

Пошел по улице, жуя сэндвич. Вокруг кипела жизнь Маленькой Италии: старики играли в домино у магазина, дети гонялись друг за другом между раритетными (для меня) иномарками, из открытых окон неслась музыка. Фрэнк Синатра пел «My Way», он же «Мой путь». Это вам не Киркоров.

Я рассмеялся, но смех вышел горький. Какой, к черту, мой путь? Я семейный психолог из будущего, застрявший в теле мафиози в 1978 году, с долгом в пятьдесят тысяч баксов и вызовом к боссу через час.

Час до встречи с человеком, который может меня убить.

Час, чтобы решить, как, черт возьми, выжить в этом безумном мире.

Я доел сэндвич, смял салфетку и сунул в карман. И пошел навстречу своей новой жизни. Ну или новой смерти. Время покажет...

Хотя погодите. Кто это так истошно орет? В проулке рядом с самой широкой улицей этого небезопасного района Нью-Йорка определенно кто-то попал под раздачу. Вот прямо сейчас. Этого кого-то убивали или насиловали. А местный люд привычно делал вид, что ничего не происходит, прикрываясь чем угодно: газетками с несвежими новостями за 1978 год, «авоськами» с продуктами, или как они тут называются, детскими колясками с мелкими итальянскими головорезами. Полиция? Нет, не слышали. Тут заправляла семья Пистолоцци. И к ней, по доходящим до меня сведениям, отныне принадлежал и я.

Конечно, настоящий гангстер в душе не чаял, что кому-то могла понадобится помощь и вообще мог считать, что смерть, насилие, кровь – это даже весело. Но я-то был – не он! Из моей головы еще не окончательно выветрился психолог, кандидат наук и петербуржец в четвертом поколении Геннадий Иванович Рябов.

Последней каплей стало то, что крайний крик из подворотни оказался женским. По-видимому, ей нужна была моя помощь. И, мысленно проклиная собственную слабость, я шагнул в переулок. Выдавливать по капле потомственного интеллигента предстояло еще долго.

Что я увидел дальше? Трое парней. Бандит на бандите и бандитом погоняет. Не хотелось бы, знаете ли, оказаться рядом с такими ночью в темном переулке. Да и днем тоже.

Самый рослый – большой ребенок, на физиономии которого едва проклюнулись итальянские усы и бакенбарды по моде того времени. Но он же и самый отмороженный. Тут к психологу не ходи, тип читается легко и непринужденно. Жесток, резок, прямолинеен, его стихия – конфликт. Хочет доказать себе и другим, что он большой и сильный. Именно он наносит сейчас серию ударов ногой по ребрам, печени и почкам.

Рядом не менее рослый, но более низкоранговый товарищ. Сам бы никогда на такое не пошел. В банду, наверняка, попал случайно. Какой-нибудь сын маминой подруги одного из взрослых гангстеров. Но держится за банду, потому что с ней чувствует себя в безопасности. А имея не менее внушительные кулаки, чем у первого, послушно отправляет их в дело, когда требуется.

Третий... лежит сейчас на земле. Установить психотип затруднительно. Вместо лица, которое обычно является маркером для психологов – сплошное месиво, сборная солянка из крови, слез и соплей. Хорошо его отделали. Будь на его месте... Гена Рябов... меня бы вырвало прямо здесь! Но на его месте стоял Винсент Ла Руссо. Как минимум, частично. И я даже не паникую при виде крови. Но относительно спокойно взираю на все это безобразие и мысленно продолжаю свой анализ.

Да. Есть еще и четвертый, вернее, четвертая. Молодая девушка. Та самая, чей крик привлек мое внимание. По всему выходило, что помощь требовалась сейчас не ей. Пацанка. Оторва. В драных джинсах, с кучей татуировок, насколько можно было разглядеть с моего места и со спутанным подобием прически, кричащей о том, что ее обладательница не желает иметь ничего общего с аккуратными бигудями добропорядочных итальянских женщин. Девица заливалась отвратным американским пивом и одновременно лопала пузыри «бубль гума».

– Давай, Серый, кончай его! – подначивала барышня того, что с редкими усами, но самыми здоровенными кулачищами.

Серый... Серджио, небось. По-русски было бы Сережа.

Но это не относится к делу.

Нужно вмешаться.

И я, как рыцарь на белом коне, въезжаю в этот отвратный переулок.

Хук справа. Хук слева. Апперкот. Сальто в воздухе. И все недоброжелатели раскиданы по углам. Жертва спасена. А пацанка в драных джинсах бросается мне на шею.

Ну да, так все и было, конечно.

Но я все-таки не полный идиот. Чтобы на второй день пребывания в новом теле ввязываться в сомнительные драки. Заступаться за черт знает кого. Да еще и будучи мафиозо.

В душе продолжая быть практикующим психологом, я осторожно спрятался за бочкой, которые здесь повсеместно используются для обогрева бездомных. И оттуда наблюдал за происходящим. Наблюдал недолго, потому что часы тикали, и меня ждали совсем в другом месте.

Убедившись, что хотя бы девушке ничего не угрожает – эта сама порешит кого угодно – я развернулся, и направил стопы по первоначальному маршруту.

По пути под ноги попалась какая-то собака. Но я спешил. И пнул ее в сторону. Нет, никакой я не герой, если вы об этом! Я – Винсент, мать его, Ла Руссо!

Глава 3. Толстяк

В английском языке есть выражение «kick the dog» или пнуть собаку! Но узнал я его задолго до перемещения в тело итальянского отморозка в Нью-Йорке. Психологи, писатели, сценаристы легко могут ответить на вопрос: как всего одним эпизодом показать, что человек – злодей? Достаточно, чтобы он... пнул собаку.

И, да, я в самом деле сделал это, когда торопился на встречу со своим капо – caporegime, главой отряда дуболомов семьи Пистолоцци. «Дворняга...» – подумалось мне, то есть петербургскому психологу Геннадию Рябову. «Сам ты дворняга... Бродячая беспородная сучка!» – закончил мысль уже Винсент Ла Руссо, с которым я временно (надеюсь!) делил его тело.

Но Рябов все еще жил во мне. И следующей мыслью стала: «А что будет с тем, за кого я не заступился в подворотне?»

Я остановился. Чертыхнулся. Вернее, выругался по матушке. Сразу на двух языках: итальянском и русском.

Я всегда с трудом принимал решения. Отголоски тревожного радикала в характере, доставшегося как раз от матери. Благодаря психотерапевтическим практикам я частично изжил это в себе, но необходимость делать выбор, не важно по какому поводу, по-прежнему тяготила меня.

Выбору и резким движениям до сих пор я предпочитал наблюдение, анализ положительных и отрицательных сторон и лишь затем точечные решения в конце. Теперь предстояло проделать все это... быстро!

Итак, что мы имели? Какие-то отморозки отмудохали при мне неизвестного алкаша, а, может, и не алкаша, ни по лицу, превращенному в кровавое месиво, ни по заляпанной кровью одежде, определить это было нельзя. Вступиться за него – тем более рискованно, я еще не знаю всех раскладов, ни в своей банде, ни в городе, ни даже в этом времени.

Кроме того, пострадавшим вполне мог оказаться точно такой же отморозок, как и напавшие на него. И при других обстоятельствах, возможно, мне и самому пришлось бы пинать его по разным частям тела.

С другой стороны – жертва вполне могла быть и добропорядочным жителем Нью-Йорка. А с учетом того, что я мог застрять в этом городе и времени надолго, если не навсегда, начинать новую жизнь с косвенного участия в тяжком преступлении – тоже как-то не очень...

Вывод – нужно постараться очистить совесть. Но при этом и самому не запачкаться.

Я оглянулся. Маленькая Италия, по сути, была большими трущобами. В весенней пыли резвились дети из числа тех, кого воспитывала улица и кто вырастет закоренелыми преступниками. Играли в войнушку. Все, как обычно.

Пару минут я наблюдал за ними. А потом поймал одного из оборванцев, который был помельче и поспокойнее, и, держа за горло жесткими руками Винни, оттащил в сторону. Так, что он не видел моего лица. А остальные не успели увидеть, куда он делся.

– Не вопи! – рявкнул я и для острастки надавил немного на кадык.

Юный итальянец всхрипнул. По-видимому, я немного не расчитал силу Ла Руссо. Все-таки опыта такого у меня не было.

– Слушай сюда! – прорычал я. – Есть для тебя работенка. Если готов продолжать, кивни.

До сих пор пацан делал все, чтобы высвободиться из моих тисков, но теперь замедлился, перестал трепыхаться и почти успокоился.

– Молодец, умный парень. Если не будешь делать глупостей, через полминуты я тебя отпущу. Но еще через полминуты ты... добежишь до ближайшего телефона. Понял меня? – я уже взмок, старательно подбирая нужные английские слова.

А руки Винни снова «обняли» шею мальчугана.

Тот, как мог, кивнул.

– И позвонишь... копам, – продолжил я.

Вероятно, пацан изменился в лице. Но я этого не видел.

– Шучу. Позвонишь в «911». Понял меня? – снова рявкнул я, изо всех сил стремясь походить на страшного бандита.

А мой собеседник затрепыхался в знак согласия.

– Скажешь, что в соседнем переулке лежит человек, ему плохо. Понял меня? – добавил я.

Молчание, как известно, знак согласия.

– Молодец. Я дам тебе пару баксов. Купишь мороженого или сходишь в кино, – я ослабил хватку. – Обо мне ни слова. А если проболтаешься... – я вновь намекнул на силовое развитие событий. Но пацаненок все понял правильно и уже сам закивал кудрявой головой. – Вот и хорошо!

Я быстро отпустил пацана. Всучил ему обещанную мелочь, которую незадолго до того нащупал в своих карманах. И на всякий случай... влепил подзатыльник, чтобы лишний раз не бузил.

После этого моя совесть была чиста...

***

Клуб «Везувий» располагался на углу Малберри и Гранд-стрит, втиснутый между прачечной старой синьоры Каваллеро и закрытой на ремонт парикмахерской, в витрине которой уже полгода висела табличка «Скоро откроемся». И все на улице прекрасно знали, что не откроется она никогда, потому что парикмахер Энцо задолжал не тем людям и теперь стрижет овец где-то в Катскильских горах, если вообще еще дышит.

Снаружи клуб выглядел как заурядное итальянское заведение: неоновая вывеска с половиной нерабочих букв (светилось только «В_ЗУВ_Й»), пыльная витрина с выцветшими фотографиями Неаполитанского залива, два столика на тротуаре, за которыми в любое время суток сидели одни и те же старики с одними и теми же чашками эспрессо. Старики менялись. Чашки, по-моему, нет.

Я толкнул дверь и вошел.

Внутри пахло кофе, табачным дымом и лимонным освежителем, который не справлялся ни с первым, ни со вторым. Длинная барная стойка из темного дерева, за ней зеркало в раме, заставленное бутылками. Несколько столиков с красно-белыми клетчатыми скатертями. На стене телевизор, «Zenith» с деревянными панелями, беззвучно показывал бейсбол. «Янкиз» играли с кем-то, но мне сейчас было не до американского спорта.

За баром стоял тощий тип с вытянутым лицом и усами, похожими на дохлую гусеницу. Он протирал стакан с такой сосредоточенностью, будто от чистоты посуды зависела судьба западной цивилизации.

Воспоминания Винсента подсказали: Кармайн. Бармен. Глухой на левое ухо после инцидента с петардой на День Независимости в семьдесят втором. Безобидный. Видит все, не слышит ничего, не говорит никому. Идеальный сотрудник для такого заведения.

Кармайн поднял глаза, увидел меня и кивнул в сторону задней двери. Даже слов не потребовалось. Очевидно, меня ждали.

Я прошел мимо столиков, мимо двух мужчин средних лет, игравших в карты с таким угрюмым видом, словно проигрывали не центы, а годы жизни. Потом мимо музыкального автомата «Wurlitzer», из которого Дин Мартин жаловался на то, что луна слишком похожа на пиццу. Добрался до двери в конце зала. Обычная деревянная дверь, ничем не отличавшаяся от других, если не считать двух примечательных джентльменов по обе стороны от нее.

Левый – коренастый, с шеей толще моего бедра и лицом, которое выглядело так, словно его лепили из глины и не закончили. Правый повыше, поуже, с длинным шрамом от уха до подбородка и холодными глазами человека, которому скучно между приступами насилия.

Воспоминания буксовали. Их имена не всплывали в мозгу. Но я все-таки помнил их, лица знакомые, проходил мимо них десятки раз.

– Винни, – коренастый кивнул. Не приветствие, скорее констатация факта. Ты существуешь. Мы это отметили. Проходи.

– Тебя ждут, – добавил тот, что со шрамом, и толкнул дверь.

Я шагнул внутрь, и мир изменился. Передняя часть «Везувия» была декорацией, тем фасадом, который предъявляют случайному прохожему или заблудившемуся туристу. Задняя комната была настоящим клубом. И она не притворялась чем-то, чем не являлась.

Помещение оказалось больше, чем я ожидал, метров тридцать квадратных, не меньше. Стены обиты темно-бордовым бархатом, местами потертым, местами прожженным сигаретами, но все еще хранившим остатки былой претензии на роскошь. Потолок низкий, давящий, с тяжелой бронзовой люстрой, половина лампочек которой перегорела, отчего свет падал неравномерно, создавая островки тусклого золота посреди густых теней.

У дальней стены – портрет Синатры в полный рост. Не репродукция, а настоящая фотография с автографом в тяжелой позолоченной раме. Фрэнк был молод, улыбался, держал микрофон. Под портретом – массивный письменный стол, и за этим столом сидел человек.

Рэй «Толстяк» Эспозито.

Воспоминания Винсента давали о нем отрывочные сведения: голос по телефону, образ массивного силуэта в дорогом костюме, ощущение вязкого страха. Но воспоминания не подготовили меня к тому, что я увидел вживую.

Триста фунтов. Сто тридцать с лишним килограммов, если переводить в понятные мне единицы. Но дело было даже не в объеме, а в том, как он совладал с этим. Толстяк не расплывался в кресле и не оседал бесформенной массой. Он сидел прямо и уверенно, а его тело занимало пространство с тем же естественным правом, с каким вода заполняет русло реки. Он не был толстым. Он был огромным. И в этом была принципиальная разница.

Костюм на нем сидел безупречно. Темно-серый, в тонкую полоску, явно пошитый на заказ. Рубашка белая, шелковая, расстегнутая на две верхние пуговицы, обнажая золотую цепь толщиной с мой мизинец. На каждом пальце, кроме больших, перстни. Золото, камни. Один, на безымянном правой руки, был с крупным рубином, и камень ловил свет люстры, вспыхивая багровым, как маленький злой глаз.

Лицо у Толстяка было круглое, гладко выбритое, с тройным подбородком и маленькими глазами цвета черного кофе. Именно глаза меня и остановили. Они не соответствовали всему остальному. Тело было показным, нарочито роскошным, сигара в углу рта, толстая, дорогая, марки «Montecristo», источала сладковатый дым. Перстни блестели, цепь сверкала.

Все кричало, смотрите, как я богат и могуч. Но глаза были глазами бухгалтера.

Спокойные. Внимательные. Считающие цифры. Они смотрели на мир так, как я когда-то смотрел на клиентов, оценивая, каталогизируя, раскладывая по полочкам. Только я каталогизировал неврозы, а он людские слабости. Те, за которые можно взять. Те, за которые можно потянуть. Те, за которые можно повесить.

Мне стало нехорошо. Профессионально нехорошо. Потому что я, семейный психолог Рябов, сидел напротив человека, который «читал» людей не хуже меня. Только выводы делал другие.

Впрочем, я еще не сидел. Я стоял на пороге как идиот, рассматривая своего капо так, как рассматривал бы нового клиента на первом сеансе. Зрачки, мимические морщины, положение рук, наклон головы. Привычка, которая в кабинете на Петроградской стороне была профессиональным инструментом, а здесь, в задней комнате мафиозного клуба, могла стоить мне жизни. Люди такого калибра не любят, когда их изучают.

– Винни, – голос Толстяка показался мне даже мягким. Во всяком случае, чересчур мягким для такой туши! Бархатный баритон, почти ласковый. Как у дядюшки, который угощает племянника конфетами. Вот только от этой ласковости по спине пробегал холодок. – Заходи. Садись.

Он указал сигарой на стул перед столом. Обычный деревянный стул, без подушки, без подлокотников. Стул для подчиненных. Стул, на котором нельзя расслабиться.

Я сел, стараясь двигаться как Винсент. Развязно. С ленцой. Откинулся на спинку, раздвинул ноги, положил руки на колени. Поза уличного парня, которому море по колено. Тело помогало, оно помнило эту позу, как пианист помнит гаммы. Лицо я контролировал хуже. Но надеялся, что в полутьме этого не видно.

– Как поживаешь, Винни? – спросил Толстяк, и было в этом вопросе столько же искреннего интереса к моему самочувствию, сколько во фразе стоматолога «Вам не больно?», когда сверло уже визжит внутри зуба.

– Нормально, – я пожал плечами. Голос вышел хриплый, но ровный. Спасибо, Винсент. Хоть связки у тебя подходящие.

Толстяк затянулся сигарой, выпустив облако дыма, которое поплыло к потолку, слоясь и закручиваясь в тусклом свете люстры. Посмотрел на меня сквозь эту дымовую завесу. Молча. Долго.

Пауза. Классический прием давления. Я использовал его сам, на сеансах, когда нужно было заставить клиента заговорить первым. Молчание создает вакуум, а люди боятся вакуума. Заполняют его словами, обычно лишними, обычно тем, что хотели скрыть. Знал ли Толстяк теорию? Вряд ли. Но практика у него была покрепче моей.

Я молчал. Не потому что знал прием, а потому что не знал, что сказать. Толстяк усмехнулся. Уголок рта чуть дрогнул, не более того.

– Нормально, говоришь, – он взял сигару, стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу, стоявшую перед ним. Пепельница была чистая. Значит, кто-то регулярно ее опустошал. Кто-то, чьей единственной работой, возможно, было содержать эту пепельницу в идеальном состоянии. – Ты мне тут не ври, Винни. Мне врать не надо. Мне врут все: моя жена, мой доктор, мой парикмахер. Все врут. Но ты не ври. Потому что я знаю правду. Я всегда знаю правду.

Он открыл ящик стола. Достал толстую записную книжку в кожаном переплете, потертом от многолетнего использования. Положил перед собой, раскрыл на заложенной странице. Я увидел столбцы цифр, написанных аккуратным мелким почерком. Бухгалтерия. Настоящая бухгалтерия, не та, которую показывают налоговикам.

– Пятьдесят тысяч, – сказал Толстяк, и голос его не изменился ни на полтона. Все тот же бархатный баритон, все та же дядюшкина ласковость. – Пятьдесят тысяч, Винни. Ты помнишь эту цифру?

Я кивнул.

– Скажи вслух. Я хочу слышать, что ты помнишь.

– Пятьдесят тысяч, – повторил я.

– Хорошо. А теперь давай посчитаем, – он провел толстым пальцем по строчкам в книжке. Палец двигался неторопливо, палец человека, у которого есть все время мира. Не то, что у меня. – Срок был три месяца. Прошло… – он поднял глаза, – шестьдесят семь дней. Остается двадцать три. Чуть больше трех недель, если округлить. А теперь вопрос: вернул ли ты что-нибудь из долга за прошедшие шестьдесят семь дней?

Воспоминания в голове молчали. Что делал Винсент эти два с лишним месяца? Пил? Дрался? Лежал на грязной панцирной кровати, глядя в потолок и жалея себя? Судя по состоянию, в котором я обнаружил его тело, все три варианта были правдой.

– Нет, – сказал я.

– Нет, – эхом повторил Толстяк. Записал что-то в книжке. – Пятьдесят тысяч за оставшиеся двадцать три дня. Это… – он поднял глаза к потолку, губы чуть шевельнулись, – Две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день. Каждый день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества. Ты планируешь зарабатывать две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день, Винни?

Я промолчал. Потому что любой ответ был бы неправильным.

Толстяк закрыл книжку. Положил на нее ладонь, широкую, с короткими пальцами, унизанными перстнями, и эта ладонь накрыла книжку целиком, как крышка гроба накрывает то, что внутри.

– Я скажу тебе кое-что, Винни. Не потому что мне тебя жалко. Мне никого не жалко, я разучился лет двадцать назад. А потому что твой покойный дедушка, царствие ему небесное, однажды сделал мне одолжение. И я его не забыл. Я ничего не забываю.

Он снова затянулся сигарой. Дым клубился вокруг его большого, круглого лица, и на мгновение мне показалось, что я сижу не перед мафиозным капо, а перед буддийским божеством из тех, что ставят в китайских ресторанах: толстый, улыбающийся, всезнающий. Только вместо лотоса сигара «Монтекристо», а вместо просветления записная книжка с долгами.

– Ты идешь ко дну, мальчик, – продолжил он. – Ты проигрываешь деньги, которые тебе не принадлежат. Ты пьешь, пока не падаешь мордой в стол. Ты дерешься с людьми, с которыми драться не надо, и лижешь задницу людям, которых надо бы поставить на место. Ты не уважаешь себя. А человек, который не уважает себя, – он наклонился вперед, и стул под ним жалобно скрипнул, – не может уважать других. А кто не уважает других, тот опасен. Не в хорошем смысле. В плохом. Понимаешь разницу?

– Понимаю, – сказал я. И я понимал. Черт возьми, я это понимал лучше, чем он мог себе представить. Слово в слово я говорил похожие вещи десяткам клиентов в своем кабинете. Про самоуважение и уважение к другим. Про деструктивные модели поведения. Про порочный круг саморазрушения. Только я использовал термины, а Толстяк обходился без них. И, подозреваю, его терапия была эффективнее моей.

– Хорошо, что понимаешь, – он откинулся обратно. Кресло опять скрипнуло. Я мысленно пожалел кресло. – А теперь слушай. Есть работа. Небольшая. Считай это… – он покрутил сигарой в воздухе, подбирая слово, – небольшой проверк... подарком от дядюшки Рэя! – тут же поправился он и заржал.

А потом достал из ящика стола листок бумаги. Обычный клочок, вырванный из блокнота. И протянул мне.

– Луиджи Фортуна. Знаешь такого?

Я взял листок. Адрес в Бронксе, название улицы, номер дома. Имя и прозвище Луиджи «Лу-Лу» Фортуна. Воспоминания Винсента выплюнули обрывок образа: маленький, лысый, суетливый человечек, торгует ставками на скачки из табачной лавки. Больше ничего.

– Слышал, – сказал я, хотя правильнее было бы сказать «вспомнил».

– Букмекер. Работает на нашей территории. Три недели не платит долю. Две тысячи долларов. Сумма смешная, Винни. Две тысячи – это ничто. Я столько трачу на сигары за месяц. Но дело не в деньгах. Дело в принципе. Сегодня Лу-Лу не платит две тысячи. Завтра Маттео не заплатит пять. Послезавтра Сильвио решит, что тоже может не платить. И через месяц я буду сидеть здесь с пустой книжкой и объяснять боссу, почему люди перестали нас уважать. А я не люблю объяснять боссу неприятные вещи. У меня от этого изжога.

Он замолчал, глядя на меня. Взгляд бухгалтера. Оценивающий. Калькулирующий. Сколько стоит этот человек передо мной? Стоит ли он вообще чего-нибудь? Или пора списывать его в графу «убытки»?

– Поедешь с Джорджи, – сказал Толстяк. – Заберете деньги. Объясните Лу-Лу, что задержки неприемлемы. Доходчиво объясните. Но без лишнего шума. Мне не нужна полиция, мне не нужны «доктора», мне не нужны проблемы. Мне нужны две тысячи долларов на этом столе завтра к полудню. Будет что сверху, возьмете себе. Ясно?

Ясно.

Джорджи. Воспоминания снова заскрежетали, как неисправный проектор. Дженнаро «Джорджи» Мандзано. Напарник Винсента. Впрочем, сейчас не было времени о нем думать.

Я встал и сунул листок в карман куртки. Повернулся к двери.

– Винни.

Я остановился. Обернулся.

Толстяк смотрел на меня, и в его маленьких черных глазах я увидел что-то помимо бухгалтерской оценки. Что-то похожее на любопытство. Или на подозрение. Или на то и другое разом.

– Не облажайся, – сказал он. – В последнее время это у тебя хорошо получается.

– Не облажаюсь, – ответил я, и сам удивился тому, как уверенно это прозвучало. Откуда взялась эта уверенность, от Винсента или от Геннадия, я не знал. Может, от обоих. Может, впервые эти двое внутри меня сошлись в чем-то одном, понимая, что облажаться нельзя.

– Посмотрим, – Толстяк откусил кончик сигары, затем затянулся и... закашлялся. Почти как неопытный курильщик, впервые имеющий дело с табаком.

Еще спустя сколько-то секунд глаза моего капо налились кровью и едва не вылезли из орбит. Ему стало нечем дышать. По-видимому, кусок хорошей кубинской сигары, попал не в то горло.

А я за это время успел произвести нехитрый расчет, расчертив в голове листок на два столбца, на «за» и «против». Победило милосердие. Пусть и продиктованное вполне практическими соображениями. Как человека Рэя «Толстяка» Эспозито я знал еще не очень хорошо. Возможно, та еще сволочь. Однако я не хотел, чтобы гангстер сдох прямо сейчас, при мне, да еще и бросив тень на меня как невольного свидетеля происшествия.

Я замахнулся ручищей, доставшейся мне от Винни. И, что есть мочи, вдарил по спине своему непосредственному боссу...

Глава 4. Мозгоправ

Итак, я замахнулся здоровенной ручищей, доставшейся мне от Винни. Волосатой, потной, мозолистой и очень-очень сильной. А потом, что есть мочи, вдарил с ее помощью своему непосредственному боссу по спине.

Не знаю уж, попал ли кончик сигары Рэя «Толстяка» Эспозито в то горло, которое было нужно. Но в ответ жирдяй... врезал мне с ноги. Отчего уже я пролетел примерно две трети бара и сложился пополам, встретив на пути препятствие в виде противоположной стены.

Думаю, если не перелом, то сильный ушиб нескольких ребер мне был обеспечен.

А Толстяк, наконец, откашлялся и даже повеселел.

– Не лезь ко мне, Ла Руссо. Еще раз так сделаешь, я отправлю тебя к сицилийским праотцам.

А затем просто отвернулся от меня. И занялся своими делами. Аудиенция была окончена.

Я пошел к выходу, все еще почесывая ушибленный бок. Дин Мартин уже сменился на Тони Беннетта, который что-то исполнял про Сан-Франциско. Два картежника по-прежнему сидели на узких итальянских табуретах и резались в «Блэкджек».

Кармайн протирал тот же стакан. Или другой. Стаканы, в отличие от людей, все на одно лицо.

На улице Маленькая Италия тоже жила своей жизнью. Малберри-стрит сияла огнями кафе и ресторанов, из открытых дверей «Умберто» доносился хохот и звон бокалов, перед кондитерской, название которой я не успел выучить, выстроилась очередь за канноли, толстая синьора в черном платье торговала жареными орехами с тележки, а горячий карамельный запах смешивался с бензиновым выхлопом проехавшего мимо «Кадиллака», длинного и белого, как лимузин на похоронах.

Я остановился на тротуаре, сунув руки в карманы. Левая нащупала листок с адресом букмекера Фортуны, из которого предстояло выбить часть долга перед мафией. Правая ничего не нашла. Ни оружия, ни денег, ни плана.

Первый же экзамен грозил провалом.

Семейный психолог из Петербурга, кандидат наук, специалист по деструктивным моделям поведения в супружеских парах, должен ехать в Бронкс и заниматься рэкетом. С напарником, которого я пока в глаза не видел. Я сплюнул и пошел искать Джорджи.

Нет. Я все еще стоял на углу какой-то нью-йоркской стрит, засунув руки в карманы и уставившись на небоскребы, которых здесь было как собак нерезаных. Ветер трепал выбивающиеся из-под бейсболки густые и непокорные итальянские волосы. Но в голове был полный хаос. Где, черт подери, этот Джорджи? Как я найду напарника, если в глаза того не видел?

Я попытался воскресить в памяти его лицо – но на ум приходили все известные мне итальянские мафиози: де Ниро, Аль Пачино, Аль Капоне, все кроме него. Попробовал припомнить адрес – та же ерунда.

Воспоминания Винсента рассыпались, как песок сквозь пальцы. Перед глазами мелькали лишь жалкие обрывки: тусклый свет неоновой вывески, запах дешевого вина, смех женщин. Но причем тут все это? Ни улицы, ни номера дома. Пресвятая Мария!

Я пнул камень, и тот откатился в сточную канаву, забрызгав мне штаны.

Вот дьявол!

Как же неудобно устроена эта машина времени. Тут помню, тут не помню, а тут рыбу заворачивали. Геннадий во мне мысленно скривился. Ага, машина времени... только с билетом в один конец.

Наконец, после пары часов блужданий по городу и расспросов у подозрительных личностей в подворотнях, я нашел нужное место – захудалый бордель на окраине Маленькой Италии. Вывеска «Bella Vita» или «красивая жизнь» давно потускнела, буквы местами отвалились, оставив лишь «B_ _ l _ _ _ _ i _ a».

Внутри пахло потом, табаком и дешевыми духами. Полумрак, силуэты в прокуренном воздухе, приглушенные стоны за закрытыми дверьми.Заглянув в каждую из комнат и быстро отведя взгляд от увиденного там, я добрался до той, что была в самом конце коридора. Дверь была приоткрыта.

На кровати, окруженный двумя полуголыми женщинами, лежал Джорджи. Глаза мутные, улыбка блаженная. В руке сигарета с тем, о чем не пишут в современных мне книжках. Да, это был он. Вовремя я его вспомнил. Спасибо хотя бы на этом.

– Вставай, – я легко дернул напарника за плечо. Но благодаря грубой мужской силе, присущей телу Винни, получилось... грубо. – Нам пора!

Джорджи приоткрыл только один глаз и ухмыльнулся:

– Винни, ты чо, ревнуешь? У меня тут… э э э… деловой обед.

– Деловой обед закончился. Вставай.

Одна из женщин потянулась ко мне:

– Может, и тебе компанию составить, красавчик?

– Нет, спасибо, – Я оттолкнул ее руку, и снова немного не расчитал силу, похоже, она обиделась. – Джорджи, если ты сейчас же не встанешь, я тебя отсюда вынесу.

Напарник рассмеялся, но все же поднялся. Сам натянул брюки, накинул рубашку и оглянулся кругом, будто забыл о чем-то важном:

– Ладно, ладно. Только дай напоследок... – он потянулся к столику, где лежала бумажка с тем, о чем опять же не пишут.

Но я ударил его по руке:

– Хватит. Нам нужно дело сделать.

– Да ладно те! – Джорджи огрызнулся и облизнул собственные пальцы, как медведь, которого лишили еды, и осталось лишь сосать собственную лапу. – Ты седня какой-то... другой, Винни. Раньше был не такой!

– Раньше я был идиотом, – бросил я, направляясь к выходу.

Короткого эпизода общения с напарником вполне хватило, чтобы составить о нем впечатление. Сорок лет или около того – итальянцы часто выглядят старше своего биологического возраста. Вдобавок эти морщины вокруг глаз и проседь в темных волосах, он определенно старше меня, то есть Винсента Ла Руссо, лет на десять-двенадцать.

Невысокий, коренастый, с широкими плечами и толстыми запястьями. Лицо слегка одутловатое, с перебитым носом и шрамом над левой бровью. Глаза карие, бегающие, немного с хитрым прищуром.

Одежда – обычный костюм, рубашка в клетку, ничего такого, однако галстук завязан идеально и даже удивительно ровно для его нынешнего состояния.

Также и борода с усами аккуратно острижены. Все-таки он аккуратист и наверняка любит учить других жизни, несмотря на то, что сам подопустился и вряд ли метит в боссы мафии. Этакий Джулс из «Криминального чтива». Только не такой харизматичный и более потрепанный жизнью, да и не говорит тарантиновскими диалогами. Хотя...

– Ты чо какой серьезный, а, Винни? – Джорджи наводил последний лоск и выглядел теперь чуть ли не как банковский служащий среднего руководящего звена. Правда, грубые словечки все еще выдавали в нем уроженца итальянских окраин города. – У тя чо, баба появилась?

– Нет, – соврал я. Просто не знал, есть она у Винни или нет.

– А чо тогда? Раньше ты любил развлечься. А щас чо?.. – напарник сощурился с подозрением. – Подхватил от нее чо?

– Я в порядке.

– В порядке? Да тя будто подменили! Раньше ты бы уже лежал с нами в одной койке, а щас… – Джорджи устал и махнул рукой. – Ладно, поехали. Только сначала кофе. Без этого гадкого пойла я не человек.

Пока шли к такси, Джорджи постоянно что-то бормотал. Ну, Джулс Джулсом!

– Кофе, щас уже не варят того, старого кофе. Где тут ближайший бар? Хотя в это время все закрыто. Эй, Винни, ты хоть раз в жизни кофе сварил?

– Нет, – отмахнулся я.

– А я те чо говорю, ты изменился! Раньше хоть чо-то умел. Теперь… – он огляделся в поисках машины. – Ладно, забудем. Где такси?

Нью-йоркские желтые такси – отдельная тема. Но пока не до нее. Скажу только, что водитель, пожилой латиноамериканец с роскошными усами, как у мультяшного кота, почти сразу начал коситься на одного из своих пассажиров. А Джорджи не затыкался с самого начала поездки:

– Эй, ты, куда рулишь? Это не та дорога!

– Сеньор, я знаю короткий путь, – ответил таксист.

– Короткий путь? Да ты нас в Бруклин везешь!

– Сеньор, я...

– С...ка!

– Джорджи, успокойся, – я положил руку на плечо напарника. – Он знает дорогу.

– Знает? Да он нас ограбит!

– Не ограбит. – Я повернулся к водителю. – Простите его. У него был тяжелый день. Слишком много работы. И симпатичные секретарши впридачу.

Таксист, который до того, казалось, был готов выпрыгнуть посреди дороги и бежать куда глаза глядят, впервые улыбнулся:

– Понимаю. Сеньоры спешат. Я объеду пробки и доставлю вас до адреса быстрее других.

А Джорджи уставился на меня и впервые заткнулся. «Ты чо, теперь дипломат?» – казалось говорили его глаза. «Нет, просто хочу, чтобы мы доехали до места без лишних проблем», – также молча ответил ему я.

До самого конца поездки Джорджи молчал, а я получил возможность насладиться видами города.

***

Едва таксист унес от нас ноги, как Джорджи набросился на меня:

– Винни, ты чо, бл.., творишь? Ты ведешь себя так… странно.

– Нормально я себя веду.

– Нормально? Раньше ты бы первым в драку полез с этим ничтожеством, а теперь… – напарник подумал и снова устало махнул рукой. – Ладно, забудь. Пошли уже.

Подниматься решили по пожарной лестнице. Той, что опоясывает их дома со стороны улицы. Мол, будем менее заметны, чем если бы вошли выбивать долги с парадного крыльца.

Прозвучало это примерно так:

– Винни, дубина! Ты как всегда хотел все испоганить, – Джорджи оставался не слишком высокого мнения о своем напарнике. – Держись меня, и все будет...

А так – как в «Брате-2», где герой Бодрова поднимался вверх, приговаривая, что у него «огромная семья, и тропинка, и лесок, в поле каждый колосок».

– Чо ты там буровишь? – огрызнулся Джорджи.

– Ничего.

– Вот и помалкивай!

Мой немолодой напарник, которого в России назвали бы скуфом, громко пыхтел, поднимаясь по лестнице. Но менее разговорчивым все равно не стал:

– Винни, ты сущий дьявол! Мог бы и помедленнее. Куда припустил? А, чо молчишь?

– Ты сам сказал, чтобы я помалкивал.

– Я сказал? А ты уши-то развесил! – ну и так далее.

Вламываться в квартиру на двадцать каком-то этаже решили... через балкон соседей. В буквальном смысле зависнув между двумя хлипкими металлическими конструкциями на высоте нашего... двадцати-с чем-то-этажного дома.

Я молчу про то, что всю жизнь боялся змей, темноты и высоты. И еще массы других вещей. Так еще и пришлось делать вид, что меня ничего не страшит. Я же – Винсент, мать его, Руссо! Качок из Маленькой Италии, у которого вместо мозга пламенный мотор!

Короче, выражаясь языком итальянских бандитов, я чуть не обосрался! Вдобавок, еще и тело Винсента до конца не освоил и не откалибровал. Отчего его стокилограммовая туша едва не пополнила длинный список жителей Нью-Йорка, выпавших с верхних этажей их небоскребов.

Спас Джорджи. Неожиданно для своей не слишком грозной комплекции. Но он жестко схватил меня своими щупальцами и в какой-то момент даже удержал на весу. А потом вернул обратно, на нужный балкон.

Пожалуй, с ним можно иметь дело. Еще бы не болтал без умолку.

– Ты чо творишь, Ла Руссо?! – услышал я в очередной раз. У напарника начала заедать пластинка. – Совсем берега попутал?!

– Ага. – меня по-прежнему мутило, я старался не смотреть вниз, но одновременно делал вид, что ничего не боюсь.

– Ты выглядишь, как моя обоссавшаяся кошка!

– Возможно.

– Возможно? Где тот итальянский мачо, которого я когда-то знал?!

– Я мачо, а не акробат...

Джорджи фыркнул и отвернулся.

Но ненадолго. Только для того, чтобы достать из широких штанин увесистый браунинг и навертеть на него глушитель.

– Чо вылупился? Пушку доставай, – посоветовал напарник.

Ну а мне пришлось имитировать лицо полного идиота: мол, упс, пушку где-то забыл.

– Я сегодня налегке, – добавил я.

– Ты так шутишь, да? – Джорджи отвлекся от своего ствола и оглядел меня с головы до ног. Оружия при мне не было. – Ладно. Потом поговорим... – пообещал он сквозь зубы.

Мы резко ввалились в комнату Фортуны через открытое окно.

Но тут же застыли, как вкопанные.

Это что еще такое? В жилище букмекера – никакой не букмекер, а... дети. Куча неизвестных маленьких сопляков. А также кроватки, игрушки, запах молока и пеленок. Это что за детский сад, вообще???!!!

Джорджи нецензурно выругался. И вновь решил сделать меня крайним:

– Винни, ты чо, квартиру перепутал?!

– Я-то тут при чем? Я лез за тобой!

А дети проснулись и начали плакать. Точнее, истошно орать. После чего уже из соседних комнат послышался топот взрослых ног и громкие голоса женщин. Этого еще не хватало.

– Пошли отсюда, – предложил я.

Но Джорджи так на меня посмотрел, будто готов шмальнуть собственного напарника:

– Заткнись. Прорвемся. Пистолоцци не сдаются!

С этими словами он схватил меня за руку, своими тисками-щупальцами, и, с ноги открыв дверь из комнаты, потащил куда-то по коммунальному коридору. Да, это была нью-йоркская коммуналка. Точнее квартира, юридически наверняка оформленная на какого-нибудь бандита, но в которой снимали угол все кому ни лень. А также их многочисленные родственники.

Дети громко плачут, женщины орут. Но нам все нипочем.

– Пистолоцци не сдаются! – повторял Джорджи как заведенный. Как будто выбить две тысячи баксов с этого букмекера – для него вопрос жизни и смерти. Я же бежал следом. Что мне оставалось?

Стиснув зубы с одной стороны и изрыгая поток непереводимых ругательств с другой, мы добрались до нужной комнаты этой нью-йоркской коммуналки. Как обычно – самой последней в ряду. Чтобы все-все нас видели и вдоволь наорались.

Луиджи «Лу-Лу» Фортуна лежал в постели с любовницей. И когда Джорджи, почему-то посмотрев на меня с укоризной (я что ли раньше этим занимался?), выволок того в одних семейных трусах на ковер посередине комнаты, букмекер завопил:

– Что вы делаете?! Я ничего не знаю!

Тогда Джорджи приставил ствол к его затылку:

– Где деньги, Лу-Лу? Дон Пистолоцци ждет!

Фортуна всхлипнул:

– У меня нет денег! Я беден! Посмотрите вокруг...

Ага. Конечно. Впрочем, слова букмекера произвели неожиданно сильное впечатление на... его любовницу. Он буквально раскрыл ей глаза.

Женщина с голыми грудями схватилась руками за лицо и заревела в голос.

– Заткни ее, – рявкнул Джорджи.

Но я ограничился тем, что взял барышню под руку и быстро вывел из комнаты.

– Я же сказал... – напарник снова был чем-то недоволен.

На этот раз тем, что я не пристрелил случайную свидетельницу нашего позора, а всего лишь вывел ее в коридор? Пожалуй, я дам ему прозвище «Ворчун».

А Фортуна продолжал разыгрывать спектакль. Плача и жалуясь на низкие зарплаты букмекеров, обязательства перед женой и любовницей.

И все это происходило на фоне женских и детских криков за стеной.

– Где деньги, Лу-Лу? – повторял Джорджи, все ниже и ниже наклоняя его к бетонному полу и тыча пистолетом. – Хочешь, чтобы я все здесь разнес?!

– Нет! Нет денег! Но вы передавайте дону Пистолоцци, что я обязательно что-нибудь придумаю!

Ага. Придумает он. Думаю, в следующий момент мой более заряженный напарник отстрелит тебе голову. Нечем будет думать просто.

Но что-то надо было делать.

И я вспомнил знаменитые психологические сеансы Геннадия Ивановича Рябова. Кстати, давно уже к ним не обращался. Итальянская жизнь, знаете ли, затягивает.

А сейчас я решил сделать ход конем, то есть совершить неожиданный, смелый и хитрый поступок.

Я подошел ближе и склонился к нашей сегодняшней жертве. Еще недавно Фортуна кричал что-то об огромном почтении к нашему боссу, желал ему здоровья и долгих лет жизни. Ну а я решил продолжить тему:

– Да, с тобой трудно не согласиться, Фортуна. Здоровье нашего многоуважаемого дона Пистолоцци вызывает озабоченность у всех его многочисленных друзей. А напомни-ка мне, когда у дона день рождения?

Фортуна замер:

– День рождения?

– День рождения. Или ты глухой? И не слышишь с первого раза?

На меня странно смотрели оба: что Лу-Лу, что Джорджи.

– Мы же все понимаем, что долг в две тысячи долларов – это несерьезно. Такой долг легко можно даже простить, дорогому другу или просто хорошему человеку, – продолжал я, пока мой напарник задумчиво ковырялся пистолетом в затылке. Затылке букмекера. – Однако дон не любит, когда его дорогие друзья забывают о подарке. Даже если это всего-то две тысячи. Просто как-то неприятно что ли, когда кто-то вдруг забывает о его скромном личном празднике. Кто-то из хороших друзей, разумеется. А это уже неуважение...

Букмекер побледнел. Кровь резко отлила от лица, и он едва не упал в обморок. Но все же взял себя в руки:

– Я... я... сейчас найду!

Он умоляюще посмотрел на Джорджи. Тот позволил ему встать. После чего букмекер бросился к водопроводной трубе в углу комнаты и вытащил оттуда заначку. – Вот! Все, что есть!

Джорджи пересчитал и поднял глаза на букмекера:

– Одна тысяча девятьсот...

– Да нет же! – не помня себя от возбуждения, Фортуна в сердцах выдернул деньги из рук мафиози. Пересчитал сам. Чертыхаясь и едва не порвав на себе все волосы. Но потом приостанавился и завопил: – Вспомнил. Сейчас!

Он залез под диван и отсчитал еще несколько сотен. Пожалуй, под тысячу. Даже больше, чем величина долга.

Джорджи смотрел, то на него, то на меня. Кажется, он давно не был таким задумчивым и молчаливым.

А Фортуна все никак не мог успокоиться:

– Дон Пистолоцци – лучший! Передавайте ему самые лучшие поздравления от меня! И пожелания долгих лет жизни! И денег побольше...

Конечно, я не знал, какого числа был день рождения у моего босса, тем более, что в глаза его пока не видел! Однако смекнул, что рядовой букмекер также может не обладать соответствующей информацией. С моей стороны это был чистый блеф. Но миссия была выполнена. Проверка, если это была она, пройдена. И квартиру букмекера мы покидали уже не через балкон, а как все нормальные люди, на лифте. Ведь нас уже все видели!

– Что опять не так? – спросил я напарника, который продолжал на что-то дуться.

– Ты еще спрашиваешь? – Джорджи покачал головой, как родитель, беседующий с маленьким глупым ребенком.

– Именно так.

– Мы наделали столько шума, что завтра об этом будут говорить во всем Бронксе!

– Но деньги у нас. И даже больше, чем планировалось.

– Да, но... – Джорджи остановился. И внимательно посмотрел на меня.

– Что?!

– А ты не такой тупой, как я думал.

– Спасибо на добром слове!

– И даже совсем не тупой! – воскликнул он. – Пожалуй, дадим тебе новую кличку. Мозгоправ...

Я внутренне улыбнулся. Все-таки психолог – очень востребованная профессия, она догнала меня и здесь.

Заслышав вой полицейских сирен, мы буднично свернули в какой-то проулок. Дело было сделано.

Глава 5. Анджела

Винсент «Винни» Ла Руссо – или попросту Я! – сжимал трубку телефона так, что побелели костяшки пальцев. Джорджи стоял рядом, нервно постукивая ногой по полу телефонной кабинки. А в трубке звучал лишь голос Толстяка. Благодаря ему я выучил множество устойчивых выражений, как из итальянского, так и английского языков.

– Винни, ты совсем рехнулся?! – орал мой «капо» в этот раз совсем не бархатным баритоном. – Весь Бронкс гудит, будто там землетрясение стряслось! Дети плачут, женщины орут, соседи звонят в полицию! Ты что, решил устроить карнавал посреди недели?! – это было самое безобидное, что он сказал.

А я лишь слушал: как дурак, как идиот, как нашкодивший нью-йоркский школьник. И одновременно буравил глазами своего напарника. Ты-то где был? Почему я один должен отдуваться? Я на такое вообще не подписывался!

Джорджи в ответ сделал большие глаза и беззвучно прошептал:

– Он нас убьет.

– Я... – я попытался вставить хоть слово, но Толстяк не дал мне шанса.

– Молчать! – рявкнул он. – Ты – идиот, Винни! Я всегда это знал, но сегодня удостоверился в этом окончательно. Если я даже случайно увижу тебя где-то в ближайшие три недели, то закопаю лично! Понял?!

Я кивнул. Но собеседника на другом конце провода это не устроило.

– Ты понял меня?! – заорал он так, что трубка едва не обожгла мне руку.

Видя мое замешательство, напарник вдруг набрался храбрости и быстро прокричал Толстяку:

– Да, мистер Эспозито!

Но в этот момент наш капо, по-видимому, отвлекся. И даже не сообразил, что за меня ответил другой человек. Зато продолжил наседать на Ла Руссо:

– Деньги, которые вы взяли у Фортуны, пусть занесет мне Джорджи.

Я посмотрел на товарища волком. А он лишь развел руками, мол, слово боссов – закон.

– И еще одно, – голос Толстяка стал чуть тише, но от этого еще более угрожающим. – Твой личный долг, Винни. Пятьдесят тысяч. Помнишь?

Я снова хмыкнул что-то маловразумительное.

– Хорошо. Потому что если забудешь, я напомню. И тогда тебе будет не до детских садов и плачущих младенцев. Понял?

Все это время я собирал в голове пазл из знакомых мне английских и итальянских слов. И уже прикидывал, как выступлю с какой-никакой ответной речью. Но в ответ услышал лишь:

– Свободен.

После чего в трубке раздались гудки.

В отличие от меня, Толстяк не играл в мафиози. Он был им. И проверять, насколько его слова расходятся с делом, отчего-то не хотелось.

– Ну чо? – спросил Джорджи, когда я повесил трубку.

А я посмотрел на него так, что если он еще раз задаст какой-нибудь столь же глупый вопрос, я сам его закопаю. В конце концов, он все слышал и даже поучаствовал в диалоге.

– Мы в ж...пе, – констатировал Джорджи. – И на тебе еще долг висит.

Долг. Долг. Как они задрали меня с этим долгом.

– Слушай, а как так вышло, что я работаю на «семью» и при этом ей же должен? – спросил я.

Теперь уже Джорджи посмотрел на меня как на идиота. По-видимому, он знал что-то, чего не знал, а, вернее, не помнил я.

Отрывочные воспоминания Винсента не сильно помогали. Похоже, этот итальянский отморозок был в долгах как в шелках, и вычленить оттуда только один долг пока что не представлялось возможным.

Все же я решил немного спровоцировать собеседника:

– Ладно, я понимаю, долг в пятьдесят штук – для тебя... центы (читай – копейки), у самого куры не клюют, чтобы еще думать о «мелких неприятностях» у лучшего друга...

Джорджи это задело. Он сплюнул нам под ноги:

– За свои грехи каждый расплачивается сам! – Но потом добавил: – Последний раз спасаю...

Это означало, что девятьсот с чем-то «лишних» баксов, отжатых у Фортуны и заработанных на двоих, так и быть, пойдут сейчас мне. Вернее:

– Твоя получка в «семье» идет в счет долга, – пояснил он как маленькому. – Но ее не хватает. Надо больше вкалывать. Или найти бабло где-то на стороне.

– Где-то на стороне? – усмехнулся я. – Ты мне не банк ограбить предлагаешь?

– Дубина, – Джорджи вздохнул, недвусмысленно давая понять, как тяжело ему было работать со мной все эти месяцы, или годы, – такому дуболому, как ты, не доверят обнести даже крупный торговый центр. Ты еще даже не солдат семьи Пистолоцци! А так, соучастник.

Ну, ничего себе! Для меня это была новая информация. В будущем надо будет получше разобраться в мафиозной иерархии.

– Да иди ты! – напутствовал я вслух. – Тебя Толстяк заждался...

***

На следующий день я сидел за стойкой бара «У Тони», крутя в руках стакан с виски. Бар на 172-й Восточной был почти пустой. Раннее утро, работяги уже разошлись, а вечерняя публика еще не подтянулась. Только несколько итальяшек с похмелья дремали по углам, да бармен протирал стаканы, поглядывая на меня будто даже с сочувствием.

«Пятьдесят тысяч… три недели… пеняй на себя…» – прочитал я в его взгляде.

А, может, это фразы Толстяка продолжали звучать в моей голове, как заевшая старая пластинка.

Психолог Геннадий (внутри меня пока еще оставался он, хотя тело всецело принадлежало Винни) пытался осмыслить ситуацию как можно более хладнокровно. Как делал это сотни раз на консультациях с клиентами в Петербурге. Правда, здесь была не Петроградка, а Бронкс, и не красивый кабинет в доме с лепниной и двухсотлетней историей, а грязный бар в каком-то занюханном подвале. Ну и ставки тоже были выше – не семейное благополучие чужих ячеек общества, а моя собственная жизнь.

Как же меня угораздило оказаться в Бронксе? Зачем и почему я перестал быть Геннадием Ивановичем и стал Винсентом Ла Руссо? И что я сделал не так, раз очутился здесь?

Воспоминания итальянского дуболома начали всплывать хаотично, как фразы поддатого муженька, который клянется уставшей супруге, что вообще не брал в рот.

Вот я, пьяный, ломаю стол. Кажется, даже в этом самом баре.

Вот шепчусь с каким-то ушлым типом в рваном плаще. Его лицо размыто. Но он чем-то недоволен. Беседа заканчивается дракой и порчей мебели, как и в первый раз. Как говорится, сила есть – ума не надо.

Вот прячу пачку зеленых купюр под половицу в своей комнате. Ага! Но нет, потом их там уже нет. Я проверял.

Я делаю глоток «уиски». Вкус горький, как мои мысли. Но эта горечь реальна. Меня в самом деле укокошил неуравновешенный шизоид Ковалев, которого вообще не нужно было принимать в тот день. С самого начала было понятно, что он неадекватен, что находится в пограничном состоянии. Уж кто-то, а психолог Рябов с его-то стажем работы с непростыми клиентами, должен был правильно оценить риски.

А Винсент Ла Руссо? Этот не лучше. Задолжал собственной «семье». Уж не знаю, что конкретно он там натворил, но, судя по всему, успел «наломать немало дров». А я почему-то даже не удивлен. Винни не производит впечатления высокоинтеллектуального и разумного человека. Разве только с моей помощью удастся немного «прокачать персонажа».

Я закрыл глаза. Вспомнил утренний кофе, который когда-то пил по утрам на Петроградке. Я – психолог. Я умею анализировать чужие жизни. Теперь моя задача – понять и по возможности взять под контроль эту.

К стойке подошла официантка – молодая женщина с рыжими волосами, собранными в хвост и зелеными глазами болотного оттенка. Я услышал шаги и открыл уже свои глаза.

Анджела. Так было написано на табличке, закрепленной у нее на груди, для удобства общения с гостями заведения.

Сейчас спросит, нужна ли мне добавка. Пожалуй, я уже достаточно выпил. Лучше расплатиться и уйти. Я ощупал карманы в поисках мелочи.

Впрочем, Анджела ничего не спрашивает. Просто стоит и как-то странно на меня смотрит.

Анджела. Анджела? Мы знакомы? Ясное дело, что должны быть знакомы. Я ж тут не в первый раз, наверное.

Но вот она приподнимает руки и стоит подбоченясь, как будто стыдит меня. За что? Что я мог ей сделать? Одежда неброская – фартук, да серое шерстяное платье. Униформа, а не одежда. Строгая и «функциональная» прическа, чтобы волосы не мешались, колючий взгляд – мне знаком этот тип. Сейчас она перейдет в атаку.

– Что будешь заказывать, Винни? – спросила она тоном, каким дорожные полицейские просят предъявить права нарушителя ПДД. При этом глядя мне прямо в глаза, что не очень-то вежливо.

– Пожалуй, мне хватит, – хрипло ответил я.

А она забрала мой пустой стакан, но не ушла. Ее взгляд продолжил скользить по моему лицу и телу.

Что? Что же нас с тобой связывает, Анджела?

Воспоминания Винсента, как всегда, возникли неожиданно, как мигрень, как головная боль. Вот мы знакомимся на каком-то празднике. А потом уже сидим в церкви. Слава богу, не у алтаря. Кажется, до этого еще не дошло.

Рядом снует моя мать. Мать Винни, разумеется. Вероятно, это она устроила нашу встречу. Обычная история. Все матери одинаковы.

Любил ли ее Винсент? Любит ли Анджела Винсента?

Последнее, что я помню – как возвращаюсь домой с синяком под глазом. А официантка, стоящая сейчас передо мной, дает мне мощную оплеуху и со скандалом уходит из дома, хлопнув дверью...

Я вздохнул. Все же ковыряться в чужих отношениях мне намного привычнее, чем играть роль чужого бойфренда. Я даже не могу толком определить, в моем ли она вкусе. Как будто без меня меня женили. Ну, как Винсента, чья мать вряд ли даже его спрашивала, прежде чем знакомить с Анджелой. Либо «пристроила» дочь подруги, знакомую ему с детства.

– Я знаю тебя с пяти лет, – девушка подтвердила мои догадки. Ее голос дрожал. Как и пальцы на моем стакане. – Ты снова влип.

– Ничего страшного, – прохрипел я, стараясь сымитировать грубоватый тембр итальянского мафиозо. – Так. Мелкие неприятности.

Она нахмурилась:

– А ты стал другим.

– Что? – я попытался изобразить недоумение. – Я... как всегда.

– Нет, – она покачала головой. – Раньше ты бы просто рявкнул: «Отстань, баба!». А сейчас смотришь так... будто видишь меня впервые.

Прокол. Мелькнуло у меня в голове. Нужно спасать ситуацию.

– Говорю же, ничего страшного. Просто день был тяжелый.

– Тяжелый день? – она прищурилась. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Говорю же. Ничего страшного. Просто небольшая стычка.

– С кем?!

Эта просто так не слезет. Нужно дать ей пищи для ума. Хотя бы немного. По возможности, без подробностей.

– Да ни с кем, – я отвел взгляд. – Просто парни из соседнего района. Решили показать, кто тут главный.

– Расскажи мне все! – потребовала она.

Я хотел бы рассказать. Правда. Но как объяснить, что я – не совсем Винсент? Или даже совсем не он. Что в его теле живет совсем другой человек?

– Я разберусь, – сказал я вместо всего этого.

Не «заткнись, баба!», конечно. Но мой голос прозвучал уже тверже.

– Ну и разбирайся. Без меня! – Анджела резко развернулась и пошла прочь.

Я посмотрел ей вслед. К проблемам с долгами, гиперопекающей матерью и отцом-алкоголиком добавилась тревожная возлюбленная. Покой мне только снился.

А за моей спиной раздалось покашливание. Я обернулся. Напротив стоял какой-то лысый мужик, с широкой улыбкой, обнажившей золотые зубы почти во весь рот.

Воспоминания, ау? Будут подсказки? Связь со «спутником» временно потеряна.

– Слыхал, Винни, у тебя проблемы, – произнес незнакомец без предисловий. – Рэй не шутит.

– Знаю, – я попытался выглядеть максимально уверенно. И повторил ему то же, что сказал недавно Анджеле. – Я разберусь.

Лысый усмехнулся:

– Раньше ты не разбирался. Ты буянил и лез на рожон. А сейчас: «разберусь». Что-то новенькое, Винни.

Я промолчал, сканируя неизвестного. Не проявляет явной агрессии. Очевидно, давно знает Винсента Ла Руссо. Но кто меня тут не знает?!

– Ты что-то хотел? – спросил я.

– Это ты что-то хотел! – заорал собеседник и тут же себя выдал: – Раз пришел в мой бар и дождался, пока я подниму свою задницу с теплого мягкого дивана.

Понятно. Бар «У Тони». Возможно, это Тони. Но сам ничего говорить не буду. Мало ли что. Пусть говорит лысый с золотыми зубами. Если хочет.

– Я уже хотел уходить, – процедил я. – Виски был вкусным.

– То еще пойло! – заржал Тони. – Но я не об этом.

Он вдруг запрыгнул на край стойки и уселся на ней прямо передо мной. Причем, сделал это с такой легкостью, будто ребенок съехал в подъезде по перилам.

– Толстяк на тебя зол. Долг висит. Из пятидесяти тысяч осталось вернуть сорок девять с половиной... Пол-штуки баксов ты заработал на Фортуне, – сообщил ловкач.

Неплохо. Они тут все главным образом счетоводы, я посмотрю.

– И?

– У меня есть предложение, – от громкого смеха Тони перешел на доверительный шепот. – Есть дело. Небольшое, но прибыльное. Если справишься – получишь девять штук. Сразу.

– Девять тысяч? Это же...

– Считай, двадцать процентов долга.

Сорок девять с копейками минус девять – останется примерно сорок тысяч долларов. Мысленно подсчитал я и решил немного поторговаться:

– Десять тысяч.

Собеседник вздохнул:

– Ладно.

– А что за дело? – спросил я.

– Нужно убедить одного человечка продать склад. Он упирается. Но ты… – Тони окинул меня взглядом, – можешь убедить его.

Интересно, что он имеет в виду под «убедить»? Отрезать владельцу склада несколько пальцев, как вероятно поступал раньше костолом Винни Ла Руссо? Или заболтать и перехитрить, как делают более адекватные люди.

– А что за склад? Сколько он стоит? Нужны подробности.

– Старый склад на окраине Бронкса. Ничего особенного, но там можно устроить склад оружия. Или наркотиков. Или краденого. Купишь его за сорок штук. Твои десять сверху. Итого с меня пятьдесят.

Я внутренне содрогнулся. Прямо то, о чем я мечтал. Получить грязные деньги и купить на них склад с оружием, запрещенными веществами или ворованными вещами.

– Отличный план.

– А ты думал, я дам тебе денег просто так? – подмигнул Тони. – Нет, Винни, сначала ты отожмешь склад у этой ирландской крысы. У Хромого Джека.

Еще и ирландцев приплели. Хромых.

– Ну что? – Тони протянул руку. – По рукам?

Нет. Это было бы слишком просто. В поведении лысого я прочитал определенную долю недостаточного уважения что ли. Наверное, он разговаривал с прежним Винсентом, безмозглым отморозком, выполнявшим грязную работу в банде Пистолоцци. В лучшем случае, он обращался с ним как с большим ребенком.

Но я уже был не таким. И почувствовав силу, решил пойти в наступление. Притом, что моим оружием сейчас был только... блеф.

– На ирландцев мы не договаривались.

– Чего? – опешил золотозубый и перестал улыбаться.

– Говорю, на ирландцев мы не договаривались, – повторил я.

– И чего ты хочешь? – собеседник посмотрел на меня с тревогой.

– На ирландцев... особая такса.

– Сколько? – недовольно пробурчал он.

– Пятнадцать. Красивое число.

А ведь я не такой простак, каким мог показаться в начале!

– Гмм... Ну будь по-твоему, – в словах собеседника читалось удивление, граничащее с... уважением к прежнему дуболому, который едва умел считать. – Но только... четырнадцать с половиной. Несколько сотен ты уже заработал на букмекере.

– Можно было бы еще поговорить. Да времени нет. По рукам.

– По рукам.

Завизировав сделку рукопожатием, владелец бара осклабился всеми своими вставными зубами. И отсчитал необходимую сумму: как для покупки склада, так и для последующего личного пользования.

В Америке я был недолго. Но уже успел выяснить, что все купюры банка США – в 1, 2, 5, 10, 20, 50 и 100 долларов – имеют одинаковый размер и массу. 6,14 на 2,61 дюйма по длине и высоте, и вес каждой бумажки ровно 1 грамм. Значит, пачка из 100 банкнот (10 тысяч долларов) – 100 граммов, не считая резинки, которой ее перевязали. Ну а 50 тысяч долларов – это полкило полезной массы!

Я держал в руках ровно столько, сколько должен был вернуть «семье» в счет долга. Совпадение?

Или очередная проверка? Как было с Фортуной.

Как-то слишком вовремя Тони подсуетился. И что я о нем знал вообще?

Тони был бывшим уголовником, отсидевшим десять лет за вооруженное ограбление. А потом ушел на покой, превратившись в менеджера средней руки в сфере общественного питания. Но, видно, еще не до конца отошел от прежней жизни, промышляя чем-то по старой памяти.

Соответствующее досье мне, наконец, подкинула память Винни. Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

***

На следующий день я стоял перед дверями склада на окраине Бронкса. Без Джорджи, который снова загулял с какой-то девицей невысокой социальной ответственности. Я же проходил боевое крещение – впервые – в одиночку.

На мне был костюм Винсента – слишком свободный для моего прежнего роста и комплекции, но даже стильный по меркам 70х. В кармане – пригоршня долларов и пистолет, который я надеялся не использовать. Винни был не силен в умственной деятельности, но умел размахивать кулаками и нравился бабам. А мне приходилось соответствовать.

Хозяин склада, седой и... хромой ирландец, открыл дверь с недоверчивым взглядом.

– Ты от Тони? – спросил Джек с порога. – Я уже сказал: не продам.

А я улыбнулся. Но не ухмылкой громилы, а той улыбкой, которой успокаивал истеричных супругов в кабинете психологической поддержки.

– Джеки, я здесь не угрожать. Я здесь… поговорить.

Я сделал паузу, позволив собеседнику рассмотреть мое лицо со шрамами, подбитой где-то губой и еще не до конца зажившим синяком под глазом, а также мускулатуру, просматриваемую даже под одеждой.

– Вы знаете, что бывает, когда люди отказываются от предложения «семьи»? – продолжил я мягко. – Но вы также знаете, что умные люди всегда смогут договориться. И мы с вами, надеюсь, также сможем прийти к разумному решению, устраивающему обе стороны.

Хромой Джек нахмурился:

– Это к какому?

– Боюсь, для того, чтобы его озвучить, мне придется войти внутрь.

Ирландец без особой радости впустил меня на склад. И мы заперлись в комнате, где обычно сидел сторож. Последний теперь нервно ходил снаружи, как бедный родственник, ожидающий, когда его, наконец, пустят на порог.

– Ты продаешь склад за... тридцать тысяч долларов. Это на десять тысяч меньше, чем предлагал Тони. Потому что первое предложение истекло. А третье... будет еще меньше. У нас, знаешь ли, такой аукцион, только наоборот. Каждая ставка меньше предыдущей.

Джек посмотрел на меня как на умалишенного. Он же говорил: не продаю...

Но я следовал собственной логике:

– Зато деньги ты получаешь сегодня. Вот прямо сейчас. Наличными. – Я достал увесистую пачку и, методично муслякая пальцы, отсчитал нужную сумму, остальное положив обратно в карман. – Вместо походов в банк и к нотариусу. Вместо заполнения кучи бумажек. Тридцать на руки. – Эту сумму я держал сейчас в своих руках.

Собеседник снова посмотрел на меня как на городского сумасшедшего, который недавно сбежал из психиатрической лечебницы. Потом на сторожа, который пытался разглядеть, что происходит внутри его комнаты, через мутное стекло запертой двери. И, подумав, медленно произнес:

– Мне не нравится твое предложение. Если нет другого, уходи.

– Есть, – неожиданно предложил я. – Но мне понадобится твоя помощь.

– Говори.

План был шатким. Но достаточно смелым. Ирландец ничего не продает Тони, оставаясь владельцем склада, во всяком случае на бумаге. Но отводит часть огромного ангара – я уже успел его бегло осмотреть и сделать вывод, что места тут немеряно – под те операции, какие имел в виду Тони. Сделка только на честном слове и рукопожатии. Но не со мной, а с Тони. А за то, что я уболтаю «грозного Тони» на это, Хромой Джек доплачивает мне пять тысяч.

Ирландец еще долго изучал меня бегающим взглядом. Сторож снаружи уже был близок к тому, чтобы вломиться внутрь.

– Выбор за вами. Возможно, вы не дорожите ни деньгами, ни складом, и просто ждете, когда сюда придут солдаты Пистолоцци... – начал я.

А моим последним аргументом стали слова из одного из любимых фильмов моего детства:

– Я сделал вам предложение, от которого...

– Я согласен! – перебил ирландец.

Вскоре я уже шел по нью-йорским улочкам по прежнему направлению – к бару «У Тони». Все складывалось, как нельзя удачно. Помимо четырнадцати тысяч, уже полученных от Тони я мог расчитывать еще на пять тысяч от бедолаги ирландца, приданных мне «за беспокойство». А возвращая владельцу бара деньги, которые не понадобились для покупки склада, возможно я мог претендовать и на некоторую премию за «проявленную смекалку». Скажем, на тысячу баксов, которые изначально «зажал» Тони.

Во всей этой круговерти долларов меня смущало лишь одного маленькое обстоятельство.

Совесть...

Ведь я использую знания психолога, по сути врача, пусть он и не дает клятву Гиппократа, для того, чтобы выжать из другого человека деньги. Обмануть. Перехитрить. Нае...ать.

Мне вдруг припомнилось лицо матери. Как она учила меня в детстве здороваться с соседями, помогать незнакомым бабушкам, вести себя хорошо. А потом припомнилось и лицо матери Винсента – тоже, скорее всего, доброй и хорошей женщины. Я увидел ее молитвы, ее страх перед мужем и тревогу за отморозка-сына. Вспомнил и Анджелу, которая сказала, что я стал какой-то не такой.

А какой?

Если выживу в этом аду, я должен сделать чтото большее, чем просто отжать склад и вернуть долг своему дону. Я должен изменить правила игры.

Глава 6. Расчет

Бар «У Тони» в три часа дня выглядел как человек, который проснулся, но еще не решил, стоит ли жить дальше. Половина стульев перевернута на столы, то ли уборка, то ли траур по вчерашнему вечеру. За стойкой копошился незнакомый бармен, замещавший того, предыдущего, который, видимо, тоже кому-то задолжал и теперь протирал стаканы в каком-нибудь другом измерении.

Тони сидел в своем углу, за столиком у стены, и ел спагетти. Золотые зубы при каждом жевательном движении поблескивали, как маленькие маяки, предупреждающие неосторожных моряков о рифах. Передо мной стояла деликатная задача: вернуть человеку деньги и объяснить, почему я их не потратил.

В мире, где я вырос, это называлось «нестандартная обратная связь клиенту». В мире, где я теперь жил, это могло называться «последняя ошибка».

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения. Достал из внутреннего кармана куртки увесистый конверт и положил на стол. Рядом с тарелкой спагетти.

Тони перестал жевать и уставился на конверт, потом на меня, потом снова на конверт.

– Это что? – спросил он с набитым ртом.

– Деньги, – ответил я. – Те, что ты дал на покупку склада. Минус аренда за первый месяц.

– Минус что?..

– Аренда, – повторил я. – Склад не продается. Хромой Джек не продал и не продаст. Но он сдает часть ангара. На твоих условиях. Рукопожатие и честное слово.

Только не со мной, а с тобой лично.

Тони медленно положил вилку. Вытер рот салфеткой. Откинулся на стуле и посмотрел на меня так, как кот смотрит на мышь, которая вместо того, чтобы бежать, начинает читать лекцию по биоэтике.

– Ты что несешь, Ла Руссо?

– Несу тебе деньги обратно. Тридцать девять с чем-то тысяч. Можешь пересчитать.

– Я задал тебе купить склад. Ку-пить. Два слога. Даже ты должен был запомнить.

– Зачем покупать, если можно арендовать?

Лицо Тони начало наливаться краской, которая по шкале итальянского темперамента располагалась где-то между «недоволен» и «сейчас кого-нибудь убью».

Золотые зубы сверкнули, но на этот раз без улыбки.

– Потому что, – Тони понизил голос и наклонился вперед, – арендатора можно выкинуть. Арендатор никто. А хозяин это хозяин. Разница, Винни, как между мужем и любовником.

– Любовника не делят при разводе, – заметил я.

Тони замолчал. Открыл рот, закрыл рот. Я видел, как за золотой оградой его зубов перемалывается не пища, а мои слова. Медленно. С хрустом.

– Объясни, – потребовал он наконец.

– Если ты покупаешь склад за сорок тысяч наличными, без документов, без нотариуса, то по закону он все равно не твой. Бумаги остаются на имя Джека. Если завтра полиция, или ФБР, или кто угодно заинтересуется складом, нитка ведет к ирландцу, не к тебе. Ты вложил сорок штук и получил ноль гарантий.

Тони нахмурился. Я продолжил:

– При аренде ты не вложил ничего. Точнее, вложил тысячу в месяц, копейки по твоим меркам. Пользуешься складом на тех же условиях. Хранишь что хочешь. Но если что-то пойдет не так, ты тут ни при чем. Ирландец владеет складом, ирландец отвечает. А ты просто проходил мимо.

Тони долго молчал. Забрал конверт, не пересчитывая. Сунул за пазуху. Потом снова взялся за вилку и накрутил спагетти с такой яростью, будто те были лично виноваты в усложнении его бизнес-модели.

– Допустим, – процедил он сквозь пасту, – допустим, в твоих словах есть смысл. Хотя мне это до сих пор не нравится.

– Тебе не нравится, что я сэкономил тебе тридцать девять тысяч?

– Мне не нравится, что ты стал слишком умный! – Тони ткнул вилкой в мою сторону. С зубцов свисала макаронина, и все это выглядело бы комично, если бы не глаза собеседника, в них не было ни капли юмора. – Раньше ты был тупой, но надежный. Как молоток. Дал задание, стукнул. А теперь ты стал как… как…

– Отвертка? – предположил я.

– Как адвокат, – Тони выплюнул это слово так, будто оно было хуже ругательства. – А я не люблю адвокатов, Винни. Запомни.

Я промолчал. Молчание – великая штука. Иногда оно стоит дороже самой блестящей реплики. Эту истину я усвоил еще на Петроградской стороне, когда работал с парой, где муж зарабатывал втрое больше жены и не упускал случая об этом напомнить. Лучшей моей терапевтической интервенцией за весь курс было тридцатисекундное молчание после очередной его тирады. Жена тогда расплакалась, муж испугался, и процесс пошел.

Тони доел спагетти. Вытер рот. Достал из кармана пачку купюр, отсчитал, бросил на стол.

– Четырнадцать, – сказал он. – Как договаривались.

Я посмотрел на стопку.

– А премия за смекалку? – спросил я ровным голосом. – Ты же сам говорил: если проявлю находчивость…

– Я говорил? – Тони выпучил глаза. – Я такого не говорил!

– Говорил. Не этими словами, но смысл был именно такой.

– Винни, ты обнаглел.

– Я сэкономил тебе тридцать девять тысяч и решил проблему со складом без единого выстрела, без полиции и без «скорой». Без трупов. Без шума. Хромой Джек доволен, ты доволен, Пистолоцци получили доступ к складу. Все счастливы, кроме меня. Потому что мне еще сорок девять тысяч возвращать.

Тони смотрел на меня. Золотые зубы не блестели, он сжал рот так плотно, что даже свет не проникал.

– Тысячу, – наконец выдавил он. – Сверху. И это последний раз, когда ты торгуешься со мной, Ла Руссо. Я тебе не блошиный рынок.

Он швырнул на стол еще несколько купюр и встал, вытирая руки о штаны.

– И еще, – Тони повернулся ко мне уже от двери. – Если Джек кинет меня с этой арендой, я кину тебя. С крыши. Ясно?

– Яснее некуда, – согласился я.

Тони ушел. Бармен тут же начал судорожно протирать стойку, делая вид, что не слышал ни слова. Обычная реакция обычного человека в необычных обстоятельствах. Защитный механизм. Диссоциация. Я бы написал об этом статью, если бы все еще был психологом и если бы статьи печатались не на пишущих машинках.

Я собрал деньги со стола. Пятнадцать тысяч. Четырнадцать от Тони плюс тысяча премии. Плюс пять тысяч, обещанных Хромым Джеком. Итого двадцать.

Из этих двадцати мне нужно отдать Толстяку максимум, чтобы скостить долг. Но и на жизнь нужно что-то оставить. Жизнь в Нью-Йорке семьдесят восьмого года стоила дешевле, чем в Петербурге двадцать шестого, но все равно дороже, чем мне хотелось бы.

Подведем итоги. Из начальных пятидесяти тысяч долга я вернул почти тысячу за Фортуну. Осталось сорок девять. Если отдам Толстяку пятнадцать прямо сейчас, останется тридцать четыре. Если Джек не подведет с пятеркой, то двадцать девять. Плюс-минус.

Прогресс? Безусловно. Было пятьдесят, стало двадцать девять. Почти половина. За неделю.

Но мне от этих цифр легче не становилось. Потому что вторая половина всегда тяжелее первой. Это как диета: первые пять килограммов уходят сами, а последние пять как будто приклеены к тебе суперклеем и молитвами бабушки, которая считает, что ты и так слишком худой.

Я сунул деньги в карман, допил остывший кофе и вышел на улицу.

Найти Хромого Джека оказалось несложно. Гораздо сложнее оказалось найти его деньги.

***

Ирландец сидел в своей каморке на складе, в той самой комнатке сторожа, где мы заключали сделку. На столе перед ним стояла бутылка дешевого виски, наполовину пустая, и пепельница, полная до краев. Джек курил, подперев подбородок ладонью, и выглядел так, будто его только что уволили с должности, на которую он никогда не нанимался.

– Винни, – он поднял глаза и тут же отвел. Плохой знак. В психологии это называется «избегающий контакт». Человек, который собирается выполнить обещание, смотрит прямо. Человек, который собирается его нарушить, ищет глазами что угодно, стену, потолок, мушку на стекле, лишь бы не встречаться взглядом с тем, кому должен.

– Джеки, – я сел напротив. – Как дела?

– Дела… – он затянулся. Выдохнул. – Дела так себе, Винни. Я тут подумал…

Вот оно. «Я тут подумал». Универсальная преамбула к плохим новостям. В моей практике после этих слов обычно следовало: «…и решил, что мне нужна пауза в отношениях» или «…и понял, что двадцать лет брака были ошибкой». Здесь, подозреваю, последует нечто в духе «…и решил, что пять тысяч это слишком много за мою собственную благодарность».

– Сейчас у меня нет всей суммы, – Джек виновато развел руками. – Через неделю. Максимум десять дней. У меня контракт на хранение с одними ребятами из Квинса. Как только они заплатят…

Я слушал и наблюдал. Профессиональная привычка, от которой невозможно избавиться, как от акцента или мании грызть ручку на совещаниях. Руки Джека лежали на столе ладонями вниз, закрытая поза, защита. Пальцы подрагивали.

Голос чуть выше обычного, повышенная тревожность. Зрачки расширены, хотя в комнате достаточно светло, работает адреналин.

Ирландец боялся. Не меня конкретно, а ситуации в целом. Он привык к понятному миру, где итальянцы приходят, бьют по морде, забирают деньги и уходят. А тут пришел итальянец, который разговаривает вежливо и предлагает взаимовыгодные схемы. Это пугало Джека больше, чем кулаки. Потому что кулаки понятны, а ум нет.

Передо мной стоял выбор. Три варианта, как на экзамене по клинической психологии.

Вариант «А»: применить силу. Схватить ирландца за шиворот, тряхнуть, пригрозить. Тело Винсента было к этому готово, руки уже начали сжиматься сами собой, рефлекторно, как у собаки Павлова при звонке.

Но это был путь прежнего Винни. Тупой, прямолинейный, эффективный в моменте и катастрофический в перспективе. Сегодня ты бьешь человека, завтра он бежит к своим ирландским друзьям, те бегут к своим, и через неделю у тебя не сделка, а война.

Вариант «Б»: отпустить. Сказать «ладно, Джеки, через неделю так через неделю», пожать руку и уйти. Благородно. Интеллигентно.

И смертельно опасно. Потому что в этом мире доброта – синоним слабости. Если Джек решит, что Винни Ла Руссо стал мягким, он не заплатит ни через неделю, ни через год, ни через жизнь. И расскажет об этом всем своим знакомым.

Оставался вариант «В». Мой любимый. Тот, которого не было в учебнике.

– Джеки, – сказал я спокойно, – я тебя понимаю. Правда. Деньги штука капризная, сегодня есть, завтра нет. Я и сам не раз оказывался в такой ситуации.

Ирландец поднял на меня глаза. Удивленные. Он ждал другого.

– Но тут такое дело, – продолжил я, не повышая голоса. – Эти пять тысяч... они не совсем мне. Они, как бы это сказать… они идут в счет моего долга. А у меня долг перед «семьей». Ты понимаешь, какой семьей.

Пауза. Я дал ей повиснуть, как тяжелому занавесу. Джек понял. Я видел, что понял, по тому, как побелели его пальцы, вцепившиеся в край стола.

– Ты же умный человек, Джеки. Ты же понимаешь, что одно дело задолжать Винни Ла Руссо. Винни – парень простой, Винни подождет. Но когда Винни передает эти деньги дальше по цепочке, и цепочка обрывается… – я развел руками, – это уже не моя проблема. Это проблема того, кто оборвал цепочку.

Я не угрожал. Ни одного грубого слова. Ни одного намека на насилие. Чистая логика, упакованная в мягкий тон дружеской беседы. Так я разговаривал с клиентами, которые приходили ко мне с жалобами на партнера, а уходили с пониманием, что проблема в них самих. Только здесь вместо «ваш муж вас любит, просто не умеет это показать» звучало «семья Пистолоцци тебя не тронет, если ты не дашь повода».

Хромой Джек сидел, вцепившись в край стола, и переваривал услышанное. Я чуть ли не явно видел, как работает его мозг, медленно, основательно, по-ирландски. Итальянцы думают быстро, но поверхностно. Ирландцы медленно, но глубоко.

По крайней мере, так мне казалось после нескольких недель жизни среди тех и других.

– Ты хочешь сказать, – Джек облизнул пересохшие губы, – что если я не заплачу тебе… то это узнают… они?

– Я ничего не хочу сказать, – я поднял ладони в примирительном жесте. – Я просто объясняю, как устроен мир. Деньги текут вверх по лестнице, Джеки. И если на одной из ступенек образуется дыра, тот, кто стоит наверху, смотрит вниз и спрашивает: кто виноват? И ответ ему обычно не нравится.

Молчание. Сторож за мутным стеклом двери уже не просто нервничал, он, кажется, начал молиться. Или ругаться. На таком расстоянии разница между молитвой и бранью чисто косметическая.

– Подожди тут, – Джек тяжело поднялся, опираясь на палку.

Хромота у него была настоящая, не прозвище ради красного словца. Левая нога сгибалась в колене под неправильным углом, след то ли автомобильной аварии, то ли неудачной встречи с кем-то, кому он тоже вовремя не заплатил.