Читать книгу: «Стояние на Угре»

Иоанн III принадлежит к числу весьма немногих государей, избираемых провидением решить надолго судьбу народов: он есть герой не только российской, но и всемирной истории.

Н. М. Карамзин.

История государства Российского

Двери раскрылись, и боярин возгласил:

– Иоанн, Божией милостью великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и иных! Послы ордынского царя Ахмата!

Великий князь Иван III Васильевич лишь слегка приподнял руку от подлокотника своего трона и жестом разрешил впустить послов. Он даже не поднялся, само лицо его не выразило ничего, что говорило бы о почтении или хотя бы интересе к тем, кто сейчас войдёт в его палаты.

В парче и блеске шелков вошли ханские послы. Вошли без поклона. Они – глаза, уста и уши великого хана, пришли объявить его волю! Они явили князю милость уже тем, что приехали сюда, снизошли до него. Это он должен был приехать в Орду и стоять на коленях, смиренно ожидая своей участи, потому что он – раб.

Но кем возомнил себя этот раб! – Послы видели прекрасные росписи княжеских палат: богато устроил князь свой Кремль, сколько вкуса и изящества во всём этом великолепии, созданном, без сомнения, европейскими мастерами; и всё это – на деньги их великого хана?!

Уже въезжая в Кремль, послы обратили внимание (нельзя было не обратить внимания!) на эту роскошь изменившейся Москвы: Грановитая палата, Успенский собор; сам двор Московского Кремля восхищал и заставлял уважать того, кому это всё принадлежало. И он, кому всё это принадлежало, спокойно сидел на своём троне и смотрел на послов совсем не так, как должен смотреть раб. Увидели послы этот взгляд, и внезапный невольный страх охватил их: они почувствовали себя волками, вместо овчарни попавшими на псарню.

Да – и Кремль, и соборы, и палаты, и пушки, и армия – всё было построено и создано на «ханские деньги». Великий князь Иван III Васильевич перестал платить Орде. Не ему, собирателю земли Русской, бояться и кормить издыхающего волка.

Это был вызов. Решение далось не сразу. Жива была память о его славном деде, Дмитрии Ивановиче Донском, осмелившемся не заплатить Токтамышу; сто лет минуло, но помнила Русь, что последовало за этим – Токтамыш сжёг Москву.

Но признали Москву своей владычицей Тверь и Рязань, Ярославль и Ростов, Псков и Вятка; и Новгород, шесть веков свободный и независимый Новгород склонил гордую голову – назвал Московского князя своим государем.

Затихла и степь. Крымский хан Менгли- Гирей теперь друг и союзник Москвы, и брат¹ великому князю Ивану. Всё, что к югу от Калуги и до Путивля, – всё южное Поочье присоединено к Руси благодаря этому союзу.

Остались Литва и Орда – вечные непримиримые противники Руси. Запад и Восток подобно тискам сжимали Русь, и много сил требовалось не дать им сомкнуться и раздавить Москву.

И вот он – новый царь, возмечтавший вернуть Батыевы времена. Он прислал своих послов, он ждёт покорности и смирения…

– Твой царь и повелитель, великий хан Большой Орды Ахмат, вручает тебе басму² и требует положенной дани, – чуть сдерживая дрожь в голосе, величественно произнёс посол и передал стоявшему возле боярину деревянную доску с изображением хана. Боярин с почтением поднёс басму великому князю.

Иван III Васильевич поднялся. Он был высок и строен. Не сразу он взял доску с портретом, какое-то время он пристально смотрел в лицо посла. Посол не выдержал, отвёл взгляд. Чуть заметная улыбка презрения тронула лицо великого князя. Он взял у боярина басму.

– Значит, мой царь и мой повелитель требует, – сказал он, разглядывая теперь портрет хана. – Так вот мой ответ, – и князь, с размаха бросив басму на пол, с силой втоптал её каблуком в пол, и ещё раз, и ещё. – Этих двух – убить! – перст великого князя указал на послов, что стояли по обе руки от говорившего. Бояре, выхватив сабли, залили кровью камни царской палаты. – Спеши объявить царю виденное тобою, – сказал великий князь оставшемуся в живых, кого крепко держали боярские руки, и безумен был взгляд его чёрных татарских глаз. – Что сделалось с его басмою и послами, то будет и с ним, если он не оставит меня в покое! – так сказал великий князь и сделал жест, чтобы убрали эту погань из его палат, и бояре выволокли посла вон.

***

Труден был этот последний шаг, и долог был к нему путь. Но другого пути у Руси не было. Более двухсот лет деды и прадеды великого князя Московского терпели унижения от сыроядцев; платили непомерную дань и унизительный выход. Ездили в Орду, как перед Богом стояли перед погаными на коленях, проходили сквозь огонь, поклонялись кусту³, пили кобылье молоко. Встречали ханских послов, унижено возложив плётки на гордые княжеские шеи. И многому пришлось научиться, многое познать, чтобы настал этот день, когда растоптана была царская басма!

Двести лет Русь изучала нравы Орды, её устройство и законы. Не сразу пришло понимание, что противостоять Орде можно лишь переняв её образ, правила, её порядок.

Никто в мире не был так дисциплинирован и организован, как Орда.

И это первое, чему научилась у Орды Русь. Русские бояре, прежде закованные в доспехи подобно европейским рыцарям, сняли тяжёлые латы и надели стёганые татарские тегиляи⁴, сели в высокие сёдла⁵ и вместо тяжёлых копий и прямых мечей взяли луки и кривые сабли. Самим видом русский всадник теперь походил на ордынца. А русские войска стали такими же по структуре, как татарские. Появилась ямская почта, неведомая Европе. Вся Русь переплелась ямскими станциями – ямами⁶, и каждый приказ теперь доходил вовремя и по назначению.

Появилась пехота с «огненным боем», пушки и самое главное – дисциплина. За провинность – будь ты хоть самый знатный боярин – пороли плетьми. И в страшном сне благородному европейскому дворянину не привиделось бы, что его – графа или маркиза – могли выпороть, как последнего мужика; русского боярина – могли, и пороли. Словом, всё, что делало ордынское войско сильнейшим в мире, русские переняли. Пришло время показать на деле, что ученик превзошёл своего учителя.

Яростью вскипел Ахмат, когда услышал слова русского князя.

– Так поступает раб наш, князь Московский! Он забыл, что сделал с Москвой Токтамыш! Я напомню ему! Собирать войско! – так воскликнул Ахмат. И не осталось в Орде ни единого воина – всех собрал он под свои поганые знамёна, и двинулась Орда на Русь.

***

– Ахмат вышел в степь с войском невиданным, – сообщил с поклоном боярин великому князю. – И навстречу идёт ему Казимир Литовский.

– Письмо моему брату, Менгли-Гирею, доставлено? – спросил великий князь.

– Да, великий князь, – отвечал боярин, – и ответ есть. – И боярин передал князю письмо от крымского хана.

– Ну что ж, – Иван III Васильевич поднялся с трона, – позови сына моего. Буду ждать его в трапезной⁷. Время трапезничать.

Бояре, склонившись, с почтением расступились перед государем.

Ещё до прихода ханских послов и топтания басмы великий князь Московский знал, что последует за его шагом. И отправил своему союзнику, крымскому хану, которого он по принятому этикету называл братом, послание, в котором просил Менгли-Гирея о помощи – не дать литовцам и ордынцам соединиться.

Крымский хан ответил своему брату согласием. И тысячи крымцев ворвались в южные земли княжества Литовского, сжигая посады⁸ и грабя города, а жителей убивая или уводя в полон. И умылось кровью литовское Подолье. От Днестра до Южного Буга стояли стон и плач. Не до Руси стало великому князю литовскому и королю польскому Казимиру IV. Подобно своему отцу Ягайло Ольгердовичу, заключившему союз против Москвы с Мамаем, но устрашившемуся и не посмевшему выйти против русских на поле Куликово, не вышел против Москвы и сын его. Не допустил Господь союза между еретиками и погаными, сохранил Церковь Свою. В благодарственных молитвах провёл день великий князь Московский, когда донесли ему весть, что отвёл Господь угрозу со стороны княжества Литовского.

***

А русское войско во главе с сыном великого князя Иваном Молодым и братом Андреем Меньшим уже стояло на левом берегу Оки возле Серпухова, пустив разъезды от Коломны до Калуги. Здесь, как к себе домой, через Сенькин брод ходили в Москву ордынцы. Сюда пришёл со своим войском и царь Ахмат.

Но не смогли его татары даже ступить на русский берег. До того слажено и умело держали перелазы московские пищальники⁹ и пушкари. Не пришлось русским ратникам обагрить свои сабли татарской кровью – пули и ядра не пустили татар. Неделю шли бои за броды. Отступил Ахмат в бессильной злобе – не перейти ему Оки.

Одно оставалось ордынскому царю – идти навстречу своему союзнику Казимиру. Не знал Ахмат о набегах крымцев; не знал, что зря будет ждать он князя литовского, не соединится с Ордой Литва.

***

Повернул Ахмат от Оки и, не теряя времени, не чиня разбоя и грабежа, пошёл от Дона мимо Мценска, Одоева и Любуцка к Угре, западному притоку Оки, туда, где граница Литвы с Москвою. Поясом Богородицы называли русские место, где Угра делала крутой изгиб и впадала в Оку. Здесь, на правом берегу, близ Калуги, где стояли города Завидов, Опаков и Воротынск, было малое княжество Воротынских, князей русских, но служащих литовскому великому князю. Выдал князь Семён Федорович Воротынский своего боярина Сову Карпова в проводники татарам. И привёл Сова татар к самому устью, где раскинулись огромные луга пойменные – и не было места удобнее для стана и для переправы, чем правый берег Пояса Богородицы.

Уверен был хитрый Ахмат, что обманул он князя Ивана, что тайно, незамеченный, привёл он своё войско. Оставалось дело за малым – переправиться через Угру и войти в землю Московскую с той стороны, откуда его не ожидали.

Когда татары отступили от Оки, отступили и москвичи. Но тайно московские разъезды следовали за татарами и докладывали, где свернул Ахмат, какой город прошёл, где встал на ночлег, сколько с ним войска, сколько всадников, сколько обозов. Потому и поражён был Ахмат, когда услышал:

– О, великий хан! – татарин пал ниц перед лицом владыки. – Русские на том берегу: побиты наши разъезды!

***

Проверив войска и дав сыну и дяде приказ идти к Калуге и стать на берегу Угры, куда шёл Ахмат, великий князь вернулся в Москву. Не одним благочестием и мудростью славился будущий государь и самодержец всея Руси, знали его как сына послушного и внимательного к мудрому слову. Ни одно своё дело не начинал Иван III Васильевич, не посоветовавшись со своею матушкой, великой княгиней Московской Марией Ярославной, духовенством московским и боярами знатными.

Весть о страшной силе татарской, идущей на землю Русскую, напугала москвичей. Сильна была память о сожжении Москвы Токтамышем, но сильнее была память об оставлении Москвы Дмитрием Ивановичем Донским. Много тогда москвичей, защищавших свой город, погибло от татарских стрел и сабель, но ещё больше сгорело в огне.

И сейчас тысячи знатных горожан оставляли свои посады, и бесконечные обозы, никем не сдерживаемые, входили за стены каменного Кремля. Увидев же въезжавший в Москву царский поезд¹⁰, устрашились москвичи, поверили – а был такой слух, – что великий князь их бежит от царя Ахмата, прячется за кремлёвские стены. А ранее уехала из Москвы на север, в Белоозеро, с княжеской казной жена самодержца, великая княгиня Софья. Видели это москвичи, и приезд великого князя из войска в столицу многие поняли как измену и возопили: «Государь выдаёт нас татарам! Он отягощал землю налогами, строил палаты и храмы, а не платил дани ордынской! Разгневал князь царя и подобно деду своему бежит, оставив Отечество!»

Не посмел Иван III въехать в Кремль, остановил свой поезд в Красном Селе, объявил народу, что вернулся в Москву на день лишь за советом своей матушки и духовенства.

Марию Ярославну знали как княгиню мудрую и благочестивую. Много праведных дел сотворила мать великого князя Ивана III: по её просьбам освободил муж её от пошлин Троице-Сергиев монастырь, а сын – от налогов Кирилло-Белозерский монастырь. По её молитвам мирились её дети, недовольные деяниями брата своего Ивана, и в дни нашествия Ахмата примирила она словом своим враждующих из-за власти сыновей.

И здесь, в Красном Селе, ждал её великий князь со смирением. И когда вошла она в сопровождении духовенства, пал он на колени и целовал руки своей матери и просил сказать ему мудрое слово, укрепить его на битву с нечестивыми.

– Нет у тебя, сын мой, пути другого. Сам Господь благословил тебя объединить и примирить земли русские. Так не остановись же на половине пути. Ордынский царь не ступит на землю Московскую! Было у меня видение, что устрашит его Господь и сгинет он в своей степи вместе со всем своим родом. И конец будет Орде. Иди же смело на врага! – так благословила великая княгиня своего сына.

– Смертным ли бояться смерти! – сказал бывший с княгиней архиепископ Вассиан, – Господь поможет тебе, если ты, государь наш, всё это возьмёшь на сердце своё как истинный добрый пастырь. Призвав Бога на помощь, и Пречистую Его Матерь, и святых Его, и святительское благословение, и всенародную молитву, крепко вооружившись силою Честного Креста, выходи против окаянного мысленного волка, как называю я ужасного Ахмата, чтобы вырвать из пасти его словесное стадо христовых овец. А когда ты уйдёшь, государь наш, митрополиты и мы вместе с ними, со всем боголюбивым собором будем молитву непрестанно творить, по всем святым церквам всегда молебны и святую службу совершать по всей нашей Отчизне о вашей победе. И все христиане непрестанно будут Бога молить, чтобы даровал Он тебе победу над супротивными врагами, и надеемся получить её от всемилостивого Бога.

Укрепилось сердце великого князя. В тот же день выехал он к своему войску, вставшему на левом берегу Угры.

***

Отбил его сын Иван Молодой несколько атак татарских, и видно было, что готов Ахмат к большому штурму.

На рассвете 8 октября вошёл великий князь Иван III Васильевич в княжеский шатёр. Обнял он сына и брата своего.

– Отец, – с поклоном говорил князь Иван Иванович, – видно, двинет сегодня царь всё своё войско. Все перелазы закрыли мы пушками и конными ратниками. Дважды пытались татары перейти Угру, но не пустили мы поганых, – князь говорил смиренно, так как был не только любимым сыном, но и соправителем своего отца, что почитал за большую милость.

И радовался отец больше не смирению сына, но уму его. Не выводили до сего дня пушки в поле. И татары, и русские использовали свою артиллерию при осаде или защите городов. Расставить же пушки в поле и сделать непреступную крепость из берега реки – впервые такое было.

– Умён твой сын Иван, – похвалил молодого князя и дядя его, Андрей Васильевич, – позволь, государь, показать тебе наши позиции.

– Пойдём, брат, – ответил ему государь. Как никого из братьев любил он младшего Андрея, один он беспрекословно признал власть великого князя и верен ему оставался до конца дней своих.

Зайдя вперёд, скажем, что года не пройдёт после великой этой битвы, как преставится ко Господу Андрей Васильевич, месяца не дожив до своих 28 лет, бездетный и неженатый. Оставит по духовному завещанию уделы свои великому князю, брату своему Ивану, чем ещё больше укрепит власть Москвы и приблизит день создания Русского царства.

Взошли князья на холм над рекой Угрой. Тёмен был тот берег. Кротовыми норами смотрелись серые холмики татарских шатров. Вся земля была точно изрыта погаными. «Возможно ли удержать такую силу и не пустить её через реку?» – вот о чём думал великий князь, вглядываясь в сотни и сотни этих начинающих оживать муравейников. И, подобно упрямым муравьям, задышала, зашевелилась пойма реки Угры – а велика она! Не было нигде, ни в Европе, ни в Азии, такой огромной поймы – таких бескрайних заливных лугов.

На шестьдесят вёрст растянулось вдоль реки войско татарское. А русские князья расставили свои полки с пушками и пешими с «огненным боем» на перелазах. Вдоль же берега ходили конные полки, готовые встретить татар, если те рискнут вплавь броситься в реку.

Осветили спины русских князей первые лучи солнца. Точно Сама Богородица Своим поясом отделила свет русского воинства от тьмы татарского.

– Помоги же нам, Пресвятая Матерь Божия! – воздели князья руки свои в молитве, – огради Своим водным поясом землю, Богом нам, грешным, данную. Не пусти поганых на русский берег!

– Пора, брат, пора, сын! – благословил великий князь брата Андрея и сына Ивана, и сев на коней помчались они к своим полкам, а великий князь вернулся со свитою к русскому лагерю.

От рассвета до захода солнца всего дня, 8 октября, пытались татары переправиться через реку.

Но грозно смотрели на них пушки у перелазов и метко били русские пищали. Не то что перебраться – не подступиться к бродам. Не было у Ахмата пушек, не мог он ответить русским ничем, кроме как стрелами, – не было доселе такого, чтобы пушки в поле использовать! А русские пушки, построенные итальянским мастером Аристотелем Фиораванти, били картечью далеко и метко. И берег русский был высок, тогда как берег, где стояли татары, был пологим. Много в этот день пало татар от пуль, ядер и картечи.

***

Не верил царь Ахмат глазам своим, не могла его поганая душа принять такого позора: он, великий хан, царь Большой Орды, повелитель Руси – не в силах перейти какую-то невеликую речку шириною в полсотни шагов!

Одетые по последней персидской моде, в шелках, парче и золоте скакали его мурзы на своих арабских скакунах вдоль проклятого берега, подбадривая своих багатуров. Но неприступен был берег.

– Где король Казимир?! – в бессилии кричал царь на своих тумэнбаши – мурз, командовавших туменами. – Где этот изменник? Почему он не привёл своих рыцарей? Почему не пришёл на помощь своему брату?!

Не было ответа. И в страхе прятались мурзы, дабы избежать ханского гнева.

И ещё три дня штурмовали татары перелазы. И не могли перейти реку – непреступной крепостью стал берег Угры.

– Дайте путь царю! – кричали татарские мурзы русским пушкарям и пищальникам. – Или он силою дойдёт до вашего князя и не будет вам пощады! А пустите – царь милостив, дарует вам жизнь!

– О, как шутят нехристи! – смеялись пушкари и пищальники. – А ну-ка, братцы, картечью по сыроядцам! – И отвечали мурзам залпами свин-

ца и чугуна.

– Шайтаны неверные! – шарахаясь на конях от комьев земли, осыпавших их дорогие персидские одежды, ругались мурзы и бежали к лагерю.

На четвёртый день царь Ахмат приказал отступить. На две версты отступили татары от берега.

Две долгих недели тихо было на реке. Лишь редкие татарские смельчаки, больше для удали, подскакивали к воде, пускали стрелы и вызывали русских на честный бой.

– Милости просим! – приглашали с русского берега и хлебосольно осыпали смельчаков свинцом. Бывало, что смельчак принимал приглашение и валился в воду, сражённый меткой пулей.

Ахмат рискнул перейти ниже, по Оке, возле Опакова, но прознали русские воеводы и на Оке татар встретили огненным боем.

Закрыла Богородица реку. Не было татарам пути.

Тогда пустил Ахмат своих воинов разорить землю неверного короля Казимира. И запылали сёла и посады земли литовской. Так мстил ордынский хан своему брату и союзнику.

– Великий хан, – говорили мурзы, сидя на совете в ханском шатре, – травы коням много, еды воинам много, дождёмся зимы, перейдём по льду реку и до самой Москвы погоним русского князя. И сожжём Москву. Не оставим камня на камне. Сам Токтамыш удивится твоей ярости! Смешаем Москву с землёй, точно и не было этого города!

Царю понравились эти слова. Решено было ждать зимы.

***

– Притихли ордынцы, отец, – говорил князь Иван Иванович, – не к добру это. – Может, литовцы близко?

– Нет, сын, – отвечал великий князь, – мой брат Менгли-Гирей такого красного петуха пустил по всему Подолью, что надолго Казимир это запомнит. Сейчас его литовцы, как за ветром, за крымцами гоняются. Не придёт Казимир. Тут дело в другом – зимы царь ждёт. Ясно это. Но далеко ещё до зимы, октябрь не минул; будем Бога молить о помощи. Матушка, бабка твоя, сказала, что видение ей было: устрашит Господь поганых и не ступят они на русскую землю. Будем молиться.

И дня не прошло, как посыпали с неба белые хлопья. И в ночь ударил такой мороз, что удивились люди – не помнили они таких морозов в октябре.

– Прогневали мы Бога, – сказал великий князь, видя, как на глазах льдом покрывается Угра.

В этот же день дал Иван III Васильевич приказ князьям отводить русское войско от перелазов и отступать к Кременцу, где на полях у Боровска и встретить лицом к лицу ханское войско.

А на том берегу радовались мурзы:

– Великий хан! Услышало Небо наши молитвы – встаёт Угра! Не сегодня завтра лёд окрепнет, и перейдём мы реку и погоним русских до Москвы!

И каждый мурза похвалялся, что первым на верёвке приведёт хану неверного князя Ивана.

С тяжёлым сердцем, с ропотом на великого князя Московского оставляли русские ратники перелазы. Не могли поверить, что открывает великий князь дорогу татарам на Москву. Больше месяца стояли они на Угре, и простояли бы год – только бы не пустить врага на землю Русскую, но, видно, прогневали они Бога, раз лишил он крепости сердце княжеское.

И в день 11 ноября, когда встала река и могла выдержать тысячи всадников и обоз, когда русские полки, давно оставив крутой берег, подходили к полям Боровским, кто-то крикнул: «Измена! Татары! Предал нас великий князь! Смерть нам, православные!» Дрогнули москвичи, и, в ужасе бросив пищали и пушки, бежали русские…

В это же время на правом берегу собралась вся рать татарская, готовая ступить на лёд и перейти наконец эту реку, как ропот пошёл по войску ордынскому: «Засада! Русские отступили и манят нас в свои сети! Хан лишился разума, раз хочет погубить нас под русскими пушками! Смерть нам, правоверные!» И в ужасе бросив луки и колчаны, бежали татары…

Удивительно было это зрелище, когда два воинства бежали друг от друга, никем не гонимые!

Добежав до самого Кременца, остановились русские. Не было погони. Не гнались за ними татары. Так что же это было тогда? Где ордынские полчища?

Полдня скакали обезумевшие от страха ордынцы, побросав оружие и бросив обоз, как увидели, что никто их не преследует. Не было погони. Не гнались за ними русские. Так что же это было тогда?

Хан Ахмат приказал собрать оружие. И когда войско ордынское пришло в себя, когда последний обозник понял, что бежал он от собственной тени, вознегодовали татары, и вся их ненависть обрушилась на Литовское княжество. Двенадцать городов сожгли ордынцы дотла, тысячи литовцев угнали в полон.

И той же дорогой вернулся Ахмат в степь, где в начале января был он ограблен и убит ногайцами. И не стало Большой Орды. Окончательно развалилась она на невеликие ханства и станы, которые подобно половцам грабили пограничные русские города и друг друга. Но и эти ханства и станы со временем вошли в состав Руси, став добрыми и преданными слугами русских государей. Много знатных и именитых русских родов вышло из татарской знати, и много татарских имён вошло в славную историю России.

***

Великий князь Иван III Васильевич, увидев, что сделалось с его войском, страшно опечалился; не ждал он, что его приказ об отступлении и занятии позиций превратится в паническое бегство. Как и все, испугался он, что татары действительно бросятся в погоню и перебьют русские полки.

– Отец! – в шатёр вбежал сын его Иван. – Отец! Татары бежали! Чудо явилось! Отец, чудо явилось! – не сдерживая слёз, молодой князь бросился в объятия великого князя. – Чудо! – всё повторял он.

Когда весть о бегстве татар облетело войско, все, кто был в вой ске, пали ниц и вознесли славу Господу Иисусу Христу и Пресвятой Матери Его.

Собрав пушки и пищали, москвичи готовились вернуться с победою домой. По такой радости решено было не искать виновников паники. Великий князь простил всех.

– Великий князь, – с поклоном боярин вошёл в княжеский шатёр, – князья Воротынские смиренно просят предстать перед вашими очами.

Понимая, что после победы гнев государев может пасть и на их головы, Воротынские немедля явились в русский лагерь и просили государя принять их малое княжество под власть Москвы.

И правый берег Угры со всеми пойменными лугами отошёл от Литвы и стал русской землёй.

И поставили князья Воротынские на месте великого стояния в память о победе церковь Преображения, положившую начало Спаса-Преображенскому Воротынскому монастырю, где он стоит и по сей день.

Но ни великая победа, ни сбережённое войско, ни избавление от власти Орды не уберегли великого князя от хулы людской. Упрекали знатные москвичи государя в малодушии: что не бросился он подобно соколу на врага, что позволил Ахмату уйти без боя. Не так бы поступил его славный дед Дмитрий Донской, разбивший Мамая! Словом, недовольны остались таким бескровным исходом битвы многие знатные москвичи. Нечем было похвастаться. И про жену государеву Софью вспомнили недобро: что бежала она из Москвы, когда должна была остаться и поддержать свой народ в трудное время, ободрить москвичей присутствием великокняжеского семейства.

И такое славное дело, как избавление от власти ордынской, обретение независимости Русского государства в глазах современников не имело той полной, чистой славы, какую увидели потомки. Боязливым и нерешительным называли современники своего великого князя. Потому как нет пророка в своём отечестве. И только внуки по-настоящему смогли оценить тот подвиг, какой совершил государь Московский, собиратель земель Русских, великий князь Иван III Васильевич, наречённый потомками Великим.

Примечание

…созданном… европейскими мастерами. – Московский Кремль и Успенский собор строили итальянские мастера под началом Аристотеля Фиораванти.

Но признали Москву своей владычицей… – Именно Иван III положил начало объединению отдельных княжеств в единое Русское царство под главенством Москвы; он присоединил вольный город – Великий Новгород; он начал возвращать западные земли из-под власти Литвы. Он создал общерусский Судебник, сформировал Государев двор и образовал Боярскую думу, – много великих дел оставил после себя великий князь. И именно Иван III Великий построил и утвердил то, без чего не мыслим сам образ современной России: Московский Кремль со всеми своими легендарными башнями и Успенским собором, утвердил он и государственный герб с двуглавым орлом – один из главных государственных символов страны. Но самое великое деяние великого князя Ивана III Васильевича – это независимость от Орды. Русь более не часть Улуса Джучи. Русь – самостоятельное государство.

Менгли-Гирей теперь… брат великому князю Ивану. – Русский государь, самодержец Иван III, как и последующие русские цари и императоры, считал всякого короля Европы братом и именно так к нему и обращался. Точно так же братом, равным себе по званию, считал русский государь и крымского хана, и казанского или сибирского ханов.

Иван III Васильевич поднялся с трона: «Позови сына моего». – Иван Иванович Молодой (1458–1490) – удельный князь Тверской, сын и наследник великого князя Московского Ивана III Васильевича. Соправитель Ивана III, вместе с дядей, младшим братом Ивана III Андреем Васильевичем Меньшим, был одним из руководителей русского войска во время «стояния на реке Угре» в 1480 году.