Читать книгу: «Идеальный человек»

Глава

Глава первая.

Меня зовут Андрей. Я родился в семье профессиональных спортсменов: мама была чемпионкой Европы по спортивной гимнастике, отец играл за сборную по хоккею. Девиз нашей семьи звучал так: «Все ради победы». Родители всегда были в разъездах и я стал чем-то вроде переходящего кубка, кочуя от бабушки к дедушке. Каждый пытался вложить в меня по максимуму. Я был единственным ребенком и не только родных, но даже двоюродных братьев и сестёр у меня не было. Бабушка Нина Константиновна и дедушка Павел Феликсович по маминой линии были профессорами в педагогическом университете. Высокоинтеллектуальная, интеллигентная пара с поздним ребенком. Дома у них царил безупречный порядок. Их квартира и дача больше походили на музейные залы, чем на жилые помещения. Маму воспитали в строгости и послушании, и я не стал исключением. Порой мне казалось, что ко мне относились как к долгосрочному педагогическому эксперименту. С ранних лет меня пичкали знаниями и я постоянно был занят: математика, программирование, китайский, английский и так далее. Нина Константиновна была че

ловеком тоталитарного склада. Она рулила всем: покупками, планами, настроениями. Павел Феликсович, наоборот, жил в себе. Его любимым занятием было читать очередную научную работу и тихонько, почти шепотом, критиковать ее за рюмочкой портвейна — неважно, согласен он с автором или нет. Как-то раз у бабушки были дела на кафедре и мы с дедом поехали на дачу. По приезде он устроился в кресло на террасе и погрузился в чтение. Казалось, он вообще перестал видеть и слышать мир вокруг, все его реакции стали машинальными. В это время по дорожке проходил наш сосед с внуком. Сосед поздоровался, Павел Феликсович, не отрываясь от книги, молча кивнул. А я увидел у мальчика в руках огромную коробку, на которой был нарисован паровоз с вагонами и большая надпись «PIKO». Я замер, завороженный. У меня, что называется, игрушек не было. Сосед заметил мой взгляд и предложил пойти к ним и вместе собрать железную дорогу. Я тут же повернулся к деду: «Можно?» Он, не отвлекаясь, кивнул и добавил: «К восьми будь к ужину».

Я был на седьмом небе. Они жили напротив. Внука звали Артем. Мы расселись с ним в гостиной на полу и принялись раскладывать рельсы. Они пахли приятно свежей пластмассой. Артем был странноватым ребенком: большие очки на резинке, речь нечеткая, будто с конфетой во рту. Это стал один из самых счастливых дней моего детства. Мы не просто собрали дорогу. Мы построили из книг и коробок целые города в разных комнатах и соединили их ветками, а из спичек выложили шоссе, которое проходило под диванами, кроватями и растянулось на весь первый этаж. У Артема было невообразимое количество игрушек — для меня это сокровище. Мы устраивали грандиозные аварии и хохотали до слез. Когда его дедушка сказал, что уже поздно и мне пора, сердце сжалось от тоски. Помню, как Артем подошел, обнял меня и сказал: «Ты самый классный друг». Я ответил, что он тоже. Вернувшись домой, переполняемый эмоциями, принялся взахлеб рассказывать дедушке о нашем дне. Он, не отрываясь от чтения, кивал и периодически выдавал короткие реплики: «Отлично», «Молодец», «Ух ты». В тот вечер долго не мог уснуть, снова и снова прокручивая в голове события дня, переживая бурю восторга заново. В голове зациклилось механическое жужжание движущегося поезда. Засыпая, я не мог дождаться утра, чтобы быстрее пойти играть. Наутро, позавтракав, спросил у Павла Феликсовича, можно ли снова пойти к Артему. Получив кивок, помчался к своему новому другу. Так пролетели две недели. Помимо игр, мы помогали его дедушке ремонтировать беседку: заколачивали гвозди, пилили доски. Я даже, промахнувшись, стукнул себя по пальцу молотком. Ноготь почернел, было дико больно, но я, как мужчина, сдержался — не заплакал. Домой приходил только ночевать. Спустя две недели вечером я вернулся, и там была бабушка. Она только приехала. Бросившись к ней, я эмоционально начал рассказывать прямо с порога истории и события, которые мы пережили с Артемом. Я тараторил, пока бабушка, не обращая на меня внимания, разговаривала с дедушкой. Когда же она обратила на меня внимание, я увидел, как ее глаза округлились и брови поползли вверх по ее морщинистому лбу. Она пришла в ужас и набросилась на деда. Мне кажется, только в тот момент Павел Феликсович действительно увидел меня. Картина была нелицеприятная: я не менял одежду две недели и не мылся. Грязная была не только одежда, но и я весь сам был черный, почти как шахтер. Помимо того, что от меня ощутимо пахло, был черный отросший ноготь, синяк на лбу, так я еще и порвал новые вельветовые брюки. Нина Константиновна устроила разгром мне и деду. Запихнув меня в ванную, она ругалась все время, пока оттирала меня мочалкой. Я, как любой ребенок, пытался рассказать о своем счастливом опыте, о новом друге. Бабушка не слушала. Она запретила мне общаться с Артемом, назвав его дураком и дауном, сказав, что мне не место рядом с ним. «Ты посмотри, на кого ты похож! Это ненормально для хорошего, умного парня! Подумай, что скажут люди, увидев вас вместе — два дурачка! Ты хочешь быть дурачком? Позорить семью?» От обиды у меня хлынули слезы. Я не понимал, в чем моя вина. Меня отчитывали за две недели чистого, беззаботного, детского счастья. Увидев слезы, она не унялась: «И чего ревешь? Мужчины не плачут, плачут только девчонки. Ты девочка? Иди, вытирайся и приводи себя в человеческий вид. Не хватало, чтобы ты нам еще вшей принес!» — бросила она, выходя. Всхлипывая, вытерся полотенцем и побрел в свою комнату. Наутро меня отвезли в город. С Артемом мы больше не виделись. Я не гулял во дворе, как другие дети. С детства мне твердили, что я особенный, что должен быть первым всегда и во всем. Когда к нам приходили бабушкины гости, на меня надевали вельветовый пиджак, брюки и бабочку. Всех обязательно вели в мою комнату и демонстрировали мои грамоты и награды. Гости удивлялись и хвалили, спрашивая, как я все успеваю. Во время застолья я всегда читал стихотворение на иностранном языке — это была такая пауза между блюдами. Я получал море внимания, и мне это нравилось. Со временем стал от этого зависим. Меня всегда и везде ставили в пример, потому что был опрятным, хорошо одетым и воспитанным мальчиком. Школа не сильно изменила мой график, просто добавились занятия. Единственной отдушиной был дед по отцовской линии — Сергеич (его все уважительно звали по отчеству). Мой отец рос без матери, она умерла при родах, и Сергеич воспитывал его один. Дед был человеком исключительным. Он много лет где-то служил, но кем и где — распространялся неохотно. Иногда он рассказывал про страны, где бывал, особенно часто про Африку. Сергеич жил в городе, но каждую пятницу уезжал на свою загородную дачу. Он был заядлым рыбаком и охотником, а его огороду завидовали все соседки — каждая грядка была прополота и посажена по линейке. Когда он брал меня с собой — это был настоящий праздник. Чтобы вы понимали, Рэмбо нервно курил бы в стороне, по сравнению с моим дедом. Лес был его стихией. Он не просто ориентировался в лесу как у себя дома, он знал все травы и растения, что там растут. Мне казалось, он мог разговаривать с лесом. У него был ритуал: перед входом в лес он останавливался и стоял несколько секунд с закрытыми глазами. В конце что-то шепотом говорил, и только после этого он входил в лес. Его слова, что лес живой, всегда меня пугали, на что он говорил, что лес — это добро и если ты будешь добр к лесу, то и он будет добр к тебе. Это была магия в чистом виде для моего детского сознания. Помню, как мы пошли с ним в поход. Он дал мне маленький рюкзак, показав и перечислив все, что он туда кладет. Компас, кружка, дождевик, чистые носки в целлофановом пакете и все необходимое. Взвалив на себя большой рюкзак, мы пошли в лес. Была осень, третий день лил дождь. Весь лес пропитался сыростью так, что даже пахло влагой. Дождь сеял мелкой, противной изморосью, я быстро промок до нитки, но молча, спотыкаясь в скользкой грязи, падал. После чего вытирал рукой грязь с лица, вставал и шел за ним. Жаловаться было бесполезно. Да я и был рад сбежать от города и уроков. Через пару часов мы вышли к обрыву над рекой. С обрыва открывался удивительный вид на лес за рекой и солнце, которое за легкими облаками катилось к закату. Сергеич подошел к высокому орешнику, стряхнул с веток воду и начал их скручивать. Через несколько минут получился навес. Достав из рюкзака большой нож, он срезал бересту, распотрошил ее на волокна, сложил под навесом и принялся ломать сухие нижние ветки сосны, укладывая их определенным образом вокруг кучки с корой. Ветки брал все толще и больше. Потом достал из кармана камешек, ударил им об обух ножа — искра отскочила в подготовленную труху, и через мгновение уже потрескивал костер. Мне было лет шесть, и для меня это было чистое волшебство. Я был в полном восторге. Сергеич ушел на полчаса и вернулся с потрошеной рыбой на прутике и пакетом, полным трав, грибов и шишек. Еще через полчаса у нас был ужин и самый вкусный чай в моей жизни. Сергеич был молчуном, говорил часто поговорками. После службы он стал тренером по рукопашному бою. Он как мог дарил заботу моему отцу, но человеку-скале (как мы его называли) это давалось с трудом. С детства я ходил не только в спортивные секции, но и занимался литературой, философией. В свои неполные восемь лет я уже читал книги по философии. Пока сверстники играли в компьютерные игры, я с дедом играл в шахматы. Каждый из родных пытался слепить из меня свою идеальную копию. Понятное дело, меня отдали в частную школу. Она оказалась большим разочарованием. Мне было скучно среди богатеньких и недалеких ровесников. Отдушиной стал школьный психолог Елена. Я часами мог с ней рассуждать о великом, и мне казалось, она меня понимала и что-то постоянно записывала в свой блокнот. Закончив школу, вся родня начала ломать копья, куда мне двигаться дальше. У меня были хорошие спортивные данные. Со «Скалой» я боксировал уже на равных. Благодаря деду профессору я проглотил не одну тонну книг, разбирался в литературе, философии, математике. В тот вечер разгорелся жаркий спор. Сидел и молча наблюдая, как они до хрипоты доказывали, чего я смогу добиться по их плану. Только Сергеич сидел молча, сложив руки на груди, и чуть улыбался. Когда все выдохлись, он отхлебнул чай и с той же улыбкой сказал: «А вы не хотите спросить, чего хочет сам Андрей?» В комнате на секунду повисла тишина, все повернулись ко мне. Но она была недолгой. «Я знаю лучше, что ему нужно, я жизнь прожила!» — парировала бабушка. Итогом консилиума стал институт управления — очень престижное заведение, выпускниками которого были президенты и министры. Я поступил без труда. Это был новый, чудесный мир. Мою группу можно было поделить на два типа: гении и не-гении. Первые поступили благодаря знаниям, вторые — из-за денег и связей родителей. Как ни странно, я находил общий язык и с теми, и с другими. Сергеич учил: договариваться нужно со всеми, нравятся они тебе или нет. Первый курс посвятил учебе полностью. Помимо нее, как всегда, ходил на языковые курсы и в спортивные секции, даже занял второе место на соревнованиях по рукопашному бою. Меня тренировал Сергеич. Я колошматил соперника и, по моему мнению, выиграл по всем статьям. Когда же победителем объявили его, я был в бешенстве. Подбежав к Сергеичу, начал возмущаться. Тот с невозмутимым видом, подавая мне полотенце, сказал: «Побеждать нужно безапелляционно. Он хоть и весь в крови, но стоит. Ты оставил ему и его маме-судье шанс, и они им воспользовались». Я повернулся к судейскому столику и увидел, как женщина вытирает кровь с лица моего соперника. Это был очередной урок от Сергеича. Через год, встретив того же соперника, не оставил ему ни малейшего шанса. На первом курсе все сокурсники начали подрабатывать, и я не стал исключением. На семейном ужине объявил, что хочу работать, и это запустило очередные дебаты: нужно ли это и куда меня устроить. Нина Константиновна, понятное дело, мечтала, чтобы я возглавил МИД, но данных не хватало, да и по возрасту не подходил. После долгих споров меня устроили на оплачиваемую стажировку помощником руководителя в компанию бывшего студента бабушки. Компания занималась международной торговлей всем на свете — тут и пригодились мои языки. В мои обязанности входило искать в интернете поставщиков или покупателей и вести с ними переписку. Работа мне нравилась: не нужно было сидеть в офисе, да и языки я подтягивал. Платили очень хорошо. Амбиции росли, и через полгода я уже решил купить автомобиль. Денег хватало разве что на старенький «Гольф», который, по моему мнению, не соответствовал статусу. Было решено просить помощи у родни. Бабушка и мама подкинули, и мне хватило на старый «Мерседес» E-класса, который был старше меня самого. Конечно, на запчасти я тратил больше, чем на бензин, но зато это был статусный автомобиль. После первой сессии летом мы с родителями поехали отдыхать в Сорренто. Город поразил меня: изумительные узкие улочки, пары пожилых, стильно одетых итальянцев, неспешно прогуливающихся по набережной. Там был ресторанчик «Il Monazzero di Teresina», куда я постоянно ходил на обед. Там делали замечательные сэндвичи. Готовил их старый итальянец Фабио — очень колоритный дед с тонкими худыми пальцами и лучистой улыбкой. Он ходил в темных брюках и светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами, постоянно что-то бормотал себе под нос, а когда его отвлекали, начинал энергично жестикулировать, поднимая пальцы кверху. Смотреть за его работой было наслаждением. Он готовил простую еду, но она была божественна. Самые свежие ингредиенты: аромат чиабатты, рукколы, вяленых томатов. Но главными были два ингредиента: опыт и любовь, с которой он готовил. У итальянцев не было нашего понимания завтрака. По утрам все мужчины (именно мужчины) приходили в кафе, брали кофе и просто сидели, обсуждая сплетни и политику. Я сносно говорил по-итальянски и мог слушать их жаркие споры. Я всегда оставлял хорошие чаевые, и Фабио в ответ наливал мне маленькую рюмочку лимонного сорбета с капелькой ликера. Я съедал сэндвич, выпивал сорбет и шел на пляж. Там же я впервые попал в большой мультибрендовый бутик. Скупал все, где крупно красовался логотип. Сейчас я понимаю, что был похож на рекламный щит, но для сверстников я был крут. По возвращении домой я решил навестить Сергеича. Позвонив, узнал, что он на даче. Мы не виделись больше двух месяцев, за это время у меня прошел день рождения — мне исполнилось двадцать. Приехав, я увидел, что дед накрыл на террасе праздничный стол. Усевшись, он достал бутылку своей настойки и налил две рюмки. Это был первый официальный раз, когда я выпивал с Сергеичем как со взрослым. Тогда он произнес небольшой монолог: «Все в жизни можно использовать во благо или во вред. Любовь: может окрылять и созидать, а может ослеплять и разрушать. Так и алкоголь: может расслаблять, раскрепощать, а может убивать. Так во всем. Даже яд гадюки убивает, но он же спасает твоего деда от радикулита, — сказал он, доливая. — Выпьем за то, чтобы все, что встретится в твоей жизни — чувства, события, люди — ты использовал во благо себе и другим». Общение с Сергеичем всегда было искренним и без прикрас, он всегда смотрел в суть проблемы, отбрасывая надуманные стереотипы. Он всегда видел стержень внутри человека и понимал, кто перед ним. Я видел в нем мудрого старца-отшельника, который познал мир без масок и прикрас. Мы долго сидели и разговаривали, я не заметил, как наступила глубокая ночь. Это были те самые задушевные беседы, которые я очень ценил.

Глава вторая

За неделю до старта второго курса мне позвонил одногруппник Женя. Невысокий и полноватый, за что я его прозвал Пельменем. Прозвище быстро прилипло, он не обижался — был человеком-праздником. Пельмень был из очень богатой семьи, родители баловали его с пеленок, но, как ни странно, он вырос человеком с большим сердцем: всегда готов был помочь, отдать последнее. Все знали про его загородные вечеринки. Родители с младшей сестрой постоянно отдыхали на курортах, а дом с прислугой часто пустовал. Женя пользовался этим и закатывал тематические вечеринки. В этот раз он решил собрать всю группу перед учебой на выходные. Я, конечно, согласился — соскучился по друзьям. Я надел новую кожаную куртку, новые джинсы и на своем стареньком мерседесе помчался к Пельменю. Я любил новые вещи и чувство уверенности, которое появляется, когда ты одет с иголочки. Общество устроено таким образом, что первое впечатление очень важно. Дорогие часы, обувь, портмоне — это атрибуты богатого успешного человека, и я старался соответствовать ему. Достав из бардачка дорогой парфюм, я брызнул на одежду несколько раз, и сладкий запах цитрусовых заполнил салон автомобиля. Я открыл окно в автомобиле, и теплый вечерний воздух хлынул в салон. Поселок, где он жил, располагался в старом сосновом бору. Ели — необъятные. Повсюду — трехметровые заборы. Охранник на воротах узнал меня и, поздоровавшись кивком головы, молча открыл. Я медленно ехал по дорожке к дому. Чувство гордости и избранности переполняло меня. Это чувство, когда ты ощущаешь себя важным и статусным. Мне нравился этот мир, и меня к нему готовила Нина Константиновна с детства. Подъехав, увидел, как Женя встречает гостей на крыльце. На нем были черные плавки и оранжевые шлепки, сверху накинут шелковый халат, в руке — бокал шампанского. Увидев меня, он с криком «Дружище!» бросился на капот. Было видно, что это далеко не первый его бокал. Помог ему слезть и мы пошли в дом. В доме грохотала музыка, и было очень накурено, висела густая пелена от сигаретного дыма и кальяна. В столовой стоял огромный стол на тридцать персон, заставленный алкоголем и закусками. В углу, на диване у камина, развалились братья-близнецы — Чуши Марк и Чуши Дима — в компании каких-то юных девиц. Увидев меня, они стали звать к себе. Я подошел, плюхнулся на мягкий кожаный диван. Девочки оценивающе оглядели меня с ног до головы и начали проявлять пьяную симпатию. От них пахло алкоголем и тяжелым, удушающим, вечерним парфюмом. Мы долго болтали с Димой и Марком о том, как кто провел лето. Пельмень приводил все новых гостей, и через час гостиная напоминала переполненный ночной клуб. По телевизору над камином молча крутились клипы, и подвыпившая публика подпевала Жене, который, взобравшись на стол, пытался читать рэп в микрофон. Он по-прежнему был в расстегнутом халате. Все веселились, было шумно и весело. В этот момент я заметил сидевшую у окна девушку, которая что-то рисовала в блокноте и смотрела наружу. Оглянувшись по сторонам, я видел людей, разбившихся на маленькие компании, поглощенных общением и общей атмосферой — все, кроме этой загадочной девушки у окна. Мне стало интересно, и, понаблюдав какое-то время, я решил узнать, что она рисует. Взяв бутылку шампанского, я подошел к ней и, сев в соседнее кресло, предложил жестом ей шампанского. Она показала, что у нее есть, и также жестом меня поблагодарила. Вокруг очень громко играла музыка, и, чтобы пообщаться, мне нужно было либо подойти к ней вплотную, либо кричать. Я решил молча понаблюдать, не вмешиваясь в процесс. Она выделялась среди всех не только своим поведением, но и внешним видом. От нее даже пахло по-другому, сладкий, свежий запах цитрусовых. У нее не было лака на ногтях, длинные светлые волосы были аккуратно собраны в пучок с помощью массивной заколки, на ней была пышная юбка выше колена, а на ногах — массивные кроссовки. Все девушки вокруг были дорого ухожены и одеты. Она же была какой-то домашней, скромной. Она внимательно что-то рисовала и, периодически кидая взгляд в мою сторону, улыбалась своей белоснежной улыбкой. Это было так мило и по-доброму, что подкупало какой-то искренней простотой. В какой-то момент она залпом допила шампанское, резким рывком вырвала страницу из альбома и, протянув ее мне, ушла. На рисунке черным карандашом был нарисован сад, который был виден из окна. В саду была скамейка, на которой сидел я с бутылкой шампанского. Когда я это увидел, засмеялся и хотел что-то ей сказать, но ее уже не было. Обойдя весь дом и даже заглянув в сад, на ту самую скамейку, я ее не нашел. Спрашивал у ребят, кто это был, но было такое ощущение, что видел ее только я. Я бы даже сказал, что ее не было и я это все придумал, но доказательством ее реальности был рисунок. Он мне очень понравился, и я оставил его, даже повесил у себя на стене. Эта девушка оставила какое-то интригующее послевкусие. В ноябре, заваленный учебой, решил сходить на выставку современного искусства.

Хоть я сам и не рисовал, мне нравились выставки фотографов и художников — хоть что-то хорошее привила мне Нина Константиновна. Так как среди моих друзей и знакомых никто не разделял моего увлечения, пошел один. Гуляя по залам, я любовался картинами. Было пару полотен, которые я не понимал — намазанное месиво из красок. Мой взгляд упал на картину, на которой было всего три цвета. Верх был голубой с переходом в центре в желто-оранжевую полоску, и следом — переход в зеленый. Я понимал, что это нарисован закат, но меня поразили именно переходы. Я стоял, рассматривая, как на полотне плавно смешивались цвета и не было мазков от кисти.

В этот момент я услышал приятный женский голос:

— Как вы думаете, что хотел этим полотном сказать художник?

— Не знаю, что хотел сказать художник, но я поражен, как сделан этот переход цвета, — сказал я, не отрывая взгляда от картины и показывая рукой на плавный переход.

Сзади раздался звонкий смех.

— Да это я тряпкой сделала, так как у меня не было широкой кисти.

Повернувшись, я увидел свою таинственную незнакомку. Меня словно прошибло током. Она была в тех же массивных кроссовках на босую ногу, в пышной юбке ниже колена и в кофточке белого цвета. На голове у нее был большой алый бант, как на рождественских подарках. Она даже на выставке выглядела вызывающе, но при этом очень мило.

— Оригинально, — сказал я, улыбаясь.

— А что вы скажете про следующую картину? — спросила она, беря меня под руку.

— Божественно, просто божественно, какие страстные мазки! — сказал я с улыбкой в голосе.

— Мне никогда не нравился этот художник, — сказала она с притворным разочарованием.

— Вы знаете, мадемуазель, сразу видно начинающую руку любителя, — я не совсем был искренен. — Это просто китч.

Она улыбнулась.

— Принято. А этот шедевр как вам?

Поняв ее игру, я начал расхваливать то, что она хотела, чтобы я хвалил, и ругать — тоже с ее подачи. Мы смеялись, переходя от одной картины к другой.

— Меня зовут Андрей, — представился я, протянув ей руку.

— Катерина! — громко сказала она, притопнув и сделав реверанс.

— Катерина, не соблаговолите ли испить со мной кофе? — сказал я в ответ, сделав реверанс.

— Непременно, сударь, — сказала она, и мы со смехом вышли из галереи.

Через мгновение мы уже сидели в кафе и делились веселыми историями из нашей жизни. Катя была будто из запретного мира. Свободная, искренняя и сумасшедшая в хорошем смысле этого слова. Я же, закомплексованный в своих ограничениях, чувствовал рядом с ней себя самим собой. Я читал ей стихи на разных языках, а она внимательно их слушала. Мы будто из двух разных миров встретились посредине, скинув все запреты.

Она спросила у меня, какое мое любимое блюдо, и я, задумавшись на мгновение, ответил:

— Жареная картошка с лесными грибами, которую готовит Сергеич.

— О, боже, как это вкусно! Но нужно обязательно добавить сметаны в конце, — сказала она, закатив глаза.

— Да, и немного свежего укропа, — добавил я.

— Идеально. А кто такой Сергеич? — спросила она.

— Это мой дедушка. Очень крутой. Тебе очень понравится.

— Уже предвкушаю его жареную картошку, — сказала она и рассмеялась.

Нам нравились одни фильмы, одни музыканты. За разговорами я потерял счет времени. Мы не могли наболтаться, и когда к нам подошли официанты, мы очень удивились, что уже четыре часа утра. Нас мягко попросили освободить столик.

Выйдя на улицу, я спросил, где она живет, и оказалось, что в десяти минутах от кафе. На мое предложение проводить она протянула руку, и мы медленно побрели по улице. На улице было довольно холодно, и я, сняв с себя шарф, надел его на Катю. Она глубоко вдохнула через шарф с закрытыми глазами.

— Очень вкусно пахнет.

Пока мы шли, я понимал, что не хочу ее отпускать. То, что происходило у меня внутри, было для меня ново — ведь до Кати я ни с кем не имел такой эмоциональной близости.

Когда мы подошли к ее подъезду, она предложила подняться на чай. Я согласился, не раздумывая. Мы зашли в темную квартиру, и началось безумие. Она поцеловала меня и залезла холодной рукой мне под свитер. Она сладко пахла цитрусом, и губы ее были на вкус как вишня. Мы целовались, двигаясь в сторону комнаты, сбивая на пути в темноте всё, что нам попадалось. Катя стала первой во всех смыслах.

Когда я открыл глаза, было уже утро. Будильник предательски звонил, и я понимал, что проспал на учебу. Я посмотрел на спящую Катю. Она была похожа на ангела, растрепанные волосы прикрывали ее обнаженную грудь.

Я наклонился и поцеловал ее в плечо. Она нехотя приоткрыла один глаз и, повернувшись, поцеловала меня в губы.

— Доброе утро, — сказала она, поглаживая меня теплой ладонью по щеке.

— Мне нужно бежать, у меня уже идут пары. Увидимся вечером? — спросил я с надеждой.

— С удовольствием. Давай в том же кафе.

Мы договорились встретиться, и я, быстро собравшись, побежал на пары. Когда я вошел в аудиторию, все удивились моему опозданию. Так как я никогда не пропускал занятий, преподаватель даже не отметил моего отсутствия. Извинившись, я сел за парту и, глядя в окно, начал прокручивать в голове всё, что произошло. Мне казалось, я до сих пор пахну ею. Мозг соображал плохо — я не выспался, и занятия давались с трудом. Мысли были заняты только ею.

После пар я купил небольшой букет и помчался в кафе. Войдя, я сразу увидел ее за дальним столиком. Увидев меня, она заулыбалась и нарочно громко позвала:

— Андрей! Иди сюда!

Все посетители посмотрели сначала на меня, потом на Катю. Она обожала ставить меня в неловкие положения. Пообедав, мы снова отправились к Кате, по пути зайдя в магазин за продуктами и парой бутылок вина. Была пятница, впереди — выходные. В этот раз я разглядел ее квартиру при свете дня, во всех мелочах. Это была большая студия: кухня, объединенная с гостиной, и одна отдельная спальня. В гостиной стоял мольберт, а все стены были увешаны картинами разного размера. Раздевшись, я начал рассматривать их. В основном это были минималистичные пейзажи или портреты.

— Ты очень талантлива, — сказал я, изучая очередной этюд.

— Спасибо, мне очень приятно. Иди лучше в душ, а я приготовлю ужин. Судя по вчерашней одежде, ты дома еще не был.

Я машинально понюхал рукав свитера. Она засмеялась.

— Нет, ты не пахнешь. Просто освежись.

Она дала мне полотенце, и я пошел в душ. Приняв душ и взбодрившись, я надел розовый банный халат, который висел в ванной, и вышел к ней.

Увидев меня, она фыркнула.

— Да у тебя шикарный вид! Открой вино.

Я открыл бутылку, налил в бокалы и сел за стол. Мы были знакомы чуть больше суток, но я чувствовал себя как дома. Возникало ощущение, будто мы живем вместе уже много лет. Поужинав, мы залезли под плед на диване, включили любимый фильм и провели вечер за бокалом вина. Она лежала у меня на коленях, а я не мог отвести от нее взгляд, впитывая каждую деталь, будто пытаясь навсегда запечатлеть ее в памяти. Выходные мы провели, как самая обычная пара, перемещаясь от холодильника к телевизору и обратно в спальню. В воскресенье вечером мне нужно было ехать домой: завтра на учебу, и, банально, мне были нужны вещи. Мы долго стояли в дверях в обнимку, не в силах отпустить друг друга. Когда я вернулся к себе, то тут же набрал ее номер. Мы проболтали до часу ночи. Я был влюблен самой чистой, юношеской любовью. Никогда прежде не испытывая ничего подобного, я не мог сконцентрироваться ни на чем, кроме Кати. И на учебе, и на работе все мысли крутились вокруг того, как удивить ее или порадовать. Это сказывалось на всем: я стал невнимательным и рассеянным. Через месяц после нашего знакомства я решил познакомить Катю с Сергеичем. Предупредив его, что приеду не один, я в пятницу после работы заехал за Катей, мы взяли продукты и отправились на дачу. Сергеич был тем единственным близким человеком, которому я рассказывал всё. Родители жили за границей, приезжая лишь иногда, в перерывах между сезонами. Сергеич принял нас с распахнутыми объятиями. Я был поражен, как быстро они нашли общий язык. После ужина, когда мы остались с ним наедине, он, как всегда немногословный, сказал:

— Хорошая девочка. Береги ее.

В тот вечер я впервые увидел Сергеича с другой стороны — веселым, улыбчивым. Он реагировал на Катю, как на дочь. Ей удалось растопить сердце нашей скалы.

Наутро она протянула ему листок из альбома, где карандашом был нарисован он сам — с той самой, редкой улыбкой. Он даже смахнул скупую мужскую слезу. Он так растрогался, что я задумался: видел ли я его когда-нибудь таким до этого?

Когда мы уезжали, Сергеич собрал Кате целую сумку закаток, сушеных грибов и всего, чем мог поделиться.

Глава третья

Моя жизнь стала беличьим колесом, где учеба, работа и Катя слились в один бесконечный вихрь. Мы виделись то у меня, то у нее. Ритм был неумолим: утром — костюм, лекции, потом офис, где я примерял роль серьёзного сотрудника. Но вечером, стоило скинуть пиджак и надеть растянутую майку, я снова становился тем самым домашним романтиком, готовым залипнуть с ней в сериале до глубокой ночи. Катя часто щеголяла по дому босиком в хлопковой белой пижаме в маленькие красные сердечки. А сверху топик, который не прикрывал ее гладкий живот. Это было самое сексуальное, что я видел в своей жизни. Я наслаждался ее обществом даже визуально. Новый год мы решили отмечать вдвоем у нее дома, но мне нужно было поздравить своих старичков. Я купил подарки и вместе с Катей решил съездить к Нине Константиновне и Павлу Феликсовичу. В предвкушении встречи я очень нервничал. Катя примеряла наряды, а я вносил корректировки. Она послушно слушала меня, и в итоге мы выбрали классическое трикотажное платье с длинным рукавом в пол, до самых щиколоток. Но Катя была бы не Катей, если бы не надела угги под платье и не приколола яркую брошь. Стоя перед дверью, я замер, прокручивая предстоящий диалог в голове. Собравшись, позвонил.

Дверь распахнулась, и на пороге стояла Нина Константиновна.

— Здравствуй, бабушка. Знакомься, это Катя.

— Здравствуйте, Нина Константиновна, — с улыбкой сказала Катя.

Нина Константиновна, проведя оценивающий взгляд сверху вниз, произнесла:

— Здравствуйте. Очень приятно, Катерина. Проходите.

Сердце колотилось. Мы сняли верхнюю одежду и уселись за стол.

— Вы руки помыли? — вопросительно спросила Нина Константиновна.

Мы молча встали и пошли в ванную.

— Строгая она у тебя, — с улыбкой в голосе сказала Катя, намыливая руки.

— Есть такое, — пробормотал я, и мы вернулись за стол.

На столе были бутерброды, нарезки и чай. Мы принесли с собой небольшой любимый торт Нины Константиновны. Весь вечер она задавала вопросы напрямую, расспрашивая Катю о родителях, образовании и планах на жизнь. Павел Феликсович почти все время молчал. После этого допроса мы протокольно обменялись подарками и, еще немного посидев, попрощались и поехали к Сергеичу. Уже в машине Катя, аккуратно подбирая слова, рассказала о своих ощущениях.

— Это был не просто допрос, а допрос с пристрастием. Теперь я понимаю, почему ты так подбирал мне наряд, чтобы произвести *правильное* впечатление на бабушку, — на слове «правильное» она изменила интонацию, выделив его.

Я глубоко вздохнул и начал оправдываться:

— Она неплохой человек, просто старой закалки.

— Я не говорю, что она плохая. Просто бабушка — рентген. С характером старого генерала.

Мы засмеялись одновременно. Это была правда и четкое описание Нины Константиновны. Подъезжая к Сергеичу, я выдохнул: кажется, я сдал экзамен, и сейчас мы будем отмечать сдачу вместе с другом.

Катя достала завернутый в упаковку подарок.

— Как думаешь, ему понравится? — спросила она, поправляя бант.

— Сто процентов, он будет в восторге.

Войдя в калитку, мы увидели идеально вычищенную от снега дорожку, ведущую к дому, а рядом — наряженную елку, на которой горела гирлянда.

— Ничего себе! Впервые вижу, чтобы Сергеич елку наряжал. Это он точно для тебя, — сказал я с удивлением.

— Очень мило и красиво.

В этот момент вышел Сергеич.

— Ну наконец-то, дети! — сказал он с улыбкой, расставив руки для объятий. Когда мы вошли в дом, то почувствовали запах еды. Стол был не просто накрыт, а даже украшен. Сергеич подготовился как никогда: салаты, котлеты с гречкой и много чего еще. Я никогда не видел, чтобы он так готовил.

— Ну, как там Злая Старушка? — спросил Сергеич, накладывая еду.

— На страже! — сказала Катя и рассмеялась.

Это были два разных застолья, два разных мира.

— Чуть не забыл, подарки. Вы, конечно, не судите строго, я только учусь, — сказал Сергеич и достал два пакета.

Я вытащил из своего пакета вязаный шарф и шапку черного цвета. У Кати был такой же набор, только белого.

— Ты сам связал? — спросил я с удивлением.

— Да. А что там вязать? Я и спицы купил. В следующий раз вам носки подарю.

Катя подошла и обняла Сергеича.

— Спасибо, очень мило. А вот и наш подарок.

Она вручила большую коробку. Сергеич аккуратно раскрыл ее и достал современный походный рюкзак. На нем висел маленький топорик, компас и много всяких полезных мелочей. Он очень растрогался. Мне показалось, он сейчас пустит мужскую скупую слезу, но сдержался.

— Спасибо, дети. Очень хороший подарок. Очень приятно.

— Смотрите, он водонепроницаемый, — Катя расстегивала карманы, демонстрируя предметы, разложенные по местам. Я был удивлен, как Катя действовала на Сергеича и с какой заботой она к нему относилась. Мы долго болтали, прежде чем пойти спать. Утром после завтрака мы поехали в город — впереди были новогодние выходные. Это были беззаботные дни, которые мы провели по стандартному расписанию: спальня, кухня, сериалы. Спокойные, расслабленные, домашние. К сожалению, они прошли быстро, и мы вернулись к рабочему графику. Нагрузка на работе становилась все больше. Я часто засиживался допоздна. Меня заваливали задачами. Да, зарплата росла, но у меня оставалось все меньше времени на Катю. Мы не жили вместе, и часто я приезжал к ней уже без сил. Мы просто ужинали и ложились спать, а я вырубался. Утром, еле открывая глаза, ехал на учебу, а потом — на работу. В это время активность Нины Константиновны была как никогда. Она часто звонила мне в конце дня и расспрашивала про работу и про наши отношения с Катей. Я чувствовал, что ей Катя не нравится, и она особо это не скрывала, хотя никогда не говорила прямо. Она постоянно подсвечивала, с ее точки зрения, слабые стороны Кати. Я не спорил, так как это было бесполезно. У Кати была учеба и ее картины. Она рисовала в свободное время. Я обожал ее, перемазанную краской, взъерошенную, но счастливую. В таком режиме мы просуществовали до весны. Уже почти полностью сошел снег, и она предложила съездить за город на озеро просто погулять на свежем воздухе. На озере мы увидели пару грациозных лебедей. Катя рассказала мне легенду о лебединой верности — что они создают пару на всю жизнь и, потеряв партнера, умирают от тоски. После этих слов она повернулась и спросила:

— Я твоя пара?

— Конечно! — сказал я, крепко обнимая ее.

Мы долго стояли так, потом Катя посмотрела мне в глаза, и я увидел в ее глазах пламя азарта, которое меня и пугало, и радовало одновременно. Я понимал, что она уже что-то придумала такое, что я бы никогда не сделал сам, но что мне точно понравится. Она взяла меня за руку и потянула к машине. Подойдя, она открыла заднюю дверь, втолкнула меня на сиденье и легла сверху. Мы начали страстно целоваться, снимая друг с друга одежду. В этом была вся она. Спонтанная, чувственная, которая знала, чего хочет. В отличие от меня, она никогда не скрывала чувств и эмоций, всегда говорила и делала то, что считала нужным. Ей было плевать на этикет и нормы. Первая любовь — она самая яркая, искренняя и бескомпромиссная, от нее хочется летать, её хочется прославлять во весь голос. При всей моей показной брутальности именно она в наших отношениях была силой, которая вела, а я, как ледокол, шел по направлению, ломая лед. Время, которое я тратил на Катю, я отбирал у работы, курсов, учебы. Как итог — успеваемость поползла вниз, на работе я стал несобранным, завалил первые майские экзамены, о чем вскоре узнала бабушка. Я избегал разговора, зная ее негативное отношение. Катя стала костром, который потихоньку сжигал планы моей семьи на мое будущее. Она не делала хуже, она просто делала по-другому. Но разговор все же состоялся. Я морально готовился, но к услышанному был не готов. Это был монолог. Она начала с вопроса и, не дав ответить, сама на него ответила.

— Молодой человек, у вас есть обязательства, и позвольте их исполнять. Учеба — это твоя святая обязанность. Я смотрю, ты уже быстро повзрослел. Но взрослые люди, взяв обязательства, их выполняют. Я не дам твоим гормонам помешать твоему будущему. Ты неправильно ставишь приоритеты. У тебя таких, как Катя, еще впереди будет куча. Ты понимаешь, ты только начинаешь жить. Сначала карьера, стань человеком. Ты же еще ребенок, который ничего сам не добился. Не дай бог, забеременеет — похоронишь все планы. Станешь никем. Поломаешь жизнь себе и ей. Ты скажешь, что любите, но, поверь мне, это пройдет. Их будет много. Не ломай жизнь. Ты мужчина, построил план — следуй. Или ты слабак? Ты взял обязательства — будь любезен выполнять.

Этот монолог лился весь вечер. Я понимал, что подвел их, был благодарен за все. Но Катя…

В тот вечер я впервые не позвонил Кате, чтобы пожелать спокойной ночи. Я прокручивал слова бабушки. Вспоминал свои планы. Они были расписаны до тридцати лет, и Кати там не было. Поздно ночью я решил: я иду по своему пути, но теперь на нем есть Катя. Меня же никто не заставляет жениться сейчас. Нужно просто скорректировать план. Как истинный стратег. Я взял календарь и начал вписывать свидания в свой график. Я на полном серьезе думал, что могу расписать жизнь по пунктам. Расписал неделю и уснул. Проснувшись, я решил жить по этому календарю и доказать бабушке, что она не права. 9:00 – 12:30 лекции. 13:30 – собрание в офисе. И так далее. На Катю выделил два выходных.

Она долго смеялась над моим планом.

— Ты действительно думаешь, что можно расписать жизнь по пунктам? Жизнь как вода — камень точит и всегда найдет лазейку. Мы можем только стараться упорядочить жизнь, но ни в коем случае не подчинить ее нашей воле. Это и есть жизнь — с ее сюрпризами, открытостью и непредсказуемостью.

Но я упорствовал в своих начинаниях. Как ни странно, на мой взгляд, сработало. Я потихоньку вернулся в колею, подтянулась учеба, наладились дела на работе. Сначала Катя пыталась саботировать расписание и могла приехать ко мне в первом часу ночи в очень сексуальном белье и с бутылкой вина, но потом, мне кажется, смирилась. Мы оба ждали выходных, созванивались каждый вечер и строили планы на неделю. Это придавало видимость, какой-то иллюзорной стабильности. Чего мы с Катей не обсуждали — это женитьбу, но говорили про детей. Катя всегда говорила, что хочет много детей. Рассказывала, как будет их любить и учить всему, чему они захотят. Она будет их баловать, а я ругать и наказывать. Я воспринимал это как шутку, как фантазию и всячески ей подыгрывал. Считали, что вся жизнь впереди. Как же я ошибался. Я все больше погружался в международную торговлю, обрастал связями. Как-то на заправке встретил нашего постоянного клиента, пожилого еврея, который хорошо ко мне относился. Разговорились, и он спросил, когда же я открою свою компанию и начну зарабатывать по-настоящему. Я ответил, что не готов. Он усмехнулся:

— Если хочешь идти вверх — рискуй, пока молодой.

И сказал, что у них большой заказ на медицинские кровати, и если я найду хорошее предложение, он заплатит хорошее вознаграждение. Меня это зацепило. Его слова не выходили у меня из головы. Я вспомнил, что полгода назад общался с представителем китайского завода медоборудования. На следующий день написал ему письмо — не от фирмы, а от себя. Представился, описал, что нужно. Он ответил быстро, сказал, что может помочь. Это было крутое ощущение собственной важности и предвкушение первой великой сделки. Через пару дней у меня на руках были каталоги с ценами, куда я тут же заложил свою комиссию. Получилось готовое предложение под ключ. На переговорах с заказчиком я узнал нужные объемы и проходные цены. Они были намного выше моих. Я понял — могу заработать, и очень хорошо. Тогда я решил открыть свою компанию и провести сделку через нее. Меня бодрил адреналин, раздувая эго и чувство собственной важности. Придумав название, быстро прошел регистрацию. В субботу я с порога объявил Кате о своем новом статусе. Она, как всегда, опустила меня несколькими словами на землю, но в целом похвалила. Контракт подписали, все шло хорошо. Через пару дней на мой счет упала огромная сумма, я сделал оплату за товар. Так как была процентная предоплата, разница была моей прибылью. Немаленькая сумма — хватило бы на новый мерседес. Мерседес я не купил, но снял большую квартиру и начал дарить Кате дорогие подарки. Ей они нравились, но каждый раз она говорила: «Зачем? Это дорого. Я тебя люблю не за это». А я продолжал — это тешило мое самолюбие, каждый подарок придавал мне значимости в собственных глазах. Я шел по плану и вскоре докажу Нине Константиновне, что я мужчина, который сам строит свою судьбу. Контракт был на пять месяцев: четыре на производство, один на доставку. Когда подошел срок отгрузки, я получил письмо о задержке и сбоях. Это была проблема — в контракте были жесткие штрафы. Я начал нервничать. Катя успокаивала меня как могла — морем ласки и слов поддержки. Время шло, груз не был готов, меня начали дергать. Я уже подсчитывал проценты за срыв доставки и потенциальные убытки. Это был мой первый опыт собственного бизнеса, и я, как и все новички, наделал ошибок. Невнимательно прочитал контракт и не обезопасил себя на такие случаи. Я очень переживал. В тот момент это было равносильно концу света. Стал нервным и раздражительным. Слова бабушки звучали у меня в голове: что не справлюсь, всех подведу. Как итог, срывался на окружающих, в том числе и на Катю, еще не умея контролировать свои эмоции, так как для меня это было в новинку. Долго лежал в постели, не мог уснуть, придумывая самые негативные последствия и укоряющий взгляд бабушки и всей семьи. Помню тот день, пятницу. Катя позвонила и сказала, что у нее новость и хочет встретиться поскорее. Я сказал, что буду дома к вечеру. У нее были ключи. Уже собирался уходить из офиса, когда пришло письмо от поставщика: сроки сдвигались еще на два месяца. Для меня это был ледяной душ. Теперь речь шла не о заработке, а о долгах. Я громко матерился минут пятнадцать, потом, немного успокоившись, поехал домой. Ехал в полной тишине, в подавленном состоянии от ужаса мне скручивало живот и кидало в холодный пот. Меня даже стошнило возле дома. Наверное, минут двадцать сидел в машине перед своим подъездом, не зная, как сказать Кате, что моя жизнь рухнула и что у меня большие проблемы. Я подвел ее. Я не справился. Дома Катя бросилась мне на шею, начала целовать. Я машинально улыбнулся. В квартире вкусно пахло едой — она приготовила ужин. Пока я мыл руки, она накладывала еду. Я вспомнил, что за целый день на нервах ничего не ел, и в животе предательски урчало. На кухне был накрыт стол со свечами. Это было так мило.

Мы сели ужинать. Она тараторила, я почти не слушал, кивая, погруженный в свои мысли. Но одну фразу я услышал отчетливо, по буквам:

— Андрей, я беременна.

Произнеся это, она нервно улыбалась, ожидая моей реакции. А я, на взводе, выдал:

— В смысле, беременна?

Улыбка исчезла с ее лица.

— Да, Андрей, так бывает. Когда люди занимаются любовью, у них бывают дети. Ты в курсе или думал, тебя аист принес?

Не знаю почему, но я смог произнести только:

— Твою мать!

Это было сказано не ей, это вырвалось от бессилия перед рушащимися планами. Но это было ужасно, неуместно и непростительно грубо с моей стороны. Она вскочила и побежала одеваться. Я пытался остановить, тщетно. Пытался удержать силой — это только сильнее разозлило ее. В какой-то момент я устал и отпустил. Она выбежала, хлопнув дверью. Я сел на пол. Квартира погрузилась в давящую тишину. Сердце стучало, хотелось плакать. Мне было жалко себя. Все было не вовремя, не по плану. Я любил Катю, но в этот момент я просто не знал, что делать. Я сидел и корил себя за все. Злился на Катю, что она не понимает меня и как мне сейчас тяжело. Я ничего не могу дать ни ей, ни ребенку. Какая я сейчас опора? Студент с компанией-банкротом, с долгами и беременной девушкой. В голове всплыла картина: я рассказываю близким, что мне нужны деньги, чтобы закрыть долги компании, и что у меня беременная девушка. Я — разочарование для семьи, которая вложила все силы в мое воспитание и мое будущее, а я всех подвел. Встал, подошел к бару, открыл вино и начал пить залпом, жадно, разливая вино по груди. Как отключился — не помню.

Проснулся на диване в одежде. Раздевшись, пошел в душ. Долго стоял под холодной водой, приходя в себя. Пока стоял, составил план в голове. Первое — поговорить с Катей. Второе — с заказчиком. Катя не отвечала на звонки и смс. Я поехал к ней на квартиру, но дверь не открыли, и света в окнах не было. Прождав до позднего вечера, уехал ни с чем. Обзвонил знакомых — результат нулевой. Она будто пропала. Она была из другого города, с ее близкими я не был знаком, и где ее искать — не знал.

Параллельно нужно было решать вопрос с поставкой. Я назначил встречу с заказчиком. По пути мозг кипел: «Почему со мной? Почему я все не предусмотрел?» На встрече я пытался приукрасить ситуацию, но выходило плохо. Чем больше говорил, тем суровее становилось лицо клиента. В итоге он меня перебил. Объяснил, что больницы должны открыться строго по графику, и срыв поставки — моя проблема. Меня назвали жадным и глупым мальчишкой. На попытки оправдаться мне указали на дверь. Вышел на улицу, там светило солнце, и я решил пройтись, пытаясь разложить все по полочкам. Первое — что делать с Катей и ребенком. Подойдя к этому хладнокровно, как учила бабушка: расписал плюсы и минусы. Минусов оказалось больше. Я любил Катю, но был уверен — ребенок сейчас не нужен. Ни ей, ни мне. Незаконченная учеба, проблемы с бизнесом, нестабильность. В голове всплыла мысль: аборт. Он давал передышку, которая мне сейчас была нужна. Потом, когда встанем на ноги, все запланируем. Теоретически с Катей было решено. По крайней мере, был план. Написав ей трогательное смс с извинениями и просьбой о встрече, я сосредоточился на следующей проблеме. В офисе начал писать китайцам. Понимал, что судиться с ними — дело гиблое, нужно искать решение. Через час пришел ответ от Кати: встреча в кафе в девять. Еще через пятнадцать минут — письмо от китайского партнера. Он сожалел и предлагал прилететь через два дня для переговоров. Хоть какая-то надежда. Без пятнадцати девять я уже сидел в кафе с букетом. Ровно в девять вошла Катя. Она, как всегда, выглядела шикарно, но без обычной сияющей улыбки. Села напротив. Я протянул букет, начал извиняться, оправдываться проблемами на работе, говорить, что мы не готовы к ребенку, что у нас ничего нет. Я любил ее, но сейчас не время. Нужно пожить для себя, встать на ноги. Она молча слушала с каменным лицом. Я продолжал, пытался даже шутить. В какой-то момент она перебила одним вопросом: