Читать книгу: «Циклотимия»

Об авторе

Давид Шварц – автор двух поэтических сборников: «Сиреневый огонь» и «Серебристая звезда». В электронном формате в 2017 году вышли три его книги прозы: «Восхождение», «Циклотимия» и «Повести. Рассказы. Истории».

Д. Шварц – авиационный инженер. Его научно-инженерная деятельность (авиаконструктор, начальник отдела робототехники в НИИ, Главный Конструктор СКТБ в бывшем СССР), многолетняя работа в израильском секторе высоких технологий хай-тек, одиннадцать патентов на изобретения, десятки трудов в области робототехники и автоматизации производства – обильно подсказывала сюжеты, способствуя написанию книг.

Д. Шварц живёт в Израиле с января 1991 года.

Цикл «Интересные люди»

Сбоев

Впервые я увидел его на пятом курсе. Он преподавал нам новую дисциплину – Вертолеты.

В аудиторию вошел высокий, под два метра, мужик с простым, как говорится, рубленым топором, русским лицом, строевой выправкой и басовитым голосом. При моложавом лице с умными глазами у него была совершенно седая голова.

Бывший летчик – испытатель.

На то время Сбоев испытал все марки советских вертолетов. При последнем испытании в условиях Горного Алтая машина потерпела аварию, упала в ущелье, он чудом остался жив, лишь переломав половину костей. Когда его нашли под обломками, друзья отпрянули – парень стал совершенно седым!

После аварии он оставил службу и пошел преподавать.

Прост, как правда. Приятен. Интеллигентен. Не дурак.

Последнее подтверждаю следующим эпизодом.

К экзамену по вертолетам я подготовился плохо, через пень колоду, предполагая ошибочно, что прекрасно знаю предмет.

Вытянул билет и понял, что третий вопрос меня сейчас утопит. Голимая теория, которую я в упор не помню, то есть напрочь!

Сел напротив Сбоева, и ответив на первые два вопроса, бойко стал сочинять из головы, предполагая, что сей секунд он меня вышвырнет или хотя бы засмеет. Нет!

Наклонил свою седую голову, внимательно слушая. Потом говорит: – Интересно, интересно… продолжайте…

Я мысленно струхнул, но язык помелом молотил что-то, чего я сейчас не помню. Сбоев вытаращил глаза и с восторгом сообщил: – А знаете ли вы, что вы высказали сейчас интереснейшую идею, которую стоит изучить и развить! Где вы это раскопали?

– Как где? – говорю. Хотел сказать: в Караганде, мол, но сдержался, – в этой…как ее… в голове своей, а где же еще!

– Потрясающе! – заявил Сбоев, – мы с вами продолжим ее исследовать вместе, а пока что давайте зачетку. С удовольствием ставлю вам оценку отлично!

Ошеломленный собственной гениальностью, я выскочил из аудитории и постарался исчезнуть из поля зрения хорошего мужика надолго.

Так и случилось. Долго мы не виделись. Хотя через несколько лет я о нем услышал, да еще как!

В помещении Дома Какой-то Там Культуры имени Кого-То проходил открытый суд над убийцей.

Убил, говорят, бабу на почве ревности.

– Кто такой? – спрашиваю.

– Какой-то Сбоев, бывший летчик…

Дело было так.

Он заметил, что жена частенько подходит вечерами к окну и смотрит в сторону дома напротив. Потом она стала недомогать вечерами и, жалуясь на головные боли, прогуливаться на часок после подходов к окну. Потом…Короче, он стал за ней следить и обнаружил, что напротив живет крепкий мужчина приятной наружности и крепкого телосложения.

Сбоев, видя такое дело, завел тетрадочку в клеточку и в черном переплете и стал аккуратно заносить туда сведения.

Допустим, 5-го числа марта в 8-25 вечера Маруся вышла из дому, зашла в подъезд к Х. Вышла оттуда в 9-12. Махала рукой в сторону окна на 4-м этаже, откуда шла встречная отмашка этого Х.

7-го числа марта в 7-45 вечера Маруся… И так далее, детально, с минутами, маханиями рукой и выражениями лица любимой жены.

И так два года!! Аккуратно и подробно. И главное, без шума, эмоций, сдержанно.

Потом как-то жена попросила налить ей ванную помыться. Он налил полную ванну. Она, раздевшись, расправила крутые плечи, заманчиво вздрогнув плотными грудями и поведя красивыми крутыми бедрами.

Он подошел сзади, взял рукой за шею, с силой нагнул голову в воду и подержал несколько минут. Она билась недолго. От неожиданности и ужаса захлебнулась сразу, обмякла и упала в ванну, расплескав воду на пол.

Вдовец вышел на лестничную площадку, выкурил сигарету, вернулся в дом, записал в тетрадку. Затем позвонил в милицию, сообщив об убийстве и дав адрес.

В суде было много криков, мнений и требований. Адвокат тряс тетрадкой с записями и требовал свободы!

Прокурор, напирая на убийство несчастной блудницы, громко говорил о возмездии и каре!

В результате вертолетчик получил лет семь тюрьмы, но вышел раньше за примерное поведение.

После чего я неоднократно встречал его в телогрейке и валенках на территории авиационного завода, где мы оба параллельно работали. Я в КБ, а он – в цехе на подхвате.

При встречах мы учтиво раскланивались друг другу. Без разговоров.

Прошло еще несколько лет.

Я создал в НИИ большой отдел с интересной тематикой и интенсивно набирал людей.

Однажды пришел Сбоев.

– Мне сказали, что у вас интересный отдел, – сказал он, поздоровавшись, – не найдется ли мне место? Я отлично помню, какую идею вы выдвинули как-то на экзамене. Я ведь ее потом проверял – она действительно оказалась жизнеспособной. Но вы меня избегали почему-то.

– Я просто увлекся уже тогда тем, чем, наконец, смог заняться только сейчас. Мне нужен ведущий конструктор в сектор разработок робототехнических систем. Вы не против?

Проработал он у меня с год примерно. Потом пришел ко мне на прием по личным вопросам. Вечерком, после работы. Не один.

– Знакомьтесь, товарищ начальник. Это моя жена.

Я привстал и пожал протянутую руку немолодой усталой женщине с бесцветным лицом, шестимесячной завивкой и одетой в простенькое платье, висящее неопрятно на бесформенной фигуре.

– Мы уезжаем из города. Я хотел вам сказать спасибо за все и познакомить с Любой.

Они смотрели друг на друга влюбленными глазами.

По спине моей шла дрожь. С крупными мурашками. Волнами.

Я пожелал паре счастья, любви и долгих лет счастливого супружества.

Больше я Сбоева не видел.

Чебаков

Недавно в интернете прочел статью о новой разработке, которую возглавил в Сибири академик Чебаков.

Чебаков? Академик? Черт побери! Жив, значит, курилка!

Я уже рассказывал, как на одной из научных конференций меня представили заместителю директора НИИ, тот предложил сотрудничество и назначил встречу в институте.

Я прибыл, только предполагая, что мне предложат работу, но в каком качестве, о чем пойдет речь – не догадывался.

Зам спросил: – Чем хотите заниматься у нас?

– Так я не знаю даже структуры Вашей фирмы…

Тот рассказал.

– Вот смотрите, – говорю, – тематики основных отделов не связаны, разрознены. Я могу предложить свою, она, мне кажется, может стать связующим звеном в структуре института.

Зам аж подскочил на кресле!

– Пошли к Чебакову!

Того не оказалось на месте. Перенесли встречу на завтра. Назавтра встретились.

Так я познакомился с необыкновенным человеком.

В кабинете директора нас встретил невысокий, щуплый, лет сорока пяти, серенький человек, мимо которого пройдешь – и глаз не задержится. Он протянул мне руку и я встретил его взгляд – умного, интеллигентного тихони. Рядом с замом, высоким черноголовым красавцем с громовым басом, директор смотрелся третьим сортом.

– Мне о вас рассказали, – тихо сказал он. Голос приглушен, ничего особенного.

История его директорства интересна.

Парень работал начальником сектора в отделе. Вроде, звезд не хватал, был партийным. Когда защитил кандидатскую, хотел уйти из института. Ну в общем, все тривиально начиналось.

Вдруг – бац! Снимают директора института за несоответствие должности, стал дело заваливать, народ разбегаться.

Стали искать замену. Естественно, среди начальников отделов и со стороны – никто не хочет, ибо, на их взгляд, гиблым было дело.

На ужасно крикливом собрании актива института встает Чебаков и говорит тихим голосом: – А выберите меня директором. Я вытяну, я двужильный!

И что же?

Выбрали. А что? Тихий, интеллигентный, остепененный, от такого пакостей, вроде, не будет. Ну, завалит дело – так что? не первый, не последний.

Взял он в руки институт, и поняли люди вскоре, что ручки-то железные!

Навел порядок внутри тихо, без шума и шороха. Часть сократил, часть сокрушил, часть добавил. Тихо вышиб в министерстве фонды под оборонную тематику… И раскрутил!

И пошло дело.

Втянул в орбиту интересов института два завода того же министерства, но разных главков, создал Объединение, включающее институт и эти заводы, завоевал доверие министра, довел число отделов до сорока и число сотрудников до двух с половиной тысяч, набрал сложнейших проектов спецтематики и вывел институт в головной по ряду направлений!

К моменту моего появления в его кабинете он догрызал голову какому-то проектному институту, занимавшему в восьмиэтажном здании два верхних этажа.

– Мне рассказали о ваших работах, – повторил он, – я хотел бы, чтобы вы перешли к нам. Я хочу предложить вам сектор. Начнем сотрудничать, а там видно будет…

– Сектором я не потяну объем работы, – тут же ответил я, – здесь нужен отдел.

– Да? – он посмотрел на меня более заинтересованно, – и каким вы видите этот отдел?

– Мне бы лист бумаги…Карандаш у меня есть.

Я набросал структуру отдела, включающего семь секторов.

– Так, – сказал Чебаков, – а людей наберете?

Я попросил еще лист бумаги и посекторно стал набрасывать фамилии ребят, с которыми работал и которых знаю как облупленных.

– Так, – уже живее спросил Чебаков, – а они знают, что…

– Знают. Они давно ищут новое место работы. Профессионально они уже достигли потолка, им там неинтересно.

– Хорошо, – подвел итог директор, – я проведу в министерстве этот новый отдел. Начинайте работать. Детали согласуйте с ним, – и он кивнул на зама.

Тот выпучил глаза: – Артем, а ты выбьешь у министра штат на новый отдел?

– А ты сомневаешься?

Все. И дело закрутилось.

Уверенность этого человека, его авантюризм поражали всех, кто с ним сталкивался.

Погорел впервые он на столкновении с городскими властями.

Те два верхних этажа здания института занял я со своим отделом, который был сформирован примерно за три месяца, и еще три расширившихся смежных отдела.

Чебаков устремил свой хищный взор на первый этаж здания, где располагался районный ЗАГС, подговорил ребят и темной ночью десять человек вскрыли двери, стащили загсовские пожитки в угол, внесли свои столы и оборудование и к утру уже работали на новом месте.

Аннексия госконторы закончилась тем, что за самоуправство директора сняли с работы и перевели в мэнээсы. Кстати, по этому поводу приехал сам министр и вдвоем с секретарем обкома партии они решили дело.

Проработав год, Чебаков уехал в Украину, в город Желтые Воды, где создал новый институт от того же министерства. Затем стал переманивать своих сотрудников туда. Человек пятьдесят из нашего института, в том числе несколько начальников отделов и ведущих специалистов, уехали к нему. За мной он прислал нарочного, который расписал прелести жизни на новом месте, но я не уехал по семейным обстоятельствам.

Через год узнаю, что Чебаков расширил дело, раздул институт до пятисот человек и присоединил завод к институту, став гендиректором объединения по образцу нашего.

Правда он не учел, что в тех краях работали крепкие ребята, которым он перешел дорогу!

Обиженных оказалось много, все со связями, и вот уже возбуждается дело против гендиректора Чебакова по поводам, найти которые – плевое дело!

Его снова увольняют и передают дело в суд.

И вот он уже сидит дома и готовит допровскую корзинку, готовясь сесть на энное число лет.

Но борец в нем возобладает и он начинает бороться.

В это самое время гремит перестройка. Восходит звезда Горбачева. Собирается съезд с тронной речью нового советского вождя.

А в это время…

В Желтых Водах человек с готовой допровской корзинкой пишет письмо лично Михалсергеичу о преступных действиях мошенников из тихого украинского городка.

Письмо идет кружным путем, детективно, через Харьков, Киев и еще какие-то города и доходит до столицы. Мало того, до съезда. Мало этого, аж в самые белые ручки нового Генсека. Мало и этого – попадает во-время!

И в тронной речи М.С.Г. громит мерзавцев- гонителей прогрессивного гендиректора, клеймит их, обласкивая Артема Чебакова, как светоча новых веяний!

Дальше – проще. Уродов гонят, а победитель снова на коне и машет крупнокалиберной шашкой!

После чего я теряю его следы, но отголоски того, что после падения Горби Чебакова все-таки засадили в кутузку – до меня доходят.

И вот радостная весть: он уже академик и работает во славу науки!

Ура! Правда победила, враги унижены, наша взяла!

Правда, все это я наблюдаю уже издалека, с теплого берега Средиземного моря, с высоты приобретенного опыта.

Примечание: фамилия директора изменена, г. Желтые Воды – выдумка, дело было в другом городе.

Авиноам

Я о нем уже как-то писал. Но он стоит того, чтобы быть внесенным в цикл «Интересные люди».

Довольно редкое древнееврейское имя для современного израильтянина. Сейчас более модны короткие имена: Гат, Гон, Оз, Рон. А Авиноам – относительная редкость.

Пожилой, уже под шестьдесят. Внешне очень странный: красивое мужественное лицо римского сенатора, вьющиеся каштановые, с сильной проседью, волосы; умные светлые глаза повидавшего жизнь человека и – совершенно неряшливая одежда; стоптанные, ни разу не чищенные, башмаки с вечно развязанными шнурками; мятые, ни разу не глаженные, штаны цвета грязноватого асфальта и странные рубашки с пуговицами через одну.

Но когда раскрывает рот – заслушаешься.

Он – сабра, то есть рожден в Израиле. Инженер с большим стажем. Совершенно исключительная память, которая, наряду с эрудицией и опытом, делает его незаменимым консультантом чуть ли не во всех областях техники.

Все расчеты делает в уме, сходу расписывая по памяти сложнейшие формулы, не прибегая к справочникам. Механика, пневматика, гидравлика, электротехника, электроника – щелкает, как семечки. При этом, не владея специальными конструкторскими программами, от руки делает сложнейшие чертежи безошибочно.

Технологические процессы с массой мелких деталей выкладывает на бумагу, добавляя поразительные нюансы:

– Вот здесь надо делать так и так, я это видел (я разрабатывал, я присутствовал и т. д.) в Чикаго (в Мюнхене…в Оттаве… в Дели…в Кейптауне…в Милане и т. д.) на таком-то заводе (в институте…в университете…и т. д.). Этот процесс происходит так: температура Х, выдержка Y, время Z, и обязательно на оборудовании R при соблюдении стандарта G!

А потом по памяти объясняет, за каким зданием куда повернуть и по каким улицам проехать, и по какому адресу и по какому номеру телефона обратиться по такому-то вопросу к такому-то специалисту. Без записной книжки.

Человеконенавистник. Совершенно не может, да и не хочет, сработаться с людьми. Работает в одиночку. Создал и зарегистрировал фирму, в которой один (!) работник – он сам.

Есть семья, но зная его много лет, я ни разу не слышал двух слов о жене и не знал, есть ли у него дети. Зато у него есть фетиш, на который он молится. Это его мать, которой сейчас 90 лет и она жутко больная. Лет семьдесят назад она приехала в Хайфу из Одессы.

На совещании, в разгар принятия важного решения, он вдруг поднимается и тихонько, по стеночке, двигается к выходу.

– А-а-а, ты куда это? – спрашивает начальство, не поняв, что происходит, – мы без тебя не решим проблемы.

– У меня мама болеет, я должен идти, сейчас надо ей лекарство принять.

– Погоди еще полчаса…

– Нет!

И исчезает за дверью.

Все разговоры, помимо техники, сводятся к самочувствию мамы и лекарствам для нее.

Но работать с ним – удовольствие!

Жизнь сталкивала меня с ним трижды. Первый раз – по работе над совместным проектом в хайтековской фирме, где его продержали около года, но затем вынуждены были с ним расстаться из-за абсолютного неприятия им понятия дисциплина. Он приходил на работу и уходил, когда ему вздумается, делал, что надо ему, но не фирме, контактировал исключительно с теми, кто ему нравился, остальных просто в упор игнорировал.

Второй раз – в другой фирме, где я работал, а он приходил в качестве консультанта и делал свою часть дома. Его вклад в серьезнейшие проекты переоценить невозможно.

И, наконец, в третий раз мы столкнулись с ним в кафе в Бейт-Габриэле на берегу Кинерета.

Я остановился перекусить по дороге в Кацрин, что на Голанских Высотах, ехал туда по делам.

В кафе было мало народу, тихо играла душевная музыка: это место – Мемориал в честь молодого, безвременно ушедшего из жизни парня, созданный его родителями.

Здесь всегда чисто, прибрано, а музыка располагает к спокойствию и умиротворенности.

Авиноам сидел один и безучастно смотрел на странные фотоработы на стене, изображавшие прищепки и веточку, прикрепленные к веревке, и еще какой-то модерн.

Я подсел.

Он вдруг сказал:

– И эта тоже ушла.

Затем, не обращая внимания на мои округлившиеся в недоумении глаза, продолжил:

– Я тебе говорил, что моя жена умерла при родах. Так вот после этого я привел в дом Хению. Она жила со мной два года. Потом уехала отдыхать в Швейцарию, да так ко мне и не вернулась… А дочка ее успела полюбить…

Шесть лет после этого я не прикасался к женщинам. Сам воспитывал ребенка, ухаживал за мамой. Не мог видеть их.

Потом по работе пришлось надолго уехать в Америку. Я работал в Чикаго и Бостоне. Перед отъездом я нанял филиппинку. Молодую. Красивую. Она хорошо относилась к маме и дочке, ухаживала, как родная.

Я вернулся и через полгода стал с ней жить. Она и за мной хорошо ухаживала. И вот недавно она исчезла. Полиция нашла ее. Оказывается, она из какой-то банды. Она обобрала меня на крупную сумму, утащила драгоценности и деньги. Их не нашли. А ее депортировали.

Я сидел молча. Он говорил и, по-моему, не видел меня. Глаза смотрели сквозь меня и сквозь эти модерновые фотокартины.

Потом встал, оставил деньги на столике и ушел. Шаркая все теми же стоптанными и давно не чищенными ботинками с вечно развязанными шнурками.

Выдающийся инженер. Странный и несчастный человек.

Шагов, или Переэкзаменовка любви

Доцент Шагов был страшен студенческой публике сразу несколькими параметрами. Первое – он не смотрел в глаза. Он смотрел куда-то вниз. Но ежели его небольшие острые глазки впились в твои зрачки – значит тебе конец. Утопит, как пить дать!

Второе. Сам предмет. На первой же лекции он объявил: – Не надо отвлекаться на учебники и другую муру! Я вам читаю, вы конспектируете, а на экзаменах отвечаете только по моим лекциям – и все! Шаг влево, шаг вправо – и вы в дерьме! Ясно?

Третье. Мужик делал докторскую, а потому топил тематику в интегралах и дифференциалах по делу и без. Запомнить всю эту муйню без поллитра было практически невозможно.

Ну и наконец, в- четвертых, среди студентов за ним шла слава мясника и головореза вперемежку с кровожадным вурдалаком: из группы в двадцать человек он, как правило, топил с десяток. Остальные выползали с экзамена с обглоданной башкой набекрень и трояками в зачетках. Четверка у Шагова считалась верхом совершенства и большим шиком.

Вот такое чудо было на одной из кафедр.

В очередную сессию пришел и мне черед понюхать пороху и испить чашу.

На экзамен давалось три дня. Но в моем графике этих дней не было. Так же, как и всего остального. Кроме НЕЕ!

Она была Любовью тех дней, Светочем и Головокружительной Мечтой, извиняюсь за пафос, но мне положено снисхождение: в восемнадцать лет и не такое бывает.

Ночные грезы, мечты и слезы, шальные мысли заместо бисли, и запах роз заместо розг. А как же экзамен?

Какой там!

Я кропал стихи, я говорил с ней вслух, сидя дома в одиночестве на диване, я исторгал вздохи… В общем, оборзел парнишка и воспарил!

Достал фарфоровую статуэтку балерины и писал в стихах шутливую Инструкцию по эксплоатации…

Мозг выключился из реального времени, розовые сопли и блаженные сны наяву окружали меня плотной пеленой, отгораживая от остального мира. Щенячье счастье обволокло душу сиюминутностью, оставив за порогом жуткую и жестокую действительность! В частности, в образе Шагова…

Песец подкрался незаметно.

Три дня пролетели. В парах любовного дурмана я прибыл на экзамен. Взял билет, сказал: Ой! Подал зачетку. Доцент, кровожадно сопя, отвел мою руку, влепив в зачетную ведомость жирную двойку и сказал, не глядя в глаза: – Придете пересдавать вместе со всеми!

Мне показалось, что изо рта он изрыгнул пламя и звериный рык.

И только выйдя из аудитории я осознал трагедию: Шагов, двойка, пересдача!

Два слова в оправдание: вроде, подумаешь, делов-то, двойка. Видали мы… Но вот тут загвоздка: не видали мы! Это была первая двойка за годы учебы не только в ВУЗе, а вообще в биографии, мать честная! Не было иммунитета, с-сук-ка. Отличник долбанутый!

Все члены сковал ужас перед неизвестностью. Любовь в душе скукожилась, угнетаемая страхом и стала мелькать в воображении другая Муза – Идея Неприятия объекта любви! Какого черта, – подумалось, – я влип! Я влипп! Вляпался! Из-за чего, собственно? Из-за кого, собственно! Она там где-то сидит, радуется, а я… а мне…а Шагов ножик на меня точит…

Любовь исчезла. Слетела, как с березы лист… Испарилась, уступив место шкурной мысли: что делать и кто виноват? А может это и не любовь была? А может это гормоны сыграли свою злую шутку и разлетелись брызгами от ушиба о реальность?

В общем, надо было учить материал!

И началось!

Я был парнишкой толковым. Разбил весь материал на две части и за два дня впитывал его по 18 часов беспрерывной долбежки. Третий день пустил на повторение. От великого ужаса перед страшным Шаговым материал впечатывался в мозг стройно, последовательно и четко. К концу третьего дня я, закрыв глаза, мог вспомнить весь текст без напряга.

На переэкзаменовку приплелась куча народу, не только из группы, но и со всего потока.

В аудитории стояла мертвецкая тишина, студенты печально смотрели в потолок большими зрачками.

Я глянул в билет и поднял руку.

– В чем дело? – Шагов смотрел мимо меня.

– А можно без подготовки? – выпалил я. В голове моей стоял шорох перелистываемых страниц с формулами.

– Готовьтесь, готовьтесь! – приказал доцент, – что за безответственность?

– Но мне не надо готовиться, я знаю!

Отвечать на первый вопрос я начал сходу, прикрыв глаза. Я считывал из памяти, мысленно перелистывая страницы.

– Так, ну, ну, – прервал Шагов, – давайте второй вопрос!

Тем же манером я переключился на нужную страницу в бешено работающем мозгу и начал тарабанить.

– Так, так, так. Третий! – приказал доцент.

Я отчеканил третий.

– А теперь выдайте мне схемку такую-то и объясните принцип работы!

Я выдал.

Шагов встал, попросил у аудитории внимания и вполголоса сказал:

– Я работаю в вузах вот уже двадцать пятый год. Но сегодня впервые увидел студента с блестящим знанием моего предмета! А посему заявляю вам, что впервые в своей практике я ставлю оценку «отлично» после «неуда», зная, что она идет в диплом! Вот так надо знать мой предмет!

И сел.

В полуобмороке от напряжения я забрал зачетку и негнущимися ногами отмаршировал прочь, подальше от этого жутковатого места.

Эпилог.

1. Через три дня вся информация по предмету выветрилась из головы. Я снова стал нормальным человеком.

2. Любовь затихла, вышибленная, вероятно, более доминантным чувством страха.

3. Больше таких фокусов я не вытворял.

4. Подход к теме любви и женского пола стал более прагматичным и сдержанным, подтверждая чеховскую идею о том, что если в стакан с прокисшим пивом плеснуть чуток скипидару, добавить жженных «Петербургских Ведомостей» и выпить, то будет уже не до любви. Разумеется, чеховские слова я привел по памяти. Не ручаюсь за точность.

Но за смысл ручаюсь головой!

Друг

В конце января 1991 года я ехал на машине друзей из Кармиеля в Хайфу.

Прошла всего неделя, как я попал в Израиль, а новые впечатления разрывали голову. А как же? Январь – а на дворе плюс восемнадцать, яркая, броская зелень, цветы невообразимой красоты и никакой, вроде, войны!

В том-то и закавыка, что война шла. Ежевечерне прилетали приветы от маньяка и мы имели сомнительное удовольствие наблюдать в черноте израильского неба инверсионные следы Скада и встречавших его ракет Пэтриот, иногда сбивавших его – и тогда мы видели фейерверк от осколков, а иногда пропускавших – и тогда он летел дальше, за гору Кармель в Средиземное море.

Очень удивились мои друзья, когда впервые увидев летящий на наши головы Скад, я поднял лицо в обязательном тогда противогазе и крикнул: Привет, Валера!..

Тут вначале надо прочесть следующее:

http://www.livejournal.com/users/artur_s/2004/10/25/

А к Скаду этот мой рассказ имеет отношение вот какое.

Я руководил неким отделом в НИИ, и тематика нашей работы предполагала много электронных разработок, а соответственно, у меня была, кроме секторов-разработчиков, и лаборатория, где изготавливались и собирались блоки электроники.

Как-то звонит Валера, с которым мы до этого долго не виделись – оба были заняты по работе.

– Старик, – говорит он мне, – до зарезу нужна такая-то микросхема, не поможешь, у тебя наверняка есть?

Я знал, что эта штучка применяется исключительно в спецтехнике, потому что и сами мы работали в определенном направлении тоже.

– А ты где сейчас? – спрашиваю.

– Так я уже полгода руковожу кафедрой, – говорит.

– Не дам, – говорю.

– Чего так?

– А чего ты не позвал меня обмывать новую должность?

Вот так поговорили. Я ему, естественно, помог с этой микросхемой, и не только. Знал тогда уже, над чем работает Валеркина кафедра, но не думал, что эта микросхема долетит так далеко, аж в Израиль, да по мою душу!

Конечно, в нас летели модифицированные корейские Скады, но ведь базировались они на советских разработках моего друга и, как оказалось, не без моего участия! Круг замкнулся. Философия в действии: Не рой другому яму, в нее свернешься сам!

Через три года после Войны в Заливе я оказался в родных местах, собрал друзей, в том числе и лучшего друга Валеру и поднял первый тост за хреновую работу такой-то кафедры, благодаря разгильдяйству и слабой работе которой я еще жив и пью с друзьями коньяк!

В ответном алаверды Друг не остался в долгу и поднял тост за хреновую материальную базу отдела такого-то из НИИ сяково-то, и в частности, за позорные микросхемы, не позволяющие осуществить нормальное функционирование летательных аппаратов тяжелее воздуха!

Но поскольку эти микросхемы делали не мы, а какой-то дядя из другого даже министерства, то мы здесь были как бы не при чем, а потому осушили рюмки за дружбу, которой нет преград!

После чего пили за упокой доцента Онищенко с каферы химии, который оттоптал своим протезом наши ноги на переэкзаменовке. Дело было еще на втором семестре первого курса. Декан предложил мне и Валере, сдавшим всю сессию на отлично, кроме химии, пересдать четверки, полученные у доцента.

Лето, жара. Мы решили готовиться вместе в общаге. Вытащили химию Глинки, толстенный том и стали учить. Через полчаса устали, высунулись по пояс в окно и стали травить девушек, пролетающих легкой походкой у нас под окном.

– Девочки, – кричали мы, – идите, помогите нам Глинку выучить, мы сами не можем!

Кричали мы так два дня, изредка поглядывая в книжку.

Потом пришли к Онищуку, предварительно договорившись строго: если один не сможет пересдать – второй автоматически не пересдает из принципа и из чувства дружбы и товарищества!

У Онищука был протез ноги, которым он все время шуровал под столом, больно задевая ноги Валеры, убранные фактически из-под стола и ближайших пары квадратных метров, во всяком случае, так он мне потом рассказывал. Но этой своей деревяшкой доцент так измучил друга, что тому в голову не полезли химические слова, и он сообщил, что потерял нить, а без нити не может вывести эту важную на тот момент формулу данного реактива.

– Идите, – сказал Онищук и напоследок шваркнул протезом по касательной, достав все же убегавшего Валеру, – зовите вашего коллегу.

Я, увидев скорбную физию приятеля, все понял и решил выполнить дружескую клятву. К тому же, увидев третий вопрос билета с трансурановыми элементами, до которых я не добрался, листая учебник и разглядывая с четвертого этажа общежития девочек, я сказал с прямотой римлянина: – А вот этот вопрос неподъемный для меня. Я лучше пойду!

И пошел, получив напоследок удар палкой по ноге в районе щиколотки.

Мы не пересдали экзамен, но зато друзьями остались на всю жизнь.

До самой Валеркиной смерти.

СветилЫ науки

Все началось с того, что на заводе объединили отделы. Отдел новой техники ОНТ с его разработками на уровне изобретений и отдел нестандартного оборудования ОНСО, занимавшийся текучкой, практически ремонтом, то есть, работой не интересной.

Обе тематики необходимы любому предприятию, но творческий народ рвался в ОНТ, само собой.

Объединение поразило многих, а зав. лабораторией, мудрый Кляйман сказал: «О! Смешались в кучу кони, люди…Аспушкин был прав…»

И началась ерунда, мелочевка и кризис жанра. Работать стало скучно, гадко, то, что называется «потеря профессионального интереса».

И я решил податься в науку. А что? Тематика моя – люкс, на взлете, так сказать; статей опубликованных – полно во Всесоюзных технических журналах, десяток изобретений, всякие выступления на научных симпозиумах и прочих конференциях, в общем, все как доктор прописал!

Начали!

Хм, а как начать?

И подался я к знакомым ребятам в любимый свой вуз. Эти ребятки недавно защитились и работали на кафедре, на которой я в студенческие времена сделал пару научных работ.

Выложил я им свое добро, то бишь, статьи и авторские свидетельства, на стол. Посмотрели они и сказали: «Дурак ты, братец! Такое добро под жопой держать грешно. Надобно живо оформить, защититься и приходить к нам сюда, а то у нас хребты трещат и бошки лопаются, так много работы!»

Глянул я вокруг, на помещение, где они сидели, на грязищу и беспорядок, на завалы бумаг, посмотрел на синяки под глазами дружбанов, на их серые одежды, и стало мне скучно.

Но они уже воткнули газ, раскрыли свои громкоговорители и затребовали, чтобы я согласился показать свои бумаги профессору Дежневу, который как раз зав. кафедрой и который наверняка меня помнит со студенческих лет, ибо было якобы за что!

Ладно, зачем друзей огорчать? А потом, я ведь сам пришел напрашиваться, приобщиться к науке, так сказать!

Через денек меня приглашают на аудиенцию. К Дежневу.

– Здравствуйте, коллега, а я вас помню, вы прекрасно выглядите!

– Добрый день, Виктор Викторович! Вы выглядите вообще на миллион! Ничего, что я вас потревожил?

Старику был семьдесят один год. Ясно, что я крепко приврал. Несмотря на розовые щечки и шустрость, он все-таки был стар. Какой там миллион! Ну, на пару сотен он тянул, конечно, но не более того. Дело в том, что профессор был большой женолюб и дамы этим шибко пользовались. Он сходился и расходился только так! Не мог пройти мимо, как говорят. Перед женской красотой ломал все свои баррикады и сдавался на милость.

Правда, в конце концов, он здорово влип, и, забегая вперед, скажу, что, когда я с ним обо всем договорился: и о том, что он будет моим научным руководителем, и о том, что главным оппонентом станет академик Имярек и обо всем другом, профессор в очередной раз развелся-женился, взял себе какую-то молодую китаянку, оставил прежней жене все – квартиру машину, дачу – и упорол в город Курск, где ему пообещали сразу дать однокомнатную квартиру.

Ладно. Продолжу.

– Покажите-ка мне ваши работы, а то ваши друзья сильно вас хвалили. Так, это что? А это? Так, так-с. И это ваше?

Ну что я вам скажу, молодой человек… Два года работы – и вы защищаете кандидатскую диссертацию, затем еще пару лет – и докторскую! У вас тут материала на трех человек! Так что давайте начнем!

Я так и сел, оторопев. Дед-то – большой человек, доктор, профессор, заслуженный деятель чего-то там, короче – бугор!

Сходу согласился, спросив, с чего начать?

– Год даю вам на сдачу кандидатского минимума, второй год на написание работы. А пока что – заведите пять папок под каждую главу диссертации, пишите в день по страничке и складывайте в соответствующую папочку. План вашей кандидатской я вижу так, – и он набросал страничку мелким почерком.

Что и говорить – вылетел я от профессора на крыльях!

Начал писать по страничке.

А через месяц узнал, что старикашка с китаянкой сваливает, увиливая от руководства моей научной работой. Вот сука какая!

Звоню ему. Он дает мне номер телефона доцента Р., под крыло которого я перехожу. Пожелал я деду, как молодожену, счастья и удачного приземления в Курске, говорил я сдержанно и интеллигентно, хотя хотелось послать его сразу на восемь букв по мужской и женской части! Учитывая китаянку.

Доцент Р., шустряк тот ли еще, сразу взял быка, то есть меня, за рога, то есть, за горло! Он, оказывается, делал докторскую и ему полагалось взрастить молодую поросль в количестве штук пять-шесть и возвести их, молодых, в степень.

Начались мои поездки к нему домой через весь город. Летом еще куда ни шло, а вот морозной зимой, да после работы, да если бы еще с пользой, да если бы…

Короче, парень до доцентства работал зам. главного инженера завода и был, собственно, производственником, а потому помочь мне ничем не мог, только красиво выступал и требовал отчетов.

Видя такое дело, я двинул к проректору университета, тоже доктору наук, разрабатывающего электромеханические системы управления роботокомплексами.

Этот, будучи пожилым и больным человеком, не был многоженцем, в отличие от Дежнева, но наоборот, был твердым семьянином, а потому все взрослые члены семьи работали в том же вузе!

Проректор сказал, что читал мои публикации, слышал меня на какой-то конференции, а потому готов помочь и диссертация моя должна иметь следующий план. Тут он по-быстрому накатал страничку, прочтя которую, я стал заваливаться на сторону, потеряв ориентацию в пространстве. В общем, муть он накатал несусветную, почти не связанную с тематикой исследования.

Поблагодарив проректора и выйдя из кабинета, я обратил внимание на его секретаршу. Ее общий вид и коленки, в частности, вывели меня из шокового состояния, я мысленно произнес мантру: «нувасвсехнахер» и успокоился.

Придя домой, я кровожадно присмотрелся к практически готовой в черновом варианте диссертации, вспомнил Гоголя с его пожарными наклонностями, потом вспомнил еще пару классиков и сунул писанину в чулан.

Но был вознагражден с лихвой за травмы, полученные от адептов советской науки. Через пару недель на научной конференции, где я выступал с докладом, мой шеф доцент Р. подвел меня к высокому красивому человеку с бархатным басом и представил как подающего надежды ученого.

Тот пригласил меня в свой институт, где я через полгода создал новый отдел со своей тематикой.

Но об этом отдельно. Как-нибудь. Потом.

И о защищенных степенях потом. А то темнеет за окном. А чего в полутьме надсажаться?

Ни к чему это.

Повар

Два с половиной часа от египетского Шарм-аш-Шейха на север – и вот она, Нуэба!

Оазис в пустыне, желтые пески и зелень насаждений – ну точно, как наше, израильское, ан, однако, тут все ебипетское: и Красное море, и песок, и строения, и обслуга.

Мы с Давидом сидим в местной курортной забегаловке, питаемся, чем Аллах послал, разглядываем публику и болтаем.

Главное внимание уделяем, само собой, женскому полу, но иногда взгляд задерживается на мужиках, в которых пытаемся выявить отношение к нам, гостям-врагам. Соседям по карте и по истории.

– Вон, глянь, – мотнул головой Давид в сторону высокого, сухощавого пожилого повара во всем белом, – до оторопи похож на Павла из Богодухова, я тебе не рассказывал, случайно?

– Нет, кто таков? – удивился я, заливая кетчупом местную шаварму.

– О, это интересно! Ты, Дока, наверняка не знаешь, что под Харьковом есть городок Богодухов, где я…

– …проходил военную переподгото…

– А, так я тебе рассказывал? Это хорошо. Но там было столько… там были такие кадры, что вспоминаю до сих пор и мороз по коже! Так вот, этот араб-повар, как две капли воды, похож на одного из моих сотоварищей по переподготовке! Звали его Павел, и был этот Павел старше меня лет на двадцать. Я-то был лейтенантиком после вуза, а он – капитаном с боевыми орденами. На войне был мужик, воевал под Москвой.

И вот однажды сидим мы с ним в привокзальном кабачке, пьем горилку с перцем и лакируем ее пивком до глазного замутнения. Ну, я тогда был покрепче, конечно, чем сейчас, бухал только так, а капитан вообще как воду хлебал эту смесь и хоть бы хны!

Но все же по мозгам ударило, и тут понесло его на воспоминания! А началось с того, что я спросил, где он сейчас работает?

Дело в том, что из нашей группы офицеров, человек в двадцать пять, только мы с ним вдвоем были пятерочниками. То есть, отличниками. То есть, шарили по-страшному все предметы, а предметы были тяжелыми: матчасть ракеты, матчасть пусковой установки, теория и так далее. Там было полно крепкой механики, электроники, электротехники, баллистики, ну, сам понимаешь, не пирожки с ливером. Чтобы так быстро усваивать все это нужна была не только отличная память, но и хорошее знание техники вообще.

Да. Вот я его и спрашиваю, Павла этого, откуда, мол, у тебя такие способности к технике, что закончил и где трудишься, мол?

Ответом он меня убил к чертям собачьим!

– Работаю я, – говорит, – поваром в тюрьме!

Я оценил шутку и предложил взять еще по стакашеку на грудь.

Мы дернули. Он и говорит:

– Да нет, не шучу я. В самом деле, работаю в тюрьме. Поваром.

Я, конечно, протрезвел и попросил его рассказать, что можно, из его жизни. Вот я тебе, Дока, расскажу его историю, тем более, что жратва здесь, у арабов, не хуже нашей и выпивка тоже, времени у нас с тобой завались. Лехаим!

Жил-был этот Паша в Новосибирске. Родился он там. Совсем недалеко от центра города текли там молоком и медом две речушки-ручеечка, Каменка и Ельцовка. Ну не то что молоко и мед, а так, помойки натуральные со всяким говном, бумажками и другими отбросами. Кстати, когда приезжал туда в свое время с визитом Шарль де Голль, городские власти завесили плакатами «Вперед к Коммунизму» овраги по пути следования кортежа, а когда длинный Шарль все же усек, извернувшись, ветхие избушки по берегам речки и в овраге, то ему объяснили, что это курятники местной птицефермы!

Так вот в одной из таких избушек и рос и мужал Пашка-Финка, так его звали егойные корефаны, заельцовская и закаменская шпана, такие же бандиты и беспризорники, как он сам. А звали его так потому, что он не расставался с финкой ни днем, ни ночью.

И вот в восьмом классе в возрасте пятнадцати лет Паня-Финка влюбился.

Девочка жила в большом кирпичном доме в центре города и была невинна и прелестна. А ее сосед, мальчик Сережа, любил ее тоже и, вроде, взаимно.

Однажды Паша подговорил парней из класса помочь ему разобраться с этим барчуком Сережей, у которого папа большой начальник. Для храбрости они выпили водки и прибыли к дому Джульетты, поджидая ее кавалера, который вскоре и вышел, двинувшись в сторону музыкальной школы.

Ватага окружила парня и стала его бить. Паша, как главный герой, закричал «Разойдись!» и, распалившись от спиртного, ударил финкой в голову Сережи. Удар пришелся в висок. Острие пробило череп и несчастный погиб на месте.

Кодло быстренько разбежалось, а у Пашки хватило ума наутро прийти с повинной в милицию.

Тут небольшое отступление. Он был толковым пацаном, лучшим математиком класса, по математике и физике ниже пятерки не получал, но характер имел вздорный и вспыльчивый, особенно по пьянке.

Кончилось все тем, что ему по малолетству дали восемь лет, из них он отсидел три года в колонии, потом загребли в армию, еще во время войны, и он, пройдя всякие штрафбаты и еще не знаю что, выбился в офицеры именно благодаря своим математическим способностям и твердому характеру. Заочно он заканчивает институт, его повышают в звании.

Но характер человека ведь не меняется с годами, а лишь ожесточается, и как-то раз он дал оплеуху старшему офицеру, а также бутылкой водовки по голове – ему же.

Потому что тот оскорбил какую-то общую знакомую.

Снова неприятности, и затем перевод в другую часть.

Но зато в новой части он пристрастился к приготовлению пищи. Нашел, так сказать отдушину для души. Его, как спеца-гурмана поставили во главе кухонно-продовольственных дел и однажды, для обмена опытом или что-то в этом роде, он попадает в тюрьму, а точнее, в тюремную столовую.

И вот там он вдруг видит ту самую девочку, в которую был влюблен и из-за которой он убил человека. Девочка стала взрослой женщиной, но наркоманкой и потаскушкой, севшей по куче статей на двенадцать лет.

Тлевшая в душе юношеская любовь вспыхнула большим пламенем, опаливши своим огнем всю его последующую жизнь.

Он приложил все свои усилия, писал куда надо, ходил куда надо и не надо, но добился перевода на работу в тюрьму, ближе к любимой даме!

Повар в тюрьме – его судьба.

А голова – блестящая. Инженерная. Математическая.

В отличие от вот этого самого ебиптянского повара, который кайфует на курорте в Нуэбе. Хотя похож, собака, на Пашу, как две капли вот этого шнапса.

Налей, кстати, а то подсох я от этого разговора! Ну, давай, за любовь без границ! Лехаим!

Ким Посохин

На лекции политэкономии мы рвались со страшной силой, стремясь занять первые столы в поточной аудитории. Это не извращение. Это факт.

Нам было по восемнадцать, а ей, «старушке» – аж двадцать восемь! Она – это лектор, кандидат наук, красивая женщина в прозрачной блузке с огромным бюстом! Вот любоваться на него, а также на коротенькую юбочку с разрезами по бокам, мы и ломились, отталкивая друг друга.

Ким вообще не писал лекции. Он поедал глазами лекторшу, а потом докладывал нам на переменах о новой кофточке, новом лифчике и новых чулках со стрелками и без, иногда доводя нас до исступления заявлениями о том, что и трусики сегодня были с кружавчиками!

Иногда мы вчетвером, Ким, я и еще двое, срывались с лекций и шли в тир, где на спор лупили из Стечкина или Марголина по кнопкам, вбитым в стену рядом с целью. Ким был кандидатом в мастера спорта по стрельбе, а мы, трое, имели первые разряды.

Иногда, когда тир был закрыт, а сидеть на лекциях было неохота, мы находили пустую аудиторию, становились спиной к доске, на которой рисовали мелом концентрические круги, и старались попасть тряпкой в цель из положения раком, то есть нагнувшись и пуская снаряд между ногами.

В праздники мы собирались у кого-нибудь на хате, приглашали девочек из мединститута и, напившись, приставали к ним с разной вероятностью успеха, но чаще всего, добивались желаемого либо в соседних комнатах, либо в ванной – в зависимости от степени готовности обеих сторон.

На одной из таких вечеринок Ким познакомился с Томой, на которой и женился вскоре.

Так мы оттягивались во студенчестве.

А потом дожили до диплома, причем Ким первым защитил его с отличием.

Тут мы немного задумались, чеша репы.

Средний балл-то у него был ниже наших, где-то четыре с полтиной, и вдруг – отличие. Потом поняли: папа у него был большим начальником на заводе, где мы защищали свои реальные проекты, и заодно председателем экзаменационной комиссии. Ага. Замнем для ясности.

Потом парень резко ударился в комсомольскую работу и вскоре стал вторым секретарем комитета комсомола, бывшего на правах райкома, так как предприятие было огромным и комсомольцев было более пяти тысяч.

Вот тогда-то, кстати, он и попросил меня по старой дружбе смотаться в Куйбышев и Саратов в командировку, о которой я уже рассказывал.

Стоим мы с ним как-то на эстраде театра, где проходила комсомольская конференция, нас награждают за большие успехи в работе, его – за то, что он комсобосс, меня – за удачную командировку, а он мне и говорит:

– Слышь, Дока, я ведь экспромтом сейчас речи толкаю, чуешь, как наловчился, вроде как большой, ха! Плевое это дело – речь толкануть, пипл схавает! Учись, пока я живой!

Потом он стал первым секретарем комитета комсомола завода. Помню, прибыл как-то секретарь ЦК комсомола с проверкой, и Ким вальяжно так, чуть ли не панибратски прерывал его: – Ну ладно, пошли обедать, сегодня отличный обед с нагрузкой!

Удивлялся я тогда такому обращению, но потом понял, что это такой своеобразный шик и артистическая заявка о принадлежности к клану.

И пошлО, и пошлО!

Перешагнув через райком, он сел Первым в горкоме комсомола, потом Вторым в обкоме.

При встрече со мной он, мотая головой и осклабясь, вполголоса говорил: – Жрем водовку ведрами. Другого ни-ни! Чиста комсомольский напиток!

И цокал языком!

Потом исчез из города.

Через пару лет один из нашей четверки рассказывал:

– Был в Москве. Навестил Кима. Закрыли шторы и лопали водку. Он пьет, как конь. Или как бог.

– А шторы зачем?

– Да ты что! Он же сейчас в ЦК! В большом! А там регулярные антиалкогольные кампании! Вот они за шторами и оттягиваются! Хата у него шикарная на Горького, но мы встали раком и били тряпкой в стенку. Томка орала жутко, когда разбили по пьяни какую-то вазу! Он ее лажает по-страшному, бабья уделал московского немеряно, мне по старой дружбе рассказал после адской смеси водки с каким-то ликером.

Меня занесло очередной раз в Москву по делам и навестил я там бывшую подругу детства. Разговорились. Вспомнили общих приятелей и я упомянул Посохина.

– Ты с ним знаком? С Кимом?

И тут она перешла на шепот:

– Он сейчас большой человек. Курирует комсомол прибалтийских республик из ЦК. Но парень хороший. Кстати… – тут она замялась, говорить – не говорить? – Он дружит с Надей, моей лучшей подружкой…только ты не говори ему, что я тебе сказала. Он оставляет машину с шофером за две улицы, когда к ней приходит, бедный.

– Почему бедный?

– Ну он не любит свою мымру, а бросать нельзя, он же высокий чин… так они и мыкаются…

– Хм, – хмыкнул я, – ну, ну…

Потом он поехал на БАМ толкать пламенные речи про историческую стройку.

Там его, еще молодого, хватил инфаркт.

Комсомольская карьера кончилась. БАМ не достроили до планового конца. Коммунизм завалился. Ораторы разбежались кто куда, кто в бизнес, кто на Запад, кто в могилу.

Ким Посохин, мир праху твоему, может, зря ты экспромтом речи толкал и водку пил компанейски?

Эх.

Здесь, как и во всех остальных рассказах этого цикла, ФИО изменены

Вера Шадрина

Говорит мне знакомая:

– Получила письмо из России от подруги. Та рассказывает жуткую историю из сегодняшней жизни там. Есть у нас общая знакомая, страшная у нее судьба. Жила она со стариками-родителями в трехкомнатной квартире, потом старики умерли, оставили квартиру ей.

А сын ее, живший у своей подружки, занялся бизнесом. И, чтобы вложить в новое дело кучу денег, попросил их у мамы. Она, дура, меняет свою трехкомнатную квартиру на однокомнатную, а разницу отдает ему. Он клянется-божится, что разбогатеет – отдаст! Конечно, дело его накрылось медным тазом, и он снова приперся к маме с клятвами, что уж на этот-то раз… Эта дуреха продает однокомнатную, переехав к своей сестре. Дурачок снова прогорает и вот – финал: он живет у своей девки, а мамка, выгнанная через полгода своей сестрой, вышедшей замуж, летом живет на своей даче, а зимой – в чьем-то офисе, где моет полы и тем зарабатывает на жизнь. А ей уже под пятьдесят. Дочка замужем в другом городе, не помогает. Ужас.

– Она не замужем? – спрашиваю.

– Какой там замужем! Была замужем. Трижды. Потом спилась или наркоманкой стала – не знаю. А сама-то с отличием закончила аспирантуру ЛЭТИ – Ленинградского электротехнического…

– Упс! – выдохнул я, – уж не Верой ли ее кличут?

– Да. А ты ее знаешь?

Еще бы не знать. После окончания вуза я приобрел мотоцикл – свой первый личный транспорт. Друзья сказали: – Ну все, закатает сейчас Дока блядей!

Однако, нет. Гонял в одиночестве по пустому тогда еще городу, девственно чистому от пробок, выхлопных газов и автокатастроф. Были и такие времена, дети!!

Однажды голосует с тротуара красотка. Смотрю, знакомое лицо: чистое, смуглое, черноглазое и улыбающееся. Где видел? – не сразу вспомнил.

– Так я на три курса была старше тебя, помню, ты меня глазами съедал на вечерах в вузе, нешто забыл?

– Так я съедал знаешь скольких! Извини, плохо сказал. Ты – Вера, да?

– Да, – выдохнула мне в ухо, прижимаясь к спине всем телом и охватив мою грудь, когда я, взревев мотором, рванул с места. Сердце билось барабанно от этой близости и от скорости. Сто километров в час за двенадцать секунд – приемистость что надо по тем временам!

Довез. Спасибо – пожалуйста – может, встретимся? – ладно, как-нибудь – и все! Растаяла в жизни, как в тумане. Больше ее не видел.

А она уже входила в плотные слои нелегкой своей жизни.

Замуж вышла впервые в двадцать шесть. Ребенок, работа. Папа, доцент университета, настоял на аспирантуре, молодой муж поддержал.

Ленинград, профессора, аспиранты вокруг, муж далеко, нет, что вы, что вы, я знаю, что красивая, но я замужем, нет, нет, ни за что, и вообще, у меня сынишка!

Но когда она увидела Его, слова куда-то испарились, сопротивление ослабло, крепость сдалась, поверженная впрах серыми глазами из-под морской фуражки с высоты около двух метров! Капитан был весел, красив, упрям и настойчив.

Две недели после окончания аспирантуры, и она, попрощавшись с мужем по телефону, просит не ругать ее. Маму с папой уговаривает всего четыре месяца присмотреть за сыном, пока она не вернется из рейса со своей новой любовью-капитаном, с которым она обязательно распишется по возвращении!

Четыре месяца не прошли даром.

Пить спирт и нюхать травку капитан научил способную аспирантку довольно скоро, учитывая ее неспособность к сопротивлению вследствие тех же серых глаз, мужественного характера и решительности морского волка. Сам он, правда, пил, но нюхать – ни за что, ибо при исполнении.

Четыре месяца любовь расцветала на зависть офицерскому и рядовому составу вверенного корабля, благо корабль был не военный, и отклонения от дисциплины там и сям имели место быть.

А потом пришвартовались. И – кто куда. Он – в семью, она – к своим. Правда, уже беременная. Да. Зародилась новая жизнь. И – никаких абортов! Ибо большая любовь.

Дома – шум, развод, винно-водочные изделия, невзирая на, теперь уже двух, малюток, и в дурманных мечтах – он, капитан! Бросивший, но такой любимый. С серыми прекрасными глазами с высоты двух метров!

Время, которое обычно лечит, шло, но почему-то не лечило. Водка не помогала, а наоборот, усугубляла. К тому же, травка, обычно отвергаемая алкоголиками, добивала организм. Дети перешли на попечение ее матери полностью.

Вера стала пропадать из дому и возвращаться с черными кругами под глазами, увядающей кожей лица и трясущимися руками.

Но третьего, неизвестно от кого, она все же родила, выносив в уже пропитанной дрянью утробе. Правда, ребенок умер через два месяца.

Потом она ушла из отчего дома, оставив свою мать с двумя оставшимися внуками.

Ушла на вокзал. Жить. И пить, и нюхать с новыми знакомыми, также ушедшими из нормальной жизни в свободное плавание.

– А что? – задорно говорил умный Серега, весь в рванье и вечно с похмелья, – вон в Америке сколько людей живут на улице, на скамейках, и весь скарб таскают в рюкзаках! И полиция их не трогает, потому как там – свобода и конституция! Свобода! А мы, русские, чем хуже? Мы тоже – свободные люди! Мы – как птицы, сегодня здесь, а завтра – там!

Серега был умный, бывший преподаватель физики в школе. С ним Вера прижила еще одного ребеночка, но тот умер при родах в больнице, куда ее привезли без памяти пьяную.

А потом Серега предложил ей разбогатеть. Всего-навсего ограбить богатого пассажира тут же, на вокзале.

Они, как заправские грабители, отследили какую-то приезжую, двинулись следом, и в переулке Серега врезал несчастной по голове, чтобы слегка оглушить. Но не рассчитал силы и проломил череп камнем.

Вопли свидетелей, милиция, кутузка, Сереге отбили почки и он умер прямо в отделении – оказался слаб здоровьем, а Вере припаяли двенадцать лет строгого режима – за соучастие в убийстве и бродяжничество.

В тюрьме ее нашел бывший соклассник, из любви к ней убивший соперника финкой в голову и отсидевший свое. За давностью лет она простила его в этом прегрешении и сошлась с ним. Он помог организовать лечение ее от наркотической зависимости и от пристрастия к алкоголю, но все это уже после того, как амнистия скостила ей срок до шести лет, отсидев который, она вернулась с новым-старым другом домой.

Повзрослевшая дочь вскоре выходит замуж и переезжает в Ленинград- Петербург, друга она прогоняет, так как ей он надоел, и остается вдвоем с сыном, в котором души не чает.

А дальше происходит то, с чего начинается мой рассказ.

Деловой сын проматывает квартиры, а бывшая красавица, аспирантка, наркоманка, алкоголичка, осужденная многодетная мать остается на бобах, подрабатывает там и сям уборщицей, о чем я кратко повествую, ибо если обволакивать сюжет подробностями и деталями, получится детективный роман похлеще Войны и Мира.

А какой из меня Толстой?

Так, жалкое подобие.

Карпушин

Накренившись на правое крыло, самолет делает разворот и вот он – Неаполитанский залив!

Гигантская его дуга вгрызается в тело Апеннинского Сапога ровной, кажется нарисованной, линией, отделяющей чистейшую голубизну моря с зеленой кляксой Капри, от суши с разбросанными кубиками-зданиями Неаполя, переходящими вдали в двугорбый хребет Везувия.

Самолет аккуратно опускает меня на землю и новые, уже земные, картинки рисует мне этот город. Но на этот раз я в нем не задерживаюсь. Я не буду бродить по этому славному, воспетому в песнях, городу, я не поеду в Геркуланум и Помпеи и не буду рваться в Сорренто.

Мне надо в Милан. По делу, срочно! (с)

Я – в командировке.

Что известно о Милане бывшему совку? Миланский собор и оперный театр Ла Скала. И все!

А между тем, там есть и Базилика Святого Амброджо и Замок Сфорцеско, и Церковь Санта-Мария делле Грацие с «Тайной Вечерей» Леонардо да Винчи.

Я уже не говорю о том, что Милан – это самый европейский город Италии, а это означает, в том числе, что там полно заводов и фабрик с соответствующими индустриальными пейзажами.

И когда такой пейзаж надоедает за время командировки, начинаешь тянуться к высокому искусству, типа работ Микельанджело в том же Замке Сфорцеско, к примеру.

Вот я и приобщался к искусству у одной из скульптур великого мастера, когда кто-то взял меня за руку и тихо спросил:

– Дока! Ты чего это здесь делаешь?

Я не сразу узнал его. Передо мной стоял джентльмен в отличном костюме с бабочкой последнего писка моды. Светлые волнистые волосы давно уже стали покидать его высоченный лоб и кучковаться ближе к затылку. Небольшие умные глаза смеялись в прищуре.

– Ба! – сказал я, – неужто сам Виктор ибн Васильевич? Какими судьбами? Какими ветрами?

– Он самый. Вот осматриваю окрестности. Сейчас прямо из Амброзианской пинакотеки, от Караваджо и Ботичелли, Рафаэля и Тициана. А ты что здесь делаешь?

– Так гощу у семьи Сфорца, как видишь. А вообще-то по работе я здесь, в Милане. Сколько лет мы не виделись? Пятнадцать? Двадцать?

– И не говори, идут годы… наши годы, как птицы летят и некогда нам оглянуться назад. А ты помнишь последнюю встречу, а предпоследнюю?

– Еще бы! Нас с тобой судьба сводила на таких виражах…Пошли посидим где-нибудь!

Слава Мадонне, в Милане есть где посидеть, а поскольку солнышко припекало, сели мы под полог веранды уличного кафе и разговорились, ибо времени у нас было полно: он все свои дела провернул и мне осталось доделать всего ничего.

Под кьянти и ударились мы в далекие времена нашего знакомства.

– Ты знаешь, – приняв первую рюмочку, начал Карпушин, – что мы в комитете комсомола на тебя ставили? Ты ведь тогда стоял во главе общественного отдела кадров завода, помнится? Потом блестяще справился с ответственной командировкой в Поволжье, да? В общем, все уже было готово к тому, что ты станешь сначала вторым секретарем комитета комсомола завода, а потом, возможно, и в первые выбьешься!

Он говорил, и это был голос и интонации, и мимика партийно-комсомольского босса незапамятных времен. Время не способно изменить въевшиеся в кровь привычки!

– А что это ты вдруг отказался тогда? – спросил он, тыкая вилкой в салат.

Я вспомнил те времена, работу в комсомоле и это самое предложение, сделанное мне Виктором.

– Но ты забыл, что это твое предложение сочеталось еще с одним – вступить в стройные ряды передового отряда трудящихся, ведущего к победе коммунизма, помнишь?

– Да, тогда это было непременное условие!

– А ты помнишь, как ты меня уговаривал, Витя? Мол, оклад маленький, но вокруг оклада…! И жилье-то мне будет, и ясли для пацана сразу, и бесплатное то, и бесплатное это… Вот. Пожалуй, это меня и сбило. Понял я тогда, что нечистые дела вокруг отважного комсомола делаются. Смешно вспоминать, но я принадлежал к числу тех ребят, чьи предпочтения были в прошлом, во временах Корчагина…

– Ой, ой, ой, Дока! Только не надо мне эту лапшу вешать на уши сейчас! Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что ты был чист и незапятнан…Ха. Корчагин! Ну ты и скажешь…

Выпили молча.

– Ладно, – продолжил Карпушин, – но почему же ты все-таки отказался и от вступления в партию и от этой должности?

– Длинно или коротко? Давай я тебе отвечу коротко: причины две. Первая – вы же сами, коммунисты, не дали бы еврею пробиться высоко, тормознули бы где-нибудь на лету! А вторая – мне техника всегда нравилась больше, чем люди. Я ведь не то, что человеконенавистник, а просто хорошо знаю людей, а потому не люблю их. Говнари люди! Вот и все, если коротко. Но что мы все обо мне. О себе расскажи. Ты ведь не еврей, и пробился вверх в совке здорово. Ты что, людей любишь? Решать их проблемы, их судьбу? Или о себе, в основном, пекся, да и печешься?

В воздухе пролетел хмурый ангел.

Мы оба напряглись. Конфронтация высунула из-за угла кафе свою злую морду.

Но, в отличие от меня, мой собеседник прошел хорошую школу. Он-то всю свою жизнь имел отношения не с техникой, а именно с людьми!

Он напряг на секунду желваки, затем широко улыбнулся и сказал, как ни в чем не бывало:

– А потом мы с тобой встретились в Абакане, помнишь?

– А как же! – я тоже перевел стрелки, – помню, конечно. Тебя назначили генеральным директором комплекса из семи заводов. Ого-го, не хрен собачий! Большая шишка! Ну и что, построил ты эти заводы?

– Слушай, я передумал, лучше не вспоминать. Извини, давай о чем-нибудь другом. Как жена, как семья, где ты сейчас? Все там же?

– Хм. Там же…Ты не знаешь, что я пятнадцать лет как в Израиле?

– Оп-па-на! Ничего себе! Нет, не знал…Ну и…как тебе?

Он посмотрел на меня внимательно, как будто увидел впервые. Ясное дело, не в его правилах, пропитанных многолетними догмами, менять свое отношение к сионизму вообще, к стране победившего сионизма в особенности, и к сионисту, сидящему рядом, в частности!

Но какая выдержка! Сейчас ведь наши страны как бы дружат. Вроде бы. И на его лице я прочел борьбу миров, Уэллсовские страсти; правда, всего секунд за несколько эта судорога сошла с его лица и он, улыбнувшись, задышал свободно и легко.

– А давай за это дело тяпнем, – сказал он, – мы же с тобой еще раз, последний, встретились, когда через два года я удрал из этого Абакана к Чебакову в Желтые Воды, и он попросил меня, как старого твоего комсомольского товарища, уговорить тебя перебраться к нам, прихватив часть людей из твоего отдела! Помню, как высоко о тебе отзывался тогда Чебаков, как он рассказывал фантастические вещи о твоих успехах…Правда, ты почему-то не поехал к нам. Да и я вскорости ушел от Чебакова…

Я смотрел на этого человека, с которым жизнь меня сводила несколько раз; на человека, не сделавшего мне лично ничего плохого и, даже наоборот, на эту вдруг откуда-то взявшуюся суету в его движениях, на странные взгляды, которые он изредка бросал на меня, как будто видел впервые, и думал свою думу.

О том, что делает жизнь с нами, как она разбрасывает нас по разные стороны воображаемых барьеров, как ломает стереотипы, оставляя внутри нас странные ощущения иррациональности ее самой, этой нашей жизни.

Мы дернули пару рюмок за наше общее комсомольское прошлое, за здоровье, за благополучие и разошлись в разные стороны.

Милан – он большой. Там есть, куда разойтись двум людям с разными судьбами.

Здесь, как и во всех остальных рассказах этого цикла, ФИО изменены

Миша-Моше

С войны он вернулся офицером – старшим лейтенантом, хотя уходил рядовым. Толковым парнем был.

Вернулся не к жене, а к матери. Жена не дождалась. Год не получала писем, решила, что свободна и вышла замуж за соседа. Дочку-то воспитывать одной тяжело – говорила тем, кто осуждал.

Он переживал тяжко.

– Пока меня по госпиталям таскали, пока в себя приходил, она тут… – сказал и потом молча с помертвевшим лицом целый день лежал на кожаном диване, не сняв военную форму и сапоги.

– А чего же ты ни нам, ни ей не писал?

– Проверял я ее.

– А мне?

– А ты бы ей рассказала, что я жив!

Дочку жалел, но видеть бывшую свою не мог.

Пошел в военкомат и попросился снова в армию, в ту же часть.

В полку вдруг вспомнили после войны, что он еврей.

– Мойше, дрррружочек – приняв крепко на грудь, говаривал майор, коверкая букву Р и растягивая с акцентом слова, – ти уже готовый защищать ррродину, которрррая на Востоке, которррая Палестина?

– Хе, хе, – поддакивали товарищи лейтенанты и сержанты, кто громко, а кто – вполголоса.

Как он добрался через Румынию до Палестины – никто не знает, он не рассказывал, но известно одно – в порту Хайфы при медицинском контроле беженцев из Европы, прибывающих на кораблях, забитых под завязку, его проверяла девушка – фельдшер, обратившая внимание на то, что ее фамилия и фамилия этого изможденного человека одна и та же.

Она рассказала об этом своему отцу и тот, прибывший в Палестину двадцатью годами раньше, узнал в Мише родного брата.

– Мне нечего делать там. Меня там предали и презирают, – говорил Моше, так стали его называть брат, жена брата и две племянницы.

Беженцев, прибывающих в страну, размещали, в том числе, в бывших казармах британской армии возле Атлита, рядом с Хайфой, недалеко от моря. Там он прожил первые несколько недель, там же познакомился с Нэтой, красивой девушкой из Польши.

Потом какое-то время жил у брата в двухкомнатной квартирке, где кроме брата находились его жена и трое детей.

Спустя месяц включился в ячейку организации Эцель, сражавшуюся против англичан, и даже отсидел четыре месяца в британской тюрьме в Акко. Потом дали знать о себе ранения, полученные под Курском в танковом сражении с немцами, и ему пришлось лечиться, отказавшись от участия в боевых действиях организации.

Он стал учиться параллельно на курсах иврита и бухгалтерских курсах. Голова работала, желание подняться на ноги в новой стране было огромным, и он стал осваиваться быстрыми темпами.

Женился на Нэте. Пошел работать сначала продавцом в крупный магазин, потом бухгалтером. Снял квартиру.

Жизнь налаживалась. Беда была одна – детей не было.

Шло время. Его стали продвигать по службе и вскоре Моше стал директором. Казалось бы, куда лучше? Жизнь налаживалась, входила в новое русло.

Он был высок, красив, при деле.

И стали его донимать женщины.

Сначала одна сотрудница, потом другая.

И парень влип. Влюбился.

Хороша была Софа! Ох, хороша!

Эта походка, эти глаза, эти волосы, а голос! При звуках этого голоса у него падали из рук бумаги, он не мог сосредоточиться, у него кружилась голова. Софа обволакивала его своей аурой, она притягивала его, заполняя душу счастьем!

Но Софа любила красиво одеться. Так, чтобы были не просто платья, а самые-самые, не просто колечки, а с бриллиантами!

Первый раз он взял деньги из кассы на время, а потом вернул. Второй раз – вернул через долгое время. А потом…

Растрату обнаружил первый же ревизор.

Грозил срок до восьми лет.

Моше пришел с работы домой, выждал, пока жена уйдет к родителям, навел порядок в бумагах, сложил аккуратно пачками все документы, написал записку, что вернется не скоро, навел порядок в своей комнате, взял паспорт, вернулся в здание, где располагался магазин, поднялся на крышу и прыгнул вниз.

Здание двухэтажное. Оказалось достаточное для этой цели.

Мимо этого здания я езжу по дороге к университету. Частенько.

В голове все отрубается, кроме этой крыши.

Это был мой родственник, не такой уж и дальний.

Цви Коэн

В ноябре в кибуце Алоним просто желудепад какой-то. Вся трава под дубами усеяна желудями. Вот свиньям, думаю, было бы здесь раздолье, кабы были бы свиньи. Ан нет. Некошерные это звери. Нету их здесь.

Алон – на иврите значит дуб. В Алоним полно дубов. Роща, собственно, дубовая. Отсюда и название.

А вид отсюда шикарный! Само место высокое и тихое, а внизу, в долине, кипит жизнь, как говорится. По шоссейной ленте вдали снуют туда-сюда коробочки машин, а собственно лента, видимая с пригорка, слева выпрастывается у Рамат-Ишая, потом как бы линейкой прорезая долину, упирается в холм, где раздваивается, при этом одна дорога резко поднимается к Кирьят-Тивону, а вторая уходит под прямым углом к Йокнеаму.

Я здесь, в кибуце, по делам, есть тут некий завод, где кое-что делают для моей фирмы. Но дела сделаны и я кайфую, наблюдая со скамейки пейзажи, любуюсь местными зеленями, не только дубами, но и экзотическими мощными кактусами высотой с трехэтажный дом и всякими другими бугенвиллиями. Кактусов здесь полно, причем с сабрами разной степени готовности. Сабра – это плод дикого кактуса, растущего всюду по стране. Этот плод – шероховатый и колючий снаружи, зато внутри он очень мягок и сладок.

И тут выходит на авансцену Цвика. Тоже по делам толкался на заводе. Увидел меня, мотнул головой и прямиком в свой лимузин. Из-за стекла качнул веерно пальцами и укатил.

Жизнь сводила меня с ним дважды.

Впервые – по приезде в Страну. После окончания ульпана я искал работу, разослав свой C.V. куда только можно.

И вот утренний звонок. На высоком иврите интеллигентный голос приглашает на собеседование.

Меня встретил моложавый спортивного вида человек с большими немигающими глазами стального цвета.

– Тебе нужен переводчик? – спросил он.

Я отказался, набирая очки.

Сам двухсполовиночасовой экзамен я, по-моему, где-то уже описывал, а потому здесь не буду – не о нем речь.

А речь пойдет об этом Цви – так его зовут. Он сабра, то есть, уроженец Израиля. Таких зовут сабрами.

В октябре 73 года в войну Судного дня он горел в танке на Голанском плато, еле остался жив, чудом добрался до своих, вынеся товарища с поля боя.

В июне 82 года во время Ливанской войны через Тир и Сидон он дошел до Бейрута, был ранен в грудь.

– Я – не инженер, – с горечью говорил он, – не получилось у меня закончить Технион, эх…!

Я видел и в Союзе таких «не инженеров» – отличных специалистов, вдумчивых, великолепно знающих свое дело и дающих тысячу очков вперед туповатым недоумкам с вузовскими корочками.

Но этот!

Природное чутье, врожденный талант, усердное изучение технической литературы наряду с большим опытом в конструировании и безукоризненным английским сделали из этого парня прекрасного специалиста и позволили ему занять должность Главного в фирме военного профиля.

– Ну вот, видишь, – говорил он мне, – Советский Союз развалился, а Израиль живет и крепнет!

Причин ненавидеть падшую державу у него было предостаточно. Ведь танки, с которыми он встречался лицом к лицу на Голанах; пули, пробившие ему грудь в Ливане; самолеты, бомбившие его, были сделаны в Ю-эс-эс-ар, в том числе людьми, которые сотнями тысяч повалили в 90-х годах в страну, где он родился и которую защищал своей грудью в прямом смысле слова!

Да, ситуация…

Я это почувствовал печенкой. Ощущения не из приятных…

А потому у меня отвисла челюсть, когда в разговоре о патриотизме на мое хвастливое заявление, что в случае чего я первым кинусь на передовую, он с грустью посмотрел на меня как на идиота и мягко сообщил:

– Вот если мизинчику моего сына будет угрожать опасность, я возьму его подмышку и рвану отсюда в Америку!

Сказать, что я обалдел – это ничего не сказать. Я сел, как стоял и попросил объяснить. Но он молча глянул на меня немигающими глазами стального цвета и перешел к теме нашего проекта.

До сих пор не могу понять этой логики.

Странный, конечно, человек.

Когда я уходил из фирмы, обидевшись на него и на гендиректора за отказ подбросить бабки, он уговаривал меня долго, хваля за работу и держа за лацкан, а потом спросил прямо:

– Ты мне не веришь?

– Я сам себе не верю, – отшутковался я.

На самом деле, я инстинктивно не доверял ему, то ли из-за немигающего взгляда, то ли в силу прошлого своего опыта.

Ушел я из той конторы, проработав десять месяцев и найдя более перспективное место.

Прошло двенадцать лет. Я позабыл и саму фирму и Цвику Коэна.

Но жизнь вновь свела меня с ними.

В водовороте хай-тека я перебрал несколько контор, то открывающихся, то лопающихся подобно мыльным пузырям в силу статистики: выживает 10 процентов, а превращающихся в серьезного долгожителя – еще 10 процентов от выживших.

Несколько лет назад получаю приглашение лично от Цви по телефону:

– Я слышал, ты ищешь работу? Давай ко мне!

Он постарел, заплыл жирком, но глаза так же не мигали. Теперь он – гендиректор!

– Слыхал я о твоих проектах и, знаешь, даже рад, что твоя последняя фирма рухнула! Попробуем поработать вместе?

– Давай, а вдруг получится на этот раз! – согласился я.

Из прежнего состава работала только одна женщина предпенсионного возраста. Она тут же спросила:

– Ты зачем вернулся? Все сбежали давно.

– ?

– Ты помнишь гендиректора тогдашнего? Так вот Цви его подставил и сожрал.

– Как, то есть?

– Заложил высшему начальству по какой-то ерунде. Я ему говорю на правах старого опытного, мало оплачиваемого, а потому ценного, сотрудника: – Что ты наделал? А он мне: – Помалкивай, а то вылетишь следом! Потом смягчился и говорит: – Мне уже за пятьдесят, я не инженер, чего мне ждать, надо локтями шевелить!

Все от него отвернулись, ищут, куда бы сбежать, уж очень гадко он ведет себя. Он меняет сотрудников каждые полгода, боится, чтобы не подсидели. Только я, женщина инертная, сижу здесь и жду чего-то.

– Ясно. Комплексует парень. Я когда-то верил, что с его боевым прошлым…

– Да что ты! Он неузнаваем. Злобен, осторожен. Не вздумай резко переть в гору – съест!

Он отошел от техники, не знает наших компьютерных программ, набрал черт-те кого, сам увидишь. Но старые связи держат его на плаву. Раньше таким не был. А ты зачем пришел?

Не надо было. Ну ладно, скоро сам убежишь…

Ушел я через пару месяцев, когда убедился, что нормальной работой здесь и не пахнет.

Цвика смотрел немигающе:

– Чего это ты, парень? Снова сам уходишь? Экий ты непоседа.

– Цви, все эти годы меня мучает вопрос: как это ты, прошедший здесь две войны, родившийся здесь, еврей в еврейской стране, как ты мог сказать, что если сыну твоему будет грозить опасность, ты убежишь с ним из страны? Ты – не патриот?

Он молча подписал мое заявление:

– Надеюсь, мы больше не встретимся, дружище.

И вышел из кабинета.

Я тоже на это надеялся, но вот встреча в кибуце Алоним…

P.S.

Сабра. Суровый мужик. Жуткий характер. Не болтун. Не ура-патриот. Тем и интересен.

Цикл рассказов от Доки

Нота

Сконцентрируйтесь на минуту, попробуйте поймать в воздухе звук, который издает клавиша фортепиано, нажатая вместе с педалью.

Вы слышите? Нежный, немного заунывный, печальный, постепенно затихающий звук…

Теперь представьте себе этот звук на пустой сцене в полутемном уже зале по-сле окончания спектакля по пьесе Чехова – неважно какой – у них у всех одна тональность: мягкая, грустная, лирическая…

Август 2001 года был типичен для Сибири: жарко днем, за 30, душно ночью, а потом вдруг дождь, ветер откуда-то и прохладно; небо серое, неприятное.

На пляже Обского моря в районе Академгородка в воскресный день полно народу, несмотря на то, что вода холодная, солнце то и дело заходит за тучи, а комары, зверствующие на солнышке, сменяются откуда-то берущейся мошкарой, стоит только небольшой тучке бросить тень на не успевший прогреться песок.

В воду идти неохота: во-первых, не жарко, я уже отвык от таких температур, а во-вторых, береговая кромка какая-то неопрятная: щепки, мазутные пятна от снующих туда-сюда катерков, моторных лодок, с воем подскакивающих прямо к самому берегу и с таким же ревом шарахающихся назад. Молодежь веселится!

Сосновый бор вплотную подпирает пляжную отмель и стоит окунуться – нет, не в воду – а в этот лес, как тебя охватывает терпкий хвойный запах, чистый и навевающий массу воспоминаний о прошлом, хорошем и не очень.

В общем, это место слегка напоминает Рижское взморье, только песок чуть крупнее, вода несоленая, да и географически – тоска, Сибирь все-таки!

В последний раз я был в Новосибирске семь лет назад. Тогда на этом пляже еще все было совково, но сейчас ветер перемен принес сюда модерные шашлычницы, зонтики, стульчики и стада Тойот, Пежо, Ситроенов, Мерседесов се-ми- и более – летней давности, среди которых изредка возникали как новенькие блестящие джипы, так и истертые и видавшие виды Жигуленки.

Тогда, в 94-м, мы собрались у Алексея в прекрасной квартире вчетвером, нашей компанией – Валера, Игорь, хозяин дома и я – и вспоминали историю нашей дружбы, которой тогда уже насчитывалось тридцать три годика. Через полгода после этого не стало Валеры, а совсем недавно ушел к нему и Игорь.

В этот раз вышло так, что я приехал только к Алексею.

Дорога из центра города до дачи на весьма раздолбанном жигуленке по еще более раздолбанной дороге, где асфальт сначала теряет свое первоначальное предназначение, постепенно переходя во все более и более значительные проплешины с ухабами, а затем и вовсе неожиданно исчезает, удовольствия к поездке не прибавляет.

После обычного августовского дождя загородная дорога представляет собой первую российскую беду, которую я в свое время знавал не понаслышке: здесь ничего не изменилось за одиннадцать лет моего отсутствия в стране.

И вот, пара сувениров с Красного, Мертвого морей и дьюти-фри аэропорта им. Бен-Гуриона переданы, объятия и реверансы растворились в настоенном хвоей и легким дымком от готовящейся бани воздухе и мы, в предчувствии долгой беседы, все же семь лет не виделись, прогуливаемся по дачным переулкам.

Странно, но контакта пока нет, лишь комментарии по поводу частой смены жары, дождя и прочих природных катаклизмов. Становится ясно, что без баньки и последующей процедуры, веками устоявшейся на Руси, так дело не пойдет!

Водочка, залакированная в последующем пивком, под хорошую закусь в исполнении бессменной жены Алексея Люси, постепенно делает свое дело, языки развязываются, но…

Негромкий звук, всего лишь одна нота, усиливаясь и разрастаясь, слышится мне, заполняя пространство, странным образом обходя моих собеседников. Обычно я слышу ее темными дождливыми зимними израильскими ночами.

 
Полгода не было дождя,
Но вот пришел, накапал в душу,
Чего – то там разбередя,
Чего – то там в душе нарушив.
 
 
И снова ночи напролет
Шуршит, скрипит, поет и плачет
Не то что дождь, не снег, не лед,
А так, предвестник неудачи.
 
 
Резвятся шорохи в ночи,
Протяжный крик совы иль кошки?
Иль то душа моя кричит
И умирает понемножку?
 

Но почему вдруг она, эта нота, пришла сюда ко мне так не вовремя, казалось бы?…

Есть известная притча о том, как несколько друзей сидели за столом, играли в карты. Один из них вышел, его подхватил вихрь, занес в другие миры. Он увидел там совершенно новую, необычную жизнь, страдал, мучился, радовался и восторгался; так прошли годы и снова жизнь бросила его в родной город, к тем же друзьям, за тот же карточный стол.

– Ну что же ты, твой ход, выкладывай карту, – сказали ему. Здесь не заметили вихря времени.

– Как ты там?

– Нормально, а ты?

– Да тоже, вроде.

– Ну тогда еще по одной?

– Поехали!

Разговор шел аккуратно, по-саперски; шаг влево, шаг вправо мог задеть, зацепить, обидеть, не дай Бог.

И только потом, попозже, уже основательно нагрузившись, в кромешной тьме пройдя по дачному поселку с полкилометра за полчаса, ибо двигались наощупь, руками перебирая по решеткам палисадников, когда мы дошли до знакомых Алексея, и приняли на грудь еще малость какой-то мозольной жидкости, он меня представил:

– Вот, я и он – два мира, ик…!Две системы, тэк сэзэть…

На что мне пришлось парировать:

– Не слушайте, люди, пьяного доктора наук, мы – одинаковые и думаем одинаково, только он живет здесь, а я там!

После чего уважаемый доктор, зав. лабораторией академического института натянул мне на голову до самой шеи пластиковый пакет из-под соленых огурцов в качестве консенсуса.

Мы не говорили напрямую на больные темы: о том кто прав, а кто нет и вообще, где правда, а где кривда, лишь один раз, как бы невзначай, он заметил:

– Ты вовремя сориентировался и смылся…

И еще он сказал мне, и до сих пор не дает мне покоя эта фраза:

– Я часто ночами гляжу на звездное небо и думаю, может в этот момент и ты смотришь на эти же звезды – так мы встречаемся и обмениваемся мыслями.

Ох, как понятна эта горечь – заслуженный человек, он не может позволить себе слетать к другу, чтобы поговорить напрямую, минуя звезды, повидать мир, напрямую, без телевизора или просто выйти на пенсию, ведь не на что будет достойно жить.

Недавно ту же мысль озвучил по российскому телевидению профессор С.П.Капица: наука в загоне, денег нехватает.

Недалеко от Академгородка я побывал в интереснейшем месте.

Мировая известность академик-археолог Окладников лет двадцать назад свез сюда со всей Сибири бесценные сокровища. Деревянная церковь, великолепно сохранившаяся за четыреста лет; стелы, обелиски, камни с узорчатыми, причудливыми непонятными надписями и замысловатыми рисунками, которым тысячи и тысячи лет!

Все это добро раскидано на обширной территории, заросло бурьяном и сорной травой и охраняется одной сильно пожилой женщиной, за которой следом по этому бурьяну ходят коровы, козы и другая, более мелкая, живность.

Сама хозяйка – весьма колоритна. Первое, что бросается в глаза, – это растрепанная, сильно тронутая сединой прическа; грязная, с оторванными пуговицами, кофта и разного цвета (один грязно-белый, второй грязно-синий) носки. Она и экскурсовод, и завхоз, и кормилица всей скотины, и смотритель и хранитель всего бесценного исторического достояния Сибири, собранного за долгие годы тяжелейшим трудом массы людей! Причина одна – нет денег. Все здесь держится только на ее энтузиазме да на сборы с туристов, преимущественно иностранных – 15 рублей (50 центов) с носа.

Сам город Новосибирск, во всяком случае, его центр, за семь лет заметно похорошел. Много новых, красивых зданий; полно открытых кафе, масса новых, современно оформленных магазинов, супермаркетов, уютных ресторанчиков; полно товаров со всего мира и также российских и, в частности, сибирских. Город чист и ухожен.

Но странно, вся молодость и зрелость прошла в этом городе, здесь могила матери, родни, лучших друзей, здесь живут и работают еще родственники и знакомые, а не тянет вернуться сюда, порвана какая-то важная нить, сломлено что-то внутри.

Может быть, это ощущение серого неба большую часть года, вечные ветра и зима с октября по май, может эти серые дома и серый воздух?

А может, это ощущение безвозвратно ушедшего времени и попытке в других краях, среди других людей если не начать все заново, то хотя бы продолжить на другом, более высоком уровне, то, чего не удалось увидеть и прочувствовать здесь, в этом месте, где я рожден и которое называется родиной?

И сейчас я начинаю понимать, что этот печальный, тревожащий душу звук, эта тоскливая нота, время от времени будоражащая меня вне зависимости от места моего пребывания, – это крик души, одиноко живущей и так же одиноко уходящей из этого сложного мира.

Эллочка. Элла. Элеонора

Нет, это не одна и та же.

Это три женщины, которых память связала по созвучию имен. Не более того.

О первой я уже как-то где-то рассказывал.

С ней я познакомился случайно, на танцах. Я был молод и холост, она молода, красива и разведена. Карие глаза, смуглое лицо, отличная фигура и двадцать два года – есть от чего обомлеть. Что и было сделано. Обомлевши, я предложил ей помощь в поступлении в солидный вуз. Сам я закончил его полугодом раньше. Завтра сдавать предмет, а сегодня вечером она приглашает меня к ее приятелям помочь подготовиться к экзамену. Приехали, выпили, причем пил я фактически один, так как она с приятелями завтра должна быть как стеклышко: экзамен все-таки!

Часа через два со стеклянными от выпитого глазами я направился в отведенную нам комнату. Там на раскладушке уже лежала она, трезвая, с томом раскрытого учебника в руках, абсолютно голая. Так мы стали готовиться к экзамену, но недолго. Раскладушка развалилась через какие-то двадцать минут, а через часок подруга тащила меня, блевавшего, через всю огромную квартиру в клозет.

Но экзамен был сдан! Просто она прикинулась недомогающей беременной женщиной, ее отпустили в туалет, по дороге к которому я и успел наспех ответить на все вопросы вытащенного ею билета.

Потом мы встречались еще месяца три, причем совокуплялись регулярно и часто, иногда в абсолютно антисанитарных условиях, как то в комнате ее тетки, вышедшей на минутку на кухню принести горячее.

– Скорее иди ко мне, быстрее, я не могу терпеть! – сквозь зубы шипела она, приподняв юбку и оттягивая край трусиков.

А что делать? Приходилось включать драйв! Это если на автомате, а вручную это соответствовало четвертой, я так думаю, скорости.

Расстались мы относительно спокойно после того, как приятели открыли мне глаза на то, что она спит с половиной города. Или около того. И, несмотря на справочку о беременности, я отказался от регистрации отношений, несмотря же на крупную слезу. И правильно сделал, потому что ровно через неделю увидел ее со здоровым лохом, к которому она прижималась всеми фибрами, заглядывая ему в глаза на главной магистрали нашего города, который переименован был молодежью в Брод. Это от слова Бродвей. Хотя какой, к чертям, это был Бродвей?!

Вторую тоже звали Эллой.

Она была значительно старше. Ее сынишке было тогда лет пять, да и я был женат и у меня тоже уже был сынишка, но она успела к тому времени развестись, а я еще только находился в поиске, потому что решение расстаться с женой было твердым и маниакально-навязчивым, проблема состояла лишь в поиске подходящей кандидатуры.

Элла не была красавицей. Отнюдь. Скорее…кхгм…Но приятна во всех отношениях, кроме, пожалуй, пары странностей. Первая странность заключалась в том, что она носила…не то, что корсет, а, как бы точнее выразиться мне, не специалисту в области кройки и шитья?

Это такая…черт знает что, у которой крупные белые пуговицы начинались где-то у горла, шли вниз, продолжаясь между ног, переходили на тыльную часть тела и заканчивались в районе лопаток! С промежутком между пуговицами примерно в два сантиметра! То есть, общее количество этих чертовых пуговиц приближалось к сотне, я так мыслю себе. Чокнуться можно, пока расстегнешь все это! А особенно, когда подпирает!

Но это еще полбеды!

Второе было похлеще, я так себе мыслю.

В процессе, так сказать, любви, как таковой, Элла начинала верещать, то есть молоть всякую ерунду, которую трудно воспринять и тем более, запомнить, так как это отвлекает от собственно процесса, когда у нормального мужика мозги в полной отключке! Это верещание, вероятно, шло у нее на подсознательном уровне, так как все попытки объяснить, урезонить, заткнуть, наконец, этот фонтан разбивались о поток полу- бессвязных речей, льющийся беспрерывно в стадии совокупления. Прерывалась эта ерунда в момент обоюдного содрогания и пост- коитальных консульвий, как выражался один из доцентов на лекциях по электротехнике, рассказывая о последствиях поражения электротоком.

Пришлось девушку бросить.

Мало мне было мучений расстегивать ее бронежилет на сотне пуговиц, так еще и слушать бессвязный бред в экстремальный момент на пике, так сказать, наслаждения!

Третью звали Элеонорой.

Как-то, расслабляясь от жизненных невзгод в неврологическом отделении областной больницы, куда я попал по блату, за обедом я вдруг увидел пару голубых глаз на приятном женском личике, обрамленном вьющимися русыми волосами. Глаза смотрели с соседнего столика в упор, не моргая, недвусмысленно давая понять, что я понравился даме, невзирая на мою больничную пижаму цвета болота.

Когда же обед закончился и все поднялись со своих мест, я обнаружил, что у дамы изумительная фигура 90-60-180!

В тот момент это меня сразило наповал мощью женской природы и редкостью в окружающей среде таких совершенных экземпляров!

Познакомились быстро. Учитывая, что желание расстаться с женой у меня крепло день ото дня, а также ее нежелание продолжать контакты с обрыдлевшим ей мужем, в связь, как говорится, мы вступили споро, не откладывая на время выхода из больницы. Попросту, вечерами мы удалялись в бесконечные коридоры огромной больницы, выждав лишь, когда разойдутся по домам врачи и приятная тьма окутает улицу, на которую выходили окна больницы. Я выключал свет на отрезке коридора и лишь желтый свет уличного фонаря тускло освещал ее 180, нежно разделенную на два по 90, когда, согнув подругу так, что она головой въезжала в собственные колени, я входил в нее сзади с придыханием, а она оттуда, из области колен, нежно отвечала: – Ох-х-х!

Мы встречались два года. А расстались драматически. Она звонила мне часто, требовала свиданий, доставала путевки на курорт, короче, давила на психику. Надоела.

Я стал финтить, увиливать, устав от ее напора. Месть ее была жестокой. Отвергнутая женщина беспощадна!

После одной из встреч прошло около месяца, и она позвонила мне.

– Дорогой! У нас с тобой беда! Я была у гинеколога и он сказал, что у меня триппер! Иди, проверься, дорогой мой!

– Но я ничего не чувствую!

– Сходи, это может быть опасная скрытая форма!

Я был молод и неопытен. Ежась от страха и стыда, я выложил свое хозяйство хорошенькой медсестре в поликлинике. Она шустро взяла мазок.

И лишь потом, по прошествии недель, я понял, что Элеонора наказала меня страхом и стыдом! Никакого триппера не было. А была злая шутка обиженной и униженной женщины!

Так-то!

Я уж не стал здесь рассказывать еще об одной Эллочке – Элюне, с которой мы ходили вместе с друзьями в турпоход на Телецкое озеро на Алтае, когда в палатке, при попытке овладеть Элюней, я успел только стянуть с себя штаны и тут же получил ужасный удар в задницу! То был огромный шершень, угодивший мне своим жалом в жопу в самый неподходящий момент!

Но об этом как-нибудь в другой раз, когда вспомню точно, сколько же было в моей жизни Элл-Эллочек. И Элеонор.

Колокольчики

(Записки старого романтика)

Длинь-нь-дин-динь-нь-дин – это звенит колокольчик на ветру. Мода такая пошла: колокольчик повесишь на балконе, он звенит и душа успокаивается – расслабляешься…

Динь – дин, динннь – диннн.

И еще что-то этот звук напомина…А-а-а. Точно! Ее голос. Голосочек. Да, да…Чуть не помер я от этого голосочка. Рита. Ну, полное несоответствие нежного, ангельского голоска – той толстой, с одутловатыми щеками и широкими плечами девятнадцатилетней девушке. В отца она пошла. Мать – нормальная стройная русская женщина, а отец – огромный двухметровый еврей, с лысиной и гигантским брюхом. В отца – это точно. И руки ее с черными волосиками и нежными пальчиками с тщательно ухоженными наманикюренными ногтями.

Большая лю… Любовь? Разве это была любовь?

На первом курсе я обратил на нее внимание именно из-за пышущих румянцем толстых щек и бесформенной толстозадой фигуры. Ф-фэ-э-э.

Когда она стала проникать мне в душу – уже не упомню точно, но, похоже, со времени обработки ею моего лучшего друга, когда она приходила вечером на строительство спортзала, который сооружался силами студентов, и приносила нам с ним, дежурившим на стройке, пирожки и варенье к чаю. Она смотрела на него по-кошачьи, жмурясь и мурлыкая ерунду своим нежным колоколичьим голосочком. Ко-ло-ко-л-л-л-и-чьим. Именно.

Потом я влюбился в нее. Ее большие смеющиеся карие глаза стали преследовать меня по ночам, а мяукающий голос с колокольчиковыми нотками вонзался в мозги и теребил их, не давая заснуть.

– Киса, ты наверно и стихи пишешь? – нежно-жеманно спрашивала она и смеялась. Она звала меня Кисой. – Киса, тебе не идет курить! Киска, дай списать, ты же уже решил… Киса…

Постепенно ее игра стала сводить меня с ума. Этот мелодичный голосок не выходил из головы. Но при встречах ее пышные формы и потные подмышки, протираемые кружевным платочком, заставляли отводить глаза по причине непроизвольной брезгливости.

И стал я разрываться надвое.

Днем отталкивающе-толстая баба с черными волосиками на руках, а ночью – желанная любимая женщина с чародейскими переливами голоска-колокольчика.

Попытки отвязаться от наваждения приносили лишь временное облегчение. Переключение внимания на других девушек приводило к тому, что странное чувство загонялось внутрь, живя своей жизнью, разрастаясь и разъедая душу.

Апофеозом моего зацикливания в студенческие годы стал экзамен по общей электротехнике, когда вместо зубрежки в отведенные для экзамена три дня я писал ей шутливую Инструкцию по Эксплоатации Статуэтки Балерины, печатая одним пальцем трехстраничный текст и уложившись ровно в эти самые три дня!

Получив заслуженную двойку, первую и последнюю за годы учебы, я ошалело осмотрелся по сторонам и в ужасе кинулся учить предмет, забыв о предмете страсти надолго. На месяц-два. Затем кошмар вернулся.

По распределению она уезжала в город А. Друзья были уверены, что я двинусь за ней, я ведь никому не рассказывал о своих борениях, но я решительно напросился в другой город, думая забыть и вычеркнуть из своей жизни эту странную привязанность.

Три года прошли незаметно в трудах по специальности в огромном коллективе с массой ежедневных забот. Я решил выбить клин клином, так как наваждение ослабло, но не покидало меня. Выбрал красивую девушку – полную противоположность Рите, стройную сероглазую, русско-латышских кровей с нордическим неигривым характером, – и, обольстив, женился. Родился сын, началась семейная жизнь. Через два года я впервые изменил жене и пошло-поехало. Черствый, разумный выбор супруги, без любви, без глубины дал себя знать, и начался перебор кандидаток на второй брак!

Игра понравилась, я стал входить во вкус, благо языком Господь не обидел, да и внешние данные не подкачали вероятно. Цифра увеличивалась, как на спидометре. Иногда я хватался за голову: куда я еду? куда гоню? Но возвращаясь в дом и видя почти уже постороннюю женщину, кидался вновь на поиски приключений.

Потом вернулась Она. Закончилась послевузовская обязательная трехлетка в городе А., и она перевелась в мою фирму.

Первая встреча после разлуки была странной. На аллее с белой нескончаемой аркой цветущих яблонь, когда лепестки, осыпаясь, мягко кружили в воздухе, я вдруг издалека увидел ее. Сердце застучало, сжимая виски и наполняя холодком живот. Растерявшись, я не знал, как себя вести и что делать? Поздоровался автоматически, успев увидеть, как она приветливо раскрыла глаза, а потом, вероятно увидев мою напряженную физиономию, скованно поздоровалась. Мы прошли, перекинувшись тривиальными: Как дела? Ты уже здесь? А ты как? Нормально!

И снова все вернулось, как будто не было этих лет. Снова эти глаза жгли меня по ночам, снова я искал встреч, и снова увядал, завидев еще более располневшие формы и эти потные пятна подмышек. Физически она еще больше отталкивала меня и представить себя с ней в постели я не мог, как ни старался, мысленно раздевая ее и останавливаясь на середине процесса.

Я влип. Круг снова замкнулся. Я стал задвигаться уже по полной программе. Стал заваливать себя работой, чтобы валиться с ног и не видеть этих кошмарных снов наяву с этими прекрасными карими умными глазами и не слышать нежно-щебечущего: – Киса!

В то же время я энергично искал женщину, способную заменить мне и наваждение и опостылевшую, случайно попавшую мне в жизнь и постель жену.

Она долго не выходила замуж. Однажды я решил поставить точку в этой тягомотине. Переспать с ней – и все дела! Я был уверен, что физиология выручит: пересплю – и физическая неприязнь, даже отвращение, пересилит мои миражи и закончу я наконец разрушать себя! Она согласилась встретиться. Я повел ее в тихий и уютный ресторанчик, мы выпили винца и я впервые, пожалуй, пригласил ее на танец. Нам было уже по двадцать семь, я понимал, что она хочет замуж, не нашла никого и пробует меня на вшивость – а вдруг! Вдруг я созрел бросить жену, а она знала, что у меня нелады дома, вдруг?

В танце я прижимал ее к себе, она не сопротивлялась, прижимаясь щекой, я гладил ее плечи и то место, где у нормальных женщин талия. Рука моя ходила по складкам сала, а мой бедный индикатор никак не реагировал, подавая почти безжизненные сигналы в мой мозг: – Хозяин! Бросай ты это дело! Дохлый номер! И не подумаю не то, что вставать, а даже приподниматься! Кончай бодягу, пошли домой!

В полутемном автобусе я делал отчаянные попытки разбудить в себе сексуальность, обычно брызгавшую мгновенно и бурно, гладя ее бедра и целуя щеки. Но при этом не мог смотреть ей в глаза, потому что знал: женщина все чувствует кожей, а в глазах у меня она может прочесть такое…

В подъезде ее дома я сделал последнюю попытку. Прижал недвусмысленно, но…кроме пышного мяса… Ноль эмоций, как говорится. Ноль!

Домой я бежал вприпрыжку, надеясь на резкое окончание затянувшейся комедии? драмы? фарса? Не знаю. Думал лишь о том, что уж после этого эксперимента умом не тронусь!

Ошибка была трагической. Вероятно, все вместе: Рита с ее жирами и колокольчиково-зазывным сопрано; опостылевшая и случайно залетевшая в мою жизнь жена; нагрузки, взваленные мною на свою бедную голову на работе – все это в одночасье свалило меня с ног и на долгих десять лет уложило в клиники с их спинно-мозговыми и стернальными пункциями, ведрами лекарств, уколами и таблетками, будь они пр…, дай бог им здоровья!

Эпилог.

Все кончилось хорошо, замечательно и распрекрасно. В одной из клиник в реанимационной палате, куда меня закинула горькая судьбина, я и встретил, наконец, ту, которую искал так долго! Милый мой доктор! Любовь моя. Долгожданная!

Она меня за муки полюбила, а я ее – за состраданье к ним! Мудрый был старик Шекспир. Очень правильно выразился!

А колокольчики висят во множестве на моем балконе!

Динь – дин, динннь – диннн.

Ну до чего приятно они звучат на ветерке! Они звенят – и душа успокаивается – расслабляешься!

Без всяких ассоциаций!

Ну и ну!

Диапазон странностей в семейно-любовной сфере стремительно разросся в последние годы. Всякие там голубые парады, оранжевые секс-символы, бляднолицые мальчики с потаенными в душах херовжопопроникающими потребностями. Моэт быть…моэт быть…

Но я о другом, симптоматическом и катастрофально распространяющемся явлении, как-то: огаремнении бывших совков, попавших в восточные наши края с их, мягко говоря, странностями до обляденения, извиняюсь за научное выражение.

Сразу приведу примеры, чтобы не голословничать.

1. Совецкая семья: папа-мама-сынишко. Сынишко женится в совке, в результате- дочка, хорошенький ребенок, которого папа-мама сильно любят, ибо – первая внучка. Но сынишко полюбил другую и женился вдругорядь. Ладно – с кем не бывает. Поехали в Израиль. Сын с новой женой, папа-мама и…первая жинка с дочкой. Ибо внучку жалко – она первая. Прибыли. И живут скопом: э…э…то есть, в одном городке, одном квартале, ну и в одном доме, сами понимаете. Потомушта любимая внучка.

Далее, сын едет в совок по делам и…сами понимаете, мирно уживается с третьей женщиной, которой и делает предложение. Зовет ее, натурально, в Израиль, так как там же ж вся семья. А как же! Хороший еврейский мальчик. Семьянин. С большой буквы. Щас это дело в разгаре. Интересно? А как же!

2. В очень уездном доме Савецкага района Савецкага гарадка в Беларуси жил человек-еврей, ну наш, то есть, человек. Аналогично пункту первому моего выступления, он дважды женился (с кем не бывает!), но, в отличие от первого случая, прибыл в наши палестины с двумями женами и двумями же детишками от них и живет красиво с ними же двумями, значит, четырьмями, в одной квартире. Говорит, счастливо живет. Жены подружились – водой не разливаются. Совокупления – по графику, разработанному заботливым супругом. Причем, никакого предпочтения той, которая в паспорте записана! Нет! Все честно. Трахает обеих согласно графика. Красиво? Очень. Мне похвастался, что задумку имеет расширить гарем. Мазаль тов! Плодись и размножайся, друг! Солдаты нам еще пригодятся. На Востоке ж живем!

3. Опять же, мама-папа и двое сынков от мамы, так как папа не родной. Прибыли из городка Дрыщенска, что в Донских степях затерялся напрочь. Детишки – типичные для нашей алии: оба наркоманы, один сидел за домашние кражи – домушник он, а второй просидел-то всего год, потому что косил сильно от нашей армии разными способами несколько раз, да разве тут покосишь толком.

Вот который косил – привез с родины молодую жену, которая понесла уже здесь, на Родине, правда, Родина – она только отчима, потому как отчим – один еврей в этой семье оказался. Ну вот. Косой, значит, пил вместе с братом и кололся одновременно с ним же. Комплексный такой метод: выпил – укололся – и харашооо сразу! Потом он, это уже отсидев, подался на заработки на Мертвое море соль сгребать. В кучу. Ну и познакомился там с одной дивчиной. Ага, из Дрыщенска. А как вы угадали? Короче, сделал он ей по-быстрому ребеночка. И вот теперь, раз в неделю, приезжает он с ребеночком к маме-папе, который отчим, принимает с ними на грудь, потом колется с братцем, а в это время его жинка нянчится со своим дитей и с новеньким детенышем, который с Мертвого моря. Идиллия! Очень даже.

4. Последний случай вообще рядовой на фоне выше изложенных.

Папа-мама и двое детишек. Гражданский брак. Никаких штампов в паспортах. Боже упаси. Все на честность. На вопрос: чего будешь делать, дура, когда он тебя кинет? – либо отмалчивается, испуганно хлопая длинными ресницами, либо утирает нос подолом фартука, не снимаемого, как мне показалось, даже в постели. А ругаются они! Ух! Приятно послушать некоторые словообразования и обороты, как причастные, так, сами понимаете, и деепричестные!

Так вот.

Это все – новые тенденции? Или же старые, но в новых исторических и географо-политических условиях?

Или я безнадежно отстал и пора мне самому нахер? Или на пенсию?

Перелетные птицы

Я сижу на скамейке в Тель-Хае напротив семиметровой статуи Рычащего Льва.

«Хорошо умереть за свою страну» – выбиты на пьедестале последние слова героя Трумпельдора¹.

Это согласно легенде он произнес. По другим источникам, этот отважный человек, не знавший иврита, просто грязно руганулся по-русски. Что отнюдь не снижает степень героизма этого человека, командира отряда добровольцев, защищавших границы еврейского поселения в 1920 году!

Это место на Галилейском выступе между Кирьят-Шмона и Метулой было спорным в те времена. Спор шел между англичанами и французами после договора Сайкс-Пико и граница между зонами влияния все время менялась. Потом в этот спор вмешался эмир Фейсал от имени арабов, и началась вакханалия. Арабские банды неоднократно атаковали Тель-Хай, заставили отступить поселенцев, убив восьмерых, в честь которых была названа Кирьят-Шмона (поселок восьми). Потом весь Галилейский выступ был включен в территорию британского мандата, которая должна была стать национальным очагом евреев в Эрец-Исраэль.

Мои размышления с экскурсом в историю вдруг прервал пожилой поджарый человек, присевший рядом.

– Вы говорите по-русски? Да? Вон птицы летят. Журавли, наверное. Клином. На север, на родину. Я вам не помешаю?

– Нет, пожалуйста, присаживайтесь. Может, журавли, а может вороны, я не местный, – шутканул я.

– Да нет, это журавли. А вы откуда?

Я сказал.

– А! А я из Гиват Наара, в Западной Галилее.

– Да, знаю. Хорошее место, правда, вокруг арабы…

– Так вся Галилея такая, фифти-фифти, половина арабов.

Мы помолчали.

– А хорошо бы отправить всех по своим домам, – мечтательно произнес он, – вон, птицы, – и он показал пальцем в небо, – знают свое место…

– Это вы про что? – не понял я.

– Видите ли, мы, евреи, до сих пор, тридцать веков уже не знаем толком, где наше место. Кто говорит, что здесь, а кто-то едет в Америку, а другие возвращаются в свою Жмеринку.

Да только ли евреи? Мы-то – вечные странники! А вот посмотрите, возьмем русских. Я имею в виду чистых этнических русских, живущих здесь, среди нас. Говорят, что их в Израиле около двухсот тысяч, вы не знаете?

– Нет, я не знаю. Не интересовался. Ну и что?

– Вот вам пример. Я живу в коттедже, с двумя соседями. То есть у меня два этажа, у соседа справа два этажа, и над нами еще сосед, в один этаж, занимает всю площадь под крышей. Понятно, да?

Я кивнул.

– Тихое место, уютное и красивое, вокруг горы, покой и благоухание.

– Точно. И вот лет восемь назад, в наш покой и благоухание, как вы изволили выразиться, влетела бомба. Нет, не подумайте, не из Ливана. А из Молдавии! Не в прямом, конечно смысле. Дело в том, что наверху долгое время жил сосед-марокканец. Тихий. И семья у него тихая. К ним как-то Давид Леви приезжал, ну, когда баллотировался в кнессет, голоса набирал, охмурял избирателей. Так вот, тихий этот марокканец купил где-то виллу и съехал, а на его место заехала семья из Молдовы, как теперь принято говорить. Я вас еще не утомил? Может быть вам не интересно?

– Да нет, отчего же? Время у меня есть, приятно поговорить с интеллигентным человеком!

– Спасибо. Я ненадолго вас задержу. Птицы навеяли!

Мы оба посмотрели в небо. Косяк уже пролетел. Небо было чистым и безоблачным до такой степени, что казалось странным, зачем эти птицы улетают отсюда, из такой красоты, от такого тепла…

– Вот я и говорю, – продолжил мой собеседник, – из Молдовы они. Папа, мама, двое сыновей и жена младшего сына. Правда, папа – он не совсем папа, а отчим, но факт, что этот отчим – как раз единственный еврей в этой команде! То есть, он, по закону о возвращении, прибыл сюда, потянув с собой еще четырех человек, этнических русских людей. Вы понимаете?

Я кивнул: чего же тут непонятного? Ясное дело.

– Ну, ладно. Прибыли они. И с первой же ночи началось! Пьянка с криками, беготня по моему потолку, в два часа ночи визг жены младшенького: Убивают!

Вызвали полицию соседи из соседнего дома. Хорошо. Дальше – еще интересней. Пить они не прекращали неделю, а полиция была трижды. Тихая наша пастораль кончилась. Пьянка, крики, шум.

Однажды смотрим: в шабат мама ведет обоих сынков куда-то, а у тех на головах кипы! Ну, думаем, будет порядок – русские ребята кипы надели!

Но вот как-то в субботу едем мы с женой на Кинерет.

Извините, вы не религиозный? Ничего, что в шабат я езжу на машине?

– Ничего. Я тоже катаюсь. Это сейчас чуть ли не принято в Израиле.

– Да, так вот. На полпути жена вдруг говорит мне:

– Поехали домой, что-то нехорошо мне. Приезжаем, заходим в дом, вдруг, слышу: на балконе второго этажа кто-то ходит!

Я – к окну, закрытому жалюзи от солнца, двигаю жалюзи – вижу: кто-то метнулся с балкона! Я – бегом, к новому соседу наверх! Понял, что это один из сыночков балуется!

Отчим мне и говорит спокойно: – Вызывайте полицию, эти суки меня уже задолбали, сыночки поганые!

Вызвали полицию. Следов не было. Протокол. Полицейский мне говорит: – Мы этих ребят уже берем на учет, они не только у тебя побаловались!

В общем, старшенького посадили через месяц за грабеж и попытки грабежа тридцати квартир. На год, что ли.

А младшенького потом, через полгода, за отлынивание от армии с какими-то отягчающими.

Папа, то есть, отчим, к тому времени давно уже работал слесарем на каком-то заводе, мама с невесткой за неимением ничего другого устроились работать продавщицами. Сыночки сидят на гос. обеспечении, набираются злобы на эту страну, папа вкалывает по – рабски за кусок хлеба, женщины, одев миниюбки довышеколенсильно, продают, что только возможно.

Так прошло много лет. Парни, выйдя из тюрьмы, подрабатывают где попало. Внучка нашего еврея-средства передвижения, родившаяся здесь, стала бойко лопотать на иврите, говоря по-русски с сильным акцентом. Странное семейство в чужеродной среде, не так ли?

Недавно все они вдруг уехали в Молдову, оставив нам ключи и двух попугаев в клетке. Сказали, что на месяц. А я думаю так. Перелетные они птицы. Ищут, где теплее.

Нет, я не осуждаю их! Ни в коем разе!

Все мы, по сути, перелетные, ищем, где лучше.

Убежали они сюда, как и многие из нас, от разрухи и развала, от войны и от голода.

Только что-то случилось с внутренним компасом, который, в отличие от птиц, отсутствует у человека. Не туда их занесло.

Люди – беженцы. А птицы – странники, путешественники.

Птицам лучше.

Замолчал мой сосед по скамейке. Насупился, философ.

И стали мы вместе смотреть на огромное, высокое, бездонное небо, сплетая в один жесткий узел невеселые наши мысли о птицах, гордых и свободных, и о нас, людях, путающихся в своем выборе путей-дорог и лишь иногда находящих пристанище то на чужой, то на своей земле.

Корова на баню

Была у меня один раз бабенка… – начал было, Старик.

Но мы его дружно перебили:

– Решено же сегодня… – пробормотал Друг…

А я довершил фразу: – Мы же договорились! Сегодня болтаем на сугубо технические темы! Я вот патент оформляю, башка трещит, думал, ты поможешь…

– Ну, хорошо, – согласился под нашим напором Старик и молча развернулся в сторону Хермона. Обиделся.

В небольшом ресторанчике на краю Метулы, у самой границы с Ливаном, почти не было посетителей. То ли погодка подкачала – слегка моросил противный дождик – то ли время еще было раннее, но факт – кроме нас было еще две парочки, вполголоса шептавшие о любви, это было видно по глазам.

Мы вышли размяться.

В ста шагах от нас шли проволочные заграждения и другие пограничные сооружения с военными прибамбасами и указателями, что, мол, тут – Израиль, там – Ливан, и флажки двух стран. Еще через метров пятьдесят, на ливанской территории, на вышке сидел тамошний пограничник и тоскливо смотрел на копошение наших солдат у военных джипов. Все тихо и мирно, а потому, скользнув взглядом по этой привычной картинке, мы пошли назад в харчевню, где на столиках дожидался нас свежий харч, принесенный минуту назад шустрым хозяином.

Сквозь непривычно сероватый воздух с пеленой дождя мощно и сурово смотрелся Хермон со снежной вершиной, частично наш, а частично заходящий отрогами в Ливан и Сирию.

– Даже погода требует серьезного разговора, а ты, Старик… – попробовал пошутить я, но шутка не прошла: тот твердо посмотрел на меня и сказал:

– Ну, вздрогнем. Зябко.

Молодец, Старикашка, он славно умеет разбавлять холодное горяченьким! Зря, похоже, мы его тормознули.

– Давай, Дока, что ты там хотел сообщить по патентной части? – холодно произнес Старик, вонзая вилку в бифштекс с неприкрытой агрессией.

– Видите ли, друзья, – осторожно начал я, – много мне пришлось изобретать на своем веку, у меня куча авторских свидетельств на изобретения, но не все из них действительно технически красивы, много рутинных, так сказать. Вот и сейчас работаю над одним из таких, рядовых, скажем так.

А что такое красивое решение? Вот, посудите сами. Я считаю чуть ли не самым великолепным такое. Между прочим, это реальная история!

На парфюмерной фабрике давным-давно был такой случай. Подошел к шефу инженер и говорит: – Я знаю, как увеличить доходы от продажи зубной пасты вдвое при минимальных затратах! Надо увеличить отверстие в тюбике вдвое – и все!

– Э-э-э…? – не понял начальник.

– Народ будет давить пасту, как раньше, на всю длину щетки…

– Ну? – не врубался начальник.

– Что ну? Расход пасты будет вдвое больше! Значит, тюбик будет расходоваться вдвое быстрее? Значит, будем продавать вдвое больше? А значит, зарабатывать тоже вдвое больше! При тех же затратах!

Шеф был не дурак. Сделали, как сказано. Инженера шеф поставил своим замом и тот навыдавал еще кучу идей! Так вот! Настоящее и гениально-простое решение!

– Так, – сказал Старик.

– Ну и…? – подбодрил Друг, – ты тоже…тово… дырку вдвое…?

– Нет. Просто вспомнил одно из своих. Когда надо было придумать установку для физико-механических испытаний керамики при температуре 1200 градусов в термопечи, я предложил не образцы опускать в печь, а печь насаживать на образцы!

– Зачем?

– Для большей точности измерений, чтобы избежать лишних люфтов в устройстве…

– Интересно, хотя и непонятно, – пробормотал Старик, обрадовавшись, видимо, вероятной смене темы разговора, – ну и что?

– Нет, ничего. Просто вспомнил сейчас, как мой тогдашний шеф назвал эту конструкцию.

– Как?

– Корова на баню. То есть, вопреки обычной логике…

Старик вдруг захохотал так, что обе парочки рядом с нами перестали лобызаться и недовольно посмотрели в нашу сторону.

– Чего ты заржал?

Теперь я обиделся.

– Да ты не расстраивайся, Дока! Я просто вспомнил…Откуда был твой шеф? Из каких краев?

– Да москвич вроде, или питерский… Точно не помню.

– Москвич, как пить дать! А точнее, из-под столицы. Напомнил ты мне! Ну, просто в тему!

– Про изобретения?

– Ну что ты! Про бабу! Да еще какую!

– Ладно, черт с тобой! Твоя взяла! Друг, ты не против, если мы скатимся на вспаханную борозду?

– Давай, Старик! Повесели нас!

– Что такое классная женская грудь? – приняв на грудь рюмку, начал Старик, – Это как… как, видите, во-о-он смотрите туда! как вон та розовая палатка на снежной вершине Хермона! Дока! Передай Другу бинокль!

– Ну ты и брякнул, Старичок! Масштаб несопоставим, да и вообще…

– Да нет же! Я имел в виду цветовую гамму! Розовое на ослепительно белом! Ущучиваешь? Маленькое, не рассосанное, не сдеформированное, аккуратно-кругленькое, розовое пятнышко с пупырочкой на великолепной белоснежной груди! Причем исключительно груди номер три, или по-современному, номер C! При всем при том, я настаиваю, чтобы консистенция оной была бы исключительно холодцово – желеобразной, но никак не полужидкой, как у ильфовской мадам Гаубиц! В виде исключения, я могу согласиться с номером четыре, но тогда это должно сочетаться с исключительными же духовными качествами объекта. То есть духовка у нее должна быть соответствующей!

– Старик, куда тебя понесло? Мы же про корову, про баню… – Друг заржал.

– Темные вы люди. Женская грудь! О ней надо говорить только стихами:

 
Что меня манит в женщине?
Мир другой, жизнь другая,
Грудь ее ртутной тяжестью
Мягко ложится в ладонь…
 

– Дока, пощупай ему лоб. У него температура от этой жратвы!

– Ладно, ладно, успокойтесь, жалкие и ничтожные вы люди, не разбираетесь вы в женской красоте! Хорошо. Предварительно выпив, я продолжаю.

Так вот. И грудь отличная была у мадам, и возраст зрелый – двадцать семь годков, и верхнее образование, что немаловажно для промискуитальных бесед в постпубертатном возрасте, и туловище мерилин монровское с кое-какими натяжками! Все было хорошо. Однако были и зияющие пробелы. В частности, с Камасутрой мадам была знакома поверхностно и наплевательски! И все мои усилия затащить ее на себя в положение: Я лежа на спине, а она на мне в позе Чапаева, рубящего беляков, – разбивались, как волны Кинерета в бурную погоду о громадные валуны на пристани в Тверии!

Тут уже я не сдержался и захохотал.

– Давай, Старичок, гони подробности!

– О чем ты, Дока, какие подробности? Не было подробностей. Была низкопробная рутина и суета сует. Как-то раз, разозлившись, я не сдержался и стал хамить: – Что же, мол, такое делается, товарищи? Где любовь, я спрашиваю? Это же не секс, а черт знает что! Почему вы, гражданочка, не садитесь на меня верхом, как положено согласно такой-то странице бессмертного индийского эпоса и не даете мне бурно и с криками кончить со всеми вытекающими из меня последствиями? В чем, собственно загвоздка? Я вас спрашиваю, дама?

Ответ ее убил и меня, и мое либидо, и интерес к ее титькам! Она, смущаясь и краснея, пролепетала:

– Я стесняюсь. У нас это называлось Корова на Баню!

– Как, как? Ха-ха-ха! Где это у вас? И почему? И чем это я смахиваю на баню?

Ну и так далее.

Девушка оказалась из Подмосковья. Как видите, совершенно не испорченная. Никем. До меня. Что важно, как факт из моей безукоризненной биографии. Для истории.

А ты говоришь, что корова на баню – это из области изобретательства. Все наши красивые выражения имеют один источник, древний, как мир, – Камасутру! Тем и живем!

Старик смолк, задумчиво начав жевать питу с хумусом.

Мы с Другом тоже расслабленно жевали, сканируя взглядами стоянку автомобилей у ресторанчика, небольшую зеленую рощицу, ведущую к пограничным постройкам израильско-ливанской границы и холмистую панораму, переходящую на горизонте в величественно-таинственные заснеженные пики Хермона.

Судьба-индейка

Не понимаю, почему индюшку упоминают в этой поговорке-пословице? Глупая она потому что или как? Так корова глупее и жирнее! На иврите можно красиво выразиться в таком разе: Гораль – парА, хаИм – агорА! То бишь: Судьба – корова, жизнь – еврейская копейка!

Но я это так, к слову.

Вообще-то я о птичках.

Одна из стен моего балкона высокая, так что между ней и крышей есть пространство с полметра. А вьюны плотным покровом облепили стену и половину этого пространства так, что получилось тихое укромное место для создания гнезд. Сначала прилетели какие-то птахи побольше воробья, долго чирикали и устроили гнездо. Пока птенцы подрастали, папа с мамой летали вокруг и страшно орали, если кошка оказывалась рядом или мы выходили на балкон. Беспокоились, значит. Потом все стихло. Семейство рассосалось в пространстве.

Потом прилетели голуби. Натаскали соломинок, прутиков, сделали гнездо, мама села на яйца, а папа тихо сидел на высоковольтном проводе, переживая за маму и за потомство.

Так вот. Допустим, кошка бы добралась до птенцов или мне бы пришла в голову мысль шурнуть оттуда все эти компании, то что было бы? А что было бы? Погибли бы птенчики нахрен – и все дела!

Потому что жизнь – копейка, или в нашем случае – агора, а судьба – индейка или корова – это у кого как, кому чего написано в Большой Толстой Книге Судеб.

И у человеков – аналогичный случай. Допустим, кому-то захотелось просто так, по дурости, по темноте, по халатности, даже не по злому умыслу, пройти мимо тебя, когда тебе тяжело – и все – каюк тебе может получиться… Или просто так кирпич на голову свалится. Исход аналогичный.

Теперь, если по- подробней, не о птичках.

Вот возьмем меня, к примеру. Как я дожил до преклонных годов, да еще и чирикаю бархатным баритончиком…?

В Москве с восьмого этажа падал на меня лист стекла, вывалившийся как-то из огромной оконной рамы. Красиво планируя согласно законам аэродинамики и войдя в резкий штопор в метре от меня, рассыпавшись на осколки и не задев ими ни лица, ни глаз.

В Ленинграде большой, килограмм на двести, рулон жести свалился с крыши в двух метрах позади меня.

В Новосибирске с третьего этажа в полуметре от меня звякнула об асфальт здоровая финка с тяжелой ручкой, и испуганный парнишка с балкона пролепетал: Простите, я случайно…

То есть, три крупнейших города России сказали мне свое Фе.

А врач, сообщивший мне, что теперь, после такой тяжелой болячки я не смогу ни писать, ни читать, ни соображать толком! Дай бог ему здоровья, этому врачу! За то, что не угробил и за то, что предсказатель он хренов!

Ходила, выходит, за мной Судьба сзади! Берегла. Спасибо Ей!

И была еще куча случаев, когда запросто можно было сыграть в одно неуютное местечко, но!

Я сейчас возвращусь на минутку к птичкам.

Взрослая особь, понятно, ходит под Богом. И карта кому какая выпадает.

Но птенцы… Или, скажем, дети. Они зачастую полностью зависят от взрослых, от их решений, от их заботы, от их разумности или разгильдяйства и пофигизма.

При всем большом спектре разных кирпичей над моей головой, один случай я всю жизнь вспоминаю с ужасом и дрожью в коленках. Когда от меня ничего не зависело, а все было в руках другого человека.

30 декабря такого-то года я, шестнадцатилетний, шел из кино домой по тридцатиградусному морозу. Шел и думал про красивую любовь в этой самой кинокартине, название которой не помню напрочь. А мальчик я был тихий (смешно, да?), задумчивый и впечатлительный.

Встречная тетка сообщила, что нос-то я отморозил и белый он стал совсем! Я, поблагодарив тетю и думая о коллизиях кино-любви, стал тереть нос руками, пока не отморозил одновременно обе кисти рук в течение двух-трех минут! Да так хорошо отморозил, сто стали они на вид сине-розовые, а на ощупь – никакие. Перестал их чувствовать.

Долго ли коротко, я по-моему где-то здесь рассказывал в деталях об этом, привезли меня часов через десять в больницу, а там Херург (в отличии от хирурга) сказал: Будем ампутировать обе кисти с десятью пальцами! И точка.

Не об этом здесь речь, не об ампутации, я же о птенчиках сейчас!

Ну вот просто представить, что обкарнай он мне обе клешни, что бы со мной было!? Вся жизнь к такой-то матери! Абсолютно другой поворот в житухе! Ну абсолютно! Из-за какого-то сраного фильма, который и в памяти не зацепился.

И, главное, что бы я мог сделать в этой ситуации? Ровным счетом ничего. Полная зависимость от чужого человека, его квалификации, даже его настроения в данный момент!

Я ясно выражаюсь, граждане?

Ну ладно, со мною все обошлось. Нашлись люди, которые отвели от меня его ножик.

Но вот это состояние беспомощной зависимости от другого человека село в мозг, в сознание и выковырять его не могу уже много лет! Жутко гадкое состояние.

Так вот, птички. Птенцы. Дети. Слабые люди.

«Не трожь птичку!» – сказал как-то покойный Папанов.

И был прав.

Я бы только добавил: Не становись Судьбой другому! Не надо.