Читать книгу: «Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия»

Name: Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия
Author: Дава Собель
ISBN: 978-5-04-241323-0

Шрифт:

Гарри Артуру Кобрину и Вэну Сэмюэлу Хиксу, двум будущим феминистам

Предисловие
Формула кумира: Мария Кюри (1867–1934)

Даже сейчас, почти через сто лет после смерти, Мария Кюри остается единственной женщиной-ученым, имя которой может назвать большинство людей.

Она достигла своего культового статуса вопреки всем препятствиям, что стояли на ее пути. В ее родной Варшаве женщинам не было позволено даже просто учиться в университете, не то что делать карьеру ученого-исследователя. Однако она добилась своего, в полной мере вжилась в эту роль и играет ее до сих пор.

Нобелевская премия по физике, которую она разделила с мужем Пьером в 1903 году, и Нобелевская премия по химии, присужденная ей одной в 1911 году, бесспорно, обессмертили ее имя. «Дважды лауреат Нобелевской премии» – это звание продолжает служить удобным и кратким объяснением неувядающей славы Марии Кюри. Она была первой в мире женщиной, удостоенной Нобелевской премии, первым в мире человеком, дважды заслужившим эту честь. И по сей день она остается единственным нобелевским лауреатом, чьи заслуги были отмечены этой наградой в двух разных научных сферах.

Ее медали-близнецы, отлитые из чистого золота, могут служить символом пропасти, разделяющей два разных идеала – женственности и науки. На каждой из этих медалей вычеканено бородатое лицо Альфреда Нобеля, изобретателя динамита. На их обратной стороне две богини в струящихся одеяниях изображают момент научного открытия: Наука поднимает правую руку, чтобы откинуть вуаль с лика Природы, которая стоит, суровая и гологрудая, держа в руке рог изобилия. Сюжет этого изображения относит женщин к сфере аллегории, в то время как имя и фамилия лауреата премии, выгравированные под этой сценой, как правило, принадлежат мужчине в образе Альфреда Нобеля.

Премия 1903 года принесла чете Кюри богатство – в виде денежного вознаграждения в 70 000 франков золотом – и почести. Взамен Мария Кюри помогла Нобелевской премии, которая в то время была новым явлением, будучи впервые вручена в 1901 году, засиять ярким блеском. Общественный резонанс, вызванный ее достижением, точно буря, разнес по всем уголкам мира и ее имя, и название самой награды.

В 1906 году, после безвременной гибели Пьера из-за абсурдной и трагической случайности, скорбящая Мари поклялась продолжить их общий труд. Она заняла место покойного мужа в качестве директора лаборатории Кюри, а также стала его преемницей в Парижском университете, что сделало ее первой в истории женщиной-профессором этого учебного заведения. Занимая столь уникальное положение, она стала центром притяжения для множества талантливых молодых женщин, которые хотели работать с ней или учиться у нее. Они приезжали и из Франции, и из-за границы, как сделала она сама, когда уехала из родного дома, чтобы учиться в Сорбонне. Среди этих женщин были будущие химики и физики из Восточной Европы, Скандинавии, России, Великобритании и Канады. Опекая учеников в своей лаборатории, она также организовала небольшую кооперативную школу для сыновей и дочерей своих друзей, в которой еженедельно вела уроки физики, совмещенные с практическими занятиями.

К моменту присуждения второй Нобелевской премии она была уже не только прославлена, но и ославлена за скандальный любовный роман. И только Великая война – Первая мировая, которая призвала Марию Кюри на передовую в передвижной рентгеновской лаборатории, придуманной ею самой, помогла восстановить ее репутацию как героини. В 1920-х годах в ходе двух триумфальных туров по Америке она завоевывала новых поклонников, придерживаясь неизменной скромности в одежде и прямоты в манерах, даже когда выступала на многолюдных мероприятиях или встречалась с президентом США. Задолго до смерти она подготовила старшую дочь Ирен к роли своей преемницы в качестве директора лаборатории. Ее младшая дочь Ева, которая оставалась рядом с ней в санатории, где Мария доживала свои последние дни, впоследствии рассказала историю ее жизни – жизни прославленной ученой и любящей матери – в знаменитой биографии с простым заглавием: «Мадам Кюри»

В этом повествовании, как и во многих последовавших за ним, были лишь мельком упомянуты сорок пять жаждавших стать учеными женщин, которые провели свои формирующие годы в лаборатории Кюри. Они, которых, как и саму Мари, неудержимо влекла тайна радиоактивности и не могли отвратить ее опасности, вместе совершали открытия, тестировали способность радиации лечить заболевания и исследовали неожиданно открывшийся внутри атома мир как источник бесконечной энергии. Некоторые из них вернулись в свои родные страны, чтобы стать там первыми женщинами-профессорами или основательницами университетских факультетов, где преподавали новую науку о радиоактивности.

Повинуясь социальным ограничениям и ожиданиям своего времени и общества, некоторые бывшие питомицы Марии Кюри отказались от карьеры, выйдя замуж. Другие отвергли брак ради того, чтобы заниматься своими исследованиями. А кому-то удалось сочетать то и другое. Они, сдружившиеся в лаборатории, впоследствии объединились в международное общество, поставившее себе целью расширение образовательных и профессиональных возможностей для женщин. Еще долгие годы после того, как окончилась их совместная работа в Париже, они снова и снова перебирали воспоминания о моментах, проведенных в обществе мадам Кюри: в памяти всплывали какие-нибудь ее привычки, высказывания, то, как она потирала утратившие чувствительность под воздействием радия подушечки пальцев друг о друга, или улыбку, иногда освещавшую ее обычно печальное лицо и внезапно превращавшую ее в красавицу.

Часть первая
Школа физики и химии
Париж, улица Ломон, 42

В начале было Слово, и Слово было – водород.
Диана Аккерман. Планеты: космическая пастораль

Для извлечения урана из смоляной обманки в те времена есть фабрики. Для извлечения из него радия есть женщина в сарае.
Лидия Дэвис. Мария Кюри, благороднейшая женщина (из книги «Сэмюэл Джонсон негодует»)

Глава первая
Маня (водород)

Женщина, известная миру как мадам Кюри, пришла в этот мир 7 ноября 1867 года под именем Марии Саломеи Склодовской. Младшая из пятерых детей в семье, дома она отзывалась на имя Маня и на уменьшительное Манюся, а иногда и на прозвище Анчупечо. У нее было больше домашних прозвищ, чем у брата и любой из сестер, потому что она была в семье не только «младшенькой», но и самой миниатюрной и не по возрасту смышленой. К четырем годам Маня самостоятельно освоила грамоту и с тех пор читала с такой страстью, забывая обо всем на свете, что старшие дети превратили придумывание всяческих способов отвлечь ее в азартную игру.

Рано проснувшимся интересом к науке она обязана отцу, Владиславу Склодовскому, который преподавал математику и физику в одной из варшавских средних школ для мальчиков. Благодаря ему в семейной квартире были барометр и другие научные приборы, и он с энтузиазмом рассказывал об этих вещах своему единственному сыну и четырем дочерям. С таким же почтением Владислав относился к языкознанию и литературе. Субботними вечерами, читая детям вслух, он часто выбирал книги на английском языке, например «Давида Копперфильда» Чарльза Диккенса, с листа переводя текст на польский. Французские же или немецкие книги перевода не требовали, поскольку дети разговаривали на нескольких иностранных языках. Отец также привил им особое почтение к поэтам, прославлявшим подвиги героев-поляков.

Единственной ошибкой Владислава, как гласят семейные предания, была его преданность проигранному делу польского национализма. Польша, некогда бывшая крупнейшей страной Европы, постепенно сдавалась под натиском агрессивных соседей – Австрии, Пруссии и России, так что к 1795 году вся территория, долгое время известная под этим названием, была расчленена и поглощена окружавшими ее государствами. Граждане, продолжавшие считать себя культурными поляками, объединились, чтобы вернуть стране суверенитет, но националистические восстания 1830 и 1863 годов были жестоко подавлены, вожди повешены, а тысячи их сторонников сосланы в Сибирь. Преподававший в гимназии Варшавы, управляемой русскими, гордый поляк Склодовский вызвал гнев своего начальства, и его уволили. К несчастью, примерно в то же время патриотически настроенный преподаватель вложил средства, накопленные за всю жизнь, в деловое предприятие мужа своей сестры – паровую мельницу в деревне, – которое прогорело и сделало обоих банкротами.

Еще бо2льшая беда постигла мать Мани, Брониславу Богускую-Склодовскую, которая тоже преподавала в одной из школ Варшавы и служила директрисой частной школы для девочек. Через несколько лет после рождения пятого ребенка у нее развились первые признаки чахотки – в те времена болезни столь же смертельной, сколь и распространенной. Хотя способы заражения ею были недостаточно исследованы, Бронислава принимала все меры предосторожности, какие только могла придумать, например держала для себя отдельную столовую посуду. Страх заразить детей вынудил ее перестать обнимать и целовать их. Когда болезнь усугубилась, она стала искать покоя и свежего воздуха ¹ на горных курортах в Австрии и юге Франции, уезжая туда в сопровождении старшей дочери Зофьи. Два года, начиная с 1874-го, Маня тосковала в долгой разлуке с этими двумя любимыми родственницами.

Тем временем дорогое лечение матери ввергло семью в еще более бедственное положение. Отчаявшийся отец стал селить в доме все больше учеников-пансионеров. Эти мальчики теперь жили в спальнях детей Склодовских, вытеснив Маню и ее сестер в гостиную, куда днем приходили на уроки другие мальчики. Теснота и перенаселенность стали причиной того, что две старшие дочери Склодовских, Зофья и Броня, заразились тифом от одного из них. Броня после нескольких недель лихорадки оправилась, но четырнадцатилетняя Зофья, которая так долго ухаживала за больной матерью, в январе 1876 года умерла. А через два года за ней последовала и мать, скончавшаяся от чахотки в мае 1878 года, когда Мане было десять лет.

«Эта катастрофа была первым большим горем в моей жизни и повергла меня в состояние глубокой подавленности», – признавалась мадам Кюри десятилетия спустя в автобиографическом очерке. «Моя мать была выдающейся личностью. При всей интеллектуальности у нее было большое сердце и очень высокое чувство долга… Ее влияние на меня было необычайным, ибо во мне естественная любовь маленькой девочки к матери сочеталась со страстным восхищением ею».

Оставшиеся в живых члены семьи сплотились еще сильнее. Броня взяла на себя многие обязанности по управлению домашним хозяйством. Овдовевший Владислав сохранял семейные традиции, в том числе регулярно устраивал вечера с родственниками и друзьями, которые «приносили некоторую радость» всем домашним.

Маня начала учиться в академии для девочек на улице Фрета – той самой, где ее мать вначале училась сама, потом преподавала и наконец стала ее начальницей. Мало того, Маня прямо там и родилась – на улице Фрета, рядом с центром Варшавы, в принадлежавшем школе доме, который прилагался к должности, занимаемой ее матерью. Семья Склодовских уехала из этого дома в 1868 году, когда Маня еще была младенцем. Теперь, когда она достаточно подросла, чтобы вернуться туда уже в качестве ученицы первого класса, она и ее сестра Эля, которая была на год старше, ходили в школу пешком от своего дома на улице Новолипки, которая располагалась довольно далеко к западу от центра города, на границе с Еврейским кварталом.

В самом начале учебы Мани в третьем классе, осенью 1877 года, сестер перевели в другую школу, поближе к дому. Поскольку это была частная школа для девочек, ее отважные педагоги старались давать своим подопечным настоящее польское образование, бросая безмолвный вызов русским властям. Нередко внезапное прибытие инспектора побуждало учениц и учителей поспешно прятать свои учебники и делать вид, что они усердно занимаются одним из одобренных предметов, например рукоделием или российской историей – разумеется, на русском языке. Маню, превосходно говорившую по-русски, неоднократно вызывали отвечать на вопросы инспектора. «Для меня это было большим испытанием в силу моей робости, – писала она впоследствии. – Мне хотелось убежать и спрятаться».

Следующий учебный год, начавшийся за считанные месяцы до смерти ее матери, Маня встретила в гимназии номер три, государственной школе для девочек, где, как вспоминала она, став взрослой, учителя «обращались с ученицами как с врагами». Однако лишь в такой одобренной российским правительством школе можно было получить официальный аттестат. Теперь она ходила в школу со своей подругой Казей Пжиборовской, которую любила, как сестру, а после уроков вместе с Казей шла к ней домой. Мать Кази баловала Маню и закармливала ее сладостями.

«Знаешь ли, Казя, – писала Маня, проводившая летние каникулы на дядиной ферме, – несмотря ни на что, школа мне нравится. Вероятно, ты будешь надо мною смеяться, но тем не менее должна тебе сказать, что она мне не просто нравится, больше того, я ее люблю. Теперь я способна это осознать. Не воображай только, что я по ней скучаю! О нет, вовсе нет. Но мысль о том, что вскоре я туда вернусь, не угнетает меня, и два года, которые мне осталось там провести, более не кажутся такими устрашающими, болезненными и долгими, какими казались когда-то».

Ей было пятнадцать лет, когда 12 июня 1883 года она, первая ученица в своем классе, окончила школу и получила золотую медаль – отличие, которого ранее были удостоены ее брат Юзеф и сестра Броня. Юзеф сразу после окончания мужской гимназии поступил в медицинскую школу при Варшавском университете. Броня с радостью последовала бы тем же путем, но он был открыт лишь мужчинам, поэтому она мечтала когда-нибудь изучать медицину в Париже, где в Сорбонну принимали и девушек. Хелена – Эля – как выпускница гимназии имела достаточный уровень образования, чтобы стать учительницей, пойдя по стопам матери, и при этом обладала достаточным музыкальным талантом, чтобы избрать карьеру профессиональной певицы, если бы пожелала. Пока Маня не успела сформировать четкое представление о своем собственном будущем, отец вознаградил ее за успехи в учебе целым годом каникул, которые она должна была провести с родственниками, начав с братьев матери в южной части Польши. Да, это были те самые родственники, которые когда-то послужили причиной его финансового фиаско. Теперь же они подарили Мане лучшие месяцы в ее жизни.

«Даже не верится, что геометрия или алгебра вообще существуют на свете, – писала она Казе. – Я их совершенно позабыла». В числе видов беззаботного досуга, которые она перечисляла в письмах, были чтение «безобидных и глупых романчиков», прогулки по лесу, бег с серсо², детские игры, такие как «кошки-мышки» и «гусь», катание на качелях «изо всех сил и страшно высоко», плавание, ночная ловля раков с факелами, верховая езда и поедание лесной земляники. В то лето она взяла с собой в деревню семейного пса Ланцета и писала, что его шумные проделки составляют часть удовольствия от каникул. Когда лето сменилось осенью, она отправилась еще дальше на юг, к подножию Карпатских гор, чтобы повидать другого дядю, брата своего отца, у которого и провела следующие пару месяцев.

Праздничными зимними вечерами Маня и ее двоюродные сестры, одетые как крестьяночки, катались по лесу на санях, перед которыми скакали верхами молодые люди. Такие же сани, полные ряженых, встречали их у первого же попавшегося дома, а с ними и другие, с музыкантами. Молодежь часами танцевала мазурку, оберек и вальс. Натанцевавшись, вместо того чтобы вернуться домой, они ехали к следующему дому, а потом к следующему… Это был обычай под названием «кулиг». В каждом доме, куда они заглядывали, их встречали накрытыми столами. Рассвет наставал раньше, чем они успевали завершить гулянье, проехавшись по домам всех гостеприимных хозяев.

Манин год свободы от забот продлился до конца лета 1884 года, и под конец ее с Хеленой пригласили в поместье одной из бывших учениц их матери. Там на севере, в Кемпе, прекрасные речные пейзажи и гостеприимство местных жителей затмили даже веселье «кулига». Как Маня рассказывала Казе, «Кемпа стоит у слияния рек Нарев и Бебжа – то есть здесь сколько угодно воды для купанья и катанья на лодках, что несказанно меня радует. Я учусь грести – и у меня весьма неплохо получается, – а купанье здесь и вовсе идеальное. Мы делаем все, что взбредет нам в головы, спим иногда ночью, а иногда днем, танцуем и порой творим такие сумасбродства, что за некоторые нас стоило бы запереть в сумасшедшем доме». Утром 25 августа после длившегося всю ночь бала в честь святого Людовика, по собственным словам Мани, она выбросила свои новые бальные туфельки, потому что протерла их подошвы до дыр.

Портрет Ланцета в дневнике Мани

Она, привыкшая за год к простору, вернулась в Варшаву, в отцовский дом, теперь казавшийся маленьким. Владислав продолжал давать уроки, но больше не брал учеников на пансион. Маня, приближавшаяся к семнадцатилетию, теперь могла прибавлять к семейному доходу собственные заработки, давая частные уроки французского, арифметики или геометрии. Это был не самый простой способ заработать на жизнь. «Одна дама, которая знала нас через общих друзей, пришла расспросить об уроках, – отмечала она. – Броня сказала ей, что урок стоит полтину в час, и гостья наша бежала со всех ног, как из горящего дома».

Продолжая собственное образование, Маня с Броней посещали подпольные занятия «Летучего университета». Учебная программа, предлагаемая этим нелегальным учебным заведением, была ограниченной и зависела от сферы знаний каждого из преподавателей-добровольцев, которые встречались с восьмьюдесятью студентами за раз, проводя занятия на одной из частных квартир. Места занятий часто менялись, чтобы не попадаться полиции. Хотя такие темы, как анатомия и естественная история, вряд ли можно было счесть подрывными, само по себе предоставление высшего образования женщинам при российской власти было вне закона.

Маня, проникнувшись духом «Летучего университета», взяла за правило регулярно приходить в одну швейную мастерскую, читала работницам вслух и собрала для них абонементную библиотеку из книг на польском языке. Сама она читала беллетристику и философию, рисовала в дневнике цветы и животных, писала стихи и разработала план, который должен был дать возможность ей – и Броне – учиться во Франции.

Она найдет работу гувернантки. Так она не только станет зарабатывать больше денег, живя в семье подопечных, но и ее проживание и стол будут оплачиваться, таким образом высвободив значительную часть заработка – возможно, до 400 рублей в год, – чтобы оплатить Броне переезд в Париж. Еще через пять лет, когда Броня станет врачом, придет черед Мани поступать в Сорбонну, а Броня будет должна поддерживать сестру материально.

Броня, которой было двадцать лет, уже накопила достаточно денег, чтобы добраться до Парижа и проучиться один год на медицинском факультете. Этот план начал осуществляться осенью 1885 года, как Маня и задумывала, но к декабрю та его часть, которая касалась ее, пошла прахом. Жизнь в доме семьи адвоката Б. заставляла ее чувствовать себя пленницей. Она признавалась своей кузине Хенрике: «Не пожелаю и злейшему врагу жить в таком аду. Под конец мои отношения с мадам Б. стали такими ледяными, что я не вынесла и высказала ей все как на духу. Поскольку от меня она в таком же восторге, что и я от нее, мы с ней на диво хорошо друг друга поняли». Проживание в доме Б. лишило ее иллюзий в отношении человеческой натуры: «Я узнала, что персонажи, описываемые в романах, существуют на самом деле и что не следует вступать ни в какие в договоры с людьми, испорченными богатством».

Маня незамедлительно нашла другую работу. Она увела ее еще дальше от дома – в Щуки, примерно за пятьдесят миль к северу от Варшавы, – но зато новое семейство нанимателей оказалось более сносным и положило ей ежегодное жалованье в 500 рублей. 1 января 1886 года, в дороге, она воображала, что направляется в густо заросшие лесом горы – примерно такие же, как Карпаты, которыми любовалась предыдущим летом. А вместо этого оказалась в окружении двух сотен акров пахотных земель, на которых выращивали исключительно свеклу для производства сахара. И да, превращение собранного урожая в сладкий продукт происходило на мрачного вида фабрике, стоявшей почти вплотную к дому семейства Зоравских, ее новых работодателей. За фабрикой виднелись жавшиеся друг к другу деревенские хаты, где жили крестьяне, работавшие в полях. Протекавшая неподалеку река дарила глазу некоторое отдохновение, но при этом обслуживала фабрику и принимала в себя ее отходы. И все же после месяца работы на новом месте Маня сообщала Хенрике о том, как сильно улучшилось ее положение: «Эти З. превосходные люди. Я сдружилась с их старшей дочерью Бронкой, которая прибавляет моей жизни приятности. Что до моей ученицы Андзи, которой вскоре исполнится десять, то она – покладистый ребенок, но очень неряшлива и избалованна. И все же совершенства требовать нельзя».

Маня работала по семь часов в день – три с Бронкой и четыре с Андзей. Забавные выходки младших детей, трехлетнего мальчика и шестимесячной девочки, тоже поднимали ей настроение. С тремя старшими сыновьями, которые учились в школе-пансионе и университете в Варшаве, она еще не была знакома.

Иногда мадам Зоравская просила Маню помочь развлечь гостей разговором или сесть четвертой за карточную игру, и та, разумеется, удовлетворяла эти просьбы. В свободное время она организовала бесплатные уроки для крестьянских детей, два часа в день уча их читать и писать по-польски, поскольку в школе их учили только русскому. Поздним вечером и ранним утром продолжала сама штудировать литературу, стремясь к своей конечной цели – изучать физику и математику в Сорбонне. В одном из декабрьских писем Хенрике она называет книги, которые читает: это «Физика» Джона-Фредерика Даниеля, «Обществознание» Герберта Спенсера на французском и «Уроки анатомии и физиологии» Поля Бера на русском. «Она читает их все одновременно», – пишет Маня Хенрике, – потому что «последовательное изучение одного предмета переутомило бы мою бедную голову, которой и так сильно достается. Когда чувствую себя совершенно не в состоянии читать с пользой, берусь решать задачи по алгебре или тригонометрии – они не терпят рассеянного внимания и возвращают меня на путь истинный». Лишь об одном сбое в своем плотном расписании она не упоминала в своих письмах к Хенрике: в первый год работы в Щуках она в какой-то момент познакомилась со старшим сыном Зоравских, Казимежем, студентом университета, и влюбилась в него. Их отношения быстро стали серьезными, но, когда Казимеж объявил, что они с Маней помолвлены, родители категорически запретили ему жениться на гувернантке, у которой не было за душой ни гроша. Казимеж не решился пойти против их воли, а Маня, которая не могла позволить себе лишиться дохода, проглотила ярость и стыд и продолжила скрепя сердце работать в семье.

Маня и Броня Склодовские, 1886 г.

Этот эпизод омрачил ее представление о будущем. В марте 1867 года, через три месяца после начала второго года работы в Щуках, когда ее брат задумался о том, чтобы открыть где-нибудь в провинции медицинский кабинет, Маня стала умолять его найти что-то лучшее в большом городе. Она утверждала, что, если он вздумает «похоронить себя» в глуши, она будет «испытывать огромные страдания, ибо ныне утратила всякую надежду когда-либо кем-либо стать, и все мое честолюбие перенесено на тебя и Броню. Хотя бы вы двое должны направить свои жизни согласно вашим дарованиям. Те дарования, которые, вне всяких сомнений, присущи нашему роду, не должны исчезнуть; они должны проявиться через кого-то из нас. Чем больше я сожалею о себе, тем больше надежд возлагаю на вас».

К следующему марту Маня отчаялась еще больше. «Если бы мне не приходилось думать о Броне, – признавалась она Юзефу, – я бы в тот же миг взяла расчет у З. и стала искать другое место…» Несмотря на безнадежность и разочарование, которые она порой позволяла себе излить в письмах, Маня продолжала готовиться к получению высшего образования. «Подумать только, – писала она Юзефу, – я учу химию по учебнику. Можешь себе представить, как мало я могу из него вынести? Но что поделать, раз у меня нет места для проведения экспериментов и выполнения практических заданий?»

На Пасху 1889 года, полностью исполнив свой долг перед Андзей, она уехала из Щук и устроилась гувернанткой на другое место, на сей раз у богатого семейства Фуксов в Варшаве. Жизнь в их роскошном особняке она находила довольно приятной, но с радостью покинула его через год, вернувшись в отчий дом, и стала зарабатывать на жизнь частными уроками. Снова влившись в ряды «Летучего университета», она обнаружила, что число его студенток увеличилось с двух сотен до тысячи, и занятия пришлось перенести из отдельных явочных квартир в разнообразные неприметные заведения.

С помощью старшего кузена со стороны Богуских Маня впервые получила доступ в настоящую лабораторию, расположенную в центральной Варшаве, в Музее промышленности и сельского хозяйства. По вечерам и выходным она приходила туда одна, чтобы опробовать на практике эксперименты, описанные в трактатах по химии и физике, которые она читала.

«Я на собственном горьком опыте поняла, что прогресс в таких вещах не бывает ни быстрым, ни легким», – вспоминала она впоследствии. Но, несмотря на это, «во время этих первых проб» у нее «развился вкус к экспериментальным исследованиям».

* * *

Тот самый любезный кузен Юзеф Богуский в юности изучал химию в Санкт-Петербургском университете у Дмитрия Менделеева, создателя периодической таблицы химических элементов. Эта замечательная таблица подытожила все, что было известно на тот момент о мельчайших составляющих материального мира. С одного взгляда на нее было видно, какие элементы имеют общие свойства, какие с наибольшей вероятностью могут соединяться друг с другом и в каких пропорциях. Более того, она вложила научный смысл в старые как мир термины «атом» и «элемент».

Понятие «атом» (а-том) означал нечто «не-разделимое» для древнегреческих философов, размышлявших о наименьших из возможных единицах материи. К девятнадцатому столетию слово «атом» обозначало невидимую неразделимую частицу, невообразимо крохотную, однако все еще сохраняющую свойства данного элемента. Понятие же «элемент» же на протяжении долгого пути его истории описывало ряд основных стихий, таких как огонь, воздух, земля и вода. Ремесленники в разнообразных ранних культурах выплавляли железо, сплавляли медь с оловом, изготавливая бронзу, эксплуатировали художественные достоинства серебра и ценили полезность серы для очистки, окраски и изготовления лекарств и спичек. В средние века алхимики задались целью преобразовать определенные элементы из простейших форм, например свинца, чтобы добиться получения чистого золота. Список из тридцати трех «простых субстанций», составленный в преддверии Французской революции, добавил в ассортимент материалов химика газы – водород, кислород и азот. Открытие в XIX веке кальция, калия, кремния, иода и пары десятков других довело общее количество известных элементов до шестидесяти трех к тому времени, как Менделеев попытался как-то упорядочить постоянно растущую номенклатуру.

В качестве организующего принципа он выбрал атомный вес. Хотя никакие весы не могли взвесить такую крохотную частицу, как атом, предшествующее столетие теории и практики показало химикам обходной путь для решения этой проблемы: взвешивая равные объемы различных газов, они обнаружили, что самый легкий из всех – водород, и назначили ему атомный вес, равный единице. В реакции водорода с кислородом для создания воды необходимое для этого количество кислорода всегда весило в восемь раз больше, чем нужное количество водорода, поэтому атомный вес кислорода был определен как восемь – пока химики не осознали, что вода содержит два атома водорода на каждый атом кислорода, и исправили атомный вес кислорода на шестнадцать. Поскольку и водород, и кислород легко соединялись со многими другими элементами, они помогли установить атомные веса железа, натрия, магния, алюминия и т. д.

Атомный вес оказался самым устойчивым свойством элемента. Он один сохранялся неизменным, в то время как другие характеристики вроде цвета, текстуры и запаха, как правило, исчезали, когда элементы соединялись друг с другом в химических реакциях. Например, натрий и хлор. Один – мягкий серебристо-белый металл, другой – ядовитый газ. Соединяясь, они образовывали кристаллы обычной столовой соли (хлорид натрия NaCL), но их атомные веса оставались без изменений.

Когда Менделеев расположил известные элементы в порядке возрастания атомного веса, он был ошеломлен, увидев, что их определенные химические свойства повторяются с регулярными интервалами. Это периодическое повторение сходств убедило его в том, что он открыл некий закон природы.

Менделеев опубликовал свою периодическую таблицу в 1869 году ограниченным тиражом в двести экземпляров, а также разместил ее в журнальных статьях и в учебнике, который написал для своих студентов в Санкт-Петербурге. С момента дебюта периодической таблицы благодаря тому, что сам Менделеев неоднократно совершенствовал ее в течение следующих двадцати лет, она стала обязательным лабораторным справочником. Самая современная версия, доступная Мане Склодовской в варшавском Музее промышленности и сельского хозяйства, включала три совсем недавно открытых элемента: галлий, скандий и германий, каждому из них было дано название в честь родины ученого, который его открыл. Все три занимали в периодической таблице места, которые Менделеев намеренно оставил пустыми, словно в ожидании их появления. Несколько случаев необычно большой разницы в атомном весе между соседними известными элементами заставили его заподозрить возможность существования «опоздавших». Оставляя для них свободные места, он дал им предварительные названия – например, «экаалюминий» для галлия – и приблизительно определил их атомные веса. Его предсказания полностью сбылись.

Как могла видеть Маня, в периодической таблице до сих пор зияли пустые места. В любой момент мог появиться очередной новый элемент, заполнив свободное место под теллурием, под барием, между торием и ураном или даже за ураном – элементом, пока считавшимся самым тяжелым.

Неожиданно пришла весточка из Парижа от Брони, спешившей исполнить давний уговор между сестрами. Летом 1890 года Броня вышла замуж за студента-медика, польского эмигранта по имени Казимеж Длуский, и открыла совместно с мужем небольшую медицинскую практику. В их квартире была готова комната для Мани.

«Твое приглашение в Париж… привело ее в лихорадочное состояние, – писал Владислав Склодовский своей старшей дочери. – Я чувствую, как сильно тянет ее к этому источнику науки, о котором она так мечтает».

По совету Брони Маня отправила свой матрац и другие объемные личные вещи малой скоростью по железной дороге, чтобы избавить себя от хлопот и трат на покупку новых во Франции. Для пущей экономии она выбрала самый дешевый железнодорожный билет – что-то между третьим и четвертым классом, который обязывал ее взять с собой собственный складной стул для той части дороги, что пролегала по территории Германии, и достаточный запас еды и питья, чтобы хватило на трое суток пути.

«И так в ноябре 1891 года в возрасте двадцати четырех лет, – вспоминала она тридцать лет спустя, – я сумела осуществить мечту, которая не оставляла в покое мой ум на протяжении нескольких лет».

Глава вторая
Мари (железо)

Ничто из прежних путешествий Мани не могло подготовить ее к величию Парижа. Хотя Варшава похвалялась собственным королевским дворцом, изукрашенными соборами, красивыми особняками и историческими памятниками, все это было словно придавлено мрачной атмосферой российской оккупации. В Париже же, как она обнаружила, красоту города усиливала свобода горожан, которые открыто говорили на собственном языке и без страха обсуждали свои идеалы. Научные исследования, которыми она сама занималась тайком, здесь безраздельно царили во множестве внушительных учреждений. Недавно достроенный институт Луи Пастера уже привлекал исследователей из других стран и предлагал первые в мире курсы микробиологии. Величественная Галерея зоологии открылась рядом с Музеем естественной истории внутри Ботанического сада, который играл не только декоративную роль, но и сохранял вековую коллекцию лечебных растений. А новенькая Эйфелева башня, пусть и презрительно ославленная многими как святотатство, портящее городской пейзаж, несла на своем подножии выгравированные имена семидесяти двух астрономов, химиков, физиков, натуралистов, инженеров и математиков, которых Франция с гордостью причисляла к своим сынам.

Парижский университет, Сорбонна, существовал как этакий возвышенный город в городе. Он мог похвастаться огромным студенческим населением в девять тысяч человек, и его профессора читали лекции в официальных костюмах с белым галстуками и укороченными пиджаками.

В первую неделю ноября 1891 года Маня поступила на Faculté des sciences, факультет естественных наук, – одна из всего двадцати трех женщин среди почти двух тысяч мужчин. Она переиначила свое имя, чтобы оно хотя бы отчасти звучало по-французски, написав на регистрационной карточке «Мари Склодовска» и вскоре привыкла к обращению «мадмуазель».

Однако, когда наступал вечер и она возвращалась домой к сестре и зятю, Париж словно исчезал. Один шаг за порог квартиры Длуских на улице Германии переносил ее обратно в Варшаву. Все в этом доме, от его обстановки до друзей, приходивших в гости, говорило о Польше. Лишь пациенты обоих супругов-врачей были французами. Броня и ее муж обслуживали медицинские потребности квартала под названием Ла-Вийет, расположенного подле скотобоен на северо-восточных окраинах города. Маня-Мари ездила оттуда в Сорбонну и обратно на запряженных лошадьми двухэтажных омнибусах, тратя на путь только в одну сторону целый час, который могла бы тратить на учебу.

Через пару месяцев, устав от этих утомительных поездок, она решила, что средства, вложенные в транспортные расходы, будет лучше потратить на съем мансардной комнатушки в Латинском квартале. В середине марта 1892 года она писала брату Юзефу из своей новой квартиры в доме номер 3 по улице Флаттер: «Это маленькая комнатка, очень удобная, но тем не менее очень дешевая». До химической лаборатории она добиралась оттуда пешком за пятнадцать минут, а до лекционного зала – за двадцать.

«Я тружусь в тысячу раз усерднее, чем в начале моего пребывания», – писала она Юзефу, пока жила у Длуских: «Младший зять имел привычку постоянно меня теребить. Когда я была дома, он не терпел, чтобы я занималась чем угодно другим, кроме приятной болтовни с ним. Мне пришлось объявить ему по этому поводу войну». После переезда Мани мир между ними восстановился. «Естественно, без помощи Длуских я бы никогда не могла так устроиться», – добавляла она.

В полном восторге от своей независимости, Мари как-то не учла тот факт, что не умела готовить. В доме ее детства и все время, пока она работала гувернанткой, еда попросту появлялась перед ней на тарелке. Теперь же, отлученная от стола хозяйственной Брони, она пробавлялась в основном чаем с бутербродами. Она сама не имела ничего против такой ограниченной диеты, но вскоре взбунтовался ее организм, выразив протест частыми головокружениями. Когда она упала в обморок на глазах у своей однокурсницы-польки, та сразу же побежала сообщить об этом Длуским, и «младший зять» насильно увез Мари обратно в Ла-Вийет на неделю, чтобы хорошенько подкормить. Потом, в преддверии надвигавшихся экзаменов, она вернулась в свою мансарду.

«Комнатка, в которой я жила, – вспоминала она годы спустя, – была мансардной, очень холодной в зимнее время, поскольку недостаточно обогревалась маленькой печуркой, для которой часто не хватало угля. В особенно суровую зиму по ночам нередко замерзала вода в умывальнике; чтобы суметь уснуть, мне приходилось наваливать сверху на одеяло всю мою одежду. В той же комнате я готовила себе еду при помощи спиртовки и скудной кухонной утвари. Часто эти трапезы сводились к хлебу с чашкой горячего шоколада, яичнице или фруктам. Никто не помогал мне хозяйничать, и я сама втаскивала то небольшое количество угля, которым пользовалась, на шесть лестничных пролетов вверх». Но, даже несмотря на это, такая жизнь обладала для Мари «истинным очарованием».

«Все новое, что я видела и узнавала, приводило меня в восторг. Мне словно открывался новый мир, мир науки, который мне, наконец, было позволено познавать совершенно свободно».

Силы, повелевавшие Вселенной, – гравитация, электричество, магнетизм – пронизывали лекции, которые она слушала, эксперименты, которые она ставила, и трактаты, над которыми она корпела в библиотеке или своей комнатушке до самого утра. Однако вскоре Мари стало ясно, что годы честных самостоятельных занятий не смогли адекватно подготовить ее к университетскому курсу математики. Даже вроде бы свободное владение французским иногда давало сбой. Поэтому она удвоила усилия, выжимая из себя все соки. К концу второго года учебы Мари стала лучшей на своем потоке на июльских экзаменах 1893 года и получила свой первый диплом – licenciée èn sciences physiques ³.

На том ее образовательные приключения могли и кончиться, но 600-рублевая стипендия Александровича купила ей еще один год аренды мансардной комнатушки, еще один год учебы в Сорбонне. «Едва ли нужно говорить, что я рада вернуться в Париж, – писала она Юзефу в середине сентября 1893 года после недолгого пребывания дома. – Мне было очень трудно вновь расстаться с отцом, но я видела, что он здоров, бодр и что он может без меня обойтись – особенно поскольку ты живешь в Варшаве. А что до меня, то на кону стоит вся моя жизнь».

По ее словам, в предвкушении начала занятий она занималась «непрестанно». В этом году ей предстояло потрудиться ради диплома по математике. В числе ее профессоров были физик Габриэль Липпман, который в то время оттачивал свою технологию цветной фотографии, и прославленный математик Анри Пуанкаре.

В начале 1894 года профессор Липпман помог Мари получить поручение от Общества поощрения национальной промышленности. Она должна была изучить магнитные свойства десятков разновидностей стали – это был вопрос огромной коммерческой важности. Магниты служили необходимыми компонентами навигационных компасов на протяжении почти тысячи лет. В последнее время они нашли себе более широкое применение в электротехнике. Электричество, теперь курсировавшее по Парижу, делало возможным телеграфное сообщение, двигало электрические трамваи, освещало по ночам проспекты и поднимало и опускало лифты в Эйфелевой башне. Нужны были новые инструменты для выработки и измерения гораздо более мощных электрических токов новой эпохи, а инструменты эти зависели от составлявших их основу магнитов.

Исследование сталей, указывал Липпман, могло стать приемлемой темой для докторской диссертации, если мадмуазель Склодовска решит взбираться к этой высшей ступени достижений для любого ученого. Он явно считал ее способной на это. А пока эта работа приносила бы ей небольшую субсидию. Сознавая собственную неопытность, Мари приняла предложение одного из друзей познакомить ее с ученым-физиком, который был уже хорошо знаком с исследованиями магнетизма.

Первое впечатление Мари от Пьера Кюри – «высокого молодого человека с рыжевато-каштановыми волосами и большими ясными глазами», стоявшего в проеме стеклянной двери, – оставило неизгладимый след в ее памяти. Ему в то время было тридцать пять лет, он был на восемь лет старше Мари, хотя на вид и показался ей моложе. «Я обратила внимание на серьезное и благородное выражение его лица, а также некоторую рассеянность в поведении, обличавшую в нем мечтателя, поглощенного своими размышлениями». Он выказал ей «простую сердечность». Их беседа переключалась с вопросов науки на социальные и гуманитарные проблемы, которые живо интересовали обоих, и они ощущали удивительное родство душ.

Ни один из них не шел на это организованное знакомство с расчетом найти партнера по жизни. Ее постигло болезненное разочарование в любви. Он давным-давно поклялся не сходиться близко ни с одной женщиной. Пьер оправдывал это решение в дневниковых заметках, записанных в возрасте двадцати двух лет: «Женщина любит жизнь ради самой жизни намного больше, чем мы. Одаренные умом женщины – редкость. Поэтому, когда мы… отдаем все свои мысли какой-то работе, которая отчуждает нас от ближних, именно с женщинами нам приходится бороться. Мать требует от своего ребенка превыше всех вещей, даже если ей придется ради этого сделать из него дурака. Любовница также желает обладать своим возлюбленным и нашла бы вполне естественным принести в жертву редчайший в мире гений ради часа любви».

В следующий раз они увидели друг друга на собрании Физического общества, где Пьер был завсегдатаем и пылким участником дискуссий. Вскоре после этого он послал Мари на адрес лаборатории Липпмана, где она работала над своим проектом, экземпляр своей недавней работы о симметрии между электрическими и магнитными полями. И сделал дарственную надпись: «Мадмуазель Склодовской, в знак уважения и дружбы от автора, П. Кюри».

«Спустя некоторое время, – писала она потом в своем автобиографическом очерке, – он посетил меня в моей студенческой комнате, и мы сделались добрыми друзьями».

Во французском языке слово, обозначающее магнит, aimant, имеет второе значение – «любящий». Любовь – подходящая метафора для притяжения магнитных противоположностей. Два магнитных бруска слипнутся в одно целое, если поднести друг к другу их противоположные полюса, но будут отталкивать друг друга, если попытаться соединить концы с одинаковым зарядом. Как и человеческое влечение, магнитное притяжение со временем может ослабнуть. Более того, хотя ученые конца XIX века разделяли магнитные материалы на «постоянные» и «временные», они признавали, что «перманентный магнетизм», вероятно, так же недостижим, как вечная любовь. Заказанное Мари исследование, как надеялись промышленники, обнаружит те аспекты производства стали, которые будут наиболее благоприятными для изготовления долговечных магнитов.

Пьер Кюри

С древних времен литейщики нагревали железную руду на горящем угле, чтобы выплавлять углеродистую сталь – более прочный и твердый металл, чем железо, – для изготовления оружия и инструментов. Современные французские промышленники следовали слегка иной химической формуле, обогащая свои сплавы дополнительными элементами, например хромом и марганцем, чтобы усилить то или иное из наиболее желательных качеств стали. Заводы-производители еще больше дифференцировали свою продукцию, разрабатывая собственные методы нагревания и охлаждения материала путем отжига, закалки или отпуска. Детали этих методов термической обработки хранились в тайне как секреты ремесла.

Мари получила для своего исследования сорок семь образцов французской стали. Некоторые из них имели форму колец, но большинство представляли собой небольшие бруски около восьми дюймов ⁴ в длину и один сантиметр в квадратном сечении. Ей предстояло определить, какие из них будут легче всего намагничиваться и с наибольшей вероятностью сохранят свои приобретенные магнитные свойства на протяжении многих лет.

Пьер вел собственные независимые исследования магнетизма в школе, где работал директором ученических лабораторий. В одном эксперименте он продемонстрировал, что такие материалы, как железо и никель, теряют свои магнитные свойства при нагревании, и взял на себя труд отметить температуру, при которой эта перемена происходила с каждым из нескольких материалов ⁵. Пьеру была хорошо знакома аппаратура, необходимая для индукции магнитных свойств в кусках стали, для измерения силы конкретного магнита… короче говоря, для почти любых экспериментов с магнитами. И он был более чем готов поделиться этими знаниями с Мари.

Хотя ни Мари, ни Пьеру не было свойственно надолго отвлекаться от дела, они каким-то образом находили возможности где-то вместе бывать и чем-то заниматься. Однажды он повел ее на Ми-Карем, традиционный карнавал посреди Великого поста, и буйная толпа растащила их с Мари в разные стороны, так что прошло несколько минут, прежде чем им удалось воссоединиться. Этот инцидент произвел на Пьера глубокое впечатление как символ того, насколько легко могут быть разорваны узы, возникшие между ними. Когда он пригласил ее познакомиться с его родителями в доме, где жил с ними, в парижском предместье Со ⁶, она верно поняла значение этого приглашения.

Мари с удивлением обнаружила, что Эжен и Софи-Клэр Кюри напоминали по складу характера ее собственных мать и отца, и прониклась к ним теплыми чувствами так же легко, как и к Пьеру. И все же она не могла позволить себе выйти замуж за иностранца. Едва окончив учебу и получив свой диплом licenciée ès sciences mathématiques ⁷, на сей раз заняв второе место по результатам экзаменов среди всего выпуска, она поспешила на родину к собственной семье.

Тем летом, в 1894 году, разделенные тысячей миль, они с Пьером регулярно переписывались. «Было бы прекрасно, – писал он ей в августе, – идти по жизни вместе, завороженными нашими мечтами: вашей мечтой о будущем вашей родины, нашей общечеловеческой мечтой и нашей мечтой о науке. Из всех них, полагаю я, лишь последняя является обоснованной». Только в царстве науки, пояснял он, могут они быть уверены в том, что принесут больше блага, чем вреда: «Здесь наша почва надежнее и очевиднее, и, как бы ни была мала, она есть наше истинное приобретение».

Через пару дней в его письме звучит тревога: «Не знаю, отчего я вбил себе в голову, что должен удерживать вас во Франции, сделавши изгнанницей из собственной страны и семьи, не имея предложить вам ничего хорошего в обмен на такую жертву». В то же время Пьер искренне верил, что профессиональные перспективы для нее лучше в Париже, нежели в Польше. Если она не желает выходить за него замуж, то, может быть, согласится поддерживать тесные дружеские отношения? Есть подходящие комнаты «на улице Муфтар», сообщал он ей, «с окнами, выходящими в сад. Эта квартира разделена на две независимые части».

В сентябре Мари послала Пьеру свою фотографию, которая ему «очень понравилась». Он показал ее своему старшему брату Жаку, который был его соратником все годы продуктивных исследований и участвовал в изобретении нескольких запатентованных научных инструментов, например аналитических весов и датчиков для измерения электрического заряда. Жак, профессор минералогии в Монпелье, нашел, что у Мари «вид очень решительный, даже строптивый».

Все же вернувшись в октябре в Париж, Мари перебралась в комнатку в новом медицинском кабинете Брони, которая в свободное от приема пациентов время стояла пустой. Пьер продолжал активно ухаживать за ней, насколько это было для него возможно, продолжая жить в Со, примерно в шести милях от Парижа: его мать слегла с серьезной болезнью, и отец Пьера, местный врач, сам ухаживал за ней.

«Сегодня не приеду повидаться с вами, – извинялся Пьер в записке, которой отменял их свидание в середине недели. – Отцу надо объезжать с визитами пациентов, и я останусь в Со до завтрашнего вечера, чтобы маман не была одна». Мучимый неуверенностью в себе, он добавил: «Я чувствую, что вы, должно быть, испытываете ко мне все меньше и меньше привязанности, в то время как мои теплые чувства к вам растут с каждым днем».

Несмотря на весь его блестящий ум и оригинальность, не говоря уже о многочисленных научных работах, которые он опубликовал в физических журналах, Пьер никогда не стремился получить докторскую степень. После первой ступени обучения в Сорбонне он некоторое время служил помощником-лаборантом у одного из преподавателей, потом перешел на должность, которую занимал и на момент знакомства с Мари, осуществляя организацию и управление ученическими лабораториями в Школе промышленной физики и химии. Студенты обожали своего наставника, а администрация благосклонно смотрела на его независимую исследовательскую деятельность. Время от времени Пьер занимался изучением какого-нибудь природного феномена ради чистой радости интеллектуальных упражнений, не пытаясь опубликовать результаты или претендовать на честь какого-нибудь открытия. Он питал такое отвращение к саморекламе, что решил не пытаться улучшить свое положение, даже когда один из преподавателей школы ушел на пенсию, создав вакансию.

«Какая это неприятная необходимость – выступать соискателем на любую должность! – жаловался он в письме Мари. – Я не привык к подобным, в высшей степени деморализующим занятиям». Когда директор школы пытался добыть для него официальное признание его научных заслуг, Пьер прислал ему письмо с такими словами: «Мне сказали, что вы намерены вновь предложить мою кандидатуру префекту для награждения. Умоляю вас этого не делать. Если вы добьетесь для меня этого отличия, то обяжете меня отказаться от него, ибо я твердо решил не принимать никаких наград. Надеюсь, что вы пожелаете помочь мне избежать поступка, который выставит меня смешным в глазах многих. Если ваше намерение состоит в том, чтобы доказать мне ваше участие во мне, то вы уже это сделали, и гораздо более действенным способом, глубоко меня растрогавшим, предоставив мне средства, чтобы работать, ни о чем не тревожась».

Хотя Пьер был всем доволен, он зарабатывал всего 300 франков в месяц – примерно столько составляла заработная плата фабричного рабочего. Теперь же появление в его жизни Мари дало ему стимул к профессиональному самоутверждению, начиная с подготовки докторской диссертации, которая описывала его открытия, сделанные за предыдущие четыре года, озаглавленной «Магнитные свойства тел при различных температурах».

Мари с интересом наблюдала, как Пьер успешно защищал свою диссертацию в Сорбонне в марте 1895 года перед ученым советом из профессоров университета, в число которых входил и ее преподаватель физики, Габриэль Липпман. Будущее Пьера было в руках этих людей, но даже в том, как они сидели, готовясь оценивать его, в самих их позах выражалось живейшее внимание к его мастерскому выступлению. «Я помню простоту и ясность изложения, – писала она впоследствии, – высокую оценку, на которую указывало обращение профессоров, и беседу между ними и кандидатом, которая напомнила мне о собраниях в Физическом обществе».

Благодаря признанию своих заслуг, а также рекомендациям маститых ученых Пьер поднялся на новый, созданный специально ради него пост профессора в школе, где уже проработал двенадцать лет, École Municipale de Physique et de Chimie Industrielles ⁸. Его заработок почти удвоился и составлял теперь 6000 франков в год. Тем не менее он заверял, что готов переехать в Польшу, если этого потребует от него Мари.

В середине июля Мари поведала брату о причине внезапной отмены своих планов, касавшихся летних каникул. Она не вернется в Варшаву, как обычно, – и, может быть, вообще никогда. Юзеф на это ответил:

«Думаю, ты права, что следуешь своему сердцу, и никакой справедливый человек не мог бы тебя за это упрекнуть. Зная тебя, я убежден, что ты навсегда останешься полькой всею твоею душой, а также никогда не перестанешь быть частью нашей семьи… И мы тоже никогда не перестанем любить тебя и считать тебя родной.

Для меня было бы бесконечно предпочтительнее знать, что ты в Париже, счастлива и довольна, чем снова видеть в нашей стране, сломленную сознанием того, что ты пожертвовала всею своею жизнью и стала жертвой слишком изощренного представления о долге. Теперь мы должны стараться видеться друг с другом как можно чаще, несмотря ни на что.

Тысячу раз целую тебя, дорогая Маня, и позволь вновь пожелать тебе счастья, радости и успеха. Передай мой сердечный привет своему жениху. Скажи ему, что я приветствую его как будущего члена нашей семьи и предлагаю ему свою дружбу и симпатию без всяких оговорок. Надеюсь, он также одарит меня своей дружбой и уважением».

Мари и Пьер Кюри – молодожены, 1985 г.

Юзеф и его молодая жена не смогли приехать на свадьбу, состоявшуюся 26 июля 1895 года, но были отец Мари и ее сестра Хелена – так же как, разумеется, Броня и Казимеж Длуские. Церемония состоялась в городской ратуше в Со, где невеста и жених обменялись клятвами, но не кольцами. После этого родители Пьера устроили небольшой банкет в собственном саду. Затем молодожены на велосипедах отбыли проводить медовый месяц среди рыбацких деревушек в Бретани.

«Когда ты получишь это письмо, – писала Мари подруге своего детства Казе, – твоя Маня уже сменит фамилию. Я собираюсь замуж за человека, о котором рассказывала тебе в прошлом году в Варшаве. Меня печалит мысль, что придется навсегда остаться в Париже, но что поделать? Судьба пожелала, чтобы мы глубоко привязались друг к другу, и мысль о расставании для нас нестерпима».

Она написала бы раньше, извинялась Мари, но сама лишь недавно и «очень быстро» пришла к внутреннему решению навсегда поселиться во Франции.

«Когда получишь это письмо, напиши мне: мадам Кюри, Школа физики и химии, улица Ломон, дом 42. Отныне это моя фамилия. Мой муж – профессор в этом учебном заведении. В следующем году я привезу его в Польшу, чтобы он познакомился с моей родиной, и непременно представлю его моей милой названой сестре – и попрошу ее любить и жаловать его».

Глава третья
Мадам Кюри (вольфрам и молибден)

Отчасти стать мадам Кюри означало научиться готовить. Это оказалось делом несложным и ничуть не таинственным, только отнимало много времени. Броня снабдила сестру рецептами нескольких обычных блюд, сопроводив их наглядной демонстрацией. Мари также купила кулинарную книгу и методично проработала ее, рецепт за рецептом, оставляя заметки на полях о своих успехах или неудачах в каждом кулинарном эксперименте. Пьер, который, казалось, вообще едва замечал, что2 ест, не видел разницы между первыми и вторыми, так что в этом отношении, как и в других областях совместной жизни, они казались идеальной парой.

Мари как жене Пьера было дозволено перенести свой исследовательский проект по намагничиванию стали в промышленную школу, где он работал. У Пьера по-прежнему не было своего собственного лабораторного помещения, даже после того как его повысили до профессора, но он продолжал ставить эксперименты в ученических лабораториях или, когда они были заняты, в коридоре, ведшем от лабораторий к лестнице. Здесь он проводил исследования по выращиванию кристаллов, пытаясь определить факторы, способствовавшие их развитию. Здесь же Мари разместила оборудование для тестирования магнитов, созданных из стали разных марок.

Проработав весь день на глазах друг у друга, они затем рука об руку проходили пять кварталов до дома на улице де ла Гласьер, в котором была их скудно обставленная квартира, и ужинали, сидя за противоположными сторонами белого деревянного стола, который заодно служил им и общим письменным.

По вечерам Пьер писал лекции для своего нового курса физики. Поначалу их темы – кристаллография и электричество – чередовались. Некоторое время назад, в 1880 году, Пьер и его брат Жак объединили эти две дисциплины в одну, обнаружив, что определенные кристаллы генерируют электрический ток, если принудительно изменить их форму. Братья назвали этот эффект пьезоэлектричеством, что означало электричество, возникающее в результате давления.

Мари, которая планировала стать преподавателем, как Пьер, проводила часы после ужина за подготовкой к состязательным квалификационным экзаменам, agrégation (агрегации), которые обеспечили бы ей необходимые сертификационные документы для преподавания в школе второй ступени для девушек.

«Все идет благополучно, – уверяла она своего брата Юзефа в ноябре. – Мы оба здоровы, и жизнь к нам милостива. Я мало-помалу обустраиваю нашу квартиру, но намерена сохранять в ней стиль, который не будет доставлять хлопот и требовать внимания, поскольку сторонних помощников у меня очень мало – только одна женщина, которая приходит на час в день, чтобы перемыть посуду и сделать черную работу. Готовлю и веду хозяйство я сама.

Каждые пару-тройку дней мы ездим в Со, чтобы навестить родителей мужа. Это не мешает нашей работе; у нас там на первом этаже две комнаты, где есть все, что нам нужно; поэтому мы чувствуем себя там как дома и можем заниматься той частью нашей работы, которую нельзя сделать в лаборатории.

В погожие дни мы ездим в Со на велосипедах; пользуемся поездом, только когда льет как из ведра».

В лаборатории Мари могла пользоваться печами, ваннами, батареями, гальванометрами и другой аппаратурой, прогоняя разные образцы стали через ряд испытаний. Дома или в Со она анализировала свои наблюдения, вела расчеты, интерполировала и сводила в таблицы результаты – и составляла планы, какой эксперимент попробовать в лаборатории следующим.

Один за другим она превратила каждый из сорока семи образцов стали в магниты с помощью проводов под напряжением. Электрический ток в проводах создавал магнитное поле, способное индуцировать магнетизм в восприимчивых к нему материалах. Сталь по своей природе обладала выдающейся восприимчивостью к намагничиванию. Вскоре Мари смогла отразить в журнале наблюдений, какие образцы – то есть какие химические рецепты стали, раскрытые ей индивидуальными производителями, – становились самыми сильными магнитами. Она также стремилась определить, какие физические манипуляции – конкретные сочетания нагрева, охлаждения и давления – могут наилучшим образом сохранить и продлить жизнь столь желанным магнитным свойствам. Например, некоторые производители подвергали свою намагниченную сталь ударным нагрузкам, которые Мари имитировала, намеренно бросая образцы на пол или стуча по ним кувалдой.

Лето 1896 года застало ее за сдачей экзаменов на право преподавательской деятельности, которые продолжались несколько недель, с июля по середину августа, и совпали с первой годовщиной ее свадьбы. Подтверждая свои прежние академические достижения, она показала первый результат среди экзаменовавшихся. Они с Пьером отпраздновали это событие, вновь поехав в отпуск на велосипедах. Однажды вечером во время путешествия на юг, «задержавшись до сумерек в ущелье Трюйер», вспоминала она годы спустя, «мы были очарованы, услышав, как замирает в отдалении народная песня, доносившаяся до нас из маленькой лодочки, плывшей вниз по течению. Мы так плохо рассчитали время, что добрались до своего временного жилища только перед самым рассветом. В одном месте на пути туда во тьме мы повстречались с телегами, запряженными лошадьми, которые испугались наших велосипедов, вынудив нас срезать путь по возделанным полям. Через некоторое время мы вернулись на прежнюю дорогу на высоком плато, залитом нереальным лунным светом. И коровы, проводившие ночь в загонах, неторопливо подходили к загородке, разглядывая нас большими спокойными глазами».

* * *

Второй год их брака был очень похож на первый. Теперь у Мари был учительский сертификат, но не было учительской должности, и она все свое время посвящала исследованию стали.

В начале марта 1897 года она извинилась перед подругой своего детства Казей за то, что опоздала с поздравлениями по случаю ее дня рождения, но привела веские причины своего опоздания. «У меня будет ребенок, – писала она. – Больше двух месяцев у меня постоянное головокружение, весь день напролет, с утра до ночи. Я сильно утомляюсь и неуклонно слабею и, хотя больной не выгляжу, чувствую себя не в силах работать и нахожусь в очень плохом состоянии духа».

Постоянная слабость тревожила ее и в связи с тяжелым положением в Со. Она объясняла Юзефу это так: «Мать моего мужа по-прежнему больна, и, поскольку ее болезнь неизлечима (рак груди), все мы очень подавлены. Боюсь, помимо прочего, что развязка ее болезни и моей беременности наступит одновременно. Если так случится, то моему бедному Пьеру придется пережить несколько очень тяжелых недель».

Когда завершилась начальная фаза дискомфорта и головокружений, о которых она писала Казе, Мари почувствовала себя достаточно сносно, чтобы возобновить эксперименты. К июлю она была готова провести заключительное испытание – испытание временем. Как долго смогут «постоянные» магниты, которые она изготовила с помощью лучших методов, сохранять свой магнетизм? Эта фаза исследования создала превосходную возможность для расслабленного отдыха. Мари договорилась о встрече со своим отцом в маленьком отеле на скалистом побережье в Порт-Блан в Бретани, а Пьеру предстояло присоединиться к ним, после того как он дочитает последние лекции семестра.

Впервые за все время их брака супругам предстояло провести врозь больше пары часов. Пьер тосковал по жене, стараясь как можно лучше выразить эту тоску на польском языке, который начал к тому времени учить: «Моя девочка, такая дорогая, такая милая, которую люблю так сильно, я сегодня получил твое письмо и очень счастлив».

«Мой дорогой муж! – отвечала она ему в ответной открытке, помня об ограниченности его польского словаря и стараясь выбирать слова попроще. – Здесь прекрасная погода, светит солнце и тепло. Мне без тебя очень грустно. Приезжай скорей. Жду тебя с утра до вечера – а тебя все нет. У меня все хорошо. Работаю, сколько могу, но книга Пуанкаре труднее, чем я ожидала. Мне нужно поговорить с тобой о ней и вместе с тобой просмотреть те части, которые представляют для меня трудности».

Поскольку приезд его откладывался из-за необходимости быть в Со с больной матерью, Пьер в длинных письмах вернулся к французскому языку. «Я думаю о своей дражайшей, которая делает полной мою жизнь, и жажду обрести новые способности. Мне кажется, что если я буду сосредоточивать свое сознание исключительно на тебе, как сейчас, то смогу увидеть тебя и проследить за тем, что ты делаешь, а также заставить тебя ощутить, что я в этот момент целиком твой, – но видение все не приходит».

Наконец, приезд из Монпелье брата освободил Пьера от исполнения сыновнего долга, и в августе он приехал в Порт-Блан. Они с Мари, которая была на восьмом месяце беременности, вместе отправились в Брест своим обычным манером, на велосипедах. Они обожали, по выражению Мари, «меланхоличные берега Бретани», но в этот раз ей недоставало физической выносливости, чтобы в полной мере оценить «заросли вереска и утесника, тянущиеся до самых оконечностей Финистера, точно когти или зубы, впивающиеся в воду, которая вечно ярится на них».

Прервав вояж, чтобы спешно вернуться в Париж, 12 сентября Мари родила. Молодые родители назвали свою дочь Ирен. Пьер разорил скромный семейный бюджет на бутылку шампанского и несколько телеграмм в Варшаву.

Через четыре дня после рождения Ирен Мари вернулась в лабораторию, чтобы проверить силу своих магнитов. К своему удовлетворению, она не обнаружила в них никаких явных перемен за время, прошедшее после замеров в начале лета. В идеале она могла бы продолжать испытания гораздо дольше, но у нее на руках было уже достаточно данных, чтобы начать описывать результаты с конкретными рекомендациями.

Незадолго до конца сентября, как и опасалась Мари, умерла мать Пьера, и радостное настроение семьи сменилось скорбным. Софи-Клэр Депуйи-Кюри похоронили в Со, недалеко от дома, в котором она вырастила своих двух прекрасных сыновей. Она первой из Кюри упокоилась на кладбище Со, поскольку родня ее мужа была родом из Эльзаса, что на северо-востоке страны. Доктор Кюри выбрал для могилы жены скромное надгробие. В закругленной верхней части выгравировали ее имя и оставили под ним местом, куда впоследствии предстояло добавить его собственное:

Мадам КЮРИ
Урожденная Софи-Клэр
ДЕПУЙИ
1832–1897

Осиротевшее семейство делало все возможное, чтобы после этой утраты вернуть в свою жизнь подобие равновесия. «Я все еще кормлю грудью мою маленькую Королеву, – писала Мари отцу в ноябре, едва отпраздновав тридцатилетие, – но в последнее время мы всерьез опасаемся, что продолжить не смогу». Вес ребенка резко снизился, поэтому Ирен «выглядела плохо, была вялой и нездоровой. Вот уже несколько дней, как положение улучшается. Если она будет нормально прибавлять в весе, я продолжу кормить ее сама. Если же нет, найму кормилицу, несмотря на то что это очень меня опечалит и невзирая на расходы; я ни за что на свете не стала бы вредить развитию моего ребенка».

Прошла еще неделя, прежде чем Мари решилась на трудный шаг и наняла кормилицу. Однако она старалась брать на себя всю остальную заботу об Ирен: купать ее, одевать, писать ежедневные заметки о ее развитии, петь ей по вечерам колыбельные. Старый доктор Кюри, который принимал роды, теперь не мог надышаться на внучку, находя утешение своей скорби в каждом ее движении. Он предложил Мари и Пьеру перебраться к ним, чтобы помогать растить внучку.

Получив такую поддержку, Мари подготовила сорокастраничный отчет об исследовании стали. Она указала, что те марки стали, которые отличались наибольшим содержанием вольфрама, сохраняли магнитные свойства устойчивее всех, и определила оптимальное содержание вольфрама в магнитных сталях как 5,5 процента. Разновидности вольфрамовой стали, которые содержали также от 1 до 2 процентов молибдена, добавила она, проявили себя в испытаниях еще лучше. Она подозревала, что это открытие может явиться неожиданностью для промышленников, поскольку еще никто не называл элемент молибден помощником в придании магнитных свойств. Уточнив идеальный химический состав, она указала, что оптимальный финишный процесс должен включать медленное прогревание магнитов при температуре 60–70 градусов по Цельсию в течение примерно двух суток.

В декабре она сдала свой отчет Société pour l’Encouragement de l’Industrie Nationale ⁹. Общество незамедлительно огласило ее открытия в своем ежемесячном бюллетене, похвалив ее работу как «важную», и вскоре после этого опубликовало полный текст ее статьи. 1 500 франков, которые Мари получила в качестве компенсации за свое исследование, дали ей возможность отплатить добром за добро. Она прекрасно помнила, как 600 рублей стипендии Александровича в 1893 году позволили ей прожить еще один год в Париже, подготовиться к получению второго университетского диплома, принять это самое поручение от сталелитейной промышленности и наслаждаться всем тем, что повлекли за собой эти приключения.

И вот теперь ей представилась возможность дать такой же шанс кому-то другому.

Такая демонстрация благодарности с ее стороны глубоко поразила сотрудников фонда, выделявшего эти гранты, и сделала Мари анонимной благодетельницей следующей достойной студентки – такой же нищей, какой была она сама, и так и оставшейся ей неизвестной.

Рекомендации Мари по магнитным сталям публиковались в виде многочисленных выдержек и переводов. Некоторые рецензенты сдержанно хвалили проделанную ею работу как «терпеливую и систематическую», а некоторые металлурги громко возражали против вторжения в их сферу новичка, да еще и женщины. Через несколько лет был опубликован похвальный итоговый отзыв британского промышленника и изобретателя Рукса Кромптона, который признал общий положительный эффект от ее вклада: «Все изготовители инструментов в неоплатном долгу перед Мари Кюри за опубликованную ею превосходную работу в отношении придания стальным брускам магнитных свойств и их сохранения. Мадам Кюри указала, сколь многое зависит от точной температуры, до которой следует нагревать магнитную сталь перед плунжированием, и если точно следовать ее указаниям, то неизменно получаются превосходные желаемые результаты. Труд, который она подарила миру, в этом отношении почти уникален по своему характеру и точности».

Ближе к концу 1897 года, столь богатого событиями для семьи Кюри, 16 декабря, когда Ирен было три месяца от роду, Мари набросала первые заметки, касавшиеся нового исследовательского направления, которое она выбрала для своей докторской диссертации. Так случилось, что она записала их в лабораторном дневнике Пьера. Дома она вела два собственных дневника – для записи домашних расходов и этапов развития Ирен, часто замеряя вес малышки до и после кормлений. Воспользоваться пустыми страницами из дневника мужа для нового проекта показалось ей допустимым и более чем разумным, учитывая их общую научную деятельность.

«В нашей совместной жизни, – писала она впоследствии, – мне было дано узнать его так, как он и надеялся, и с каждым днем проникать все глубже в его мысли. Он оказался всем тем, о чем я мечтала в начале нашего союза, и много лучше. Мое восхищение его необычайными достоинствами непрерывно росло; он жил идеалами столь редкими и столь возвышенными, что иногда казался мне единственным в своем роде существом, свободным от всякого тщеславия и от мелочности, которую обнаруживаешь в себе и других и о которых судишь снисходительно, хоть и стремишься к более совершенному идеалу».

Глава четвертая
Пьер (уран)

В своих исследованиях для подготовки докторской диссертации Мари ушла от магнетизма, выбрав вместо него поразительную новую энергию, излучаемую ураном. Так называемые «урановые лучи» были открыты в начале 1896 года видным парижским физиком Анри Беккерелем, профессором Le Muséum d’Histoire Naturelle – Музея естественной истории. Открытие Беккереля до этого момента не привлекало особого внимания других физиков, поскольку его урановые лучи бледнели в сравнении с предыдущим открытием, «Х-лучами», обнаруженными Вильгельмом Рентгеном из Баварии в конце 1895 года, которые могли пронизывать человеческую плоть, делая видимыми кости и органы.

Сравнительная непопулярность урановых лучей у ученых делала их тем более привлекательными в качестве темы диссертации для такого новичка как Мари. В то время как об Х-лучах было опубликовано уже более тысячи научных работ, в теме урановых лучей Беккереля у нее практически не было конкурентов. Более того, она могла проводить задуманные измерения с помощью инструментов, изобретенных ее мужем и его братом.

Беккерель обнаружил урановые лучи по чистой случайности: искал одно, а нашел другое. Он предположил, что солнечный свет может вызывать появление недавно открытых Х-лучей в некоторых природных материалах, и задумал эксперимент, чтобы отделить эффекты видимого света от эффектов невидимого Х-излучения. Вначале он обернул фотографическую пластину двумя слоями плотной черной бумаги. На это основание он поместил образец урановой соли, носившей название уранилсульфата калия – кристаллического сложного вещества со способностью флуоресцировать (то есть поглощать свет и испускать в ответ собственное свечение). Беккерель планировал в ясный день выставить завернутую в бумагу пластину и лежавшие на ней кристаллы соли под солнечный свет. Кристаллы стали бы светиться, и если бы это свечение содержало Х-лучи, то оно проникло бы сквозь черную бумагу – чего видимый свет сделать не мог – и оставило изображение кристаллов на фотографической пластине.

Случилось так, что погода в феврале выдалась ненастная, и отсутствие солнца вынудило Беккереля хранить завернутую пластину и флуоресцентный материал в ящике стола, дожидаясь, пока небо расчистится. Несколько дней спустя небо оставалось все таким же пасмурным, и он вынул материалы из ящика и, вероятно, раздосадованный, проявил пластину, так и не проведя запланированный эксперимент. К его удивлению, на пластине проявилось неясное изображение, созданное кристаллами, лежавшими вместе с ней в ящике. Там, в темноте, без всякой помощи солнца или любого иного источника света, урановая соль каким-то образом передала лучевой сигнал сквозь черную обертку фотографической эмульсии.

Последующие эксперименты убедили Беккереля, что любая урансодержащая субстанция из имевшихся в коллекции музея способна творить то же самое волшебство. Урановые лучи проникали не только сквозь черную бумагу, но и почти с такой же легкостью проходили через покровы из фанеры, алюминия, меди и платины. Что еще страннее, этот эффект не ослабевал с течением времени. Месяц за месяцем урановые материалы сохраняли свою способность испускать урановые лучи.

Беккерель провел с урановыми лучами несколько других экспериментов, прежде чем оставить эту тему. Он знал, что несколько исследователей в Европе показали, что Х-лучи способны нейтрализовать электрический заряд – «разряжать» любые наэлектризованные тела на своем пути. Например, стеклянный стержень, наэлектризованный трением о ткань, терял свой заряд в присутствии Х-лучей. Беккерель обнаружил, что урановые лучи точно так же способны разряжать электрический заряд, хоть и не мог объяснить этого эффекта.

На долю физика Дж. Дж. Томсона из Кавендишской лаборатории в Англии выпало объединить в 1897 году эти открытия в новую теорию атома. По Томсону, атом был в целом электрически нейтральным, состоящим из субатомных частиц равного, но противоположного заряда, которые он назвал «ионами». Х-лучи или урановые лучи, проходящие сквозь воздух, расщепляли индивидуальные атомы атмосферных газов, отделяя положительно заряженные ионы от отрицательно заряженных. «Ионизированный» таким образом или расчлененный на ионные пары воздух становился проводником электричества, через который и утекал заряд.

Мадам Кюри увидела в ионизации способ определить количество урановых лучей, испускаемых различными веществами, путем измерения электрической проводимости, которую они создавали в окружавшем их воздухе.

По просьбе Пьера директор его школы выделил Мари небольшую кладовую на первом этаже для использования в качестве лаборатории. Это помещение было сырым и неотапливаемым, но оно целиком было в ее распоряжении. Первые шесть недель она провела в этом личном закутке, устанавливая, испытывая и отлаживая свой экспериментальный аппарат. Он состоял из ряда связанных устройств, как самодельных, так и промышленного производства.

На одном конце верстака она разместила небольшую ионизационную камеру, которую они с Пьером сколотили из досок от ящиков из-под овощей. Внутри этой камеры она установила два металлических диска, каждый по восемь сантиметров диаметром, один над другим, так что их разделяло расстояние всего в три сантиметра. Нижний диск она присоединила к батарее на 100 вольт, а верхний – к электрометру, который измерял электрический ток в единицах, названных в честь французского физика Андре-Мари Ампера. Пьезоэлектрический кварц Кюри стоял рядом на треноге и также был подключен к электрометру. Как показали Пьер и Жак в своей революционной работе по пьезоэлектричеству, электрический ток можно было индуцировать в длинном узком кристалле кварца в ответ на давление, например при растяжении.

Чтобы производить замеры, Мари посыпала тонким слоем измельченного в порошок материала, содержавшего уран, нижний диск в ионизационной камере и щелкнула рычажком, замыкавшим цепь между диском и батареей. Когда урановые лучи ионизировали воздух между дисками, возникло движение тока от заряженной нижней пластины к верхней, и в этот момент электрометр отреагировал: его стрелка дрогнула и отклонилась от нуля. Тогда Мари опустила крохотную гирьку на чашу весов, подвешенных к пьезоэлектрическому кристаллу, таким образом растягивая его и заставляя генерировать противоположный по заряду ток, который оттянул стрелку обратно к нулю. Ей нужно было не отрывать взгляда от показаний приборов и одновременно держать правую руку с пригоршней гирек над чашей весов. Когда ток достиг пикового значения, или точки насыщения, а кристалл был нагружен достаточным весом, чтобы его компенсировать, она щелкнула секундомером в левой руке. Чем больше была активность образца, тем быстрее ток в камере достигал точки насыщения. Позже она смогла рассчитать силу тока в миллионных долях ампера по соответствующему ему весу в граммах.

Мари многократно отрабатывала эти процедурные этапы, чтобы добиться плавной координации между синхронизацией и уравновешиванием, но мало что могла сделать для стабилизации условий в своей импровизированной лаборатории. 6 февраля 1898 года она отметила температуру воздуха в каморке, близкую к точке замерзания – всего +6,25 по Цельсию! – которую выделила в лабораторном блокноте десятью восклицательными знаками. Холод и сырость почти так же сильно влияли на инструменты, как и на нее саму, но все же вскоре она определила активность чистого урана как сравнительную основу для всех своих прочих оценок. Терпеливое тестирование доказало, что различные сложные соединения урана производили урановые лучи прямо пропорционально количеству содержавшегося в них урана. Активность урановых лучей не исчезала и даже не ослабевала, когда уран химически соединялся с другими элементами. Не изменялась активность ее образцов, и когда она нагревала их до высоких температур, или выставляла их на яркий свет, или бомбардировала Х-лучами. Ничто не влияло на излучающую силу урана. На основе этих наблюдений она пришла к выводу, что излучение урановых лучей должно быть неотъемлемым атомным свойством урана, таким же постоянным и определяющим, как его атомный вес.

Однако поведение урана противоречило большинству фундаментальных физических принципов. Основные «законы» физики утверждали, что энергию нельзя ни создать, ни уничтожить, она может только меняться при переходе из одной формы в другую. Какая же форма энергии существовала внутри атома урана, чтобы генерировать урановые лучи? Была ли эта способность свойственна только одному урану? Чтобы выяснить это, Мари начала тестировать другие материалы. Золото и медь, отметила она, не продемонстрировали «никаких лучей».

Дома она с такой же скрупулезностью продолжала заносить в дневник этапы развития Ирен. В феврале того года, например, пятимесячная девочка, которая уже умела «менять свое положение на кровати путем переворачивания» и «держать в ручке предметы», внезапно стала «бояться незнакомых людей и непривычных предметов, громких голосов и т. д.».

Перебрав все образцы, имевшиеся в ее распоряжении в школе, Мари стала брать взаймы другие у коллег-ученых. Богатая ураном руда, известная как смоляная обманка или урановая смолка, заставила ее насторожиться, когда показала бо2льшую активность, чем чистый уран. Этот странный результат заставил ее повторить ряд предыдущих измерений. Другие урансодержащие сложные соединения последовательно демонстрировали меньшую активность, чем чистый уран. Но смоляная обманка снова и снова – в полном противоречии с ее ожиданиями – испускала больше излучения, чем могло объяснить содержание в ней урана.

Пытаясь найти объяснение этим результатам, Мари продолжила тестировать другие материалы. И вскоре обнаружила, что элемент торий, другой тяжелый металл, подобный урану, испускал такого же рода спонтанное излучение. Это означало, что уран – не единственный источник урановых лучей. И теперь она подозревала, что смоляная обманка обязана своей поразительно высокой активностью какому-то пока неизвестному элементу, скрытому среди ее составляющих.

Пьер отложил свои эксперименты по выращиванию кристаллов, чтобы объединить усилия с Мари в многообещающем новом направлении, которое приняли ее исследования. Вместе они заполнили оставшиеся страницы общего дневника цифрами и перечнями, подводившими итоги ее открытий, и диаграммами, сравнивавшими плотность и состав всех урансодержащих и торийсодержащих сложных соединений. В середине марта 1898 года они завели новый лабораторный дневник для регистрации хода совместных поисков активного компонента смоляной обманки. 31 марта в домашнем дневнике Мари записала, что у Ирен прорезался первый зубик.

Работа, которую Мари выполнила к этому моменту, заслуживала доклада во французской Академии наук, авторитетном и влиятельном научном обществе, к которому принадлежал и Анри Беккерель. Мари не могла выступить с докладом сама, поскольку не принадлежала к Академии. Еще ни одна женщина в истории не была избрана ее членом. Пьер тоже не имел высокого статуса академика. Мари обратилась за помощью к своему бывшему профессору, Габриэлю Липпману, который зачитал ее работу «Лучи, испускаемые сложными соединениями урана и тория» на заседании 12 апреля.

Самые поразительные замечания в докладе мадам Кюри касались минеральной смоляной обманки. Она изучила три образца этой черноватой руды, два из шахт в восточной Европе и один из Корнуолла в Англии. Все они показали разную степень активности, причем один из них втрое, а другой – вчетверо большей по сравнению с ураном. «Этот факт весьма примечателен, – утверждала она, – и позволяет уверенно предположить, что эти минералы могут содержать элемент намного более активный, чем уран».

Теперь ей оставалось только найти его.

* * *

Извлеченный из земли кусок черновато-бурой смоляной обманки имел тусклый цвет и был маслянистым на вид, напоминая вспученную смолу. Эту руду добывали ради ее главного компонента – оксида урана, который находил широкое коммерческое применение как пигмент для окрашивания стекла и керамики в зеленовато-желтый оттенок. К тому времени как Мари Кюри заинтересовалась смоляной обманкой, методы извлечения оксида урана были хорошо известны и давно применялись в промышленности. Но она искала в ней элемент в следовых количествах, составлявший, вероятно, не более 1 процента от общего веса руды. Она наткнулась на это неизвестное вещество в своей импровизированной лаборатории, используя новые методы, которые не входили в традиционный набор инструментов химика или старателя. В сущности, единственным известным свойством ее предполагаемого нового элемента была активная эмиссия урановых лучей.

Ни Пьер, ни Мари, будучи физиками, не обладали знаниями и опытом, чтобы разложить смоляную обманку на ее химические компоненты и выявить неизвестный источник радиации, который она содержала. Однако то, чего им не хватало в знаниях, они с лихвой компенсировали энтузиазмом и советами коллег. Они приобрели стограммовый кусок смоляной обманки, растерли его в порошок и принялись атаковать кислотами, чтобы разложить на составляющие.

На каждой стадии своего химического анализа супруги Кюри проверяли полученные результаты на урановые лучи. Так, после первоначального взаимодействия образца с кислотой они обработали раствор сероводородом – бесцветным газом, пахнущим тухлыми яйцами; уран и торий остались в растворе, но остальные вещества реагировали с серой и выпали на дно мензурки в виде твердого осадка, который оказался очень активным. Он содержал знакомые элементы – свинец, висмут, медь, мышьяк и сурьму, узнаваемые по их поведению в реакциях, – и (предположительно) тот самый таинственный элемент, поскольку все известные Мари уже протестировала, и ни один из них не мог быть ответствен за электрические эффекты, которые полученный осадок создавал в ионизационной камере.

Далее они растворили этот осадок в сульфиде аммония, и на этот раз мышьяк и сурьма остались в растворе, в то время как в осадок выпало все остальное. Продолжая повторять эти этапы с разными реагентами, они, наконец, получили небольшое количество осадка, который химически вел себя как висмут – беловатый металл, похожий на свинец, – за исключением того, что испускал искомые лучи. Он был в четыреста раз активнее чистого урана.

Анри Беккерель, который внимательно слушал чтение апрельского доклада Мари, той весной несколько раз посещал супругов Кюри в лаборатории в промышленной школе. В июле, когда они были готовы опубликовать следующий результат своего исследования, он сам представил его в Академии.

Мари взяла в привычку называть урановые лучи более общим термином – «лучи Беккереля» – после того как обнаружила способность испускать их у тория. Теперь же она представила совершенно оригинальный термин для обозначения способности некоторых тяжелых элементов, таких как уран и торий, к излучению: слово «радиоактивный» впервые фигурирует в заглавии доклада, составленного ею совместно с Пьером, – «О новом радиоактивном веществе, содержащемся в смоляной обманке», – который Беккерель зачитал перед собравшимися академиками 18 июля 1989 года.

Супруги Кюри признали, что пока еще никакими средствами не смогли отделить свое новое радиоактивное вещество от висмута. Тем не менее они были так уверены в существовании этого элемента, что уже дали ему название: «Мы предлагаем назвать его полонием в честь страны происхождения одного из нас».

Мари послала почтой копию отчета о своем открытии кузену Юзефу Богускому в Музей промышленности и сельского хозяйства, который позаботился о его немедленной публикации в ежемесячном варшавском журнале. В то же время она получила денежную премию в почти 4 000 франков от Академии наук, которая существенно пополнила исследовательский фонд Кюри. Хотя Мари присудили премию Гегнера¹⁰ в знак признания ее работы по намагниченной стали и недавнего исследования урановых лучей, весть об этой почести дошла до нее косвенным путем, из письма, адресованного Пьеру. «Я самым искренним образом поздравляю вас, – говорилось в письме от чиновника Академии, – и прошу вас передать мои почтительные комплименты вашей жене». Даже в удостоверении о награде, хотя в верхней его части было написано от руки «мадам Кюри», оба награждаемых были обозначены как «месье».

Супруги Кюри провели летние каникулы 1898 года в маленьком домике, который сняли в регионе Овернь в южно-центральной Франции. Оттуда, из деревушки Ору, они совершали поездки на велосипедах по окрестным городкам, изучали горы и гроты, густо усеивавшие этот вулканический ландшафт, и знакомили Ирен с радостями купания голышом. «Последние три дня мы купали ее в реке», – отмечала Мари в своем личном дневнике 15 августа.

Вернувшись в Париж, они заказали новую партию дорогой смоляной обманки из Санкт-Йоахимстальской шахты в Богемии. Смоляная обманка показала себя настолько богатой смесью материалов, что заслуживала дальнейшего анализа. Химик из школы Пьера, Гюстав Бемон, помогал супругам систематически разлагать на составляющие вторую порцию смоляной обманки, что привело к открытию второго нового радиоактивного элемента. Как полоний обладал сходством с висмутом – обнаруживая свою индивидуальность одной только радиоактивностью, – так и вторая находка Кюри была близка по свойствам к барию. А Мари уже доказала своими опытами, что чистый барий не показывал ни малейшего намека на радиоактивность.

И вновь свойство радиоактивности указало на присутствие не обнаружимого иными способами элемента.

Прежде чем объявить о своем результате публично, супруги Кюри стали искать подтверждающего свидетельства с помощью спектроскопии. Метод спектрального анализа, разработанный в 1860-е годы, дал химикам возможность определять элементы по цвету света, который они испускали при нагревании до раскаленного состояния. Каждый элемент объявлял о своем присутствии волнами света разной длины, создавая рисунок такой же неповторимый, как отпечаток пальца. Несколько элементов, обнаруженных посредством спектроскопии, носили имена цветов, которые помогли их обнаружить, например цезий (небесно-голубой), рубидий (рубиново-красный) и таллий (от греческого слова, обозначавшего молодой зеленый побег). Кюри уже однажды предложили исследовать свою микроскопическую дозу полония известному спектроскописту Эжену Демарсе, который, к сожалению, не смог обнаружить в этом образце никаких спектральных линий помимо тех, что указывали на присутствие висмута. Теперь они снова обратились к Демарсе, преисполненные надежд, и на этот раз он выявил линию в почти ультрафиолетовом спектре, не принадлежавшую ни одному из известных элементов. Что еще лучше, яркость этой линии росла или уменьшалась в соответствии с уровнем радиоактивности каждого из нескольких образцов, которые были переданы ему для изучения.

Этот новый элемент практически сам дал себе название – не по цвету, а скорее по выдающейся степени радиоактивности, которая превосходила радиоактивность урана в тысячу раз. Супруги Кюри и их соратник Бемон полагали, что разница может быть даже больше, но у них закончилась вся смоляная обманка, и они не могли продолжить исследование, не пополнив запас. На следующий день после Рождества 1989 года Анри Беккерель проинформировал Академию наук об открытии «радия».

Хотя Беккерель в полной разделял радостное возбуждение супругов Кюри, новость о новом элементе почти не вызвала реакции за пределами небольшого сообщества физиков.

* * *

Внутри семейного круга Мари за пять месяцев, прошедших между заявлениями о полонии и радии, произошли важные изменения: Мари лишилась постоянного общества своей сестры Брони. Осенью 1898 года супруги Длуские переехали в Закопане, городок в австрийской части Польши в Татрах, чтобы создать там современный туберкулезный санаторий.

«Ты не можешь даже вообразить, какую пустоту оставила в моей жизни, – жаловалась Мари Броне в начале декабря. – С вами двумя я утратила все, за что держалась в Париже, за исключением мужа и ребенка. Мне кажется, что, если не считать нашей квартиры и школы, в которой мы работаем, Парижа больше не существует».

Продолжая упорно трудиться в лаборатории, а на досуге поспешая за проворной малышкой-дочерью, которая уже научилась ходить без поддержки, через несколько месяцев она писала Броне в более спокойном тоне: «Я ужасно скучаю по моей семье, прежде всего по вам, мои дорогие, и по отцу. Часто с печалью думаю о своей оторванности от вас. Ни на что другое я пожаловаться не могу, ибо здоровье наше вполне неплохо, ребенок растет хорошо, и у меня есть самый лучший муж, о каком только можно мечтать; я и представить себе не могла, что найду подобного ему. Он – истинный дар небес, и чем дольше мы живем вместе, тем больше любим друг друга».

Глава пятая
Андре (актиний)

По мнению супругов Кюри, теперь можно было говорить о существовании четырех «радиоэлементов» – урана, тория, полония и радия. Однако большинство других ученых признавали только первые два.

Крохотные следы полония и радия, которые Кюри извлекли из смоляной обманки, были слишком незначительными для вычисления атомного веса или других экспериментов, которые поддержали бы какие-либо претензии на статус элементов для этих веществ. Они не проявляли себя ничем, кроме своей радиоактивности и одной-единственной спектральной линии. И все же на фотографических пластинах – посреднике, с помощью которого урановые лучи впервые заявили о своем присутствии, – как обнаружили Кюри, полоний и радий могли за полминуты дать те же эффекты, для достижения которых урану и торию требовались часы.

«По нашему мнению, – писала Мари в размышлениях о совместной работе с Пьером, – не могло быть сомнений в существовании этих новых элементов, но для того, чтобы заставить химиков признать их существование, было необходимо их изолировать». Супругам для этой следующей фазы понадобились бы гораздо бо2льшие запасы сырья. Первоначальная оценка Мари содержания полония в смоляной обманке – 1 процент – была до безумия оптимистичной. Поскольку увесистые куски смоляной обманки приносили лишь едва различимые следы желанных конечных продуктов, их соотношение по массе стремилось к одной тысячной или даже одной стотысячной доле одного процента. И поэтому теперь вместо сотни граммов смоляной обманки они заказали из шахты в Богемии сто килограммов и оплатили ее премиальными деньгами Мари.

Было очевидно, что масштаб их деятельности больше не вмещается в крохотное лабораторное помещение на нижнем этаже промышленной школы. И услужливый директор Поль Шутценбергер нашел новое место для исследований Мари. Через двор напротив здания школы стоял старый деревянный сарай, некогда служивший анатомическим театром для студентов-медиков. Чугунная печь, черная классная доска и несколько ветхих деревянных столов – вот все, что еще оставалось от обстановки в этом строении, больше похожем на ангар, чем на лабораторию. Еще у него был асфальтовый пол и вечно протекавшая стеклянная крыша.

Термин «стеклянный потолок» стал расхожей метафорой невидимых барьеров для профессионального роста и развития женщин только через сто лет, а Мари Кюри трудилась под настоящим стеклянным потолком в этом «бедном, ветхом сарае» с 1899 по 1920 год, превращая смоляную обманку в радий.

Поскольку в сарае отсутствовали вентиляционные колпаки для отвода ядовитых газов, супруги Кюри осуществляли первые стадии химических реакций под открытым небом во дворе, где естественное движение воздуха выполняло для них роль вентиляции. Когда дождь загонял их внутрь помещения, они продолжали процедуры экстракции, «оставляя окна открытыми».

Непомерная закупочная цена на смоляную обманку могла загнать их исследования в тупик, но вскоре они наткнулись на способ сэкономить: вместо руды, которая содержала представлявший коммерческую ценность уран, они довольствовались шахтными отходами, из которых был уже выбран уран. Сочувствующий коллега из Венской академии наук обратился к австрийскому правительству с просьбой от лица Кюри. Управляемая государством урановая шахта в Богемии, которая сбрасывала свои отходы в ближайшие леса, согласилась отсылать французским ученым столько бесполезной для производства пустой породы, сколько они пожелают, беря с них плату лишь за транспортировку.

Сарай супругов Кюри во дворе на улице Ломон, 1899 г.

Весной 1899 года партия обедненной урановой руды была отправлена в Париж товарным поездом, покрыв последний отрезок пути от Гар-дю-Нор до промышленной школы на телеге угольщика. Как только прибыл груз, Мари поспешила наружу, чтобы взрезать один из больших брезентовых мешков и зарыться руками в пыльный бурый порошок. Она обнаружила, что в нем полно сосновых иголок от лесной подстилки, на которую сваливали отходы из шахты.

На шахте руду перемалывали, затем пережигали с кальцинированной содой, промывали теплой водой и погружали в серную кислоту, чтобы связать вожделенный уран в растворе. Таким образом, осадок, доставленный Кюри, приходил в какой-то степени предварительно переработанным, но на самом деле не подготовленным для извлечения радия. Все, что они делали в миниатюре в лабораториях промышленной школы, теперь необходимо было повторить в многократно увеличенном масштабе. «Я должна была одновременно обрабатывать до двадцати килограммов материала, – писала Мари, – так что сарай был заполнен огромными сосудами с осадком и жидкостями. Передвигать эти контейнеры, переливать жидкости и часами перемешивать железным прутом кипящий материал в чугунном котле – это была изнурительная работа». К вечеру она была «разбита усталостью».

Мари перемежала изнурительное измельчение смоляной обманки более тонкой и менее тяжелой в физическом плане работой – фракционной кристаллизацией, неоднократно растворяя и дистиллируя осадки с целью получения все более высоких концентраций радия, который давал о себе знать, демонстрируя радиоактивность в ионизационной камере. «Очень тонкие операции последних кристаллизаций все труднее осуществлять в этой лаборатории, – говорила она, – где невозможно найти защиту от железной и угольной пыли».

В начале совместной работы Пьер признался Мари в романтической надежде на то, что их новые элементы продемонстрируют красивые цвета. Теперь, словно откликнувшись на его чаяния, колбы с растворами и тигли с кристаллическими осадками окутывались ореолами нежно-голубого света. Их свечение завораживало супругов. Часто они по вечерам возвращались в амбар после ужина, чтобы любоваться «нашими драгоценными продуктами», стоявшими в колбах и тиглях на столах и столиках. «Со всех сторон мы видели их тускло светящиеся силуэты, и эти проблески, которые казались подвешенными во тьме, точно неяркие волшебные огни, будоражили нас все новыми эмоциями и очарованием».

При свете манящей иллюминации супруги Кюри пришли к осознанию, какой долгий путь им еще предстоит пройти: потребуется несколько тонн шахтных отходов, чтобы получить осязаемое количество любого из их новых элементов. Пьер считал эту задачу слишком хлопотной и, вероятно, даже ненужной. Он предпочел направить свое внимание на уточнение свойств радия, в то время как Мари продолжала вкладывать усилия в накопление самого вещества – процесс, который требовал меньше химических реакций, чем выделение полония.

Дополнительная помощь подоспела к ним в июле 1899 года в лице Андре Дебьерна, молодого химика, который учился в промышленной школе у Пьера. Дебьерн теперь работал лаборантом в Сорбонне, так же как Пьер в начале своей карьеры. Супруги Кюри предложили ему довести методы, первооткрывателями которых они стали, до почти промышленного уровня производства. В то же время они заключили новую сделку с организацией, которая производила и продавала научные инструменты Пьера, Société Centrale des Produits Chimiques¹¹. Она обязалась взять на себя бо2льшую часть предварительной химической обработки по указаниям Дебьерна в обмен на часть плодов труда четы Кюри – то есть некоторую долю будущего радия.

* * *

Летом того года Мари показала мужу и маленькой дочери красоты своей родной страны. Они втроем встретились с ее отцом и семьями всех ее сестер и брата в живописных горах неподалеку от Закопане, где Броня и Казимеж строили свой новый санаторий. На этом семейном сборище Склодовских Пьер завоевал сердца Маниных родственников, стараясь, пусть и с запинками, вести с ними разговоры на польском языке.

Мари и Пьер Кюри в своей лаборатории

К осени рабочие «Центрального общества» завершили предварительную обработку целой тонны смоляной обманки. Дебьерн не только контролировал этот этап работы, но и одновременно выполнял распоряжение супругов Кюри испытать эту руду на присутствие новых радиоэлементов, как делали они сами, пробуя различные процедуры анализа и тестируя результаты на радиоактивность на каждой стадии. В октябре 1899 года он объявил о собственной находке. Поскольку латинское слово, обозначающее «луч», было уже зарезервировано за радием, гордый первооткрыватель заимствовал его греческий эквивалент для образования названия «актиний».

Хотя Дебьер продолжал работать в своей лаборатории в Сорбонне, он стал завсегдатаем сарая Кюри, а также их нового дома. В начале 1900 года они перебрались в арендованный дом на бульваре Келлермана, где отец Пьера хозяйничал в саду, а друзья семьи собирались по воскресеньям на неформальные научные дискуссии. Ирен привыкла звать Дебьерна «дядюшкой Андре».

Усовершенствованные производственные методы Кюри обеспечили им уникальное положение – возможность снабжать радиоактивными материалами других ученых, в том числе Анри Беккереля и нескольких физиков из Англии, Германии и Австрии, которые прочли о радии в Comptes rendus, еженедельном журнале французской Академии наук, и начали собственные эксперименты с радиоактивностью. Благодарственные письма от осчастливленных получателей в один голос говорили о том, что качество образцов, предоставленных Кюри, обещало наилучшие исследовательские результаты и самую большую вероятность наблюдать незаметные в остальных случаях феномены.

Однажды Беккерель по рассеянности сунул запечатанную стеклянную тубу с активным материалом в карман куртки – и получил ожог на туловище в форме этой тубы. Этот инцидент, по его словам, слегка охладил в нем пылкую любовь к радию. Тогда Пьер намеренно подверг воздействию кожу собственной руки и задокументировал медленный процесс заживления в отчете, опубликованном все в том же Comptes rendus. И он, и мадам Кюри, отмечал он, часто обнаруживали, что кожа на их ладонях трескалась и облезала, реагируя на контакты с радиоактивными продуктами, а подушечки пальцев отвердевали и болели целые недели или месяцы подряд. Этот небольшой дискомфорт не встревожил их и не отвратил от занятий наукой. Более того, сообщения о повреждениях кожи возбудили интерес медиков, которые теперь рассматривали радиоактивность как потенциальное паллиативное лечение определенных дерматологических заболеваний и даже как средство разрушения раковых опухолей.

Всеобщее возбуждение, окружавшее радиоэлементы, вскипело ключом на первом Международном конгрессе по физике, который проводился в Париже летом 1900 года, совпав по времени со всемирной выставкой. Днем 8 августа в амфитеатре Музея естественной истории Пьер подвел итоги всему, чего они с Мари достигли на тот момент, одновременно признав труды других исследователей, чьи открытия и проекты расширяли общее понимание радиоактивности. Например, Эрнест Резерфорд, молодой новозеландец, учившийся у Дж. Дж. Томсона в Кавендишской лаборатории в Кембридже, путем экспериментов с ураном обнаружил, что урановые лучи бывают двух различных типов. Те, которые он окрестил «альфа-лучами», играли главную роль в ионизации газов, но распространялись на небольшое расстояние и могли быть полностью блокированы листом бумаги. «Бета-лучи», напротив, ионизировали газы слабо, но обладали крайне сильной проникающей способностью. Они могли проходить сквозь металлические экраны и преодолевать значительные расстояния. Приверженцы этой новой науки также узнали, что радиоактивность «заразна»: активный источник, такой как радий, мог как минимум временно делать радиоактивными другие предметы. Эта «наведенная радиоактивность», по словам Пьера, заразила почти все в лаборатории супругов Кюри.

Перед завершением своего выступления Пьер подчеркнул разительную диспропорциональность между бесконечно малыми количествами новых радиоэлементов и их огромной активностью. Он и мадам Кюри с помощью применяемых ими химических методов переработали несколько тонн смоляной обманки, добыв лишь по нескольку долей грамма каждого из активных материалов. Эти продукты, пусть еще и не полностью изолированные, уже продемонстрировали радиоактивность как минимум в сто тысяч раз бо2льшую, чем у чистого урана.

* * *

Хотя профессиональный авторитет и репутация супругов Кюри быстро росли, их совокупный доход едва покрывал расходы. В 1900 году Женевский университет принялся соблазнять Пьера хорошо оплачиваемой должностью профессора физики, заодно обещая ему настоящую лабораторию и должность адъюнкт-исследователя для Мари. Пьер сперва согласился, но затем отверг предложение Женевы, предпочтя остаться во Франции и заработать дополнительные деньги, читая курс физики студентам-медикам в Сорбонне. Мари тоже нашла себе оплачиваемую работу. Через четыре года после получения сертификата с правом преподавания она стала членом педагогического состава лучшего женского высшего учебного заведения – расположенной в Севре школы для будущих педагогов, École Normale Supérieure d’enseignement secondaire de jeunes filles¹². Она описывала своих учениц как «девушек примерно двадцати лет, которые поступили в школу после суровых экзаменов и должны были продолжать очень серьезно трудиться, чтобы соответствовать требованиям» лицеев, в которых надеялись в будущем преподавать.

Ученицы Мари поначалу хихикали между собой и высмеивали ее польский акцент, но вскоре уже ждали ее занятий с энтузиазмом и предвкушением. «Мы выглядывали из окон, ожидая прибытия нашего профессора, – вспоминала одна ученица, – и стоило нам завидеть в конце каштановой аллеи ее скромное серое платье, как мы бежали занимать места в конференц-зале».

Необходимость несколько раз в неделю ездить на трамвае в Севр отрывала Мари от лабораторного сарая и замедлила ее продвижение к определению атомного веса радия.

На момент объявления об открытии радия, в 1898 году, самый активный образец Кюри состоял в основном из хлорида бария с предположительным содержанием радия, слишком малым, чтобы его можно было взвесить. С тех пор Мари старательно накапливала все больше и больше радия, просеивая дополнительные тонны обедненной смоляной обманки, присылаемые из шахты в Богемии. В марте 1902 года, ближе к концу второго года преподавания в Высшей нормальной школе, она наконец накопила нужное количество материала, чтобы предпринять попытку измерения атомного веса, что помогло бы утвердить радий как настоящий элемент в глазах Менделеева и других химиков.

Ее с трудом добытое сокровище представляло собой один-единственный сантиграмм чистого хлорида радия. Спектроскопический анализ Эжена Демарсе заверил Мари в том, что ее образец содержит только радий и хлор, связанные вместе в химическом соединении как заключительной стадии ее фракционных кристаллизаций. Чисто технически это была соль, дальняя родственница обычной столовой соли. Только она могла похвастаться в миллион раз большей активностью, чем уран.

Как бы ни был мал этот образец (всего-то одна сотая грамма), количество радия, которое он содержал, было еще меньше. Чтобы найти определяющий атомный вес радия, ей пришлось бы подвергнуть образец нескольким химическим реакциям, задействующим элементы с известным атомным весом, а затем провести соответствующие вычисления.

Мари несколько раз взвесила свой драгоценный, совершенно чистый хлорид радия на апериодических весах Кюри (с точностью до двадцатой доли миллиграмма) и нашла среднее арифметическое результатов. Затем она полностью растворила образец с нитратом серебра, и их взаимодействие заставило составляющие обменяться партнерами, образовав хлорид серебра и нитрат радия. После она высушила и взвесила хлорид серебра (несколько раз подряд). Затем провела обратную реакцию, чтобы восстановить хлорид радия, и убедилась в том, что ничто не было потеряно в ходе этих разнообразных манипуляций. Зная, что принятый атомный вес серебра составляет 107,8, а хлора – 35,4, теперь она могла определить, какая часть веса ее образца хлорида радия принадлежит хлору. Остаток и был радием, которому она назначила атомный вес 225, плюс-минус единица ¹³. Это число было самостоятельным, не сопровождаемым ни граммами, ни иными единицами, поскольку представляло вес одного-единственного атома – тела, которое невозможно взвесить ни на каких весах. Число 225+/-1, почти вдвое превышавшее атомный вес бария, представило еще одно убедительное доказательство индивидуальности радия.

В мае Мари сообщила об этом важном результате своему отцу. «И теперь ты владеешь солями чистого радия! – ответил Владислав. – Если учесть количество труда, затраченного на его получение, то это безусловно самый дорогой из химических элементов!» Это было верно, однако старый преподаватель, похоже, не сумел постичь более широкое значение открытия своей дочери: «Какая жалость, – продолжал он, – что эта работа имеет лишь теоретический интерес». Через несколько дней, получив телеграмму с вестью о том, что ее отца поразила внезапная болезнь, Мари поспешила в Варшаву, но прибыла слишком поздно и не застала его в живых. На похоронах она отчаянно цеплялась за сестер и брата, а в сентябре снова поехала в Польшу, подтверждая и укрепляя семейные узы.

Продемонстрировав реальность радия, Мари провела следующие несколько месяцев за подготовкой своей докторской диссертации, описывая многолетние «исследования радиоактивных веществ», которые за это время привели к развитию целого научного движения. В день защиты своей диссертации, 25 июня 1903 года, она появилась в студенческом зале Сорбонны в новом черном платье из шерсти и шелка, которое ее заставила купить Броня, приехавшая по такому случаю в Париж. Все родные – Броня, Пьер и старый доктор Кюри – сидели в задних рядах битком набитого зала рядом с кружком учениц из Севра. Мари пригласила на защиту этих юных девушек в надежде, что их присутствие придаст ей смелости, а также с целью показать, куда их может привести усердная учеба.

Помимо ее наставника Габриэля Липпмана, за дубовым столом сидели еще два члена ученого совета: химик Анри Муассон, который снабдил ее самыми первыми образцами урана, и физик Эдмон Бути. Она стояла перед ними, время от времени подкрепляя свои ответы на их вопросы каким-нибудь уравнением или схемой, набросанными на доске. Наконец они поздравили мадам Кюри с ее историческим успехом – как первую женщину во Франции, получившую докторскую степень по физике. При этом она автоматически становилась и первой замужней женщиной – равно как и первой матерью, – которой покорилось подобное достижение. И хотя большинство зрителей так никогда и не узнали об этом факте, она также была первой женщиной, защитившей диссертацию в состоянии беременности.

Ребенок родился рано – слишком рано, на пятом месяце беременности Мари, во время семейного отпуска на острове Олерон у юго-западного побережья.

«Я в таком ужасе от случившегося, – писала она о выкидыше Броне в конце августа. – Я так привыкла к мысли об этом ребенке, что теперь пребываю в полном отчаянии. Напиши мне, умоляю тебя, если думаешь, что мне следует винить в этом общую усталость – ибо должна признать, что я не щадила своих сил». Помимо исследований, преподавательской деятельности, подготовки диссертации, заботы об Ирен и домашних обязанностей, она в начале июня поехала с Пьером в Лондон, когда он читал лекции в Королевском институте. «Я была уверена в своей конституции и теперь горько об этом жалею, ибо дорого заплатила за самоуверенность. Этот ребенок – маленькая девочка – был в хорошем состоянии и был живым. И я так сильно его хотела!»

Через несколько месяцев Королевское общество наградило супругов Кюри престижной медалью Дэви, названной в честь химика сэра Хамфри Дэви, за их выдающийся вклад в химическую науку. Пьер один отправился в Лондон, чтобы забрать золотую медаль и прилагавшуюся к ней 1 000 фунтов. Мари, все еще ослабленная после выкидыша, заболела гриппом, после чего ее мучил затяжной кашель, но, как она уверяла в декабре брата, у нее была всего лишь анемия, без признаков туберкулеза.

После нескольких параграфов, посвященных новостям, она мельком упомянула в письме еще одно недавнее достижение: «Нам дали половину Нобелевской премии». Учрежденная совсем недавно, в 1901 году, Нобелевская премия отражала разнообразные интересы своего основателя, Альфреда Нобеля. Ученый, инженер, предприниматель, поэт и драматург, Нобель завещал пустить его состояние на награждение достойных в областях физики, химии, медицины и литературы. А поскольку его изобретение – динамит – усилило убийственные зверства войны, он учредил отдельную премию для миротворцев.

Королевская шведская академия присудила первую Нобелевскую премию по физике Вильгельму Рентгену за открытие существования Х-лучей. Рентгена предпочли Мари и Пьеру Кюри, которые были номинированы в том же году влиятельным французским врачом Шарлем Бушаром – очевидно, из-за потенциала радиоактивности для медицины. Супруги Кюри были вновь номинированы в 1902 году двумя физиками – Гастоном Дарбу из Франции и Эмилем Варбургом из Германии – но их вновь обошли. В начале 1903 года Пьер получил от одного из номинаторов известие о том, что он – один, без Мари – вероятно, разделит премию по физике с Анри Беккерелем за открытие и изучение радиоактивности. «Это было бы для меня большой честью, – ответил он, – однако мне очень хотелось бы разделить эту честь с мадам Кюри, и чтобы нас рассматривали совместно, так же как мы делаем свою работу». Он вновь повторил детали этой работы, чтобы прояснить роль Мари, и в итоге Нобелевский комитет по физике согласился включить ее.

Из трех со-лауреатов Нобелевской премии 1903 года по физике, объявленных в середине ноября, лишь Анри Беккерель присутствовал на официальной церемонии в Стокгольме 10 декабря, в годовщину смерти Альфреда Нобеля. Пьер выразил общую благодарность супругов Шведской академии письмом, но с сожалением писал, что они никак не смогут приехать в указанное время. Мари объясняла Юзефу: «Я не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы предпринять столь долгое путешествие (сорок восемь часов без остановки, а если с остановками, и того дольше) в столь ненастное время года в холодную страну и без возможности задержаться там более чем на три-четыре дня: мы не могли надолго прервать наши учебные занятия, не создав себе огромные трудности».

Глава шестая
Эжени (радиотеллурий)

«Радиоактивность» – термин, который придумала Мари в 1898 году для описания интересного феномена в научном отчете, – фигурировал в документах Нобелевской премии по физике 1903 года и быстро распространился в широкой прессе. Новостные агентства не отставали от ученой пары, которая работала в полуразвалившемся сарае.

«Нас осаждают письмами и визитами фотографы и журналисты, – рассказывала Мари брату сразу после объявления о премии. – Хочется зарыться куда-нибудь в землю, чтобы найти хоть немного покоя…» Через пару недель стало ясно, что нежелательное внимание, которое, как надеялись Кюри, вскоре сойдет на нет, только нарастает.

«Вечный галдеж, – писала она Юзефу в середине февраля 1904 года. – Люди изо всех сил мешают нам работать. Теперь я решила быть смелой и не принимаю никаких визитеров – но они все равно по-прежнему беспокоят меня. Наша жизнь совершенно испорчена почестями и славой». Пьер вторил ее жалобам, сообщая коллеге о том, как «журналисты и фотографы из всех стран, сколько их ни есть на земле» «дошли до того, что воспроизводят разговоры моей дочери с няней и описывают черно-белого кота, который живет у нас дома». Охотники за автографами, искатели полезных знакомств, «а иногда даже ученые наведываются к нам в чудесную квартиру на улице Ломон». Немецкий химик Вильгельм Оствальд посетил сарай Кюри и описал его как «нечто среднее между конюшней и картофельным погребом», присовокупив такие слова: «Если бы я не видел верстака с химической аппаратурой, то подумал бы, что это розыгрыш».

Мари пачками выбрасывала письма от поклонников, но признавалась, что не могла удержаться и прочитывала некоторые из них. «Там были сонеты и поэмы о радии, письма от разных изобретателей, письма от спиритов, философские письма. Вчера один американец прислал письмо с вопросом, позволю ли я ему назвать в мою честь скаковую лошадь».

В научных журналах радиоактивность сотрясала основания физики и подвергала сомнению такие концепции как «атом» и «элемент». Эрнест Резерфорд, который перебрался из Кавендишской лаборатории в университет Макгилла в Канаде, проводил там эксперименты с новым коллегой и предположил, что радиоактивные атомы меняют свою идентичность, когда испускают альфа- или бета-лучи. Эти лучи, утверждал Резерфорд, на самом деле представляют собой субатомные частицы. Выбрасывая их, атом одного типа превращается в атом другого типа – то есть один элемент меняется, превращаясь в другой элемент.

Трансформация или трансмутация элементов давным-давно была списана со счетов как заблуждение средневековых алхимиков. Современный ученый двадцатого столетия не осмеливался и заикнуться о превращении свинца в золото. Однако Резерфорд настаивал, что сама Природа, по всей видимости, баловалась своего рода обратной алхимией. Вместо того чтобы поднимать простейшие металлы до ранга драгоценных, естественные спонтанные трансмутации радиоактивности вызывали дезинтеграцию и распад. Все указывало на то, что серебристое поблескивание урана, яркий свет тория и даже светящаяся голубая аура радия в итоге должны превратиться в тусклый свинец. В промежутках между ураном и свинцом в периодической таблице преобладала неоспоримая нестабильность.

Эти открытия встревожили Дмитрия Менделеева. Формулируя свою периодическую систему, Менделеев исходил из предпосылки, что истинные элементы неизменны. Более того, он рассматривал атом как неделимую сущность без составляющих частей. Каждый элемент, полагал он, состоял из своих собственных атомов, имеющих характерную форму и особый атомный вес, идентичных между собой и отличающихся от атомов всех остальных элементов. Он приветствовал открытие радия и разместил новый элемент в отредактированной периодической таблице, которую издал в 1903 году, после того как мадам Кюри определила его атомный вес как 225+/-1. Размещение радия в таблице под барием имело для Менделеева химическое оправдание, поскольку радий – так же как барий, кальций и другие элементы в том же вертикальном ряду – легко соединялся с элементами из группы галогенов, образуя соли, такие как хлорид радия и бромид радия. Но он еще не отвел полонию или актинию никакое из остававшихся пустыми мест, да и радий вызывал у него сомнения. «Скажи мне, пожалуйста, – по слухам, вопрошал великий химик своего друга-русского, – много ли солей радия на всей земле? Пара граммов! И на таком шатком основании они хотят разрушить все наши привычные представления о природе вещества?»

Однако в глазах мира скудость запасов лишь увеличивала ценность радия. Этот элемент привлекал даже больше внимания, чем его скромные первооткрыватели. Новое периодическое издание Le Radium дебютировало в Париже в январе 1904 года как мостик между научными открытиями и пылким любопытством публики. Передовица в его первом номере призывала читателей прочесывать свою местность в поисках нетронутых месторождений полезных ископаемых и отправлять любые перспективно выглядящие образцы на анализ. Санкт-Йоахимстальская шахта в Богемии, которая некогда отсылала тонны своих предположительно бросовых отходов супругам Кюри, теперь не желала расстаться ни с одной крошкой.

Финансовую поддержку журналу Le Radium оказывал промышленный химик Эмиль Арме де Лиль, которому принадлежала фабрика в Ножан-сюр-Марне, производившая из коры хинного дерева лекарства на основе хинина для лечения малярии. Признавая медицинский потенциал радия, Арме де Лиль решился расширить свой бизнес через договоренность с Кюри. В обмен на их советы и сотрудничество он был готов взять на себя промышленную экстракцию солей радия и платить супругам готовым продуктом. Новое предприятие открылось в апреле 1904 года рядом с производством хинина и получило название Sels de Radium – «Соли радия». В отличие от «Центрального общества химической продукции», которое помогало супругам Кюри, прибавив экстракцию радия к своей разнообразной деятельности, «Соли радия» существовали исключительно ради этой цели.

В июне, когда Пьер и Мари должны были отправиться в Стокгольм, чтобы выступить с обязательной Нобелевской лекцией, они сочли себя слишком нездоровыми для этой поездки, поэтому попросили об отсрочке. Пьер страдал от сильных болей в ногах и спине. Мари снова была беременна и ограничивала свою активность, чтобы доносить беременность до положенного срока. Вместо того чтобы ехать в Швецию, они начали перенос своих исследовательских проектов из старого сарая на задах промышленной школы в новое помещение. Нобелевская премия побудила Сорбонну создать специально для Пьера должность профессора общей физики, параллельно пообещав ему лабораторию, которой должна была заведовать Мари на правах chef de travaux ¹⁴. На тот момент новая лаборатория Кюри была всего лишь пустым помещением во флигеле Сорбонны на улице Кювье, но вскоре к нему должны были пристроить дополнительные комнаты.

Стараясь беречь силы, Мари попросила пару месяцев освобождения от преподавательской деятельности в Севре и наняла одну из своих любимых учениц развлекать Ирен. Стеснительная шестилетняя девочка совершенно непринужденно чувствовала себя в обществе Эжени Фейтис, которая стала постоянной фигурой на воскресных сборищах у Кюри. Мари готовила эту молодую студентку Севра к исследованиям по физике на уровне доктора наук, но в то же время из нее получилась идеальная няня. Однажды Эжени водила Ирен по севрской коллекции естественной истории, где девочку буквально заворожил огромный зуб исчезнувшего мамонта. Она вслух поинтересовалась, не встречала ли Эжени когда-нибудь настоящего мамонта – ведь она так намного старше нее. После того как Эжени объяснила, что родилась не настолько давно, Ирен решила расспросить об этом животном своего дедушку, когда они вернутся домой.

Обложка первого номера Le Radium с фотографией Мари и Пьера Кюри, их коллеги Г. Бемона и их пьезоэлектрических кварцевых весов

На этом этапе исследований Мари заботило сохранение свойств материала с течением времени. Полоний, первый открытый ею элемент, имел тенденцию распадаться быстро – за считанные месяцы. Она все еще не собрала достаточное его количество, чтобы определить спектр или атомный вес. Была причина опасаться, что полоний может разделить судьбу страны, в честь которой был назван, исчезнувшей с карты Европы. Один ученый из Берлина, Вилли Марквальд, уже презрительно назвал полоний фантомом и продвигал на его место свой новооткрытый «радиотеллурий». Мари подозревала, что радиотеллурий Марквальда и ее полоний – на самом деле один и тот же материал, но ей нужно было доказать эту точку зрения с помощью убедительных экспериментов.

* * *

Вторая дочь супругов Кюри, Ева-Дениза, родилась декабря 1904 года. Сохранившая болезненные воспоминания о том, как малышка Ирен во младенчестве теряла вес, Мари сразу же наняла кормилицу. 1 февраля она снова начала вести занятия в Севре. «Маленькая Ева спит очень мало, – сообщала она Юзефу в марте, – и энергично протестует, когда я оставляю ее, бодрствующую, лежать в колыбельке. Поскольку стоицизма мне не хватает, я ношу ее на руках, пока она не успокоится».

Той весной Кюри наконец почувствовали себя достаточно здоровыми, чтобы поехать в Стокгольм и прочесть лекцию, обязательную по требованиям Нобелевской премии, которую давно задолжали. На специальном собрании в Шведской академии наук 6 июня 1905 года Мари сидела рядом с Пьером на трибуне, пока он описывал серьезные последствия радиоактивности.

Все радиоактивные вещества, говорил он, похоже, находятся «в процессе эволюции… постепенно трансформируясь» из одного в другое. Атом урана, который испустил урановый луч, перестает быть ураном и становится другим элементом. Действительно, тот факт, что уран и радий в природе всегда встречались вместе, служил доказательством того, что один порождал другой посредством постепенного процесса в течение эонов.

Пьер позаботился в своем сравнительно кратком выступлении назвать около двадцати других ученых, чьи исследования внесли вклад в современное понимание радиоактивности. Чаще всего он упоминал Мари, старательно отделяя исследования, с которыми она справлялась в одиночку, от работы, которую они делали вместе, или проектов, предпринятых им либо самостоятельно, либо с другими сотрудниками.

Альфа- и бета-«лучи», изначально получившие название от Резерфорда, с тех пор показали себя как частицы, размеры которых широко варьировались. Своими реакциями на магнитное притяжение они обнаруживали противоположные электрические заряды. «Мы, я и мадам Кюри, подтвердили, что бета-лучи несут отрицательный электрический заряд. Альфа-лучи… ведут себя как снаряды в тысячу раз более тяжелые и заряженные положительным электричеством». Третий тип радиоактивности – «гамма-лучи», обладавшие большей проникающей способностью, чем остальные два типа вместе, – были открыты в 1900 году французским физиком Полем Вийяром (Виллардом) и показали себя как электрически нейтральные.

Вдобавок к этим трем типам эмиссий радиоактивные элементы также излучали тепло. Пьер и его протеже Альбер Лаборд недавно измерили тепло, излучаемое радием. Всего за час, пришли они к выводу, мера радия могла поднять температуру равной меры воды от точки замерзания до точки кипения.

Помимо лучей, частиц и тепла, три из пяти известных радиоактивных веществ – а именно торий, радий и актиний – выделяли нестабильный газ. Здесь Пьер продемонстрировал запечатанную ампулу с таким газом, которую привез из Парижа. Он сказал, что это невидимое вещество само является радиоактивным, претерпевающим собственную трансформацию в этот самый момент. И все же радий, который выделял этот газ – а также в изобилии испускал альфа-лучи и генерировал впечатляющее количество тепла, – не демонстрировал никакого измеримого уменьшения материала даже после нескольких лет пристальных наблюдений. Полоний же, напротив, уменьшился вдвое за несколько месяцев, «а после нескольких лет почти полностью исчез».

Упоминая о повреждениях, которые наносил радий, если держать его близко к телу, Пьер признал, что этот элемент может «стать очень опасным с преступных руках». Он вслух задался вопросом о том, «на пользу ли человеческому роду знание тайн Природы». А в ответе упомянул о мощных взрывчатых веществах Альфреда Нобеля, которые как помогали «прекрасному труду», так и были «ужасным средством уничтожения».

«Я из тех, кто вместе с Нобелем верит, – сказал в заключение Пьер, – что род людской будет извлекать из этих открытий больше блага, чем вреда».

По возвращении супругов Кюри из Швеции французская Академия наук избрала Пьера своим членом. Как официальный академик он теперь имел право самостоятельно представлять результаты исследований, и ему больше не нужно было обращаться к Габриэлю Липпману или Анри Беккерелю, когда в следующий раз один из членов лаборатории Кюри совершит достойные упоминания открытия. Помимо его самого, Мари и их друга Андре Дебьерна, новая группа исследователей во флигеле Сорбонны включала сотрудника Пьера, Альбера Лаборда, и двух других независимых ученых наряду с двумя préparateurs ¹⁵, один из которых последовал за четой Кюри из промышленной школы, и парой студентов-аспирантов.

Мари продолжила сосредоточивать усилия на полонии. С момента возвращения к работе после рождения Евы она неоднократно наблюдала свой полоний, чтобы установить скорость его распада. Опыт работы с недолговечными радиоактивными газами и продуктами их распада показал, что каждый из них рассеивался наполовину за конкретный период времени, и это «половинное значение» составляло его определяющую черту, столь же характерную, как узор спектральных линий. Хотя четыре из пяти твердых радиоэлементов распадались слишком медленно, чтобы замерить срок их распада, полоний, казалось, был решительно настроен на саморазрушение. К первому дню рождения Евы Мари могла с уверенностью утверждать, что полоний достигал состояния полураспада за 140 дней. Учитывая, что 140-дневный период полураспада полония точно соответствовал тому периоду полураспада, который Вилли Марквальд приписывал своему радиотеллурию, вывод мог быть только один. «Полоний и радиотеллурий – одно и то же вещество», – заявляла Мари в докладе, который Пьер зачитал в Академии 29 января 1906 года. Более того, настаивала она, «очевидно, что использовать следует именно название полоний» в знак уважения к его более раннему открытию и статусу первого сильно радиоактивного элемента, обнаруженного с помощью новых средств, изобретенных «мною и месье Кюри».

* * *

Семейство Кюри провело пасхальные выходные в деревенском домике в Сен-Реми-ле-Шеврезе, что к юго-западу от Парижа. На тот момент это было их любимое место отдыха, где было в изобилии лужаек и прудов, которые можно было изучать или просто отдыхать рядом с ними. Родители наслаждались редким солнечным днем под открытым небом, наблюдая, как Ирен гоняется за бабочками, и вместе смеясь над забавными ужимками Евы. Пьер возвращался в Париж вечером в понедельник, а Мари решила остаться еще на день ради дочерей. В среду она присоединилась к Пьеру в городе на ужине Физического общества в ресторане «Фойо». А в четверг все переменилось.

Мари с Ирен и Евой, 1905 г.

День выдался дождливый. Пьер спешил со встречи в Ассоциации профессоров научных факультетов через перекресток с оживленным движением на улице Дофин, неподалеку от Нового моста, и столкнулся с одной из лошадей, тащивших тяжело груженную двадцатифутовую повозку. Хотя возница впоследствии клялся и божился, что заворачивал лошадей, чтобы не наехать на упавшего человека, заднее колесо повозки раздробило Пьеру череп, и он скончался на месте, прямо на улице. Визитные карточки в кармане помогли полиции опознать его.

Тот день, 19 апреля 1906 года, начавшийся как любой другой, к вечеру принес Мари ужасное горе, она рыдала, «не ощущая ничего, кроме безысходности и отчаяния».

Поначалу ей была нестерпима мысль рассказать Ирен правду, поэтому она сказала лишь, что Пэ, таково было домашнее прозвище отца, не вернется сегодня домой, потому что ударился головой. Когда вечером в их дом принесли и уложили в свободной спальне его тело, Мари обнаружила, что оно еще не полностью остыло. Ей показалось, что он выглядит странно безмятежным, как спящий, хотя она видела под бинтами обнаженную лобную кость, а его одежда промокла от крови.

Чтобы поддержать Мари в первые ужасные дни ее новой реальности, из Монпелье приехал Жак, из Варшавы и Закопане – Юзеф и Броня.

В субботу утром Жак и Андре Дебьерн помогли Мари уложить тело Пьера в гроб, и каждый из них в последний раз коснулся поцелуем его холодного лица. Мари положила рядом с ним в гроб несколько барвинков и свою фотографию, которую он любил больше всех, – ту, которую она прислала ему из Варшавы в период ухаживания.

Скорбящие следовали за похоронным кортежем от бульвара Келлермана до маленького кладбища в Со, где имя Пьера было добавлено к имени его матери на надгробной плите на семейном участке Кюри.

На следующей неделе, сидя в одиночестве на рабочем месте на улице Кювье, она стала изливать свои мысли на изготовленные из миллиметровой бумаги страницы лабораторного дневника. «Милый Пьер, которого я больше никогда не увижу, – начала она, – я хочу говорить с тобой в тишине этой лаборатории. Я и вообразить не могла, что когда-нибудь окажусь здесь без тебя». Она исписала дюжину страниц, излагая подробности их последних дней, проведенных вместе. Уже тогда, когда старалась неизгладимо запечатлеть эти интимные, идиллические часы в своей памяти, она почувствовала, как они размываются и ускользают. «Вскоре мне придется полагаться только на твои фотографии. О! Если бы только я могла нарисовать или вылепить милый образ, чтобы сохранить тебя навеки перед своими глазами!»

Она пыталась провести измерения для графика, на котором каждый из них отметил несколько точек, но почувствовала, что не может продолжать. «По улице иду словно загипнотизированная, ничего не замечая. Я не убью себя. У меня нет стремления к самоубийству. Но среди всех этих средств передвижения ужели не найдется ни одного, которое заставило бы меня разделить судьбу моего возлюбленного?»

В течение следующих недель Мари продолжала разговаривать с Пьером в этом дневнике своей скорби. Она проклинала страдание, снедавшее ее. Она переживала за детей, особенно Ирен, «потому что я мечтала, Пьер, как часто говорила тебе, что эта девочка с ее спокойной, серьезной манерой однажды будет работать бок о бок с тобой. И кто теперь даст ей то, что мог дать ты?»

Тем временем знакомые Пьера в Сорбонне спорили о дальнейшей судьбе его лаборатории, освободившемся месте на кафедре и о будущем его исследовательских проектов. И остановились на его вдове как единственном человеке, достаточно квалифицированном для того, чтобы принять на себя разнообразные обязанности покойного коллеги. Несмотря на то, что еще никогда женщину не избирали профессором Сорбонны, члены университетского совета сделали свое единодушное решение официальным 13 мая. Несколько из них, неловко запинаясь, поздравили поникшую от горя мадам Кюри с профессиональным ростом, как будто повышение произошло просто в силу ее заслуг, а не вследствие трагической утраты.

«Мне предложено стать твоей преемницей, мой Пьер, вести твой курс и управлять твоей лабораторией. Я согласилась. Не могу сказать, хорошо это или плохо. Ты часто говорил мне, что хотел бы, чтобы я вела какой-нибудь курс в Сорбонне. И мне хотелось бы, по крайней мере, приложить усилия к тому, чтобы продолжить твою работу. Иногда я думаю, что таким образом мне будет легче жить. А в другие моменты я боюсь, что сошла с ума, решившись на попытку».

Часть вторая
Флигель Сорбонны
Улица Кювье, 12

– Но был ли это в самом деле уран?
– Безусловно: кто угодно мог в этом убедиться. У него был невероятный атомный вес, и, если к нему прикоснуться, чувствовалось, что он горячий. Кроме того, он до сих пор у меня дома: я держу его на террасе в маленьком сарайчике, тайно, чтобы дети не достали; время от времени я показываю его друзьям, и он остается горячим, он даже теперь горячий.
Примо Леви. Периодическая таблица

Воистину должен был быть крепко спать тот ученый муж, который не вскочил со своего стула, точно испуганный пес, когда в 1898 году мадам Кюри швырнула на его стол ту метафизическую бомбу, которую назвала радием.
Генри Адамс. Образование Генри Адамса

Глава седьмая
Гарриет (эманация)

5 ноября 1906 года, в день, когда она должна была читать свою первую лекцию в новой роли первой женщины-профессора Сорбонны, Мари вначале поехала в Со, на могилу Пьера. Здесь, как и в лаборатории, она острее ощущала близость к нему. Она даже всерьез подумывала перебраться в Со, чтобы чаще бывать на кладбище. Переезд за пределы Парижа, несомненно, был бы полезнее для девочек, уговаривала она себя, поскольку воздух там свежее, а также вернул бы ее свекра в привычное соседство с его более спокойным ритмом жизни и бо2льшим участком земли для сада. Дополнительное расстояние от улицы Кювье удлинило бы ее ежедневный маршрут, но она нашла бы какой-то способ возместить потерянное время.

В физическом амфитеатре в Сорбонне мадам Кюри ожидала большая и горящая любопытством толпа. Многие из присутствующих были модно разодеты и прежде ни разу не находили причин бывать в этом здании. Приход нового профессора в половине второго дня вызвал овацию, более уместную на каком-нибудь театральном спектакле, нежели на лекции. Не поднимая глаз и нервно вцепившись в длинный стол, на котором были расставлены материалы для демонстраций, Мари видела сидевших в первом ряду учениц из своего специализированного класса физики в Севре. Хотя выступавшие впервые преподаватели обычно предваряли свою вводную лекцию благодарностью университету и похвалой предшественнику, она приступила прямо к делу.

– Когда мы всматриваемся в наш недавний прогресс в области физики, – начала она, – период времени, охватывающий всего с десяток лет, нас, безусловно, поражает эволюция фундаментальных представлений, касающихся природы электричества и материи…

Всего десяток лет – вся ее жизнь с Пьером.

– Эта эволюция произошла отчасти благодаря подробным исследованиям электрической проводимости газов, а отчасти в результате открытия и изучения феномена радиоактивности…

В 1894 году, в том году, когда она познакомилась с Пьером, было принято считать, что электричество состоит из незримых «катодных лучей». Эти лучи можно было сделать видимыми – как пляшущие полосы света внутри продолговатых вакуумированных стеклянных трубок, изготовленных британским химиком сэром Уильямом Круксом. В 1895 году, в том году, когда она вышла замуж за Пьера, трубка в лаборатории немецкого физика Вильгельма Рентгена заставила пластину, покрытую флуоресцентным материалом, сульфидом цинка, светиться, хотя эти два предмета находились в противоположных концах комнаты. Что-то выскакивало из трубки Крукса и возбуждало сульфид цинка, и Рентген назвал это «что-то» Х-лучами. Во Франции Анри Беккерель, пытаясь воспроизвести некоторые эксперименты Рентгена, в 1896 году открыл урановые лучи. В том же году Дж. Дж. Томсон в Кавендишской лаборатории в Кембридже вместе со своим учеником Резерфордом продемонстрировал, что Х-лучи расщепляют воздух на электрически заряженные ионы, позволяя струиться электрическому току. Продолжая опыты самостоятельно, Резерфорд показал, что урановые лучи делают то же самое.

Благодаря электрической проводимости воздуха мадам Кюри произвела точные измерения, которые привели к открытию двух новых элементов, полония и радия, и предложила термин для их описания: радиоактивные.

После того как Резерфорд показал, что радиоактивность бывает двух типов, альфа и бета, Беккерель приравнял бета-тип к негативным ионам электрического тока, которые с тех пор стали называть «электронами». Гораздо более крупный альфа-тип нес положительный заряд. Радиоактивный атом, который испускал альфа-частицу, мгновенно превращался в атом другого элемента. Таким образом, целая секция периодической таблицы находилась в постоянном движении.

Пока Мари вела своих слушателей через события, которые формировали ее научную отрасль, те гости аудитории, которые не были ни студентами Сорбонны, ни ученицами Севра, быстро потеряли нить рассуждений. Но все равно сидели, молчаливые и внимательные, тронутые за душу видом бледной женщины в черном платье. Закончив говорить, мадам Кюри вышла из амфитеатра, не дожидаясь очередного взрыва аплодисментов.

«Вчера я провела первое занятие, замещая моего Пьера, – писала она в своем личном дневнике. – Какое горе и какое отчаяние!» Прямо обращаясь к Пьеру, она продолжала: «Ты был бы счастлив видеть меня профессором Сорбонны, и я с такой готовностью сделала бы это ради тебя! – Но делать это вместо тебя, о мой Пьер! Можно ли придумать что-то более жестокое? И как я все это время страдала, и как я удручена!» Тем не менее она поклялась делать то, что обещала, мотивированная отчасти «стремлением доказать миру и особенно самой себе, что та, кого ты так любил, действительно обладает некой истинной ценностью». Она больше не чувствовала себя ни живой, ни молодой. Ничто не доставляло ей ни радости, ни даже удовольствия. «Завтра мне исполнится 39 лет, – отмечала она. – Вероятно, мне осталось совсем немного времени, чтобы осуществить хотя бы часть работы, которую я начала».

1.Не просто вариант отдыха, а единственный доступный тогда традиционный метод лечения.

2.Спортивная игра, которая сочетает в себе элементы бега и перебрасывания обруча другим игрокам на специальную трость. Похоже на принцип современных эстафет.

3.Licenciée èn sciences physiques – лиценциат физических наук (фр.).

4.Или иначе – двадцать сантиметров.

5.Эти температурные значения скачкообразных изменений свойств металлов и по сей день носят название «точек Кюри». – Прим. авт.

6.В оригинале пишется как «Sceaux». Южный пригород Парижа, где находится одноименное поместье и парк с вишневым садом.

7.Licenciée ès sciences mathématiques – лиценциат математических наук (фр.).

8.Муниципальная школа промышленной физики и химии (фр.).

9.Общество поощрения национальной промышленности (фр.).

10.Prix Gegner – премия Французской академии наук, учреждённая в XIX веке для материальной поддержки выдающихся, но нуждающихся учёных и мыслителей, чьи труды оказали значительный вклад в физические науки и философию.

11.Центральное общество химической продукции.

12.Высшая нормальная школа среднего образования для девушек.

13.В настоящее время общепринятое значение составляет 226,0254. — Прим. авт.

14.Chef de travaux – руководитель (фр.).

15.Préparateurs – лаборанты (фр.).

Бесплатный фрагмент закончился.