Читать книгу: «По Живому»

Глава 1 " Городская легенда"

У каждой женщины есть вечер, о котором она не рассказывает даже себе.

Бас долбил из колонок так, что дрожали не только стёкла в панорамных окнах, но и что-то у меня в грудной клетке, будто кто-то методично простукивал рёбра басовым ключом. Пентхаус Димона гудел, светился и вибрировал: целый этаж стекла и понтов над городом. Город внизу, наверное, думал, что здесь происходит что-то важное. Ничего важного здесь не происходило. Просто очередной способ мужика с деньгами напомнить всем, что он всё ещё существует. На террасе кто-то ржал. Не смеялся, а именно ржал, по-лошадиному, взахлёб. Звенели бутылки, падал лёд в бокалы, воздух был густой, как гремучий коктейль: чужие духи, травка и деньги. Много денег. Димон полгода мотался по Европе и вернулся так, будто не просадил там всё до копейки, а лично обчистил Монако. Встречайте, блудный сын, фанфары, шампанское!

Я стояла у барной стойки и гоняла соломинкой тёплый «Апероль» — тот самый момент, когда напиток уже противный, а новый брать лень. Женя в очередной раз что-то доказывал лысому продюсеру с солидным списком помощи молодым и очень талантливым девушкам. Благотворительность красит любого мужчину, особенно если нуждающиеся получали выгодный контракт и парочку украшений.

— Стримы — это не просто игры, понимаешь? — брат размахивал руками. — Это искусство! Это, блин, новый театр!

— Театр, ага, — лысый кивал с лицом человека, который ищет у собеседника кнопку «отцепись по-хорошему».

Братец был в своём репертуаре: худи с надписью «Не твой уровень» и джинсы с дыркой на колене, причём не от Balenciaga, а от старости. Хоть деньги на нормальную одежду у него были. «Имидж человека из народа», — объяснял он с важным видом. Рядом с ним молчаливой тенью торчал Илья Романов. Не танцевал и не пил. В бокале у него что-то прозрачное, а раз этот тип не употреблял алкоголь, методом исключения выходила вода. Не пытался никому понравиться, что в этой обители разврата выглядело почти вызывающе. Одна рука в кармане тёмных брюк, во второй бокал, и лёд в нём он изучал, как отдельное явление природы. Меня его спокойствие то ли успокаивало, то ли настораживало. Такие люди обычно оказываются тёмными лошадками, и дорожку им лучше не переходить.

— Соколова, — раздалось над ухом, и челюсть у меня свело сама собой. Не слышала этого тона шесть месяцев. — Решила почтить нас присутствием? А я думал, ты уже сдохла от скуки в приёмной моей сестрицы!

Даже и забылось, что он именно такой. Я обернулась. Димон стоял слишком близко, как всегда: личное пространство для него было чем-то из философии, а философией он не интересовался. Приставучий парфюм, сигары и та самая харизма самца, который на женщин действовала, как валерьянка на кота. На меня он действовал, как укачивание в маршрутке. Лицо, надо признать, красивое: выбритые скулы, наглая ухмылка, которую хочется стереть чем-нибудь тяжёлым, рубашка расстёгнута ровно настолько, чтобы все успели оценить и татуировку, и крест на цепи, и загар. А в глазах что-то, что я всегда читала как расчёт. Взгляд кота, который четвёртый год караулит одну и ту же птичку и почему-то не теряет надежды, что она сама к нему прыгнет.

— Ольга Николаевна просила напомнить, чтобы ты завтра подписал документы по «Беркут-Трансу». — Я улыбнулась максимально приторно. — А то она лично оторвёт тебе яйца. Через жопу. С особой нежностью.

Он запрокинул голову и хохотнул, отпил виски. Односолодовый, других Дима не признавал.

— Ох, Мариша, ты как была змеёй, так и осталась. А я ведь скучал. Честно. Все эти европейские девки — пресные, как вода из-под крана. Ни огня, ни перца. А ты…

— А я тебе, значит, как перец в жопе? Дима. У меня выходной. Не порти мне вечер своим сексуальным неудовлетворением. Вон Алиса третий раз мимо дефилирует, шею чуть не свернула. Она явно готова поздравить тебя с возвращением прямо под столом. В буквальном смысле.

— Алиса — прошлый сезон. Мне интереснее та, что сопротивляется предначертанному самими небесами. — Димон скривился, будто я плюнула ему в виски.

Стоило ему лишь слегка наклониться, и его дыхание — терпкий виски, разбавленный свежестью мятной жвачки — подразнило кончик носа. Спина напряглась, но виду я не подала: Димон считывал слабину, как акула кровь. Вместо этого я достала телефон, открыла переписку с Ольгой Николаевной и повернула экран к нему.

— Знаешь, что будет, если я прямо сейчас напишу «Дмитрий меня домогается»? Давай проверим. Чисто научный интерес.

— Ладно-ладно, стерва. Убираю руки. Но это не значит, что я сдался. — Он отступил на шаг и поднял ладони, но ухмылка никуда не делась.

— У тебя с головой хуже, чем я думала. А думала я много.

Я пошла к Жене, спиной чувствуя его взгляд, липкий, из категории «ничего, я подожду». Самое паршивое, что именно Димон каждый раз выдёргивал меня из спокойствия, и не хотелось признавать, что эти полгода без него ощущались унылыми. Раздражение, как ни крути, тоже признак жизни.

— Чего он хотел? — Женя закинул руку мне на плечи, не отрываясь от телефона. Судя по сосредоточенному лицу, ставил на ночной матч.

— Трахнуть меня. Как обычно.

— А ты?

— Послала. Как обычно.

— Может, зря? — Он хмыкнул, не поднимая головы. — Говорят, после Европы у него там всё в позолоте. В прямом смысле.

— Жень, ты вообще пробовал не быть идиотом? Диву даюсь, как из одной утробы вылезли два таких разных человека.

— Ну, я родился первым и забрал всё лучшее: харизму, артистизм и веселье. А ты через минуту подобрала остатки. Скучные.

— Скучные, значит. — Я отобрала у него телефон и демонстративно закрыла приложение со ставками. — Скучно, Женечка, это когда в тридцать лет остаёшься без штанов, потому что «Спартак» опять не смог выиграть. Вот тогда и поговорим, кто из нас скучный.

Он потянулся за телефоном, но я уже сунула его в карман его же куртки, от греха подальше. И в этот момент, повернув голову, встретилась взглядом с Ильёй. Этот Романов смотрел не так, как остальные мужики в этой комнате. Без вожделения, без ленивого «а ничего так, годная». Секунда, может, две, но по спине успел пробежать холодок, совсем не похожий на тот, что вызывал Димон. Мне стало откровенно неуютно, и я поспешно наклонилась к брату, желая за его плечом спрятаться от чужого слишком внимательного взгляда. С пяти лет так делаю, и с пяти лет это не работает.

— Слушай, а твой продюсер вообще моргает? Или у него эта функция отключена?

Женя проследил за моим взглядом и заулыбался.

— Илюха? Не, он не робот, просто не любит шумные тусовки. Нормальный мужик, не трогай его. Лучше скажи, что пить будешь. Димон обещал текилу из личных запасов, привёз откуда-то из Халиско.

— Текила? Ты в курсе, что после текилы я танцую на столах и звоню бывшим?

— Так в этом же весь кайф, Марго!

— Ладно. Но только если поклянёшься отобрать у меня телефон в решающий момент.

— Договорились. Но если полезешь целоваться к Илье, я это сниму и буду шантажировать тебя до конца жизни.

— Скорее он сам от меня сбежит с криком.

Я покосилась на Илью. Тот уже отвернулся и негромко говорил о чём-то с охранником у выхода на террасу, кивая ровно и по-деловому. И всё равно внутри кольнуло дурацкое любопытство: что вообще прячется за этим непроницаемым лицом?

Так, стоп. Тряхнула волосами и отправила эту мысль туда, где ей и место, — в архив несбывшегося, на полку к курсам итальянского и абонементу на пилатес.

— Пошли за текилой. Хочу забыть, что завтра меня ждёт отчёт, а может, и труп Димона в моей приёмной, если он не подпишет документы.

— О, это будет весело. — Женя азартно потёр ладони. — Уже вижу некролог: «Погиб от рук разъярённой девушки в юбке-карандаше. Сестра на похороны не пришла, потому что сама и убила».

— Всё, погнали. Только держи меня подальше от Димона, мне его бить нельзя. Ольга Николаевна ругаться будет. — Я рассмеялась, впервые за вечер по-настоящему, а не из вежливости.

— Заметано. — Он подмигнул и стрельнул глазами в сторону Ильи. — Илюх, ты с нами?

Тот медленно перевёл взгляд с толпы на нас. Уголок губ дрогнул. Не улыбка, но её черновик.

— Посмотрю, как вы напьётесь. Кто-то же должен потом вызывать такси и удалять компромат. Нам скандал ни к чему.

— Вот! — Женя торжествующе ткнул в него пальцем. — А ты говоришь, робот. У него просто сарказм сухой, как рот с похмелья. Погнали, короче!

Одно я знала точно: этот вечер запомнится надолго. Может, даже слишком надолго. Из тех, что потом аукаются в самый неподходящий момент.

* * *

Ванная у Димона была не комнатой, а отдельной квартирой внутри квартиры: мраморный пол с подогревом, овальная ванна посреди комнаты, золотые смесители и зеркало во всю стену с той самой подсветкой, при которой даже пьяная рожа выглядит как обложка глянца. Я толкнула дверь и повисла на косяке, как на спасательном круге. Текила оказалась не из Халиско, а из моего личного ада, и теперь в черепе у меня кто-то жил и простукивал изнутри. Алкогольный барабашка, не иначе!

В ванне, прямо в одежде, лежала девушка. Тёмные волосы прилипли к лицу, платье задралось, туфли валялись на полу, одна каблуком вверх. В одной руке она держала лейку душа и с отрешённым спокойствием поливала себя: лицо, шею, декольте. В другой дымилась сигарета, пепел падал в воду серыми хлопьями. С телефона еле как балансирующего на бортике, звучала на повторе песня «Тает лёд», и девушка всхлипывала точно в ритм. Судя по всему, для этой квартиры такая картина входила в комплект услуг наравне с золотыми кранами. У раковины стояли ещё две девицы. Одна красила губы, жадно разглядывая себя в зеркале, вторая рылась в клатче, из которого сыпались тампоны и жвачка. На ту, что в ванне, обе не косились. Видимо, пейзаж был привычный.

— …говорю тебе, у него весь этаж. Целый этаж, Юль, — та, что с клатчем, заржала и чуть не выронила пудреницу. — У меня однушка меньше, чем его прихожая.

— Да тут все с понтами. — Вторая не отрывалась от зеркала. — Ты глянь на хозяина. Полгода катался по Европам, спустил, небось, целое состояние, а вечеринку закатил круче Кремлевской елки.

— А мне подруга рассказывала, он там дел натворил. — Первая понизила голос. — То ли с казино что-то, то ли ещё хуже. Он же без тормозов, я его ещё три года назад знала, уже тогда было понятно, что добром не кончит.

— Да брось. — Вторая обводила контур губ карандашом. — Обычный мажор. Погуляет ещё лет десять на папины, то есть сестринские, потом женится на ком-нибудь скучном и успокоится.

— Не успокоится. Такие либо в тюрьме заканчивают, либо в канаве. Так что пользуемся, пока наливает бесплатно.

Девушка в ванне всхлипнула особенно громко, затянулась, выдохнула дым в потолок и снова направила лейку себе в лицо, будто пыталась смыть что-то, что в принципе не смывается.

Я подошла к раковине, включила воду и посмотрела на сплетниц в отражении.

— Девчонки, вы бы потише про казино и канавы. Мало ли кто слышит. — кивнула на ванну. — Она вот, например, не глухая.

Обе замерли и смерили меня взглядом с ног до головы.

— А то что? — фыркнула та, что с помадой, уже без прежней уверенности.

— А то ничего. — Я пожала плечами и вытерла руки. — Просто добрый совет.

Дива в ванне посмотрела на меня мокрыми, совершенно раздавленными глазами и сказала абсолютно не в тему и абсолютно в тему одновременно:

— А знаете, что самое паршивое? Он даже не спросил, куда я делась. Три часа прошло.

Мы все замерли. Такие прорывы искренности в чужих ванных не предусмотрены никаким этикетом.

— Знаешь что, — я выдернула бумажное полотенце из держателя и протянула ей, хотя куда его девать в ванне, полной воды, было не очень понятно. — Какой бы он ни был, он не стоит того, чтобы ты лежала в чужой ванне и поливала себя, как пересушенный забитый всеми фикус. Вылезай. Докури на балконе с людьми, которые хотя бы заметят, что ты существуешь.

Она моргнула, хмыкнула и стряхнула пепел прямо в воду.

— А ты жёсткая.

— Издержки профессии. Ладно, дамы, не скучайте. Мне пора обратно, танцевать.

— Погоди, — окликнула та, что красила губы, уже без колкости. — Как тебя зовут-то?

Я задержалась у двери и в последний раз глянула на себя в зеркало. Растрёпанные светлые волосы, смазанные тени и какой-то шальной блеск в глазах, которого не появлялось уже много месяцев. Соберись, стерва. А впрочем, сегодня можно и не собираться.

— Неважно, — бросила я через плечо. — Считайте меня городской легендой.

Глава 2" Немец и прочие шумы "

Чем тише голос, тем внимательнее стоит слушать.Музыка долбила так, что вибрировал пол. Шла по коридору, держась ладонью за стену, и чувствовала, как внутри поднимается что-то дикое, злое и абсолютно пьяное. Текила и разговор в ванной сделали своё дело: я больше не думала ни о матери, ни об Ольге, ни о квартальном отчёте.

Телефон завибрировал в клатче. Раз, ещё раз, ещё. Я остановилась у стены и прищурилась на экран сквозь мигающий свет. Три пропущенных. Пока смотрела, стало пять. И голосовые, одно за другим, от контакта без внятного имени. Просто «Немец».

Этот псевдоним я придумала сама, примерно год назад. Записать второй номер как «Виктор» было рискованно, как «Штерн» — ещё рискованнее, потому что официальный «Штерн» уже висел в контактах рабочим номером, по которому ему звонила Ольга. А «Немец» — коротко, безлико, никаких ассоциаций, если кто-то вдруг полезет в мой телефон. Штирлиц бы одобрил.

Ткнула в первое голосовое и поднесла телефон к уху, но сквозь басы и вопли толпы с тем же успехом можно было слушать шум прибоя. Ни слова. Только интонация: спокойная, ровная, суховатая. Так интересуются, почему сорвался важный контракт. Палец нажал «стоп». Слов не разобрала, но смысл и так знала наизусть. «Ты не отвечаешь». «Где ты». «Позвони, когда сможешь». Вежливо, без единого восклицательного знака, и именно поэтому в сто раз тяжелее любой истерики. С Виктором всегда так: чем спокойнее голос, тем отчётливее где-то за ним тикает счётчик. Рано или поздно придётся объясняться.

Правила мы никогда не проговаривали. Просто как-то само сложилось, что я отчитываюсь. Он не требовал, боже упаси, Виктор выше того, чтобы требовать прямо. Он спрашивал, уточнял, интересовался как бы между делом. Если не отвечала вовремя, следующая встреча начиналась с лёгкого холодка в голосе, который работал лучше любого скандала. «Секс без обязательств», ага. Обязательств у нас действительно не было, а только необъявленная система правил, в которой в двенадцать ночи субботы отчитываться почему-то должна была я. Палец завис над экраном. А потом — чёрт знает почему, может, текила, может, девица в ванне, которая три часа ждала, что о ней кто-нибудь вспомнит, — я просто убрала телефон обратно в клатч. Не ответила. Не перезвонила. Не написала даже дежурное «жива, не переживай». Пошло оно всё в жопу. Одну ночь. Одну грёбаную ночь в году я имею право не отчитываться никому: ни маме, ни Ольге, ни своему «Немцу» с его вежливыми войсами, от которых контролем веет сильнее, чем от любого крика.

Я вынырнула в главный зал. Народу — не протолкнуться, пахло потом, алкоголем и разогретыми телами. Играл ремикс на «Повод» - Моргенштерна с ускоренным битом, и басы били прямо в грудь. Впихнулась в толпу, как нож в масло, и впервые за вечер перестала думать вообще. Особенно о трёх непрослушанных сообщениях, которых завтра станет втрое больше.

Сегодня — нет. Сегодня я просто танцевала.

Толпа несла меня к бару, как река несёт того, кто перестал грести. Стойка была залита неоном, бармен жонглировал бутылками с той ловкостью, которая выдаёт человека, работающего на чаевые. Вокруг топтались те, кто считал себя слишком крутым для общей каши: с бокалами, скучающими лицами и телефонами наготове на случай, если случится что-нибудь достойное сторис. И внутри что-то щёлкнуло, у меня сорвало предохранитель. Полгода правильности. Полгода идеальной ассистентки, идеальной дочери, идеальной содержанки. А почему бы, собственно, и нет?

— Эй, а ну слезь, стаканы перебьёшь! — заорал бармен, но крик утонул в общем гуле, когда я ловко залезла на стойку.

Туфли полетели в толпу под чей-то восторженный вопль, будто это был долгожданный номер программы. И тело задвигалось так, как давненько не двигалось: резко, дерзко, без единой мысли о том, как это выглядит. Волосы липли к лицу, горячий пот струйкой бежал по спине, снизу свистели и снимали, вспышки телефонов слепили короткими импульсами. Колени задрожали раньше, чем я успела это заметить, а уверенность в равновесии испарилась вместе с остатками трезвости. Руки взметнулись вверх, голова запрокинулась, и на секунду показалось, что сейчас я взлечу прямо над этой толпой чужих людей и чужих денег…

Сильные ладони перехватили меня под колени и потянули вниз. Я взвизгнула — не от страха, от неожиданности.

— Ты вообще охренела?! — донеслось от бармена, но его уже никто не слушал. Вернее...я не слушала.

Илья закинул меня на плечо так резко, что желудок чуть не попрощался с текилой, и понёс сквозь расступающуюся толпу, прокладывая путь плечом и, судя по всему, моими ногами.

— Ты что творишь? — возмутилась я и попыталась вывернуться. Вяло.

— Спасаю твою пьяную голову от сотрясения, — ответил он без тени паники. — И заодно себя от роли понятого, если ты навернёшься.

Сопротивление угасло само собой. Голова кружилась, и где-то на краю сознания мелькнула предательская мысль: держит уверенно, без той суеты, с которой обычно хватают пьяных девиц, боясь ответственности за чужое падение. И пахнет вкусно. Не так, как те, кто обливается одеколоном, чтобы заглушить запах собственного эго.

— Слушай, — крикнула я ему в плечо. — А ты всегда такой… спасатель?

— Только по особым случаям. Обычно людям хватает ума не лезть на барную стойку в таком состоянии.

Ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина. Я вдохнула почти со всхлипом. Вид с балкона был умопомрачительный: огни, лента реки, стеклянные башни, подсвеченные снизу так, будто весь город участвовал в одном большом флексе. Но смотрела я не на пейзаж.

У перил стоял Женя с парой незнакомых мужиков и Димоном, который кажется только подошел. Братец заржал в голос.

— О, а вот и наша звезда! Марин, ты какого хера на бар полезла? Тебя же столько народу сняло!

— Завидуй молча!

Спаситель поставил меня на ноги, но локоть не отпустил. Видимо, в мою способность держать равновесие он не верил. Правильно, кстати.

Димон шагнул ближе. В полумраке балкона его лицо казалось опасным: улыбка на месте, а глаза холодные и цепкие.

— А я думал, ты у нас образец целомудрия, — протянул он и отпил виски. — А ты, оказывается, умеешь заводить толпу. Может, тебе в стрип-клуб, а не в ассистентки?

— А может, тебе в жопу, Димочка? — Я улыбнулась самой милой улыбкой, на какую хватило пьяных сил. — Или там уже занято твоими амбициями?

Мужики у перил заулыбались, явно оценив подачу выше, чем сам Димон. Тот сузил глаза, но ответить не успел: Илья легонько сжал мой локоть.

— Пойдём. Присядь, тебя шатает.

Диванчик в углу балкона принял меня с готовностью, и следом мне на плечи легла куртка Ильи, ещё тёплая. Возражения так и не сложились в слова, вместо этого я закуталась в неё, как в кокон. Женя плюхнулся рядом и сунул мне бутылку холодной воды.

— Ну ты даёшь, сестрёнка. Полгода никуда не ходила, а тут сразу такое шоу. Пей. И не смотри на Димона, у него сейчас пар из ушей повалит. Не привык, чтобы кто-то затмевал его на его же вечеринке.

— Пусть подавится. — От холодной воды свело зубы.

Димон торчал у перил и делал вид, что слушает какого-то бизнесмена в мятом пиджаке, но взгляд его то и дело возвращался к нашему диванчику. Илья стоял поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на город так, будто вся эта сцена интересовала его не больше прогноза погоды.

— Слушай, — Женя наклонился ко мне и понизил голос. — А тебе не кажется, что ты Илюхе понравилась?

— С чего такие выводы? Он меня видел раза три в жизни. Мельком.

— А на четвёртый лично снял с бара. По-моему, показатель. Обычно он максимум кивнёт и дальше в телефон.

— Жень, он твой продюсер. Сестра стримера с сотрясением в больнице — это репутационные риски.

— Ага, репутационные риски он спасал. — Женя фыркнул. — Вы, кстати, два одинаковых зануды. Вам бы сойтись на почве совместных таблиц в Экселе и синхронно выгорать.

— Какое романтичное сравнение. Прямо чувствую, как внутри всё тает.

— А ты выглядишь как героиня дешёвого сериала, которая уже второй раз за минуту пялится в его сторону.

— Вот за это мама и не любит тебя больше, чем меня.

— Неправда. Мама вообще никого из нас не любит. Она любит своего Артёма и просекко.

Он засмеялся, но тему, к моему облегчению, оставил. Вытянул ноги, закинул руку на спинку дивана, и мы с минуту просто сидели и слушали, как внутри глухо бухает музыка, будто дом дышит.

— Слушай, стрельни сигарету, — вырвалось у меня. — Знаю, что бросила ещё в марте. Но сегодня, кажется, исключение из всех правил.

— О, пациент оживает. — Женя вытряхнул пачку, прикурил сначала себе, потом мне. — Только маме не говори, а то прочитает лекцию про лёгкие вперемешку с тем, как плохо я на тебя влияю.

Затяжка обожгла горло, и следом пришло странное облегчение, будто вместе с дымом наружу вышел зажим, который сидел во мне последние месяцы.

— Кстати, о маме. Она сегодня звонила три раза. Сначала про Артёма, который опять не нашёл работу и сидит у неё на шее. Потом про то, что я «не звоню, не приезжаю, не интересуюсь». А третий раз была пьяная истерика: «Вы с Женей меня не любите, вы в отца пошли».

Женя выпустил дым через нос с тем выражением обречённой усталости, которое у него появлялось только при слове «мама».

— Классика. Мне она вчера войсы наяривала. Открываю, думаю, опять денег занять. А там рыдания, что мы её бросили, как отец, что она «всю жизнь нам отдала». — Он хохотнул без тени веселья. — Всю жизнь, ага.

Мы оба знали, что за этими подколками прячется совсем не детская боль. Мама никогда не была алкашкой с вокзала: ухоженная, красивая, маникюр, абонемент в фитнес-клуб премиум-класса. Но внутри у неё была чёрная дыра, которая затягивала каждого, кто подходил слишком близко.

— А отец писал? — спросила я.

— Вчера скинул фотку из Рима. Пляж, паста, жена, сын, полный комплект. Подпись: «Дети, приезжайте, у нас тут рай». — Женя стряхнул пепел в пепельницу на перилах. — Рай земной. А мы тут четырнадцатый год разгребаем последствия.

— Ну, хотя бы деньги на день рождения прислал вовремя.

— Деньги — это не любовь, Марин. Но спасибо, что дату вспомнил. У него с этим последнее время проблемы.

— Знаешь, что меня бесит больше всего? — Я повернулась к нему. — Не то, что они развелись. И даже не то, что он свалил в Италию. А то, что крайние опять мы. Маме нужна подушка для слёз, папе — чтобы мы радовались его побегу и не напоминали, что он нас бросил. А нам что делать? Мы же не виноваты, что они не выдержали друг друга.

Женя посмотрел на меня внимательно, и впервые за вечер в его глазах не было ни смеха, ни готовности перевести всё в шутку. Только усталость, которую мы оба годами прятали за сарказмом. Мой взгляд упал на туфли, которые материализовались из воздуха или...из предусмотрительности угрюмого Романова. Пришлось обуться.

— Не виноваты, — сказал он тихо. — Но им плевать на эту деталь. Им нужны зрители. А мы самые доступные. Других у них никогда и не было.

Я кивнула. С детства мы были не просто братом и сестрой, а заложниками чужих сценариев. А хотелось всего лишь одного: пожить своей жизнью. Хотя бы изредка.

— Ладно, — Женя затушил окурок. — Не будем о грустном. У меня новость. Илья договорился с крупным стриминговым сервисом. Хотят запустить со мной отдельное шоу, рабочее название «Сокол без цензуры». Платят прилично, но нужно больше живых разговоров и острых тем. И мне нужен соведущий. Или соведущая.

Дым пошёл не в то горло.

— Ты к чему клонишь?

— К тому, что ты могла бы иногда заходить на эфиры. Народ тебя обожает, между прочим. Помнишь, как ты в прошлый раз наорала на комментаторов? Из этого полчаса клипов нарезали, до сих пор в топе.

— Я не орала. Я доходчиво объясняла, что если они считают женщин исключительно объектами, то начать стоит с пересмотра отношения к родной матери.

— Это и есть «орала». — Женя засмеялся. — Но ты там была живая, понимаешь? А сейчас который месяц ходишь как на автопилоте.

— Может, и встряхнусь когда-нибудь. Но точно не через твои стримы. Мне идиотов и в офисе хватает, не хочу коллекционировать их ещё и в интернете.

— Офис — это не жизнь, Марго. Это декорация с зарплатой.

— Зато за эту декорацию платят каждый месяц.

— Деньги платят. А счастье это приносит?

Вопрос попал точно в нерв, в обход всех защит. Я промолчала. Последние полгода прошли примерно так: работа, дом, редкие вылазки с Лерой, дежурные звонки маме и бесконечные разборки с собой перед сном. И ни одного момента, когда чувствовала себя живой. Разве что вот сейчас, на этом балконе, с чужой сигаретой и братом рядом.

— Хорош философствовать. — раздавила окурок каблуком. — У меня, кстати, клатч куда-то делся. Видимо, выронила, пока отплясывала на стойке.

— Ну ещё бы! Ты там так отжигала, что даже сумка решила сбежать от позора!

— Жень, это не смешно. Там телефон. Ключи от квартиры. Паспорт, потому что утром мне надо было в банк. И пропуск, без которого меня завтра даже в здание не пустят.

— Стоп. Паспорт? Ты притащила на вечеринку паспорт?

— Я не планировала его терять, представь себе! — вырвалось резче, чем хотелось. — Закинула утром и забыла переложить. Как обычно, всё через жопу.

— Ладно, не паникуй. — Он поднял ладони, и голос стал собранным, деловым, как всегда в настоящих проблемах. — Народ тут в основном свой, никто клатч с паспортом не украдёт. Пошли обыщем зал, пока охрана не начала выгонять особо перебравших.

Глава 3 "Чужое утро"

Чужое утро всегда кажется счастливее твоего. Это ничего не значит.

Квартира брата встретила знакомым бардаком: пустые банки из-под энергетика на журнальном столике, толстовка на спинке дивана и кучка носков в углу, которая, по-моему, жила там своей жизнью и скоро начнёт платить за аренду. Плед оказался колючим — тот самый, который Женя купил на дикой распродаже в "Пятёрочке" у подъезда три года назад, когда въехал сюда после ремонта, и с тех пор так и не удосужился заменить.

Я забилась в угол дивана, подтянула колени к груди и уставилась на криво прибитый постер великого Геральта из Ривии. То самое состояние, когда усталость уже победила алкоголь, а сон так и не пришёл, и остаётся только мутная, тягучая бессонница. Ну и ясная идея подменить игровую версию Геральта на Генри Кавилла.

— Ну что, написал ему? — голос у меня был хриплый, будто горло за ночь пересохло изнутри.

Женя сидел напротив, скрестив ноги прямо на полу в позе йога. Его телефон, единственный рабочий на нас двоих, светился холодным светом.

— Написал. Охрана прошлась по квартире, когда народ разгоняли. Клатча нет. Утром придёт клинер, Димон обещал всё перетряхнуть ещё раз.

— Отлично. — я выдохнула так, что стало ясно: ни черта не отлично. — Просто прекрасно. Паспорт валяется где-то между диваном Димона и его барной стойкой, через два часа мне в офис с отчётом, а отчёт, кстати, в заметках телефона, которого для меня больше не существует. Уже едет куда-то в Тверь.

— Так, без паники. — Женя поднял ладонь, изображая спокойного взрослого, что при его виде — волосы дыбом, красные глаза, футболка наизнанку — смотрелось очень смешно. — Разберём по пунктам. Первое: пропуск. Не проблема, на ресепшене тебя по паспорту впустят.

— Паспорта нет. Я только что это сказала.

— Минус паспорт. — Он почесал затылок. — Тогда нужен человек, который знает тебя в лицо и подтвердит охране.

— Дядя Толя. Больше трёх лет каждое утро видит меня на входе. Должен пропустить на доверии.

— Уже прогресс. Второе: одежда. — Окинул взглядом вчерашнее черное платье, заляпанное чем-то подозрительно похожим на чужую блевоту, с чужой ярко-розовой помадой на плече. — В этом на работу нельзя. Тебя уволят сначала за дресс-код, а потом за общий вид сотрудницы, которая явно бухала всю ночь.

— Гениальное наблюдение. Чтобы я без тебя делала? Надо было сюда одежду притащить на крайний случай...

— Погоди! — Женя щёлкнул пальцами. — У Леры же есть запасной ключ от твоей квартиры. Мы ещё ржали, что это на случай твоей внезапной смерти, чтобы было кому цветы полить.

Я засмеялась, хрипло, но по-настоящему.

— Точно. Господи, храни Леру и её паранойю на случай апокалипсиса!

— Вот видишь. — Он подполз ближе на коленях и подоткнул мне плед, будто это решало хоть одну проблему. — Ляг, поспи хоть час. Лера в трёх минутах от метро, а до тебя через весь город. Я напишу Лере, договорюсь насчёт ключа и шмоток. А насчёт клатча не переживай. Если Димон сказал, что найдёт, то найдёт. В кои-то веки займётся чем-то полезным.

Веки наконец потяжелели по-настоящему, но перед тем как провалиться в короткий рваный сон, я успела подумать ещё одну связную мысль.

— Жень, — пробормотала я. — А если он найдёт клатч и полезет посмотреть, что там…

— Не полезет, — донеслось откуда-то издалека. — Он, конечно, придурок, но не настолько отбитый, чтобы рыться в чужих вещах. Спи. У тебя час до будильника, если повезёт.

* * *

Метро в семь утра пахло так, как пахнет только подземка в час пик: горячая резина эскалатора, общий перегар и чьи-то духи, распылённые в качестве оружия массового поражения. Одной рукой я их придерживала, другой цеплялась за поручень и балансировала на шпильках, которые для гранитных ступеней подходили примерно как коньки для похода в лес.

Перед выходом Женя сунул мне в карман свою «Тройку» и тысячу рублей одной бумажкой, как в подростковые годы перед моим очередным выездом на сборы по гимнастике. Трогательно до слёз. Особенно если учесть, что это были все его наличные. Кожанка спасала от утреннего холода, но общий образ — Женины треники с лампасами поверх платья, вечернее декольте под расстёгнутой курткой, размазанная тушь и туфли для подиума — работал как магнит для взглядов. Оборачивались все, от бабушки с тележкой до подростка в наушниках. Один особо наблюдательный дед даже уступил мне место, глядя с той смесью жалости и осуждения, с которой смотрят на человека, возвращающегося явно не с ночной смены. Ну, или не с той ночной смены, которой можно гордиться.

Отлично. Весь вагон решил, что я либо стриптизёрша после работы, либо сбежала из дурки. Учитывая эту ночь, версия про дурку ближе к истине. Вру, барная стойка говорит громче.

До подъезда Леры от станции было три минуты пешком, но каждый шаг по неровному асфальту отдавался в стёртых ступнях новой волной боли. Туфли, идеальные для барной стойки, категорически не были рассчитаны на марш-бросок через полгорода. Дверь открылась после третьего звонка, и на пороге материализовалось классическое семейное утро в самом разгаре. В глубине квартиры орал мультик, пахло подгоревшими тостами и кофе, а Лера, застыла в дверях с расческой в одной руке и телефоном в другой.

— Так, — она оглядела меня сверху донизу, от растрёпанных волос до туфель. — Я даже спрашивать не буду. Заходи. У меня сорок минут до такси в аэропорт, а Ульяна ещё не нашла второй кроссовок.

— МАМ, Я НЕ МОГУ НАЙТИ ВТОРОЙ КРОССОВОК! — донёсся детский вопль, будто по заказу.

— Под кроватью, я тебе три раза говорила! — крикнула Лера, даже не обернувшись, с той интонацией, которая появляется у родителей примерно к пятому году воспитания.

В прихожей толкались сразу три жизни. Посреди коридора валялся детский рюкзак с единорогом, рядом стоял мужской портфель, из которого торчал уголок папки с инженерными чертежами, а возле тумбочки устроился компактный элегантный чемоданчик с лого авиакомпании.

Из ванной вышел Захар с электробритвой в одной руке и галстуком в другой. Похоже, он пытался бриться и завязывать галстук одновременно, и выглядело это как цирковой номер на грани провала.

— О, привет, — сказал он без особого удивления, будто подруга жены в мужских трениках в семь утра была у них в порядке вещей. — Кофе будешь? Хотя тебе, судя по виду, скорее капельницу.

— Спасибо, Захар. Деликатен, как всегда.

— Захар, галстук. Дай сюда. — Лера на ходу перевязала мужу узел за три секунды и развернулась ко мне. — У тебя реально два часа до работы?

— Час сорок, — глаза опустились на левое запястье с часами. — Точность — это моя единственная добродетель сегодня. Хоть часы не потеряла.

— Окей. Ульяна, нашла?!

— НАШЛА, НО ОН ГРЯЗНЫЙ!

— ВСЕ КРОССОВКИ ГРЯЗНЫЕ, НАДЕВАЙ КАКИЕ ЕСТЬ!

Лера затащила меня в спальню, где на кровати уже громоздилась гора вещей, результат стремительной ревизии гардероба, и принялась перебирать вешалки, прикладывая их к какой-то воображаемой фигуре, которая с моей явно не совпадала.

— Смотри, у меня всё немного не по размеру, но выбирать не приходится. — Она приложила ко мне блузку, которая на ней смотрелась бы строго и элегантно, а на мне грозила разойтись на первой же пуговице. — Я жердь, а ты вся такая… в теле, ну...в хорошем смысле. Придётся импровизировать.

— Спасибо, что напомнила о моих формах в семь утра. Прямо как Захар про капельницу.

— Я к тому, что нужно что-то посвободнее. — Лера невозмутимо вытащила тёмно-зелёное платье-рубашку с поясом. — Вот. Тут хоть талию можно отрегулировать.

Треники я стянула прямо там же, под аккомпанемент воплей из коридора о том, что второй кроссовок всё-таки не тот. Платье, как и ожидалось, село так, что пояс пришлось затянуть на последнюю дырочку, а бюст всё равно норовил вырваться на свободу при каждом резком движении.

— Ну, как есть. — Лера склонила голову набок. — На переговоры я бы тебя в этом не отправила, но для неприметного появления сойдёт. Всё равно сегодня все будут обсуждать не дресс-код, а твоё лицо.

Большое зеркало пряталось за горой вещей на стуле, так что пришлось довольствоваться круглым зеркальцем из Лериной косметички: сантиметров десять в диаметре, с трещинкой в углу. Я уселась на край кровати с зеркальцем в одной руке и тушью в другой и попыталась одновременно замазать синяки под глазами и не думать о том, что времени нет вообще ни на что.

— МАМ, А ЗАВТРАК?!

— В ХОЛОДИЛЬНИКЕ СЫРНИКИ, ПЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД В МИКРОВОЛНОВКЕ!

— Слушай, — сказала я между двумя мазками тонального крема почти вслепую. — Как вы вообще так живёте каждое утро? У меня от одного часа у вас голова кружится сильнее, чем от вчерашней текилы.

Моя подруга как раз застегивала последние пуговицы пиджака перед зеркалом в коридоре. Обернулась с усталой, но абсолютно искренней улыбкой человека, который действительно счастлив внутри этого организованного хаоса.

— Привыкаешь. Первые пару лет казалось, что кто-нибудь из нас двоих не выдержит и сбежит. Захар все думал, что я улечу и не вернусь, что довольно забавно...А потом втягиваешься, и без этого уже скучно. Тишина в доме теперь пугает больше, чем бардак.

Я посмотрела в треснутое зеркальце. Не идеально, но коллег с утра не спугну. А сквозь детский гвалт и утреннюю суету чужой, но такой уютной семьи вдруг проскочила короткая, почти болезненная мысль о моей собственной квартире, где по утрам никогда не бывает шума. Только тишина и мои шаги по паркету.

* * *

Первый уровень квеста — турникеты — прошёлся неожиданно легко.

— Дядь Толь, — голос у меня вышел жалобный почти без притворства. — Выручай. Пропуска нет, потеряла вчера вместе с сумкой.

Охранник с двадцатилетним стажем и памятью на лица лучше иной службы безопасности, оторвался от мониторов. Наш Дядя Толя бывший силовик и этим все сказано. Окинул взглядом весь мой образ: платье не по размеру, волосы, синяки под глазами, замазанные частично. И, судя по всему, сделал абсолютно верные выводы о характере вчерашнего вечера.

— Проходи уж, — махнул он рукой с той смесью снисходительности и осуждения, с какой смотрят на непутёвую, но любимую внучку. — Только распишись, что без пропуска. У меня журнал.

Расписалась я размашисто и торопливо, и тут обнаружился второй уровень, куда коварнее. Лифт требовал карту доступа. А карта, разумеется, лежала в потерянном клатче под чехлом телефона, где её теперь найдут разве что археологи будущего. У лифтов толпилось человек десять: все с кофе навынос, все в телефонах, все явно не расположенные вникать в чужие проблемы в понедельник утром. А у самых дверей стояла Карина Одинцова в идеально отглаженном костюме, с пучком, стянутым так туго, будто только он и удерживал её лицо от окончательного сползания в вечное недовольство.

Карина как раз прикладывала карту к сканеру, когда увидела меня. И по её лицу медленно расползлась улыбка, которую испытывают при виде чужого унижения. Искренняя. Почти счастливая.

— О, Марин, — протянула она. — А ты сегодня прямо огонь. Новый образ? Смело. Хотя платье вот тут немного… тесновато, я бы сказала.

— Карин, у меня нет карты. Приложи за меня, будь человеком хоть раз в жизни.

— Ой, а мне же по регламенту не положено пропускать посторонних, — с фальшивым сожалением сказала она, явно наслаждаясь каждой секундой спектакля перед случайными зрителями. — Служба безопасности не одобрит. Мало ли кто ты вообще такая. Документов же нет, как я понимаю?

— Карина. — Остатков терпения после бессонной ночи было катастрофически мало. — Меня дядя Толя лично пропустил. Весь этаж знает меня в лицо три года. Просто приложи карту.

— Ну не знаю, не знаю. — Она поправила и без того идеальный пучок. — А мне что за это будет?

Двери начали закрываться, кто-то придержал их локтем и выразительно посмотрел на нас обеих.

— Что тебе надо? Быстро.

— Презентацию по «Циант», которую ты вела на планёрке. Мне для отчёта, а доступа к файлу у меня почему-то нет. — Выпалила она это уже без всякого равнодушия. Явно давно держала в кармане на подходящий случай.

— Решила поменять дизайн и за свою выдать? Ай ладно...скину сегодня. Дай доехать.

Карта пискнула, кнопка четырнадцатого этажа загорелась, и лифт пополз вверх под недовольное сопение пассажиров, опаздывающих из-за нашей театральной паузы.

Четырнадцатый. Двери разъехались, впуская офисный шум и запах свежего кофе.

— Спасибо, — процедила я, выходя, без единой капли благодарности.

— Ловлю на слове! — донеслось вслед победно. — Хорошего дня, Соколова!

Двери закрылись, увозя Карину к её честно выторгованной чужой презентации. Я же осталась в гулком коридоре с абсолютно ясным пониманием: день только начался, а сюрпризов в нём будет ещё вагон и маленькая тележка.

Глава 4 "Через жопу, с особой нежностью"

Следы остаются даже от того, о чём не договорили.

Мой кабинет со стороны выглядел образцом дисциплины, а на деле был замаскированным хаосом, аккуратно упакованным в красивые контейнеры. Стол начищен до блеска, зато на подставке красовалась коллекция дорогих ручек, ни одна из которых нормально не писала. На подоконнике три суккулента, в переписке с Лерой — «мои единственные стабильные отношения». Один из них подозрительно завял, несмотря на всю заявленную неприхотливость. Даже суккулент решил, что наши отношения не столь стабильны...показательный намек от вселенной.

На полке между папками втиснулась книжка по популярной психологии, вся в заломах и маркере. Благодаря ей я могла за пять минут разложить по полочкам чужие комплексы и категорически не собиралась разбираться в своих. А на стене висела единственная слабость: картина с баром где-то на побережье, в простой рамке. Купила год назад в приступе меланхолии и так и не сняла, хотя в корпоративном интерьере она смотрелась как гавайская рубашка на совете директоров.

Компьютер загружался с той медлительностью, которая в обычный день раздражает, а сегодня ощущалась личным издевательством техники.

— Ну давай, давай, грузись уже! — бормотала я, барабаня пальцами по столу. — Глупая железка!

Облако, привязанное к потерянному телефону, открылось с третьей попытки: пароль вспоминался туго, спасибо бессоннице и текиле. Зато отчёт нашёлся там, где и должен был найтись, в папке с говорящим названием «СРОЧНОЕ, БЛИН».

— Слава богу, хоть что-то в этой жизни работает... — выдохнула я, отправляя файл на печать. Принтер зажужжал, методично, страница за страницей, отсчитывая секунды до планёрки.

Следом я распечатала расписание Ольги из календаря, схватила ещё тёплые листы и рванула к её кабинету почти бегом, насколько позволяли туфли. Дверь открыла без стука, трёхлетняя привычка. Ольга Николаевна сидела за ноутбуком, рядом стояла её любимая фарфоровая чашка с золотым ободком, единственная, из которой она пила кофе. Её взгляд скользнул по мне — растрёпанная прическа, перекошенное чужое платье — и вернулся обратно к ноутбуку. Коротко и исчерпывающе.

— Ну, доброе утро, — Протянула она, не отрываясь от экрана, с той идеальной пропорцией иронии и деловитости, которую я годами пыталась у неё украсть. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. А потом переехал ещё раз, для верности.

— Доброе утро, Ольга Николаевна. Отчёт по кварталу и ваше расписание на сегодня. — Листы легли на стол ровной стопкой. Руки, правда, подрагивали.

— Платье чьё? — Бровь поехала вверх, взгляд задержался на слишком тесном декольте. — Точно не твоё. У тебя вкус получше.

— Вчера потеряла сумку со всеми документами на вечеринке. Долгая история.

— Кстати, о вечеринке. — Ольга наконец откинулась на спинку кресла с видом человека, который собирается насладиться представлением. — Мне примерно полчаса назад брат звонил. Дмитрий. Впервые за полгода сам, без напоминаний, по документам. Радостный такой. А между делом говорит, что нашёл у себя сумку… Обещал занести лично в обед.

Блять ты эдакая, Димон! Неужели нельзя было иначе это передать?Пауза. Ольга ждала с хищным терпением опытного переговорщика, который знает, что оппонент сам себя загонит в угол.

— Это не то, что вы подумали, — вырвалось у меня раньше, чем мозг успел придумать что-нибудь внятное. — Вечеринка была у Димы. Меня брат позвал...они дружат давно...до моего начала работы тут....и сумку я потеряла в процессе.

— А я ничего и не подумала, — Ольга улыбнулась одними уголками губ. — Пока ты сама не начала так рьяно оправдываться, я про постель даже не заикалась. Занятно, что твои мысли сразу туда полетели.

Оправдываться дальше означало копать яму глубже, так что я просто стиснула зубы. Ноль-один в пользу начальства.

— Ладно, проехали. — Она махнула рукой. — Но вид у тебя специфический. Ты у меня лицо приёмной, а не участница фестиваля выживания. После обеда приведи себя в порядок, в три встреча с «Стронгбилд».

— Разумеется.

— И последнее. — Ольга уже снова смотрела в экран, но пальцы что-то набирали с плохо скрываемым удовольствием. — Дима мне ещё видео скинул. Короткое такое, вертикальное. Ты там на барной стойке, если не ошибаюсь, весьма самозабвенно танцуешь.

Офисный ковролин оставался абсолютно неподвижным, но меня всё равно качнуло.

— Оль… Ольга Николаевна, это было…

— Я ничего не спрашиваю. — Она подняла ладонь, и улыбка исчезла, уступив место тому выражению, при виде которого бросало в озноб. — Но запомни. Ты работаешь в компании, где твоё лицо — часть моего имиджа. Люди, которые видят тебя на входе, формируют мнение обо мне. И это мнение не должно ассоциироваться с полуголой девицей на барной стойке, которую полторы тысячи человек уже посмотрели в сторис.

— Это была частная вечеринка, не рабочее мероприятие…

— Мне плевать, частная или государственная. Ты встречаешься с партнёрами, чиновниками и журналистами от моего имени. Если завтра кто-то из «Стронгбилд» откроет телефон и увидит это видео — а поверь, найдётся добрый человек, который его туда занесёт, — отвечать буду я. Понимаешь?

— Понимаю.

— Не уверена. За три года это не первый раз, когда твоя личная жизнь просачивается туда, где ей не место. Я закрываю на многое глаза, потому что работаешь ты хорошо. Но моё терпение не резиновое.

— Больше не повторится.

— Надеюсь.

Я вышла, закрыла за собой дверь и только в коридоре позволила себе разжать кулаки. Ногти оставили на ладонях аккуратные полумесяцы.

Отлично, Дима. Мало тебе было пялиться на меня всю ночь, ты ещё и сестре наябедничал.

* * *

На планёрке я сидела на своём обычном месте, справа от Ольги, с блокнотом наготове. Ручка выводила аккуратные пометки сама по себе.

— …по итогам квартала мы видим рост на семь процентов относительно прошлого периода, — вещал финансовый директор, тыкая указкой в график. — Что, учитывая конъюнктуру рынка…

Голос растворился в фоне, как шум кондиционера. Семь процентов. Интересно, какой процент набежал за год у моей личной жизни? Отрицательный, наверное. Со знаком минус и пенями за просрочку.

Взгляд скользнул по лицам вокруг стола. Все сосредоточенные, все при деле, все искренне уверены, что этот квартальный отчёт что-то определяет в их жизни, а не просто заполняет пространство между рождением и смертью, чтобы не так страшно было смотреть в пустоту. Боже, Соколова, это похмелье или экзистенциальный кризис? Неважно. Одно другому не мешает.

Кто вообще решил, какая личная жизнь правильная? Замуж до тридцати — правильно. Роман с женатым — аморально. А то, что этот женатый вечером идёт домой к жене, которую давно разлюбил, и это норма, потому что штамп в паспорте и общее имущество, — это, значит, прилично? Кто составлял этот перечень морали и почему меня не спросили?

— Марина, ты согласна?

— Полностью согласна, — выдала я с профессиональной гладкостью человека, который годами сидит на совещаниях, давно не требующих внимания. Ольга одобрительно кивнула. Сам вопрос так и остался за кадром.

Ручка снова забегала по бумаге, выводя закорючки вместо заметок, а мысли уехали в куда более болезненную область. Ипотека. Вот что держит на месте крепче любых моральных принципов. В двадцать три я оформила её, такая гордая, самостоятельная, смотрите, не завишу от родителей. А Женька спокойно взял квартиру от отца. Никаких терзаний, просто разумный взрослый подход. И кто теперь каждый месяц платит банку за верность принципам? Правильно. Дурочка с принципами. Гордость — это очень красиво в теории. На практике она требует ежемесячных взносов.

— По следующему пункту: переговоры с..., — подключился кто-то из продаж. Слово зацепилось крючком: презентация для Карины, встреча в три и то, что до трёх мне как-то надо стать похожей на человека.

Работаешь, чтобы платить за квартиру, в которой почти не бываешь, потому что работаешь. Терпишь начальницу, чтобы удержаться на месте, которое оплачивает квартиру, в которой не бываешь. Круг замкнулся, аплодисменты, занавес.

Некстати всплыли Женины стримы. А если серьёзно? Людям нравится, когда с ними говорят честно, без корпоративной шелухи. Мы с Женей близнецы не только по паспорту: он заводит людей обаянием, я — острым языком. Может, в его нелепых эфирах правды больше, чем во всех квартальных отчётах, вместе взятых. Там хотя бы честно признают, что всё это шоу.

— Марина, ты успеваешь вести протокол?

— Успеваю, Ольга Николаевна. — Ручка побежала уже осознанно.

Ладно, философ хренов. Сначала переживи этот день. Революции лучше устраивать на трезвую голову и после хотя бы одной нормальной ночи сна, а не в состоянии похмельного просветления.

* * *

Ольга упорхнула ровно в двенадцать, бросив на ходу что-то про маникюр и:

— Если «Стронгбилд» позвонит раньше трёх, тяни время.

В приёмной наконец наступила та тишина, о которой я мечтала последние восемнадцать часов. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Не сон, конечно. Скорее короткая передышка, чтобы не рухнуть прямо на рабочем месте. Ровно тогда, когда я начала проваливаться в приятную вязкую пустоту, дверь распахнулась без стука.

— Ну здравствуй, красавица.

Веки разлепились с трудом. В дверях, заслоняя почти весь проём, стоял Дима. Костюм сидел на нём так, как сидит одежда только на тех, кто родился в деньгах или давно перестал их считать: пиджак цвета мокрого графита, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше приличного, рукава закатаны будто небрежно, хотя небрежного в его гардеробе не бывало никогда. Рыжеватые волосы уложены так, чтобы казаться растрёпанными нарочно. Солнцезащитные очки, абсолютно бессмысленные в помещении, съехали на кончик носа, и поверх оправы блеснули глаза того цвета, который я про себя давно назвала мутноватой морской волной. Челюсть методично жевала жвачку. Эта смесь наглости и ленивого шика безотказно действовала на половину женского населения города. На вторую половину — с точностью до наоборот. Угадайте, в какой половине была я.

Очки съехали ещё на пару миллиметров, и взгляд неторопливо прошёлся по мне: волосы, которые я так и не привела в порядок, чужое платье, синяки под глазами, которые тональник сдался маскировать ещё к полудню.

— Ого, — присвистнул он. — А тебя знатно приложило. Даже трогательно. Обычно ты как с обложки корпоративного глянца, а сегодня — будто тебя переехал грузовик, а потом сдал назад для верности.

Они что, с сестрой по утрам проводят совещание: "Издевательство дня для Соколовой"?

Внутри вскипело, но не от слов: к его подколкам у меня давно иммунитет. А от той беззаботности, с которой он это говорил. Будто понятия не имел, что лично организовал мне лекцию о корпоративном имидже. Всё он прекрасно знал. И наверняка предвкушал, отправляя сестре ролик с той же лёгкостью, с какой кидал мемы в общий чат.

— Какое тонкое наблюдение, — сказала я ровно, почти скучающе. Далось это с усилием. — Где сумка?

— Сразу к делу? — Он картинно похлопал одной рукой по карманам пиджака. — Без прелюдий, без светской беседы. Обидно даже. Я всю ночь по коврам ползал, а ты — «где сумка». Ни спасибо, ни комплимента моей самоотверженности.

— Дима, там паспорт, ключи и телефон с рабочей почтой. Не время для спектаклей. Отдай.

Он отступил на полшага, и только теперь из-за спины показался мой клатч. Он покачивался на двух пальцах второй руки, как трофей.

— Вот он, живой и невредимый. Правда, бесплатно не отдам. Издержки экстренной поисковой операции.

— В смысле не бесплатно? — Я встала с кресла, а Дима перекинул клатч на другое плечо тем движением, каким дразнят щенка поводком.

— В том смысле, что искал я его не за спасибо, — Он снисходительно улыбнулся. — Хозяин вечеринки обязан заботиться о гостях даже после вечеринки. Моя личная философия гостеприимства.

— Твоя философия почему-то всегда включает пункт про выгоду лично для тебя.

— А как иначе? Альтруизм для слабаков, Мариша. Ты сама меня этому учила собственным примером.

— И в чём конкретно заключается твоя забота? — процедила я. Спросить хотелось совсем о другом: зачем ему понадобилось сливать видео, но это дало бы ему повод для нового раунда, а сил на раунд у меня не было.

— В обеде, — объявил он так торжественно, будто раскрывал тайну мироздания. — Забронировал столик на половину второго. Приличное место, не шаверма у метро. Ты идёшь со мной, мы едим как цивилизованные люди, и на десерте я торжественно возвращаю твое имущество.

— У меня рабочий день. В три встреча с клиентами.

— А у меня нет причин отдавать сумку просто так, — Клатч снова перелетел с плеча на плечо. — Один обед, Мариша. Полтора часа. Я же не в заложники тебя беру.

— Это шантаж, если ты не в курсе термина.

— Это переговоры. — Димон снял очки и убрал их в нагрудный карман. — Я вместо сна искал твоё добро. Под диванами, за баром, в холодильнике почему-то тоже, не спрашивай. Небольшая компенсация морального ущерба не кажется мне чрезмерной.

Моральный ущерб у него. А то, что его сестра утром устроила мне разнос из-за его же ролика, это, видимо, не считается.

— Ты его специально спрятал. Процентов на восемьдесят уверена.

— Обижаешь. — Он приложил ладонь к груди, а в глазах откровенно плясали черти. — Хотя идея отличная. Жаль, сам не додумался вовремя.

— Дима. Серьёзно. Отдай сумку. Пожалуйста.

— Один. Обед. — По слову на каждый перекид клатча, как маятник его упрямства. — Или попробуй отобрать силой. Но учти, я крупнее и наглее, шансы у тебя так себе.

Я посмотрела на часы над дверью. Время утекало, а вместе с ним и шансы на компромисс, в котором не пришлось бы соглашаться на этот абсурд. И где-то на дне усталости крутилась одна злая мысль: улыбайся, Марина. Он не знает, что ты знаешь про видео. И знать ему это не обязательно. Пусть думает, что спас бедную девицу. Самаритянин хренов.

— Ладно, — выдохнула я. — Один обед. Но только потому, что деваться некуда, а не потому, что мне приятна твоя компания. Внеси это в протокол отдельной строкой.

— Вношу. — расплылся в довольной, почти хищной улыбке. — Машина внизу через десять минут. И, кстати, платье тебе идёт, даже если оно явно не твоё. Есть в этой помятости какой-то диковатый шарм.

Глава 5 "Паста и прочие признания"

У всякой случайной встречи есть автор. Просто его редко представляют.

Ресторан с порога выдавал себя как заведение категории «для впечатления, а не для еды»: приглушённый свет, кирпичная кладка, латунные светильники и тихая итальянская музыка ровно той громкости, при которой удобно вести доверительные беседы. Идеальная декорация, чтобы расслабить жертву переговоров. Только жертва слишком хорошо знала все эти уловки, потому что сама составляла их для Ольги. Столик у окна, свеча в матовом стакане, салфетки, сложенные замысловатым оригами. Весь антураж дешёвого ромкома в исполнении дорогого заведения. Официант, совсем мальчишка с вымученной приветливостью испытательного срока, замер рядом с блокнотом.

— Я закажу привычное, — Дима отложил меню, даже не открыв. — А тебе что? Только не говори «просто воду». Меня такой ответ не устраивает.

— Дима, я правда не голодна. Желудок после этой ночи скорее протестует против еды, чем требует её.

— Ерунда. После бессонной ночи организму нужна нормальная еда. Тут есть буррата с трюфельным мёдом. И тартар из тунца, лёгкий, не перегрузит с утра.

— Сейчас вообще-то день.

— Твоё тело не знает, что сейчас день. Оно думает, что режима у тебя нет вообще. И ещё ризотто с шафраном, его тут делают как в Милане, я лично проверял.

— Так, стоп. — Я впервые за этот бесконечный день засмеялась. — С каких пор ты у нас гастрономический эксперт? Раньше твоя экспертиза ограничивалась виски и способами развести девушку на второе свидание.

— Обижаешь. Полгода Европы кого угодно сделают экспертом. Если, конечно, не тратить всё время на казино и клубы, как некоторые обо мне думают.

— А ты, значит, не тратил?

— Тратил, чего уж. — Он пожал плечами с лёгкостью человека, который не видит в этом ничего постыдного. — Но между делом ходил по ресторанам. В Италии ел пасту, от которой чуть не разрыдался прямо за столиком. Серьёзно. Какая-то траттория на окраине Рима, ни одного туриста, только местные старики режутся в карты за соседним столом. И я понял: вот оно, счастье в чистом виде. Карбонара, вино, солнце. И ни одна сволочь не требует срочно подписать акт сверки. А у нас все бегом, все понты, все делают вид, что заняты важным. Там просто живут. Я всерьёз думал остаться насовсем. Только сестра быстро напомнила, что деньги не бесконечные, а бумажки на подписание ещё как.

— И как оно, вернуться к суровой реальности российского капитализма?

— Так, что через два часа у меня встреча с подрядчиками, а я сижу тут и уговариваю тебя съесть буррату. — Смех у него вышел натянутым. — Молодой человек, буррату, тартар и ризотто на двоих. И мне виски, односолодовый.

Официант испарился с той скоростью, с какой исчезает персонал, почуявший неловкость за столиком раньше самих гостей.

— Знаешь, — сказала я, разглядывая латунные светильники. — Судя по монологу про пасту, у тебя внутри прячется вполне живой человек, а не только клоун, которого все привыкли видеть.

— А может, я поэтому и стараюсь. — На секунду Беркутов посерьёзнел, и его взгляд метнулся к входной двери и задержался там дольше, чем нужно. — Тебе бы тоже вылезти из офисного панциря. Когда ты в последний раз ела не на бегу, между звонками?

Я не ответила. Не потому что нечего было сказать, а потому что он опять посмотрел на дверь. Третий раз за пять минут.

Плечи у него держались неестественно прямо для человека, развалившегося на стуле. Правая рука поправляла и без того идеально сложенную салфетку, левая крутила вилку, хотя еду ещё даже не принесли. Профессиональная деформация включилась сама: у собеседника тик, собеседник что-то скрывает, собеседника надо дожать.

— Дима, у тебя всё в порядке?

Он моргнул, тряхнул головой и расплылся в привычной широкой улыбке. Только глаза остались настороженными.

— Всё отлично. С чего вдруг вопрос?

— Не знаю. Ты мне скажи.

Не сказал. Просто в четвёртый раз покосился на дверь, и у меня внутри неприятно ёкнуло.

— Кстати, слышала про новый стадион в Екатеринбурге? — выпалил он слишком поспешно и слишком не в тему. — Говорят, инвесторы уже…

— Дима.

— Что?

— Не увиливай. Что происходит?

Он уже открыл рот для очередного манёвра, но тут материализовался официант с подносом. Буррата, тартар, ризотто, густой запах шафрана. Принесли подозрительно быстро — странное совпадение. Дима ухватился за эту паузу, как за спасательный круг. Вилка заработала почти мгновенно: торопливо, механически. Еда явно служила ему не удовольствием, а поводом молчать, не поднимая головы. На тартар он смотрел с сосредоточенностью, которая подошла бы для сапёрных работ. Моя тарелка осталась нетронутой: аппетит пропал ещё на итальянских стариках. Минута прошла под позвякивание приборов о фарфор.

Так-так, Беркутов, и что же ты такое скрываешь?

— Дима.

Вилка замерла на полпути ко рту.

— Что?

— Хватит прятаться в тарелке. Что случилось?

Посмотрев мне прямо в глаза, Дима медленно положил вилку на стол.

— Слушай, а ты не замечала в последнее время ничего странного в поведении Ольги? Ты же с ней целыми днями. Больше, чем я.

Я ждала чего угодно: казино, долгов, тёмных делишек… или, не знаю, беременной девушки в Европе. Но не интереса к здоровью сестры.

— Странного в каком смысле?

— Ну, приступы такие. — Он нахмурился, подбирая слова. — То ей внезапно жарко, снимает пиджак посреди совещания, обмахивается бумагами. То разозлится на ровном месте, орёт, а через десять минут извиняется, чуть не плачет. Спит плохо.

Симптомы сложились в голове в один неожиданный вывод, и я невольно развеселилась.

— Погоди. Ты серьёзно думаешь, что твоя сестра беременна?

Дима поперхнулся водой так, что пришлось стучать себя кулаком в грудь.

— Беременна? — прохрипел он с искренним ужасом. — Господи, нет. У неё климакс третий год. Ранний. Если тебе интересны подробности.

— А ты откуда знаешь такие подробности? Женщины такое с братьями не обсуждают. У нас с Женей, во всяком случае, этих разговоров не было и, надеюсь, не будет никогда.

— Трудно не заметить, когда в тебя летит ваза. — Он невесело усмехнулся и откинулся на спинку стула, уже не наигранно расслабленный, а по-настоящему уставший. — Буквально. Антикварная, тяжёлая. Я неделю ходил с шишкой и всем врал, что приложился о штангу на тренировке. А через полчаса она рыдала у меня на плече, что она ужасная сестра, что всю жизнь меня гнобила и сама не понимает, что с ней происходит. Потом врач подобрал таблетки, стало легче. Но иногда накатывает.

— Тогда о чём ты? — Бровь у меня выгнулась сама. — Ольга импульсивная, но не настолько. В последнее время она даже сдержаннее обычного. По врачам ходит, на тренировки тоже.

— Не знаю, Мариша. В том-то и дело. Но с ней что-то происходит.

— Тендер, наверное.

— Нет. Другое.

— «Другое» — это не аргумент, а слово. Конкретнее можно?

Явно решая, стоит ли продолжать, Дима понизил голос, хотя за соседними столиками сидели люди, которым наши семейные тайны были глубоко безразличны.

— Позавчера она мне звонила. В одиннадцать вечера. Ольга никогда так поздно не звонит, только если пожар в офисе или кто-то умер. Спросила, где я, чем занимаюсь и с кем. Обычно ей на это плевать с высокой колокольни. А тут допрос с пристрастием, будто я снова школьник.

— Может, соскучилась? Полгода брата не видела.

— Может. Только голос был странный. Тихий, будто она старалась, чтобы никто рядом не услышал. А в конце сказала, почти дословно: «Если со мной вдруг что-то случится, ты же позаботишься о делах, да?» И бросила трубку раньше, чем я успел переспросить.

Внутри кольнуло что-то острое и беспокойное.

— Прямо так и сказала? «Если со мной что-то случится»?

— Слово в слово. — Он кивнул, и взгляд стал совсем мрачным. — Сначала подумал, что спьяну ляпнула. Но она не пила, я у домашних спросил.

— А её саму ты спросил? Что это было, почему она так сказала?

— Спросил. Знаешь, что ответила? «Не начинай, Дима, у меня и без твоей паники дел по горло». И всё. Она у нас мастер захлопывать двери перед носом.

— Это точно. — Я перебирала в голове последние недели в поисках хоть одной зацепки. Ничего. Ольга держалась как обычно, разве что чуть закрытее, но на что-то серьёзное это не тянуло.

— Так что тендер тут ни при чём. — Дима развёл руками. — Тендеры доводят её до бешенства, но никогда не заставляли говорить «если со мной что-то случится». Это уже не рабочая тревога. Только ей не говори, что я тебе рассказал, ладно? Она меня убьёт, если узнает, что я развёл сопли перед её же ассистенткой.

— Не скажу. — Я помолчала. — Раз уж у нас тут "Обед откровений"… Просвети, зачем ты скинул ей видео?

— Какое видео?

— Не притворяйся. Со мной на барной стойке. Ольга утром мне его показала и сказала, что это от тебя. Я получила такой разнос за имидж компании, что до сих пор уши горят.

Взгляд у него стал совсем другим: сосредоточенным, почти жёстким, будто он переключился из режима балагура в режим человека, привыкшего решать серьёзные вопросы. Даже и не знала, что у него такой режим есть.

— Я ничего ей не отправлял.

— Дима.

— Мариша, я вчера накидался, не спорю. Но я не рассылаю видео с вечеринок. Зачем? Чтобы тебя отчитали и ты относилась ко мне ещё хуже? Мне-то это зачем? Или ты меня совсем идиотом считаешь? К тому же телефон я вчера искал не хуже, чем ты свой клатч. Посеял ещё до полуночи, а нашёл около пяти утра — в кармане куртки, в гардеробе. Вообще не помню, чтобы туда заходил, и куртку эту не люблю. Видимо, у пьяного Димы своя версия событий.

— Подожди. С какого момента телефон пропал?

— Часов с десяти. — Он прищурился, вспоминая. — Помню, что раздавал указания насчёт кальяна, а телефона уже не было. Так что, когда ты начала свою программу на стойке, я физически ничего не мог снять. Слушай! Помнишь, ты, я, Женька и Алиса сидели, текилу гоняли? Я ещё хотел всех сфоткать, лаймы эти дурацкие, соль на руке. И не нашёл телефон. Мы фоткались на твой. Помнишь?

Это всплыло мутно, кусками: соль, обжигающая горло текила, Женя морщится и говорит, что это пойло, Алиса смеётся у него под боком. И я достаю телефон, потому что у Димы своего не оказалось.

— Хм… — Я полезла было в сумочку и вспомнила, что телефон лежит у него в заложниках. Дохлый. — Фотки на моём. А мой у тебя.— Не страшно. — Он уже листал свой. — Женька их тут же в сторис выложил, он без этого не может. Вот. — Повернул экран. Четыре смазанных лица, поднятые стопки, лаймы. Под аватаркой брата серая цифра. — Опубликовано в 23:20. Снято на твой, помнишь?— Конечно помню...я всю ночь помню. Не настолько и пьяна была. — вру я.

— Вот, — тихо сказал Дима. — Это не я сейчас придумал, чтобы отмазаться. Это у тебя в галерее лежит, с меткой времени. Давай по порядку, раз уж сели играть в детективов.

— Давай.

— Телефон пропадает около десяти. В одиннадцать с копейками мы фоткаемся на твой — значит, моего у меня точно нет. Если нужен свидетель, спроси Романова. Он вчера был трезвый как стёклышко и помнит всю ночь по минутам, не то что я. Мы с ним как раз об потерянном телефоне и говорили. Уточни у него, если моим словам не веришь.

— Я не сказала, что не верю.

— Ты скрестила руки. Ты всегда так делаешь, когда не веришь. — Он едва заметно усмехнулся и тут же снова посерьёзнел. Опустив глаза на руки, я опешила. И правда ведь скрестила. — Дальше. Где-то после текилы мы с Женькой тебя потеряли. Вот это я помню отчётливо, потому что от страха протрезвел минут на пять. Ты просто испарилась. Женя пошёл искать, всё обошёл, звонил тебе — ты не брала. А я остался, потому что… был занят разговором с Камиллой. Сколько тебя не было? Ты сама-то помнишь?

— Помню. — Я нахмурилась, восстанавливая события. — Полтора часа. Может, больше.

— Значит, видео сняли ближе к часу ночи, — продолжил Дима. — А мой телефон к тому времени уже часа три где-то гуляет сам по себе. Я его в руках не держал ни когда ты пропала, ни когда нашлась, ни когда вы уехали. Жене я ответил только к шести утра, около того. Вы во сколько уехали?

— В три. Ровно. Женя смотрел на часы, потому что обещал отвезти Настю до двух. Дома были к четырём.

— В три. — Он откинулся на спинку стула. — А я ещё оставался. И только через пару часов выгребаю свой телефон из куртки в гардеробе.

Мы помолчали. Официант прошёл мимо, подлил мне воды, и я машинально сказала «спасибо», не отрывая взгляда от Диминого лица.

— Слабая у тебя защита, Беркутов. — поймала его взгляд и скрестила руки демонстративнее сильнее. — Ольга сказала, что видео пришло утром. А утром телефон у тебя уже был. Кто-то снял, скинул тебе, ты нашёл телефон и переслал сестре. Пропажа телефона ночью тут вообще ни при чём. Не сбивай меня с толку.

— А она тебе показала наш диалог?

— Что?

— Ну… она показала переписку или просто сказала «Дима прислал»?

— Сказала, — тихо ответила я, пытаясь уложить всё в голове. — Но зачем ей врать? Если это не ты, зачем указывать на тебя? — Я потёрла висок. — Ладно. Допустим, отправил не ты. Тогда остаётся одно из двух: либо Ольга соврала, либо кто-то влез в твой телефон и отправил видео от твоего имени. Но во втором случае видео — это вообще мелочь! Банки, переписки, документы, Дима! Ты не о том думаешь!

— Я как раз о том, — спокойно сказал Дима и, не сводя с меня глаз, полез во внутренний карман пиджака. — Банки я проверил первым делом, как только нашёл телефон. Всё на месте: ни одного списания, ни одного входа с чужого устройства. Почту проверил, облако проверил. Если бы кто-то хотел меня обчистить, успел бы. Не стал.

Он положил телефон на скатерть между нами, разблокировал и развернул ко мне экраном.

— Пароль стоит. Шесть цифр, и никто их не знает. Теперь смотри.

Он открыл переписку с сестрой, подписанную коротко: «Оля». Я ожидала увидеть что угодно, только не это:

«Верни ей сумку без своих выходок. И держись от девочки подальше».

И больше ничего. Ни видео, ни пересланного файла, ни серой строчки «сообщение удалено».

— Листай, я не обижусь.

Взяла телефон и пролистала вверх и обратно вниз, будто от этого что-то могло появиться, хотя прекрасно понимала, что не появится. Если он почистил диалог, то сделал это сразу.

— Всё запуталось окончательно, — сказала я, возвращая телефон. — Пароль никто не знает, следов нет. Значит, либо кто-то умеет заходить в твой телефон без пароля, либо видео отсюда вообще не отправлял, либо...это просто ты. И я не удивлюсь, если это правда ты.

— Знаешь, что ещё? — не унимался Дима. — Если бы ей правда пришло от меня такое видео, она бы позвонила мне в ту же минуту. И разнос устроила бы не тебе, а мне. Наорала бы так, что динамик треснул. Я её всю жизнь знаю, Мариша: она сначала разносит меня, а уж потом всех остальных. — Он открыл список вызовов, пролистал и показал мне. — Мы говорили только утром по поводу документов, когда я проболтался про сумку.

Мы оба замолчали. Где-то в глубине зала засмеялась компания, звякнули приборы, кофемашина за стойкой зашипела паром, и всё это вдруг показалось очень далёким, словно мы сидели за стеклом.

— Тогда кто?

— Тогда, получается, Оля почему-то сказала тебе неправду, — медленно проговорил он.

— Хорошо, — сказала я, цепляясь за логику, потому что больше цепляться было не за что. — Давай с Ольгой. Допустим, она соврала. Зачем? И зачем называть тебя? Ты её брат. Кто вообще подставляет собственного брата перед своей же ассистенткой?

— Варианты. — Дима загнул палец. — Первый. Ей нужен был повод тебя прижать, а видео подвернулось. Но тогда меня называть незачем, тут ты права. Это лишняя деталь, а лишних деталей Оля не любит. Она не врёт так, чтобы потом путаться. — в ход пошел второй палец. — Второе. Она хотела, чтобы ты на меня злилась и держалась подальше. Это, кстати, очень в её духе. С моих шестнадцати она отваживает от меня всех, кого считает неподходящими. Ты у неё работаешь, ты рядом каждый день, а я — сама знаешь, какой я. Ей проще, чтобы ты меня ненавидела, чем потом разгребать.

— Самая реалистичная версия, учитывая её сообщение тебе.

— Если она этого хотела, то своего добилась. Ты же сегодня собиралась меня убить.

— Я пришла за клатчем, — напомнила я ему о сути этого мероприятия.

— Ты пришла за клатчем и чтобы меня убить, — мягко поправил он, и на секунду в нём мелькнул вчерашний балагур. Только на секунду. — Но меня смущает другое. Ты больше трёх лет у неё работаешь, и вдруг такая внезапная принципиальность насчёт личной жизни сотрудников. С чего бы? У тебя там вообще что-то есть, кроме отчётов и суккулентов? Ты же вечно торчишь на работе.

— Димочка. — Я наклонила голову и растянула губы в улыбке. — А вот это тебе обсуждать не положено. И пока ты не начал переходить границы, а я не начала жалеть, что сижу здесь, верни мне клатч. — Я посмотрела на часы. — Мне ещё в офис перед встречей, и обед заканчивается.

— Ну вот, только заговорили по-человечески, в шпионов поиграли, а ты снова к делу. — Дима потянулся за клатчем на соседнем стуле. — Я думал, мы наладим доверительные отношения, посекретничаем о мальчиках. Тимур из логистики перестал пускать на тебя слюни? Или, боже, вы держались за ручки? Он рискнул? Каков нахал!

— Он уволился три месяца назад. А у нас с тобой отношения того типа, которые общих секретиков не предполагают. Скорее вооружённый нейтралитет с элементами взаимного раздражения.

— Обидно, но справедливо. — Он протянул клатч через стол, но отпустил не сразу, будто напоследок хотел удержать хоть какое-то преимущество. — Держи своё сокровище. Паспорт, ключи, дохлый телефон. Ничего не трогал. Ну, почти. В телефон, признаюсь, хотел залезть из чистого любопытства, но там пароль. Так что твоя страшная тайна в безопасности.

Пальцы сомкнулись на знакомой ручке, и по телу разлилось почти физическое облегчение. Вместе с сумкой вернулась часть контроля над собственной жизнью, утерянная двенадцать часов назад на злополучной барной стойке.

«Страшная тайна». Если бы ты только знал, Беркутов, уже вовсю бы надо мной издевался.

— Спасибо, — сказала я уже мягче. — Серьёзно. За то, что нашёл. Не за шантаж обедом, это отдельная статья.

— Всегда пожалуйста. — Он улыбнулся, но взгляд задержался на мне чуть дольше обычного, будто он хотел что-то добавить и передумал. — А насчёт Ольги… Ты правда ничего не замечала? Особенно с учётом этой выходки с видео?

— Правда. Но теперь буду смотреть внимательнее. Если что-то замечу, скажу.

— Буду благодарен. — Он кивнул уже серьёзно и потянулся за счётом. — Беги спасать корпоративный мир. Машина внизу отвезёт.

***

Дверь машины мягко захлопнулась, отсекая уличный шум, и в салоне повисла та особая прохлада кондиционера, которая почему-то всегда ассоциируется с дорогими машинами. Будто сам воздух тут стоит на порядок дороже.

Стекло я поднять не успела: Дима уже наклонился к окну и облокотился на крышу, явно не собираясь отпускать меня без последнего слова.

— Ну что, Соколова, выжила? Не отравилась моим обществом?

— Пока держусь. Но симптомы есть: я только что почти сказала тебе спасибо дважды за один обед. Надо будет провериться.

— Видишь, я на тебя положительно влияю.

— Ты на меня влияешь, как погода на мигрень. — Я поправила клатч на коленях. — Хотя монолог про тратторию был неплох, признаю. Старики с картами, солнце, карбонара. Я аж на секунду поверила, что ты туда ездил за смыслом жизни.

— А за чем же ещё?

— Ну не знаю. — пожала плечами с самым невинным видом. — Может, за теми самыми европейскими девушками, которые, по твоим словам, пресные, как вода из-под крана. Хотя, судя по твоему лицу, когда ты про Рим рассказывал, пару итальянок ты там всё-таки распробовал. Паста — это же просто прикрытие, да?

Он картинно прижал ладонь к груди, будто я выстрелила в упор.

— Обидно даже. Я тут, можно сказать, впервые за всё время душу тебе открыл, а ты сразу про итальянок. Ревнуешь, что ли?

— Для ревности нужен хотя бы минимальный интерес к объекту. — Я улыбнулась самой снисходительной улыбкой, на какую хватило сил после бессонной ночи. — А у меня к тебе исключительно исследовательский. Как у зоолога к редкому, но крайне утомительному виду фауны.

Водитель, пожилой мужчина с непроницаемым лицом, явно повидавший за годы службы у Беркутовых диалоги и постраннее, позволил себе едва заметную усмешку и тут же спрятал её обратно за маской профессиональной невозмутимости.

— Редкий вид, значит. Это хотя бы комплимент? — Дима расхохотался, запрокинув голову.

— Это диагноз.

— Ладно, зоолог. — Дима постучал костяшками по крыше, давая водителю знак трогаться. — Учти, однажды я всё-таки заставлю тебя признать, что ты скучала.

— Мечтать не вредно, — сказала я уже сквозь поднимающееся стекло.

Машина медленно отъехала от тротуара, и его силуэт уплыл в зеркале заднего вида: руки в карманах, довольная ухмылка, словно он только что выиграл какой-то одному ему известный спор. Водитель вырулил в поток с видом полной незаинтересованности в только что услышанном, хотя его цепкий взгляд в зеркале пару раз задержался на мне чуть дольше положенного.

Глава 6 "Штрафные санкции"

Обязательств может и не быть. Счёт всё равно придёт.

Встреча со «Стронгбилдом» прошла в режиме «на автопилоте, но профессионально». Блокнот исправно заполнялся пометками, кофе подавался по расписанию, улыбка держалась ровно там, где ей положено. А смотрела я всё это время не на цифры контракта, а на Ольгу.

Она сидела во главе стола, прямая, в тёмно-синем костюме, который делал её похожей одновременно на статую и на хищника перед броском. Говорила ровно, аргументы выкладывала по одному, как карты, шутила в нужных местах ровно настолько, насколько клиенту полагалось обаяния. Представитель «Стронгбилда», грузный мужчина с часами размером с блюдце, дважды засмеялся и один раз уступил по сроку поставки, сам того не заметив. Идеальная бизнес-леди. Никакой тревоги, о которой говорил Дима.

Разве что однажды, когда телефон у неё на столе завибрировал, её взгляд метнулся к экрану резче, чем требовала деловая реакция. На долю секунды. Потом она перевернула телефон экраном вниз и вернулась к разговору, будто ничего не было.

Может, и правда гормоны, думала я, выводя очередной пункт. А может, теперь я во всём буду видеть скрытый смысл, просто потому что мне о нём рассказали. Классика поп-психологии: назови человеку симптом, и он найдёт его у себя, у соседа и у кота.

Остаток дня тянулся вязко. Созвоны. Правки в презентации для Карины, которые я вносила с мстительным удовольствием, оставив в файле пару нарочно корявых формулировок, пусть поломает голову. Перепалка с бухгалтерией из-за акта, оформленного так, будто его составлял человек, впервые увидевший слово «НДС». Ещё одна планёрка, на которой я держалась исключительно на силе воли и третьем двойном эспрессо. К шести вечера я двигалась по инерции, а голова работала со скоростью старого ноутбука, который сутки не перезагружали.

***

Квартира встретила тишиной. Днём я назвала бы её роскошью, а сейчас, после суток без сна, она навалилась почти физически, будто воздух в комнатах загустел. Ключ провернулся в замке с родным щелчком, который я узнала бы с закрытыми глазами, и порог собственной прихожей ощутился финишной чертой марафона.

Туфли я скинула прямо у двери. Одна улетела под обувницу, вторая легла подошвой вверх, и мне было абсолютно всё равно.

На крючке поверх моего плаща повесилась мужская кожанка. Я так и приехала в ней утром к Лере, так и проходила весь день, сняла только в офисе. Теперь она висела в моей прихожей, как чужой человек, который зашёл на минуту и забыл уйти. Надо вернуть ему. Надо будет найти повод.

Я отвернулась от неё и пошла в спальню. Телефон лёг на зарядку. Экран мигнул символом батарейки и снова погас, будто ему сегодня тоже было лень жить.

Душ я выкрутила на самую горячую воду, какую выдерживала кожа. Пар быстро заполнил ванную, зеркало затянуло мутной плёнкой, и отражение наконец перестало на меня пялиться. Вода смывала вчерашний парфюм, табачный дым и всю эту бесконечную ночь, а мысли крутились вокруг одного и того же.

Не верю я ему до конца. Слишком удобно всё сложилось: телефон потерял вовремя, в мой залезть не смог, видео не отправлял. Может, и правда. А может, просто хорошо врёт, у него это, похоже, врождённое, в комплекте с наглостью и скулами. Проверить не выйдет. Разве что спросить Ольгу напрямую, а это гарантированный скандал на ровном месте.

Хотя… Дима никогда меня не обманывал. За всё время. Шутил, подначивал, увиливал, но в серьёзном не врал. Это я про него знала точно. И это раздражало больше всего.

Первым делом, ещё до того как загрузились приложения, я полезла в настройки уведомлений. Мне нужно было знать одно: показывает ли экран блокировки текст сообщений. Тот самый механизм, через который любой может прочитать переписку, даже не разблокировав телефон.

Накинув на себя шелковую сорочку, я уселась на край кровати и нервно покрутила в пальцах телефон. Выключено. Только иконка приложения и имя контакта, никакого текста. Я выдохнула. Значит, даже если Дима держал телефон дольше, чем признался, увидеть он мог разве что имя «Немец» и количество непрочитанных. А это имя никому ни о чём не говорит. Никому, кроме меня. Хоть какая-то определённость в этом мутном дне.

Экран загрузился, и внизу вырос частокол уведомлений.

Первой я написала Жене, коротко, без подробностей про обед:

«Жень, всё ок, Дима вернул сумку, всё на месте. Спасибо, что был рядом».

Ответ прилетел почти мгновенно, видимо, брат весь день держал телефон в руке: гроздь эмодзи с сердечками и стикер со вздыхающим котом, а следом:« Слава богу, а то я уже начал придумывать план мести Димону».

Лера прислала фотографию Ульяны в грязных кроссовках у школьных ворот и подпись:

«Платье можешь не возвращать. На тебе оно смотрится как преступление, а на мне как пододеяльник».

Мама прислала голосовое. Четыре минуты двенадцать секунд, отправлено в 02:38. Я посмотрела на эту цифру и не нажала. Четыре минуты в половине третьего ночи у мамы бывают только одного жанра, и на этот жанр у меня сегодня не осталось ни сил, ни здравого смысла. Рабочие чаты были подозрительно тихими. Ни пожаров, ни срочных вопросов, пара уточнений по завтрашней презентации, которые подождут до утра.

Ольге я написала следующей:

«Ольга Николаевна, извините, телефон был разряжен весь день, теперь на связи».

«Наконец-то. Завтра к девяти обновлённая презентация для «Стронгбилда» с учётом правок. И не забудь про звонок с юристами в одиннадцать».

Я откинулась на подушку. И только после этого палец коснулся последнего, самого страшного пункта в списке.

«Немец». Семь голосовых и три текстовых, разбросанных по всей прошедшей ночи и дню. Интервалы между ними сами рассказывали историю: сначала часы, потом полчаса, потом снова часы. Этот мужчина каждый раз обещал себе больше не писать и каждый раз не выдерживал.

Первое голосовое было ещё с вечера, то самое, которое я не расслышала сквозь басы. Голос ровный, будничный, без единой ноты беспокойства. Так спрашивают, готов ли отчёт к утру.

«Марин, добрый вечер. Хотел уточнить насчёт пятницы, но ты, видимо, занята. Перезвони, когда сможешь».

Второе пришло около полуночи. Пауза перед первым словом стала на полсекунды длиннее. Я знала эту паузу. Так он делал, когда уже начинал злиться, но ещё не разрешал себе это признать.

«Странно, что не отвечаешь. Обычно ты хотя бы смайлик кидаешь, если занята. Всё в порядке?»

Третье было утреннее. На фоне шумела улица и тикал поворотник: записывал в машине по дороге на работу.

«Марина. Уже утро. Ты либо спишь непозволительно долго для буднего дня, либо что-то случилось. Я в курсе, что вчера была вечеринка у Беркутова-младшего, Ольга упомянула за завтраком. Надеюсь, ты там не наделала глупостей».

Внутри неприятно сжалось. Не от слов, а от того, что он вообще знал про вечеринку. Знал раньше, чем можно было ожидать от человека, формально не имеющего никакого отношения к личной жизни своей… кого? Я даже в голове не могла подобрать слово. Любовницы? Содержанки? Сотрудницы делового партнёра с привилегиями?

Ну разумеется. Ольга упомянула, значит. Не удивлюсь, если у них есть отдельный чат для наблюдений за мной. С закреплённым сообщением «Соколова опять что-то натворила».

Четвёртое, текстом, короткое и сухое:

«Позвони, пожалуйста. Это уже не первый час».

Пятое снова голосом. Судя по приглушённому офисному шуму, записано между встречами. Голос подчёркнуто ровный, с той ледяной вежливостью, которая пугала меня сильнее любого крика.

«Марина. Это третий раз. Мне известно, что ты сегодня в офисе: Ольга час назад говорила, что вы обсуждали презентацию для «Стронгбилда». Значит, телефон у тебя работает, и у меня закономерный вопрос, почему ты меня игнорируешь целые сутки. Если проблема во мне, скажи прямо, я взрослый человек, переживу. Но такое молчание — неуважение. А я к нему не привык».

Телефон у меня, между прочим, весь день был трупом, но это уже не имело значения. Важно было другое. Он что, следит за моим расписанием через Ольгу? Или просто спросил между делом, а она просто ответила? Слишком много «просто» для одного дня.

Шестое, текстом, ближе к вечеру:

«Ладно. Понял намёк. Надеюсь, у тебя действительно веская причина, а не желание проверить, как долго я буду терпеть подобное обращение».

Седьмое пришло час назад. Ровный тон никуда не делся, но под ним появилась жёсткость, от которой по спине прошёл настоящий, физический холодок.

«Марина, это последнее сообщение на сегодня. Я не собираюсь устраивать сцен и требовать отчёта, у нас с тобой, насколько я помню, договорённость без обязательств. Но у меня есть простое правило, и ты его прекрасно знаешь: если пропадаешь на сутки без единого слова, это выбивает почву из-под любой договорённости. Подумай об этом. Жду звонка завтра. Желательно до обеда».

Экран погас сам, будто устал ждать моей реакции на это нагромождение вежливо упакованной угрозы. А я так и сидела на краю кровати с полотенцем на голове и смотрела в тёмное стекло, где отражалась женщина, которая только что поняла очень простую вещь. Игра в отсутствие обязательств давно обзавелась собственным сводом правил. И нарушать их оказалось дороже, чем я думала.

Договорённость без обязательств. Забавно. Обязательств нет, а штрафные санкции прописаны в полном объёме.

***

Во вторник я приехала на «Дефендере». Минус второй уровень, моё место у колонны, сорок вторая ячейка, которую мне выбили через управляющую компанию за коробку конфет и вечную благодарность. Короткая угловатая машина цвета мокрого асфальта стояла среди чужих седанов, как бульдог на выставке левреток. Мама до сих пор считала, что я взяла её в кредит на семь лет. Женя, кажется, не считал ничего, но вопросов больше не задавал, и я была ему за это благодарна больше, чем за многое другое.

Утро началось с планшета и расписания Ольги на следующую неделю: встречи, звонки, пара переносов из-за юристов. Пальцы скользили по экрану сами. А голова решала задачу куда деликатнее. Спросить в лоб, всё ли у неё в порядке, значило нарваться на разнос за лишние вопросы. Нужно было тоньше. Как на переговорах, когда хочешь узнать реальный бюджет клиента, а спрашиваешь про планы на следующий квартал.

Цель сидела над почтой. Между бровей залегла лёгкая морщинка, обычная рабочая сосредоточенность. Утреннее солнце лежало на столе косой полосой, и чашка с золотым ободком поблёскивала в нём, как маленький маяк. Ничего похожего на тревожную картину, которую нарисовал Дима. И всё же его слова засели занозой и заставляли смотреть на то, что раньше я бы пропустила.

— Ольга Николаевна, — я постаралась, чтобы голос прозвучал так, будто речь о канцелярии. — У вас в ДМС чекап до сих пор не использован. К декабрю сгорит. А у страховой сейчас окно, могу записать без очереди, если скажете удобную дату.

Пальцы на клавиатуре замерли. На долю секунды, почти неуловимо. Если бы я не смотрела специально, не заметила бы. Ольга медленно подняла голову, и во взгляде мелькнуло что-то настороженное и острое.

— С чего вдруг такой интерес к моему здоровью?

— Не к здоровью. К деньгам компании. — Я пожала плечами. — Жалко, если пропадёт оплаченное. К тому же вы сами в прошлом году говорили, что профилактика — это разумный подход, а не блажь ипохондриков.

Ольга поджала губы и посмотрела в окно. В тишине гудел кондиционер, где-то далеко за стеклом шумел город.

— Позже разберёмся, — сказала она наконец и вернулась к ноутбуку. — Сейчас важнее «Стронгбилд», у нас через два дня подписание.

— Хорошо. — Я кивнула и сделала пометку в календаре. На всякий случай.

«Позже» — это не отказ. Но и не согласие. И прозвучало оно слишком быстро и слишком гладко для человека, которому тема безразлична.

— Марина, — окликнула меня начальница, не поднимая глаз, когда я уже почти дошла до двери. — С тобой всё в порядке? Ты сегодня какая-то дёрганая. Обычно ты не лезешь в медицину без повода.

Я выровняла лицо и обернулась с самой безмятежной улыбкой из своего арсенала.

— Всё нормально. Просто не выспалась после вчерашнего. Голова соображает через раз, извините.

— Ну хоть честно. — хмыкнула, впервые за разговор позволив себе прежнюю иронию. — Иди уже. Страховой агент из тебя сегодня никудышный.

Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком. Я прижала планшет к груди. Ничего не выяснила. Может, там и правда ничего нет, и я накрутила себя после Диминых страшилок за обедом. А может, Ольга просто держит лицо лучше, чем я задаю вопросы. В любом случае теперь буду смотреть внимательнее. Раз уж начала, глупо останавливаться.

По дороге к своему столу я подняла глаза. И внутри всё мгновенно похолодело.

На диване для посетителей, закинув ногу на ногу с той расслабленной, почти демонстративной вальяжностью, которая безотказно действовала на окружающих, сидел Штерн. Будто вчерашних семи голосовых с нарастающим холодом не существовало вовсе.

Тёмно-серый костюм, сшитый по мерке. Тёмные волосы с проседью на висках аккуратно зачёсаны назад. На запястье часы того же бренда, что и мои. Виктор вообще любил, когда вещи вокруг него совпадали. Рядом, на самом краешке дивана, ссутулился его юрист Носов: сухонький, в очках с тонкой металлической оправой, вечно теребящий кончик седых усов, будто собирался скрутить из них папиросу. Вид у него был такой, словно его вынули из пыльного архива и насильно доставили в здание из стекла и амбиций, и он до сих пор не решил, благодарить за это судьбу или проклинать.

Этой встречи в расписании не было. Я составляла его сама, час назад. Утро планировалось тихим: Ольга, документы по тендеру, звонок юристам в одиннадцать. А тут делегация без предупреждения. И, судя по тому, что Ольга всё ещё сидела у себя, а не стояла в дверях, готовая метать молнии, для неё это тоже был сюрприз.

Штерн повернул голову, медленно, с той неспешностью, которая всегда выдавала в нём абсолютную уверенность, и наши взгляды встретились. Ни намёка на улыбку. Ни тени того тепла, что проскальзывало между нами наедине. Только холодная сосредоточенность человека, пришедшего по делу. И где-то глубоко под ней ещё что-то. Я бы не заметила, если бы не год привычки считывать его настроение по миллиметрам.

Ладно. Значит, вот так. На публике чистый бизнес, как всегда. Хотя бы предсказуемо.

— Доброе утро, Марина Игоревна, — сказал он безупречно официальным тоном. — Ольга Николаевна у себя?

— Доброе утро, Виктор Андреевич. У себя. Но встречи с вами в расписании сегодня нет.

Носов завозился, поправил очки и кашлянул в кулак с суетливостью человека, привыкшего первым принимать удар в неловких ситуациях.

— Мы звонили с утра, — пробормотал он, переводя взгляд со Штерна на меня и обратно. — Секретарь, видимо, не успела внести.

— Секретарь — это я, — сказала я ровно. — И внесла я всё, о чём меня предупредили.

Носов покраснел до самой лысины. Штерн не повернул головы, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Он всегда любил, когда я огрызалась. Не на него, разумеется.

— Секунду, доложу.

Я нажала кнопку внутренней связи. Ольга ответила не сразу: короткий гудок, а потом её резкое:

— Да?

— Ольга Николаевна, к вам Виктор Андреевич Штерн с юристом. Говорят, звонили заранее, но встречи в расписании нет.

Пауза на том конце затянулась ровно настолько, чтобы я поняла: Ольга перебирает в голове все возможные причины этого визита, и ни одна не сулит ничего приятного.

— Пусть заходят, — сказала она уже совсем другим тоном, собранным и жёстким. — И ты тоже зайди. Мне нужен свидетель. На всякий случай.

— Проходите. Ольга Николаевна вас примет.

Штерн поднялся первым, неспешно, с ленивой грацией крупного хищника, которому некуда торопиться, потому что исход охоты известен заранее. Одёрнул пиджак, поправил запонку. И, проходя мимо моего стола, на долю секунды замедлил шаг. Ровно настолько, чтобы я уловила его запах: кедр и что-то дымное. Ещё в пятницу этот запах значил для меня уютный вечер вдвоём. Сегодня от него хотелось отступить на пару шагов.

— Ты как? — одними губами, не поворачивая головы.

— На работе, Виктор Андреевич, — тем же шёпотом, не поднимая глаз от бумаг. — Не здесь.

Уголок его губ дёрнулся. То ли усмешка, то ли раздражение. И он прошёл дальше, а следом засеменил Носов, прижимая папку к боку. Я вошла последней и встала у стены, откуда видно всех троих. За спинами гостей, почти незаметно, как и положено свидетелю, чьё присутствие нужно для протокола. Ольга сидела так же прямо, как всегда. Но пальцы, сцепленные в замок, сжимались чуть сильнее обычного. Для постороннего ничего особенного. Для меня сигнал полной боевой готовности.

— Виктор, — начала она первой, без любезностей. — Визит без предупреждения, насколько я понимаю, означает что-то срочное. Слушаю.

Штерн опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу и подождал, пока Носов пристроится рядом и разложит бумаги.

— Буду краток, Ольга. Речь о твоём брате.

Лицо Ольги не дрогнуло. Только взгляд стал острее.

— Что на этот раз?

— На этот раз — систематически. — Он сделал ударение на слове, как на главной улике. — Полгода назад он самовольно снял с себя все обязательства, оставил незакрытыми три проекта, включая логистическую линию по «Беркут-Трансу», и укатил в Европу, даже не назначив временного управляющего. Мы с Носовым и твоими юристами разгребали это вручную почти четыре месяца, пока ты сама не подключилась.

— Я в курсе истории, Виктор. Пересказ мне не нужен.

— Прекрасно. Тогда о текущем. — Он подался вперёд, сцепив пальцы на колене. — Он вернулся неделю назад. За эту неделю ни одной подписи по «Беркут-Трансу», хотя документы я лично отправил ему на почту ещё до его возвращения. Телефон большую часть времени недоступен. Вчера он явился к подрядчикам на час позже, сегодняшнюю встречу отменил вовсе. И подрядчики уже задают вопрос, надёжен ли партнёр, который пропадает с радаров по настроению. Твой брат — мина замедленного действия, Ольга. И я не хочу стоять рядом, когда она рванёт.

— Он мне вчера сам звонил по этим документам, — сказала Ольга. — Впервые за полгода, Виктор. Без напоминаний.

— Звонил, — согласился Штерн. — И не подписал.

Носов откашлялся для солидности.

— Ольга Николаевна, юридически ситуация выглядит так, — заговорил он сухим, размеренным голосом человека, годами составляющего скучные договоры. — Дмитрий Николаевич формально числится совладельцем в двух компаниях группы и держит доверенность на подписание документов по третьей, по «Беркут-Трансу». Его отсутствие уже привело к двум упущенным срокам по контрактам, что грозит штрафными санкциями. Мы с Виктором Андреевичем считаем целесообразным пересмотреть объём его полномочий.

— То есть вы предлагаете отобрать у него долю, — медленно сказала Ольга, будто пробовала каждое слово, прежде чем решить, принять его или выплюнуть.

— Не долю, — спокойно, но твёрдо поправил Штерн. — Пока только полномочия по операционным вопросам. Доверенность по «Беркут-Трансу» логичнее передать тому, кто физически находится в стране и отвечает на звонки. Долю никто не трогает, Ольга, успокойся. Я не предлагаю выкинуть твоего брата из бизнеса. Я предлагаю перестать зависеть от его расписания и настроения.

— Легко тебе говорить «успокойся», когда речь о моей семье, а не о твоей.

— Ольга, я понимаю, — мягче сказал Штерн, не отступая ни на миллиметр. — Но у нас партнёрство, построенное на обязательствах, а не на семейной лояльности. Если «Стронгбилд» узнает, что держатель доверенности систематически недоступен и срывает сроки, это ударит по репутации всей группы. И по твоей доле тоже. Я не могу рисковать бизнесом, чтобы пощадить родственные чувства. Извини за прямоту.

И на секунду под её привычной непроницаемостью мелькнуло что-то похожее на настоящую усталость. Не деловую. Личную. Ту самую, о которой вчера говорил Дима.

— Дайте мне неделю, — сказала она наконец, следя за каждой интонацией. — Я сама с ним поговорю. Если за неделю ничего не изменится, готова обсуждать пересмотр доверенности. Но не раньше, чем сама разберусь, что с ним происходит.

Штерн и Носов переглянулись. Коротко, почти незаметно, с согласием пойти навстречу. Временно. Из вежливости к партнёрству, а не по доброте.

— Хорошо, — кивнул Штерн. — Неделя. Но учти, Ольга: если через неделю ничего не изменится, я буду настаивать на пересмотре без отсрочек. Бизнес не держится на добром слове, каким бы ни был твой брат в частной жизни.

Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, и в кабинете повисла та звенящая тишина, которая остаётся после людей, только что перекроивших чужую жизнь одним деловым разговором.

Ольга ещё секунду стояла у стола, глядя в пространство. Потом резко выдохнула и опустилась в кресло так тяжело, как садятся люди, привыкшие годами прятать усталость за абсолютным контролем. Плечи дрогнули. Один раз, почти незаметно. Но мне хватило, чтобы шагнуть вперёд.

— Ольга Николаевна…

— Кофе, — перебила она, не поднимая глаз от столешницы. — Двойной. И никого не впускать.

Иногда молчание — единственный правильный ответ.

На кухне кофемашина зашипела и выплюнула двойной эспрессо в ту самую чашку с золотым ободком. Обратно я несла её медленнее обычного, и разговор крутился в голове по кругу, складываясь в одну картину с тем, что вчера рассказал Дима. «Мина замедленного действия». В этих словах было не только деловое раздражение. Что-то личное. Будто Дима давно перешёл у Штерна из категории «неудобный родственник партнёра» в категорию «враг».

Чашка опустилась на стол с максимальной осторожностью. Ольга даже не подняла головы, только кивнула. Я вернулась к своему столу. Телефон лежал на краю, и ровно в тот момент, когда я на него посмотрела, он вспыхнул уведомлением.

Немец:

11:45: «Жду на парковке. Минус третий, сектор 5С»

Перечитала дважды, хотя поняла с первого раза. Ни «привет», ни «можешь?», ни даже смайлика для приличия. Однако не мне о приличиях толковать, когда я его третий день игнорирую. Сектор 5С, как адрес для доставки пиццы. Минус третий. Ровно под моей машиной, но этажом ниже. Он, разумеется, знал, где я паркуюсь. Виктор уведомлял, и моё согласие, судя по всему, уже лежало у него во внутреннем кармане, рядом с кошельком и исчерпанным терпением.

Самое паршивое, что я уже вставала из-за стола.