Читать книгу: «Я всё видел»
Мир вокруг может быть недобрым, но взрослые могут дать детям лучшие воспоминания.
Взрослые, которые…
Миша с детства ощущал людей иначе. Обычные дети, описывая взрослых, говорили про цвет волос, возраст, цветную шапочку или украшения. Для Миши все чувствовалось не так.
Взрослые были грустными. Миша это замечал. И тогда, когда стоял с мамой в длинной очереди за хлебом, и когда добрая тетенька-продавщица давала на булку больше, потому что Миша был еще маленький. Видел тогда, когда тетя-уборщица с работы папы угощала его обломками сахарных конфет, которые продавала на улице на палочках.
Она жила в соседнем доме, поэтому Миша знал о ее еще одной работе. Конфеты стояли на маленьком раскладном столике, рядом с ведром, в котором чернели семечки. Запах жженого сахара, который разносился ветром по улице вперемешку с газетным ароматом кулёчков для семечек, радовал Мишу. Но больше радовали, конечно же, обломки конфет, которые случайно неудачно вышли. Тетя их аккуратно складывала в коробочку и угощала знакомых детишек. Этот подарок был бесценным для мальчика. Он так радовался и совсем не понимал, почему тетя-уборщица всегда так грустно улыбалась в ответ, когда Миша откусывал кусочек, а остальное складывал в карман и говорил:
– Маму угощу и папу. Вот спасибо вам, тетя Лена!
В те дни мама постоянно пахла тоской. Хотя внешне это была самая обычная женщина: красивая, светловолосая, с изящными руками, которые умели все на свете. Но тоска ощущалась в каждом движении. Даже тогда, когда мама вечерами просто сидела на диване, свесив ноги, но не доставая ими до пола, и смотрела вперед. В стену. Так могло продолжаться минут десять точно. За окном проезжали машины, где-то мяукал кот, ругались соседи. Мама молчала так пронзительно, будто у нее закончились все слова на свете. А потом она отряхивала с себя мысли и опять возвращалась к суете будней. Варила суп из вкусного бульонного порошка. Он был золотистый, невероятно пах и стоял в красивой баночке.
Миша всегда пытался попробовать порошок пальцем, иногда рассыпал по столу. Мама за это не ругала, только вздыхала и просила так не делать. Но было что-то еще, чего мальчик не мог в то время объяснить. Он быстро забывал эту мысль и просто радовался пирогам, особенно со сливовым повидлом, которого дома было так много. Банки с синим рисунком стояли под столом горкой, рядом была томатная паста и какой-то компот. Это место казалось мальчику сокровищницей, но мама почему-то только грустно улыбалась, слушая фантазии сына.
Утро тоже начиналось одинаково. Мама готовила завтрак, будила семью, помогала всем найти потерянное, собраться и не забыть что-то важное. А потом даже в выходной день, сидела за столом и пила что-то черное из синей чашки с дурацким, как она всегда говорила, цветочком, который неудобно мыть. Ее раздражали и цвет, и форма, и завитки. Но чашка была слишком удобной, вместительной и единственной, чтобы от нее избавиться, а тем более, чтобы случайно разбить.
Папа пах разочарованием. Хотя внешне это был совершенно обычный мужчина: темноволосый, красивый, с крепкими руками, которые все умели. Но разочарование ощущалось в каждом движении. Мише казалось, что папе очень хочется стряхнуть с себя взрослые дела, поехать в лес или на рыбалку, дышать там изо всех сил и не думать о чем-то сложном, чего мальчик в то время еще не мог понять.
Папа вставал очень рано, быстро собирался, пил крепкий чай, одевался, в дождливый день надевал на носок целлофановый пакет, потом ботинки и уходил в ночь. Мише казалось, что таких ранних утр совсем не бывает. И чтобы как-то развеселить себя, папа шуршит пакетом по улице, чтобы будто зима и снег.
Мише казалось, что у папы в груди тяжелый булыжник, он крепко стоит в груди и не дает вдохнуть изо всех сил. Мальчику хотелось, чтобы этот камень исчез, рассыпался, как сухое молоко, которое мама клала в нелюбимую чашку. Мише хотелось, чтобы папа просыпался, когда солнечно, и не пытался развеселить себя шуршанием снега.
Вечером, когда папа приходил домой и, поужинав, ложился на диван, мама садилась рядом. Она штопала носки, смешно вставив внутрь лампочку, и всегда что-то рассказывала. Миша тоже прибегал, садился на пол, и, катая машинку, делился кучей историй, которые произошли с ним на улице. О смешном коте соседа, о злой старушке, которая никогда не разрешает рвать цветы в ее саду, о добром дедушке, угостившем сливами. Родители слушали и улыбались. Но Миша видел что-то еще.
Однажды мальчик вырос. Когда детская фантазия перестала добавлять яркие цвета в повседневные будни, он понял то, что когда-то не мог уловить. Оно пронзительно встало на свои места. Тогда стали понятны тоска, разочарование, грусть. И даже компот.
Дети города, которые…
Все промышленные города, большие и маленькие, похожи друг на друга. Они были построены по одному плану и логике. Сначала небольшие домишки-бараки рассыпали вокруг огромных заводов. Потом за ними раскидали что-то повыше и постройнее, но не покрасивее. Через время, когда город повзрослел, появились спальные районы. Однотипные, ровные, мрачные. И временные, потому вечные, чтобы ворваться из темноты города, упасть на подушку, а с рассветом снова унестись по делам. Но в этом всем каким-то чудесным образом зарождались и селились уют, радость, забота. И еще тысячи осколков хорошего. Временами их было слишком мало, но все же больше, чем могло быть.
Для Миши его город выглядел иначе. Даже в дождливые дни, когда было темно, неуютно и печально, мальчик смотрел в окно и видел древесных великанов, огромного дракона с одним светящимся глазом, старуху Тьму, которая выключала свет в домах. Тогда приходилось сидеть со свечами весь вечер. Зато вся семья собиралась в одной комнате и много разговаривала, играла в города. В такие вечера руки мамы превращали тени в бабочек или щенков, а папа рассказывал истории про работу. Мише иногда очень не хотелось, чтобы снова появлялось электричество, разрушая светом всю эту семейную магию.
Днем всегда было весело. У мальчишек во дворе было миллион дел: от «само заживет» до «мама прибьет за штаны». Уличная одежда детей была похожа на наряд пугала, но такое никого не смущало. Конечно, были те, кто выходил нарядный и чистый, но это либо быстро исправлялось, либо ребенок просто стоял и грустно ждал взрослых, чтобы куда-то пойти. Вечером мамы и бабушки загоняли детей протяжным: «Домо-о-ой!». А на следующий день игры начинались снова.
Миша любил изучать местность, наблюдать за людьми. Он однажды придумал игру «История окон». Забавную и простую, она многим понравилась. В перерывах между бегом, прыгом и шалостями, когда все коленки были разбиты, а локти содраны десятки раз, мальчишки рассматривали дом, выбирали самое интересное окно и придумывали страшилки или волшебные истории. Так, на третьем этаже пятого дома на подоконнике стояли куклы. Они смотрели пустыми глазами на улицу, будто пытались выбраться. Мальчишкам казалось, что там живет людоед, он приманивает девочек куклами, а потом ест. А на первом этаже этого же дома на подоконнике сидел большой плюшевый медведь, вот он защищал детей от жутких кукольных взглядов. Историй было много.
Миша часто в них был отважным. И в жизни было так же. Почти. Больше всего на свете Миша не любил выносить мусор. Мало того что приходилось далеко иди с ведром, так еще и на трубах за контейнерами всегда сидели какие-то страшные дядьки. Черные, грязные, громкие. Миша их ужасно боялся. Но дядьки сидели там всегда. Они жили в шалашах летом и ютились в заброшенном гараже зимой, сушили одежду на огромных трубах и страшно чертыхались, ковыряясь в контейнерах.
В один из дней Миша нехотя полз с ведром, оттягивая встречу с черными дядьками. Надо было быстро сходить, но очень не хотелось, потому что еще и мама уже почти наливала в тарелку нелюбимый рыбный суп на обед. Миша любил все другие, но не этот.
У контейнеров дядек не оказалось, зато сидела девочка. Она была чуть старше Миши, но очень худенькая и грязная. Девочка ковырялась руками в чем-то рассыпанном. Когда мальчик подошел ближе, он увидел горку картофельных очисток, которые были отложены в сторону. Миша скривился и фукнул. Девочка это услышала, посмотрела на мальчика и сказала спокойно:
– Ты когда-нибудь голодал?
– Нет, – тихо ответил Миша, – никогда.
– А я не ела три дня.
Она собрала отложенные очистки в карман и пошла куда-то. А Миша вспомнил нелюбимые бутерброды, колбасу, с которых всегда пытался отдать кошке, невкусный суп, который ему не нравился, строгий голос мамы и ее «Ешь, что дали». Больше он никогда не фукал, потому слова девочки с тех пор звучали в голове. Миша не хотел знать, как это – голодать. Он стал радоваться всему, что готовила мама.
В следующий раз такой же взгляд, как у той девочки, Миша увидел на рынке. Стайки детей бегали между рядами и, протягивая ладошку, что-то жалостливо говорили. Продавцы гневно отгоняли их от прилавков криком: «Прочь отсюда, попрошайки». Мама вздыхала, замечая это, и хмурилась. Дети убегали, но в глазах этих мальчиков и девочек Миша замечал что-то странное: злость, страх или обиду. Непонятное.
В мире Миши были родители, которые защищали и оберегали, была еда, друзья, одежда, игрушки. Поэтому картинка с брошенными и ненужными детьми не складывалась. Разве могло быть так, чтобы нечего есть? Почему ребенок должен был сам выживать?
Миша стал спрашивать, пытаясь понять столько, сколько мог понять мальчишка, и мама отвечала. Честно. Без ярких красок пыталась объяснить так, чтобы стало ясно. Детей-улиц было слишком много. Они сбегали из дома, жили где попало, не учились в школе, воровали, обманывали. Выживали. Если раньше мальчик не обращал внимания на них, то теперь смотрела по сторонам, замечая все чаще. Теперь для Миши его город выглядел иначе.
Мысль о том, как повезло жить в семье, глубоко засела в голове мальчика, который все еще не мог понять, почему кто-то не нужен своим близким. Теперь «История окон» иногда получалась грустной, но в ней дом обязательно ждал ребенка, который потерялся. Поэтому дети в выдумках всегда слышали протяжное «до-мо-о-ой!» и бежали туда, где кто-то наливал им суп.
Страхи, которые…
Однажды стали исчезать взрослые. В какой-то странный момент Миша понял, что у многих друзей папы дружно вышли за хлебом и никогда больше не вернулись. Наверное, пошли толпой куда-то далеко, где есть волшебная выпечка.
Дети остались с мамами и бабушками. Дедушки тоже были редкостью, как динозавры. Мамы и бабушки стали уставшими, злыми, сердитыми, будто у них забрали всю радость. Хотя какая радость, если они теперь были за всех и сразу: и еду готовили, и полки приколачивали, и огород копали. Иногда взрослые отправлялись в долгие путешествия из-за новой работы. Привозили огромные клетчатые сумки со всяким интересным, чтобы потом продавать.
Погасшая радость поселилась и в детях. Туда, где на тебя кричат, обвиняют, или не ждут не хотелось возвращаться. В классе Мишки появились прогульщики, хулиганы, второгодники. И конечно же, те, кого обижали и били. Иногда издевались просто потому что, иногда за что-то. Всегда было по-разному, но каждый раз в классе находились обе стороны. Была и третья: дети из благополучных семей. Они держались своей компанией: аккуратные, чистые, ухоженные. И пусть в недорогой одежде и обуви, но в них чувствовалось, что кто-то заботится, что на этого ребенка не наплевать. Эти дети были странные: общались и с хулиганами, и с бедолагами, но не помогали ни одним, ни другим.
Миша был из благополучных. Хотя в душе он немного переживал о двух вещах: чтобы папа не вышел за хлебом, и чтобы оба дедушки не превратились в динозавров. В отличие от других детей Мише было неприятно наблюдать за издевательствами. Он считал, что в этом есть молчаливая поддержка хулиганов. Поэтому старался остановить издевательство как мог: словами. Иногда просто уводил с собой того, кого обижали. Но так он мог сделать только в классе, потому что вокруг были взрослые.
Хулиганы Мишу не трогали, потому что считали жестоким после одного случая, а значит, опасным. Ну и умным, потому что всегда бесплатно помогал отстающим, не делая из этого шоу.
Однажды двоечник Карасиков принес в школу жвачку. Целых пять штук – настоящее богатство! Он разрезал одну на десять крохотных кусочков и стал продавать одноклассникам. За домашку, за услугу, за бутерброд. Обедами в школе не кормили, поэтому детям, как и Мише, мама собирала еду с собой. Это обычно было что-то простое, но помогало продержаться весь день, чтобы живот не прилипал к спине от голода. Некоторые меняли свой обед на кусочек жвачки.
Ее Карасикову привез новый отчим. Пятый или шестой. Миша уже не помнил, сколько раз двоечник гордо объявлял о новом мужике в их доме. Да и не старался запомнить. Зачем? Хотя нового мужика видел. Он ходил по двору с таким важным видом, будто царь из сказки, а еще всегда ездил на черной машине и учил одноклассника странным словам. Этот же мужик привез Карасикову клетчатую рубашку на несколько размеров больше, которую мальчик стал носить везде, чем раздражал всех учителей, которые просили более человеческий вид. На замечания крупный короткостриженый Карасиков фыркал и смотрел на всех исподлобья.
Мишиному соседу по парте новенькому Яблочкину всегда не везло. Карасиков его сразу невзлюбил за хорошую учебу. Ну и за то, что Яблочкин никогда не давал списывать, поэтому мелкому умнику всегда доставалось. Миша же иногда помогал Карасикову, за что тот его уважал. Причем помощь была не из-за страха. Мише очень хотелось, чтобы их класс перестали считать посредственным. Перевоспитывать двоечника он не пытался, да и не смог бы, но детские попытки сделать по-своему лучше были.
Когда сильный и крупный Карасиков схватил Яблочкина за шиворот, Миша вздохнул. Он очень хотел провести этот день в спокойствии, потому что только что была сложная контрольная по математике. Сил, чтобы вмазать двоечнику явно бы не хватило, увести Яблочкина уже было невозможно. Он был зафиксирован крепкой рукой.
– Слышь, Яблоко, – громко сказал Карасиков, тыкая в нос оберткой от жвачки, а у тебя такое есть?
– Нет.
– А у меня есть. И дать тебе мне нечего. Я знаю. Ты бомжара.
– Нет, у меня все хорошо. И все есть…
– Че у тебя есть? Че? Тут Миша оторвался от черновика, в котором проверял задачу после контрольной, посмотрел на Карасикова и спокойно сказал:
– Папа. У него есть папа. Родной. И мама. Отпусти.
В классе повисла тишина. Слово "папа" было тем, чем можно было бить под дых многих. Наличию отцов, а тем более родных, настоящих прям, ужасно завидовали. Щеки Карасикова вспыхнули. Он отпустил соседа по парте, посмотрел на Мишу и тихо сказал:
– Жестоко…
Миша знал об этом. Знал, что папа – самая большая мечта Карасикова. Знал, что он привязывался к каждому новому маминому мужику, который появлялся в их доме. Знал, как сильно злился Карасиков, когда мужики уходили, так и не став ему папой. Миша много всего видел и слышал, многое запоминал. Он был наблюдательным и внимательным. Миша не хотел никого обижать, потому что грустных вокруг было и так слишком много. Но, когда не было силы ударить, сделать больно можно было иначе. Словами. Под дых. Это Миша тоже знал.
Больше Яблочкина не трогали. А через пару недель Карасиков переехал в другой город с мамой и ее мужиком на черной машине. Миша очень надеялся, что в новом месте мечта исполнится. И очень долго жалел, что так сильно ударил одноклассника. Пусть и словами.
Деревня, которая…
Лето у бабушки и дедушки всегда было интересным. Там не было привычных дворов, игр, но были деревья, поля и много свободы. Друзья тоже были. С ними городской Миша узнал, что поселок ни за что на свете нельзя называть селом, а то все разобидятся. Обижать никого не хотелось. Поэтому мальчик запомнил, что село – что-то маленькое, а поселок всегда с элементами «почти города». На самом деле Миша так и не понял разницы, но использовал слова правильно из уважения к жителям.
Недалеко от дома стоял санаторий, куда бабушка периодически ходила. Что там надо было делать, Миша не сильно понимал, но однажды напросился посмотреть одним глазком. Его привели в столовую, там за круглыми столами сидели чьи-то чужие бабушки. Они были одинаково седыми, но в красивых платья и халатах в цветочек. В тарелках у всех была вкусная манная каша, совсем без комочков. С того дня Миша еще долго думал, что санаторий – место, где бабушек кормят вкусной кашей. Других вариантов он не придумал.
Когда-то давно бабушка была ветеринаром. Миша понимал, что это была очень уважаемая работа. Иначе, почему многие жители поселка знали его бабушку? Иногда, когда прям сильно срочно нужна была помощь, ее приглашали на работу. Тогда приезжала машина и сигналила у калитки. Бабушка надевала красивое фиолетовое платье в зеленых цветах, собирала нужное в сумку и обязательно умывала Мишу, чтобы взять с собой. Это занимало совсем мало времени.
А потом водитель быстро вез их по пыльной дороге через поля. Ехать было не слишком долго, но смотреть в окно Мише нравилось. Сначала слева желтели подсолнухи, они были крупными и яркими. Подставляли свои лица солнцу и совсем не обращали внимание на тех, кто проезжал мимо. Зато кукуруза справа каждому махала зелеными лапками и шуршала свое «привет». Цвета перетекали один в другой, иногда отделялись лишь рядком деревьев. Следующее поле было сплошь золотым. На нем росла пшеница, она волновалась от каждого порыва ветра, а колоски с каждым днем все ниже опускали головы от тяжести будущего хлеба.
Поля были красивыми. Они радостно встречали мелких птичек, наглых фазанов, мышек, змей, укрывали всех в тени. И кормили. Как и людей, которые в конце лета собирали урожай. Тогда огромные комбайны выходили в поля, чтобы унести с собой колосья. Початки кукурузы увозили смелые и быстрые тракторы, а подсолнухи, теряя цвет лепестков, отдавали любовь к солнцу на маслобойнях.
Совхоз, где работали бабушка и дедушка Миши, был большим. Это его машины носились по полям, его комбайны собирали зерно. Люди отдавали силы земле, и она с радостью давала им все, что могла. Животных в колхозе тоже было много.
Миша часто видел, как огромные стада коров появлялись на горизонте. Они растекались бежево-коричневым морем, которое шумело, мычало, возмущалось, дышало мощью и силой. У коровок был свой дом. Именно туда и приезжала бабушка. Однажды Миша не побоялся и зашел с ней в коровник. Это было огромное и длинное здание, светлое и очень чистое. Доярки вежливо здоровались с бабушкой, спрашивали что-то, советовались. А еще всегда улыбались мальчику.
Однажды, пока бабушка занималась чем-то важным, Миша сидел на лавочке под деревом и рассматривал все вокруг. И вдруг в одной из загородок появилась черная лошадь. Она была совсем не такой, как на картинках в книге. Солнце сияло на ее блестящем бочке, а черная грива развевалась на ветру. Лошадь бежала по кругу и выглядела совершенно волшебной. Позже, уже во взрослом возрасте, Миша часто задумывался: а была ли лошадь на самом деле? Возможно, он задремал в теньке от шелеста деревьев, и она ему почудилась.
Через время Миша снова оказался в этом месте. Но оно уже было другим. Пустым, молчаливым. Казалось, что какой-то злодей украл всех коров. Съел, наверное, как ненасытная утроба из сказки. Он же наступил на светлый коровник, и тот грустно лег на землю, потемнел от дождей, разрешил траве и мху укрыть себя зеленью. Добрые доярки тоже куда-то исчезли, Мише некому было улыбаться. Лошадка больше не сияла на солнце, а место, где она бегала, поросло высокой травой. В единственном целом здании еще работали люди. Но звонкой радости, которая разливалась по всем уголкам этого места, не стало. Скорее их работа была похожа на сбор последних колосков с поля перед тем, как все закончится.
Только подсолнухи еще росли вдоль пыльной дороги. Они так же, как и раньше, не замечали никого, кроме солнца. Не видели, что дикая трава и природа уже захватили те места, где разливалось море пшеницы, утопили в зелени поля, с которых радостно махала кукуруза.
Заросли травы и сорняков медленно, но очень настойчиво побеждали поля. Среди травы носились веселые фазаны, ползали змеи и ящерицы. Они обживали теперь уже свою территорию, которую так безжалостно растоптал и разрушил огромный злодей.
Санаторий он тоже украл. Мишу это расстроило. Ведь всем бабушкам иногда нужно было место, где им будет вкусно, но не нужно будет готовить. А теперь у жадного злодея дома лежало столько хорошего, чем он, конечно же, не делился. Особенно манной кашей без комочков.
Воспоминания, которые…
Миша рос. Сменялись сезоны, случались новые события, мир развивался и изменялся. Появлялись люди нового типа, развивались технологии, было много плохого и еще больше хорошего. Со временем детство стало стираться из памяти. Будто кто-то ластиком убирал то, что лишнее, случайно смахивая и то, чего не хотелось бы забыть. Яркие картинки превратились в кадры из диафильмов, которые нужно было самостоятельно прокручивать, вспоминая. Но самые яркие все равно никуда не девались.
Где-то внутри все еще шелестели поля, в которые ныряли пичужки, бегали зеленые ящерки с длинными хвостами, громко радовались дождю лягушки, летали бабочки и зеленели палисадники. Там же хранились воспоминания о хороших тетеньках и милых бабушках-соседках, которые подкармливали даже чужих детей, о пирожках с повидлом, зеленом горохе, шелковице, о запахе яблонь.
Где-то рядом лежали воспоминания об уличных играх, о проделках и о шалостях, о разбитых коленках, разорванных штанах, об ожоге от костра, в котором пекли картошку, об огромной царапине на коленке от ржавой арматуры. Это все никуда не девалось, оно крепко вросло, пустило корни, проникло из сердца куда-то, где, наверное, у каждого хранится душа.
Запах утренних гренок и чая с бергамотом все еще возвращал в детство, звучал голосами молодых родителей, которые всегда старались. Старались сделать лучше, мягче, вкуснее, легче. Закрывали собой от того, от чего могли. Иначе Миша, как и тысячи детей, мог жить другую жизнь. В ней точно не было бы маминых пирожков, абрикосового варенья, смешных телят и щенков. Он мог бы столкнуться с тем невероятным и плохим, что разрушало и забирало себе все хорошее.
Когда знакомые Миши делились своими воспоминаниями, они часто были не такими светлыми. И тогда приходилось просто кивать, зная, что так действительно было. У многих. Но не у Миши. Он это все только видел.
Мир менялся так стремительно, что многое забывалось. Темп жизни увеличивался. Но оставалось только самое важное: семья, дом, где тебя ждут, детство, которое нужно создать для своего ребенка. Вопреки всему. Хоть и живешь свою первую жизнь, поэтому временами не знаешь, что и как правильно делать.
Спасибо, что дочитали до конца все рассказы о Мише и его детстве. И спасибо моим родителям, которые всегда старались. Я все видела.
