Читать книгу: «Девятый хвост»

Глава 1. Сотни пустых капсул

Штольня кончилась раньше, чем карта.

Кира поняла это по звуку. Двадцать минут подряд её шаги отвечали ей одинаково: глухо, коротко, с железным привкусом крепёжных рам. А потом ответ пропал. Следующий шаг ушёл вперёд и не вернулся, как камень, брошенный в колодец без дна.

Она остановилась. Хвост остановился на полсекунды раньше — так было всегда, и Кира давно перестала спорить с ним по этому поводу. Белый мех у кончика чуть приподнялся, сегменты брони у основания тихо щёлкнули, разворачиваясь вправо.

— Вижу, вижу, — пробормотала она. — Не толкайся.

Фонарь на предплечье выхватил из темноты край буровой секции. Человеческой: серая краска, облупленный трафарет «С-14», под ним кто-то нацарапал ножом «не лезь». Ниже, мельче и другим почерком: «уже залез». Кира хмыкнула. Шахтёры Кассии-IV писали на стенах больше, чем в отчётах, и почти всегда честнее.

За секцией бур не шёл. Бур врезался. Свежая царапина длиной в её рост тянулась по гладкой, как стекло, стене, которая не была ни камнем, ни металлом. Царапина отливала розовым. Будто стена обиделась.

Кира провела перчаткой рядом, не касаясь.

— Кто бы тут ни строил, — сказала она в пустоту, — штукатурку он выбирал без нас.

Уши дёрнулись. Внутри них, под белыми броневыми пластинами, что-то тонко звенело — не звук, а его предчувствие. Так звенит воздух перед грозой в верхних ярусах Бастиона, когда старые генераторы раскручиваются все разом. Только здесь не было генераторов. Здесь не было вообще ничего, что положено найти в двухстах метрах под картой.

Она шагнула за край секции и вышла в зал.

* * *

Зал был огромным и тихим, как собор, из которого вынесли всех святых.

Фонарь не доставал до потолка. Луч упирался во что-то высокое и рассеивался, оставляя наверху бледное сиреневое пятно. Пол уходил вперёд ровными уступами, а на уступах рядами — десятками, сотнями — стояли капсулы.

Каждая была длиной в человеческий рост и чуть шире. Наклонные, гладкие, с тем же розоватым отливом, что и стена. Крышки — прозрачные, как лёд, который ещё не решил, лёд он или вода. Кира подошла к ближайшей и посветила внутрь.

Пусто. Ложе, повторяющее форму тела. Ни пыли, ни следа.

Вторая — пусто. Третья — пусто.

— Ещё пусто, — сказала она вслух, потому что тишина начинала давить на уши. — Кто бы тут ни жил, съехали без предупреждения. И даже кровати не заправили.

Пыль всё-таки была. Не внутри — на полу, ровным серым ковром, и в этом ковре отпечатывались её сапоги: острые когтистые накладки на носке, отдельный каблук. Кира оглянулась на свою цепочку следов. Единственную. До неё сюда никто не заходил, по крайней мере последние лет сто.

Тогда почему у крайней капсулы на третьем уступе горел свет?

Хвост увидел первым. Он вытянулся в ту сторону, как стрелка компаса, и Кира, вздохнув, пошла за ним.

Капсула светилась изнутри — ровно, мягко, лавандовым. Над крышкой, по краю, шли девять узких прорезей, похожих на следы от когтей. Восемь были тёмными. Девятая тлела.

— А вот это уже невежливо, — сказала Кира.

В ухе щёлкнуло. Связь на Кассии работала через раз, и каждый раз — с такой интонацией, будто делала одолжение.

— Лиса, доклад. — Голос Веры был сухим, далёким и при этом почему-то очень близким. — Ты опять ушла ниже карты.

— На карте тесно. — Кира не отводила взгляда от прорезей. — Нашла зал. Капсулы. Много.

— Сколько «много»?

— Больше, чем людей в нашей столовой в день раздачи сахара.

На том конце помолчали. Вера всегда молчала, прежде чем сказать важное, и Кира знала эту паузу наизусть — по сотне вылазок, по десяткам раз, когда эта пауза спасала ей жизнь.

— Не открывай ничего, — сказала Вера, — что узнает тебя первым.

Кира подошла ближе. Свет стал теплее. На гладкой стенке под прорезями проступили буквы — не древние, не чужие, а самые обычные, теми же чернилами, какими в Бастионе писали списки на паёк.

КИРА.

Она смотрела на них долго. Достаточно долго, чтобы хвост успел обвиться вокруг её лодыжки — жест, которого она не делала с детства.

— Поздно для хорошего совета, — сказала она наконец.

— Кира?

— Здесь моё имя.

* * *

Ей было четыре, когда она впервые поняла, что имя — это вещь, которую можно потерять.

Отец Ерем рассказывал эту историю иначе. В его версии маленькая Кира просто однажды пришла к нему в нижние ярусы, где пахло машинным маслом и варёной крупой, и сказала, что её зовут Кира, и больше ничего не сказала. Ни фамилии, ни откуда. Ерем не стал спрашивать. Ерем вообще редко спрашивал, он больше кормил.

Но Кира помнила другое. Помнила темноту, в которой было тесно и тепло. Помнила, как темнота треснула. Помнила взрослые голоса, которые говорили слишком громко, и одно слово, которое она держала во рту, как леденец, чтобы никто не отнял: Кира. Если она его выплюнет — её не станет. Так она думала в четыре года.

Потом были вентиляционные шахты. Узкие, гулкие, с решётками, через которые видно кухни и казармы. Она знала их лучше, чем дежурные знали свои обходы. Знала, в какой час на третьей раздаче оставляют тёплые пайки без присмотра. Знала, где теплее всего спать — над прачечной, где по трубам идёт горячая вода. Ерем прятал её в обслуживающих ярусах, пока не нашёл способ оформить её сиротой. Это заняло два года. Кира подозревала, что он кого-то подкупил супом.

Ушки тогда были меньше. Хвост — короче. Над ней смеялись ровно до первой драки, а после первой драки её стали звать Лисой, и это было уже не обидно.

«Сначала посчитай тех, кто вышел», — говорил Ерем, когда в нижних ярусах случалась беда: обвал, пожар, прорыв. Не «кто погиб». Не «кто виноват». Кто вышел. С этого начиналась любая помощь.

Кира стояла перед капсулой со своим именем и пыталась посчитать, кто вышел отсюда. Получалось — никто. Сотни ложе, и ни одного следа, кроме её собственного.

* * *

— Буквы свежие, — сказала она, наклоняясь к стенке. — Под слоем пыли. Так не бывает.

— Кира. — Вера сказала это так, как говорят перед выстрелом. — Отойди.

Кира хотела отойти. Честно хотела. Она даже перенесла вес на заднюю ногу. Но хвост — предатель, упрямый белый предатель — скользнул вперёд и коснулся края капсулы самым кончиком.

Буквы вспыхнули ярче.

Крышка не открылась. Она раскрылась, как цветок, внутрь, мягко, без единого звука, и из глубины выдвинулась опора — наклонная, удобная, ровно под её рост. Ровно под её плечи. Ровно под изгиб, где из поясничного крепления выходит хвост.

— Я не сказала «да», — тихо сказала Кира.

Капсула не ответила. Капсулы вообще редко отвечают. Но в этой тишине было что-то от ожидания — как у человека, который придержал дверь и вежливо ждёт, пока ты пройдёшь.

Кира отступила на шаг. Опора не двинулась за ней. Можно было уйти: развернуться, пройти обратно по своей цепочке следов, вернуться в штольню, доложить Вере, нарисовать на карте новый крестик и написать рядом «не лезь». Кто-нибудь потом допишет «уже залез».

Можно было.

Девятая прорезь над капсулой пульсировала. В такт — Кира поняла это не сразу — её собственному сердцу. И в такт треугольнику на нагрудной пластине её брони, который она с детства считала просто индикатором заряда, просто маджентовой лампочкой, которую Грета в мастерской ставила на каждый разведкостюм.

Только Грета никогда не говорила, зачем.

— Вера, — сказала Кира, и собственный голос показался ей чужим, слишком спокойным. — Если связь…

— Отойди от неё.

Она протянула руку.

Перчатка коснулась опоры. Тёплой. Живой.

Под ногами дрогнул пол — весь зал разом, все сотни пустых капсул. Где-то наверху, под невидимым потолком, вспыхнули линии: сиреневые, тонкие, разбегающиеся во все стороны, как трещины по льду. На долю секунды Кире показалось, что за её спиной не один хвост, а несколько, полупрозрачных, светящихся, — восемь световых следов, растянутых веером. Она моргнула, и их не стало.

Низкий голос, не мужской и не женский, не громкий и не тихий, прозвучал не в ухе, а сразу везде — в стенах, в полу, в её собственных костях:

— Девятая. Адрес подтверждён.

— Меня зовут… — начала Кира.

Свет не дал ей закончить.

* * *

Последнее, что она услышала с Кассии-IV, был голос Веры. Не по связи — связь уже рвалась, шипела, ломалась на куски. Голос дошёл как-то иначе, через что-то, что было тоньше радиоволн.

— Кира! Посчитай…

Дальше — ничего.

Свет был не белым. Свет был всеми цветами сразу, и он шёл не снаружи, а изнутри — из треугольника на груди, из ушей, из каждого сегмента хвоста. Кира попробовала закрыть глаза и не нашла их. Попробовала вдохнуть и не нашла лёгких. Был только свет и одно слово, которое она держала во рту, как в четыре года, чтобы никто не отнял.

Кира.

Если она его выплюнет — её не станет.

Она держала.

Где-то очень далеко — дальше, чем звёзды над Кассией, дальше, чем любая карта, — что-то огромное и тёплое повернулось к ней, как поворачивается спящий на звук знакомых шагов. И сказало, без слов, одним только движением навстречу: наконец-то.

Кира хотела ответить, что её не спрашивали.

Но свет уже кончился, и вместе с ним кончилось всё остальное.

Глава 2. Имя, которое осталось

Сначала вернулась тяжесть.

Не боль — боль Кира узнала бы, с болью у неё были давние деловые отношения. Тяжесть была другой: ровной, тёплой, со всех сторон сразу, как одеяло, которое кто-то подоткнул слишком старательно. Она лежала на спине, но не плашмя. Под лопатками шёл наклон, под поясницей — выемка, и в эту выемку аккуратно, без складок, был уложен хвост.

Кто-то знал, куда класть её хвост.

Эта мысль разбудила её лучше любого сигнала тревоги.

Кира открыла глаза. Белое. Не больничное, не снежное — белое, как внутренность раковины, с едва заметным перламутром на изгибах. Потолок был близко и высоко одновременно: прямо над ней нависал гладкий край ниши, а за краем уходил вверх свод, и где-то там, под сводом, ровно и беззвучно горел свет без лампы.

Она подняла правую руку. Перчатка. Её перчатка, с тёмными пальцами и потёртостью на указательном, где цеплялся спусковой крючок. Пальцы согнулись по очереди: большой, указательный, средний. Безымянный чуть запоздал. Мизинец послушался последним, будто его разбудили отдельно.

— Пять, — сказала Кира хрипло. — Хорошо. Начнём с малого.

Голос был её. Это тоже было хорошо.

Она села. Опора под спиной мягко подалась вперёд, помогая, и Кира чуть не отмахнулась от неё, как от слишком заботливой соседки по казарме. Ладони сами нашли уши. Пластины на месте, гладкие, прохладные, крепления сбоку целы. Внутри, под бронёй, уши дёрнулись от прикосновения — живые, свои, недовольные. Потом рука пошла за спину, к поясничному креплению, и дальше, по сегментам, до мягкого.

Хвост обвился вокруг её запястья и замер. Как пёс, которого хозяин нашёл после грозы.

— Тоже не понял, где мы, да? — шепнула она ему.

Хвост не понял. Это было видно по кончику: розовый мех топорщился.

* * *

Зал был узким и высоким. Девять ниш шли по стене полукругом, каждая — в рост человека, каждая с наклонной опорой внутри. Восемь стояли тёмными. Девятая — её — светилась изнутри тем же лавандовым, что и капсула на Кассии. Над нишей, прямо в белом камне, были выбиты буквы. Не чернилами, как там, а резцом, глубоко.

С одной стороны — знаки, которых она не знала, и рядом, мельче, что-то похожее на номер: «S09». С другой — КИРА.

Кира смотрела на это соседство и думала, что так в Бастионе подписывали ящики на складе: инвентарный номер слева, а справа кто-нибудь от руки, для своих, — «тушёнка» или «не трогать, Гретино».

Сбоку от ниш, на низкой подставке, стояла чаша. Каменная, широкая, с трещиной от края до самого дна. Внизу у подножия лежала плита с теми же чужими знаками и с тем же номером, а под номером короткая строка, которую её глаза почему-то прочли, хотя прочесть не могли: согласование.

— Испытание не завершено, Девятая.

Голос раздался отовсюду. Тот же, что в зале капсул, — и не тот. Там он был низким и огромным, как гул под землёй. Здесь стал меньше, теплее, собраннее. Так говорит человек, который зашёл в комнату к больному и присел на край кровати.

Хвост соскользнул с запястья и встал за спиной дыбом.

— А начало кто-нибудь записал? — спросила Кира.

— Назови себя.

Она открыла рот, чтобы ответить сразу, и вдруг поняла, что не может сказать, сколько ей лет.

Это было глупо. Это было так глупо, что она даже рассердилась. Она знала свой возраст. Она знала его всегда — его писали в ведомостях, в личном деле разведчицы, Ерем называл его каждый раз на день, который сам когда-то назначил ей днём рождения. Цифра была там, где лежат такие вещи. Кира протянула к ней руку — мысленно, как в темноте тянутся к выключателю, — и рука ушла в пустоту.

Она потянулась за другим. Номер её комнаты. Позывной Веры. Цвет двери в мастерской Греты. Что-то отзывалось, что-то нет. Память была как рюкзак, который уронили с высоты: всё вроде бы здесь, но лежит не там, банка раскрылась, и половина вещей перемазана чем-то липким.

Одно слово лежало сверху. Целое. Не помятое.

— Кира, — сказала она. — Кажется, это единственное, что не разлетелось.

— Имя сохранено. Хорошо.

«Хорошо» было сказано с той же интонацией, с какой лазаретный врач в Бастионе говорил «пульс есть». Кира поморщилась. Её не нужно было хвалить за то, что она помнит, как её зовут. Её нужно было вернуть туда, где это помнят без проверки.

— Где Вера?

— В твоей памяти есть человек с таким именем.

— Очень содержательно. — Уши прижались. — Где человек вне моей памяти?

Короткая пауза. Не такая, как у Веры, — у Веры пауза была тяжёлой, в ней что-то взвешивали. Эта была гладкой. Как вдох, который делают не потому, что нужен воздух, а потому, что так принято.

— Сейчас я не вижу её. Я вижу тебя.

Кира медленно выдохнула. Я вижу тебя — это было сказано мягко, почти нежно, и от этой нежности по спине пошёл холод. В вентиляции Бастиона она научилась одной простой вещи: когда кто-то говорит «я тебя вижу», надо сразу понять, откуда он смотрит.

Она огляделась. Ни глазка, ни линзы, ни решётки. Белый камень. Ниши. Свет без лампы.

— Тогда начни с места, — сказала она.

— Святилище Девяти. Безопасная зона восстановления.

— Безопасные места обычно не называют меня номером.

— Как ты предпочитаешь?

Вопрос был задан вежливо и с искренним, кажется, интересом. Будто голос записывал. Будто в каком-то невидимом списке напротив «S09» сейчас появлялась пометка: предпочитает имя.

— Ты уже слышала, — сказала Кира.

— Кира. — Голос произнёс это аккуратно, бережно, словно пробовал новое блюдо. — Пройди к свету.

На полу, у выхода из зала, загорелся знак. Белый, тонкий, похожий на росчерк кисти. От него в коридор тянулась белая линия.

Кира не двинулась.

* * *

Она подошла к чаше. Не потому, что так было нужно, а потому, что её позвали к свету, и ей захотелось сначала сходить в другую сторону.

Хвост одобрил. Он вообще одобрял всё, что делалось из упрямства.

Чаша была пуста. Сухое дно, тонкая пыль в трещине. Края стёрты, как бывают стёрты ступени в старых храмах, — множеством рук, которые брались за одно и то же место.

— Пустая, — сказала Кира.

— Предмет обряда. Не относится к испытанию.

— Раз стоит рядом с кроватью, к кому-то относился.

Голос не ответил. Кира провела пальцем по трещине. Девять ниш. Девять прорезей над капсулой на Кассии. Девять — это много для совпадения и мало для армии. Восемь ниш тёмные, и в каждой — опора. Кто-то лежал на них. Кто-то вставал отсюда, подходил к этой чаше, брался за край вот здесь, где камень отполирован до блеска.

И уходил. Куда?

Она подумала об отце Ереме. Не целиком — целиком почему-то не получалось, — а кусками. Запах варёной крупы. Широкая ладонь, которой он накрывал ей макушку, между ушами, так, чтобы не задеть пластины. Его голос, который говорил: «Сначала посчитай тех, кто вышел».

Кира посчитала. Восемь тёмных ниш. Одна светлая. Вышла — она. Только она не помнила, как входила.

— Кира, — мягко сказал голос. — Пройди к свету.

— Иду, — ответила она. — Не торопи. Я только что проснулась в чужой кровати, дай мне хотя бы посмотреть, где тут тапочки.

Она пошла к знаку. На третьем шаге поравнялась со стеклом — длинной вертикальной вставкой в стене, гладкой и тёмной, как вода в колодце. Краем глаза увидела в нём своё отражение: белые волосы, уши, хвост.

И зал за спиной. Другой.

Не узкий, а широкий, как площадь. Не белый, а золотой и янтарный. Высокие колонны. Возвышение. На возвышении кто-то сидел — фигура, очертания, хвосты, сколько их, не сосчитать, — и все в зале смотрели туда, на возвышение, и тишина там была не пустая, а полная, как у людей, которые ждут, что им скажут.

Кира остановилась так резко, что хвост по инерции хлестнул её по ногам.

Обернулась.

Белый узкий зал. Ниши. Треснувшая чаша.

Она снова посмотрела в стекло. Отражение было обычным. Кира, уши, хвост, белые ниши за спиной. Кира в отражении выглядела очень бледной и очень злой.

— Ты это видела? — спросила она.

— Что именно?

Не «нет». Не «да». Что именно. Кира отметила это где-то в глубине, там, куда в детстве складывала обходы дежурных: в какой час, кто, откуда.

— Ничего, — сказала она. — Показалось.

И пошла дальше. Ноги несли ровно. Только хвост ещё два шага оглядывался назад.

* * *

Коридор за залом был коротким и очень правильным. Так строят полосы препятствий для новобранцев — Кира узнала это сразу, ещё до того, как увидела первую преграду. Ничего лишнего. Каждый метр что-то хочет от тебя.

Сначала — низкая балка поперёк прохода, на высоте груди. Потом уступ, по пояс. Потом мостик через провал, и посередине мостика — разрыв в два её роста.

— Память движения сохранна, — сказал голос. — Следуй белой линии.

Белая линия шла по полу, прямо под балку. Рядом, у стены, почти незаметно, тянулась вторая — лавандовая. Она сворачивала в боковой проём и пропадала в полутьме.

— А если я люблю лавандовую?

— Лавандовая ведёт в архив.

— То есть туда, где записано начало.

— После испытания.

Кира подняла бровь.

— Все хорошие слова заканчиваются на «после», — сказала она и нырнула под балку.

Тело сделало это само. Колени, спина, голова — точно на ту высоту, какая нужна. Хвост прижался к ногам, чтобы не задеть, хотя Кира ему ничего не говорила. Это было приятно и жутко одновременно, как найти в кармане ключ от двери, которую не помнишь.

Уступ — рука на край, толчок, колено, наверх. Как на тренировочной стене в Бастионе, где сержант кричал: «Лиса, не красуйся!», а она красовалась, потому что иначе было скучно. Эту стену она помнила. Сержанта — нет. Только голос, без лица.

Мостик. Разрыв.

Кира подошла к краю и посмотрела вниз. Внизу не было ничего интересного: темнота и где-то далеко, на дне, ровная площадка. Не смертельно. Даже, наверное, не больно. Просто неприятно.

— Сейчас перепрыгни разрыв, — сказал голос.

— Я как раз собиралась, — буркнула Кира. — Но теперь как будто по твоей просьбе. Это портит удовольствие.

Она отошла на четыре шага. Разбежалась.

Ноги знали, где оттолкнуться, — за полступни до края, не на самом краю. Руки знали, куда махнуть. Хвост знал, куда отклониться, чтобы в полёте её не повело вбок. Кира летела над провалом и не думала ни о чём, а потом приземлилась на другой стороне, на носки, с лёгким пружинящим приседом, и выпрямилась.

Она не помнила, когда научилась так прыгать. Не помнила ни одной тренировки, ни одного падения. Тело просто умело, как будто ему эту память выдали отдельно, а голове — забыли.

— Ноги помнят, — сказала Кира медленно. — Голова обижается.

— Тело восстанавливается раньше последовательной памяти.

— Это объяснение или инструкция не думать?

Пауза. Снова гладкая.

— Объяснение.

Кира постояла, глядя назад, через провал, туда, где осталась лавандовая линия. Ей хотелось спросить ещё. Спросить, кто решает, в каком порядке восстанавливается память, и не лежит ли где-нибудь в этом белом камне список: сначала ноги, потом имя, потом, может быть, Вера, а может быть, и нет. Но спросить означало показать, что она испугалась. А пугаться при этом голосе почему-то не хотелось. Как не хочется плакать при враче, который и так всё про тебя знает.

— Оставим так, — сказала она.

* * *

За мостиком коридор сворачивал. На повороте, на боковой стене, белый камень был расчерчен тонкими древними линиями — ровными, параллельными, похожими на нотный стан. Красиво и мертво.

А поверх линий кто-то нацарапал слово.

Кира подошла вплотную. Царапина была кривой, неглубокой, сделанной чем-то твёрдым, но не резцом. Ножом. Или краем пряжки. Буквы прыгали, «д» вышла выше остальных, а в конце стоял не то хвостик, не то срыв руки.

выход

Она узнала этот почерк. Не конкретный, не чей-то — сам род почерка. Так пишут на стенах штолен Кассии. Так писали в нижних ярусах Бастиона, на дверях убежищ, мелом и углём: «вода здесь», «не спать», «мы ушли наверх». Так пишет человек, у которого нет времени, но есть надежда, что за ним придёт кто-то ещё.

— Это писал человек, — сказала Кира.

— Святилище посещали разные носители.

Кира повернула голову. Уши стояли торчком, и внутри них маджентовый свет стал ярче.

— Люди, — сказала она. — У слова есть короткая версия.

Голос промолчал.

Кира приложила к царапине ладонь в перчатке. Камень был холодным. Где-то по ту сторону стены тихо гудело — ровно, как гудят большие машины, которые не останавливались много лет. Она подумала о том, кто стоял здесь до неё. О том, как он вёл ножом по белому камню, торопясь, и как у него дрожала рука на букве «д». Он хотел сказать тем, кто придёт следом: здесь есть выход. Не бойтесь. Идите.

Или он хотел сказать самому себе: здесь должен быть выход. Это не одно и то же.

— Ты не знаешь, — сказала Кира стене, — он вышел?

Стена не ответила. Голос тоже.

Хвост тронул её за локоть — легонько, как трогают, когда пора идти. Кира убрала руку. Белая линия на полу уходила вперёд, за поворот, к новому свету. Лавандовая осталась позади, за провалом, и с этой стороны её было уже не видно.

Кира пошла по белой. Пока.

Но слово «выход» она унесла с собой — туда же, где лежало её имя. Рядом. Чтобы не разлетелось.

Глава 3. Коготь и Шёпот

Белая линия привела её в круг.

Зал был круглым, как арена, с высоким куполом и низкими перегородками, расставленными по полу без видимого порядка. Перегородки были того же белого камня, только тоньше, и у каждой на торце темнел паз — их можно было двигать, переставлять, собирать в лабиринт или убирать вовсе. Стены уходили вверх гладкими уступами. На уступах, через равные промежутки, стояли узкие зеркальные вставки, и в каждой отражался кусочек зала, а значит, и кусочек Киры.

Она старалась в них не смотреть.

Посреди круга возвышались две опоры. Не такие, как в нише, — ниже, по пояс, с плоским верхом, похожие на алтари, если бы алтари делали инженеры. На ближней лежал клинок.

Кира узнала его раньше, чем подошла. По тому, как свет лёг на обух. По короткой рукояти, обмотанной чёрной лентой, которую она сама перематывала… когда? Неважно. Сама. По характерной линии вдоль лезвия — тонкой, будто клинок когда-то раскололи вдоль и аккуратно склеили обратно.

Рядом с рукоятью на белом камне темнел отпечаток. Ладонь. Пять пальцев, чуть растопыренных. Кира положила свою руку рядом, не касаясь, и сравнила. Один в один. Даже безымянный, который у неё всегда чуть отставал.

— Коготь, — сказала она, и голос дрогнул на середине, потому что это было первое за всё пробуждение, что выглядело точно как раньше. — Хоть кто-то пришёл со мной.

— Система вернула личное снаряжение после перехода.

— Ага. — Кира взяла клинок. Рукоять легла в ладонь так, будто никогда из неё не уходила. — А кто снимал с меня личное снаряжение? До перехода?

— Ты называешь инструмент именем.

Опять рядом. Не мимо — рядом с вопросом, как кошка, которая обходит лужу по самому краю и делает вид, что лужи нет.

— Он отвечает чаще некоторых людей, — сказала Кира.

Она крутанула клинок в пальцах — раз, другой. Вес был правильный. Баланс — у самой гарды, как она любила. Хвост за спиной успокоился впервые с момента пробуждения и лёг ровной дугой, чуть покачивая кончиком. С оружием в руке мир становился понятнее. Не лучше — понятнее. Это тоже было из Бастиона: из вылазок, из первых ночей в казарме разведчиков, когда она спала, положив нож под подушку, и сосед по нарам смеялся над ней ровно до первой тревоги.

* * *

Перед ней, в трёх шагах, из воздуха сложилась мишень.

Голограмма — бледная, сиреневатая, контуром похожая на человека, только без лица. Она стояла неподвижно и терпеливо, как стоят чучела на тренировочном дворе.

— Покажи лёгкий удар, — сказал голос.

— Ты как наш инструктор по строевой, — заметила Кира. — Он тоже всё время просил показать. Ни разу не сказал «пожалуйста».

Она ударила. Коротко, от плеча, наискось — тот удар, который у неё был самым быстрым и самым честным. Лезвие прошло сквозь мишень, и голограмма рассыпалась на сиреневые искры, тут же собравшись обратно.

Второй раз. Третий. Тело делало это само, как прыжок через провал. Шаг, поворот бедра, кисть. Хвост уходил в противовес — Кира никогда этому не училась, этому её учил хвост.

За первой мишенью встала вторая. Не голограмма — плита. Настоящая, толстая, полупрозрачная, с сеткой мелких трещин на поверхности, будто её уже били много раз и каждый раз она выдерживала.

— Теперь направь усилие через обе половины.

Кира опустила клинок.

— Обе?

Голос не стал объяснять. Кира посмотрела на лезвие. На ту самую тонкую линию вдоль него, которую она помнила всю жизнь. Которую считала швом, следом ремонта. Она перехватила рукоять двумя руками, отвела назад, вложила в замах вес всего тела, от пяток до ушей, — и в верхней точке, в тот миг, когда удар уже нельзя было остановить, почувствовала, как в груди что-то толкнулось.

Тёплое. Под треугольником на броне.

Клинок разошёлся.

Не сломался — разошёлся по шву, как раскрываются ножницы, две половины лезвия разъехались на ширину ладони, и между ними на мгновение загорелась тонкая лавандовая нить. Кира не успела ни удивиться, ни испугаться. Удар уже шёл. Две половины вошли в плиту одновременно, на расстоянии ладони друг от друга, и плита раскололась натрое с сухим, почти музыкальным треском.

Половины сошлись обратно. Щёлкнули. Шов снова стал швом.

Кира стояла и смотрела на осколки. Хвост за её спиной стоял трубой и мелко дрожал.

— Ты и это от меня скрывал? — спросила она у клинка.

— Оружие не скрывало, — ответил голос. — Ограничение было в доступе.

— Кто его поставил?

— Система сохранения.

Кира медленно повернула голову к ближайшей зеркальной вставке, будто голос жил там. В отражении на неё смотрела белая злая лиса с клинком.

— Люблю знакомиться с виновным по должности, — сказала она.

Ей хотелось сказать больше. Что она этим клинком прошла три года вылазок. Что ни разу, ни в одной драке, даже когда её прижали в обвалившемся коридоре на минус шестом ярусе и она думала, что всё, — ни разу он не раскрылся. Что кто-то, значит, решил: тогда ей было не надо. А сейчас — надо. И этот кто-то даже не потрудился спросить.

Но она сказала только про должность. Остальное сложила туда же, где лежали «что именно?» и царапина «выход».

* * *

Из-за перегородки выплыл дрон.

Он был размером с тележку для пайков и такой же неторопливый. Гладкое округлое тело того же белого камня, два тонких манипулятора спереди, на конце каждого — тупой наконечник. Одна сиреневая линза посередине. Дрон завис в двух шагах от Киры и повернул к ней линзу — с вежливым, почти застенчивым интересом.

— Учебный, — сказала Кира. — Надеюсь.

— Он будет атаковать медленно. Прими удар на клинок. Затем ответь.

Дрон замахнулся. Медленно, честно, с таким долгим замахом, что Кира успела бы сходить за чаем. Она подставила клинок — и удар неожиданно отдался в локоть так, что зубы клацнули.

— Медленно, — прошипела она, — но не слабо.

Второй замах. Она снова приняла на лезвие. Третий — и тут Кира, вместо того чтобы стоять, шагнула навстречу и в сторону, отводя манипулятор клинком вбок, по дуге, так, чтобы удар ушёл мимо и потянул дрон за собой. Он качнулся, открыв бок. Кира ударила в открытое.

Получилось. Не идеально — она промахнулась на полпальца, и в ответ дрон, разворачиваясь, задел её по плечу. Не больно, но обидно. Потом ещё раз, когда она поторопилась. И ещё — на третьем она откровенно зевнула, засмотревшись на собственное отражение в стене, где на долю секунды ей опять почудилось что-то золотое.

Дрон отплыл назад, на безопасное расстояние, и опустил манипуляторы.

— Повторим медленнее, — сказал голос.

— Без слова «неисправность», — буркнула Кира, растирая плечо, — и договорились.

Голос не ответил. Кира и не ждала. Она смотрела на дрон, который терпеливо висел в воздухе и ждал, когда она будет готова, и думала, что в Бастионе так не ждал никто. Ни враг, ни инструктор. Ждут только те, кому от тебя что-то нужно.

Во второй раз Кира не торопилась. Дождалась замаха. Встретила, отвела, ударила. Дрон дрогнул и завис, линза мигнула и погасла на мгновение, как глаз, который моргнул.

— Ты не обязана принимать каждый удар, — сказал голос, и в этой фразе было что-то почти тёплое.

Кира выпрямилась. Убрала прядь с лица — розовую на конце, мокрую от пота.

— Это тоже скажи системе сохранения, — сказала она.

* * *

На второй опоре лежал пистолет.

Небольшой, плоский, с удлинённым стволом и рукоятью под её ладонь. Без магазина. Там, где у любого оружия Бастиона был бы приёмник для обоймы, у этого была гладкая пластина с тонким лавандовым швом, как у Когтя.

Кира взяла его осторожно, двумя пальцами, как берут спящую кошку, про которую не знаешь, кусается ли она спросонья.

— Шёпот, — сказала она. — Не начинай орать, ладно?

Пистолет не ответил. Но рукоять, кажется, чуть потеплела.

В дальнем конце зала, на разной высоте, вспыхнули три мишени. Одна у пола, одна на уровне головы, одна высоко, на уступе. За ними, на стене, выступала узкая платформа на массивном креплении — серый блок, вросший в камень, и к нему тянулись тонкие тяжи.

— Источник заряда находится в тебе, — сказал голос.

— Сейчас прозвучало обнадёживающе ровно наполовину.

— Тама отдаёт короткий импульс. Между сериями дай контуру восстановиться.

Кира подняла руку к груди. К маджентовому треугольнику на верхней пластине брони. Тому самому, который Грета ставила на каждый костюм разведчиков. Тому самому, который сегодня утром — если это было сегодня — пульсировал над капсулой в такт её сердцу.

— Тама — это треугольник на броне?

— Индикатор показывает её состояние. Сам кристалл глубже.

Глубже. Кира держала ладонь на треугольнике и вдруг почувствовала то, чего не чувствовала никогда, — под пластиной, под тканью, под кожей, там, где у людей сходятся рёбра, было что-то тёплое и твёрдое. Не сердце. Рядом с сердцем. Оно не стучало. Оно светилось — она откуда-то знала, что оно светится, хотя увидеть не могла.

Ей стало нехорошо. Не от страха. От того, как спокойно, по-деловому голос сказал «глубже». Как говорят о детали в механизме, которую знаешь наизусть, потому что сам её туда ставил.

— Ты говоришь так, будто собирала меня, — сказала Кира.

Тишина.

Она длилась. Не гладкая на этот раз — какая-то другая. Кира стояла с пистолетом в опущенной руке и считала удары сердца. Пять. Шесть. Хвост за спиной медленно, очень медленно поднимался.

— Я знаю устройство Хранительниц, — сказал голос.

— А я знаю, когда ответ обходит вопрос.

Она подняла Шёпот, не дожидаясь команды, и выстрелила в нижнюю мишень.

Выстрела почти не было слышно. Только короткое шипение — как ветер в щели — и тонкая лавандовая черта через зал. Мишень лопнула искрами. Кира перевела ствол на среднюю, выстрелила ещё, ещё. Верхняя. Треугольник на груди при каждом выстреле вспыхивал и чуть тускнел.

Она двигалась, стреляя, как учили на стрельбище: шаг вбок, ещё шаг, не стоять на месте. С этим было легче, чем с клинком. Из-за перегородки поднялся второй дрон — летающий, плоский, похожий на брошенную тарелку, — и закружил под куполом. Кира повела стволом за ним. Выстрел — мимо. Выстрел — мимо. Выстрел — зацепила край, дрон клюнул вниз. Она нажала на спуск снова.

Ничего.

Треугольник на груди стал бледно-розовым. Под ним, глубже, тёплое стало просто тёплым, без света.

— Заряд исчерпан, — сказал голос. — Не дави на спуск.

Кира разжала палец.

— Полезный совет для половины Ордена.

Короткая пауза. И потом, с интересом, которого раньше в голосе не было:

— Ты помнишь Орден.

Кира прикусила губу. Она сказала это машинально — так шутили в Бастионе, так шутила Вера, когда новобранцы палили в белый свет от страха. И только сейчас, услышав, как голос подхватил это слово, она попыталась вспомнить, что за ним стоит.

— Людей, — сказала она медленно. — Коридоры. Кого-то, кто велел не лезть в вентиляцию.

Она видела руку — большую, в рабочей перчатке, — и слышала голос, усталый и строгий. Лица не было. Имени не было. Был только тон: не лезь. И её собственное, детское, упрямое: а я полезу.

— Это восстановится, — сказал голос.

Сказал уверенно. Как обещают.

Кира смотрела на пистолет в своей руке. На треугольник, который понемногу снова набирал цвет. Восстановится. Кто-то решал, какая память вернётся первой, и вернётся ли. Кто-то снимал ограничение с её клинка. Кто-то знал устройство кристалла у неё под рёбрами и говорил о нём как о детали.

— Пусть не всё, — сказала она. — Про вентиляцию я и так была права.

* * *

Треугольник налился цветом. Тёплое под рёбрами снова засветилось — она уже начинала его чувствовать, как чувствуешь зуб, о котором раньше не думал.

Летающий дрон, подбитый, сел на перегородку и больше не поднимался. Мишени погасли. Голос молчал — кажется, ждал, что Кира сама спросит, что дальше.

Она не спросила. Она посмотрела на стену.

Узкая платформа наверху держалась на одном креплении. Серый блок, тяжи, а за платформой — тёмная щель, проход выше по стене, куда иначе было не забраться. Кира прищурилась. Если крепление отпустит, платформа качнётся вниз, как мостик. Ровно сюда, к её ногам.

— Мишени закончились, — сказал голос.

— Мишени закончились, — согласилась Кира и выстрелила в крепление.

Тяжи лопнули с тонким звоном. Платформа ухнула вниз, повисла на шарнире, дрогнула и замерла — косым трапом от уступа к полу. Пыль, которой в этом зале, казалось, не было вовсе, посыпалась с неё мелким дождём.

— Это не было частью упражнения, — сказал голос.

— Знаю, — сказала Кира, убирая Шёпот на бедро. Крепление нашлось само — там, где она его и ожидала. — Это было частью меня.

Она взбежала по трапу. Коготь на поясе, Шёпот на бедре, хвост позади — уже не дыбом, а прямой, упругой линией, как у лисы, которая вышла на след.

Наверху, в щели, было темнее. Белый свет здесь кончался. Начинался другой — приглушённый, с тенями. Кира оглянулась один раз. В зеркальных вставках по стенам зала отражались девять, десять, двадцать маленьких Кир — и на миг ей показалось, что у одной из них, в самой дальней вставке, хвост не один.

Она отвернулась прежде, чем успела сосчитать.

Глава 4. Право выйти

За щелью было темно, и Кира впервые с момента пробуждения обрадовалась темноте.

Темнота была честной. Она не притворялась заботой. В ней пахло камнем, старой пылью и чем-то ещё, сладковатым и тёплым, как пахнет древесина, если её долго держать на солнце. Белый свет остался позади, в круглом зале с зеркалами. Здесь горели только редкие лиловые полосы вдоль пола, тусклые, словно им давно забыли сменить батарейки.

Зал был небольшим. Три чаши на низких постаментах стояли треугольником — такие же, как в Зале имён, только целые и тёмные. Ни трещин, ни света. Дальше пол обрывался провалом шириной в несколько шагов, а за провалом поднималась низкая перегородка, и уже за ней — дверь.

Одна полоса на полу, ближняя к стене, вдруг стала ярче. Белая. Она вела по краю зала, вдоль стены, к узкому карнизу над провалом.

Кира не пошла по ней сразу. Она стояла и слушала.

За перегородкой кто-то стучал.

Тихо. Неровно. Не как стучат в дверь — как стучит что-то, что очень долго пытается пробиться и уже почти устало. Тук. Пауза. Тук-тук. Длинная пауза. Тук.

Уши повернулись туда сами, обе разом, и внутри них маджентовый свет вспыхнул ярче.

— Там кто-то есть, — сказала Кира.

— Не пытайся вспомнить команду, — ответил голос, будто не услышал. — Обратись к свету.

* * *

— К какому свету? — спросила Кира. — Тут его почти нет.

Ответом был луч.

Он вышел из темноты справа, низко над полом, медленный и толстый, как струя воды из шланга, — сиреневый, гудящий. За лучом, из ниши в стене, выплыл дрон, такой же, как в круглом зале, с одной линзой и двумя манипуляторами. Только этот не ждал вежливо. Линза налилась светом, манипуляторы поднялись, и луч пошёл по полу, к её ногам, неторопливо, но неотвратимо, как прилив.

Кира отпрыгнула. Тело опять сработало раньше головы: перекат вбок, на плечо, хвост поджат, подъём на колено. Луч прошёл в ладони от её сапога и упёрся в стену, оставив на камне медленно гаснущий след.

— Не пытайся вспомнить команду, — повторил голос. — Обратись к свету.

— Я тебя услышала с первого раза! — Кира вскочила. Дрон разворачивался для нового захода, не торопясь, с отчётливым, почти театральным замахом. — Просто не поняла!

Обратись к свету. Как к человеку? Как к собаке? Как к старшему по смене? Кира стояла посреди тёмного зала, с Когтем в одной руке и пустой второй, и вдруг вспомнила — не мысль, а ощущение. Тепло под рёбрами. То самое, что откликнулось, когда раскрылся клинок. Оно было там и сейчас. Тихое. Ждущее.

Она не знала никакой команды. Но говорить с тем, что не может ответить, она умела с детства. С вентиляцией. С хвостом. С темнотой над прачечной, когда было страшно и некого позвать.

— Свет, — сказала она вполголоса, — у нас тут неловко. Поможешь?

Над её левым плечом зажёгся огонёк.

Маленький, с яблоко. Не белый и не лиловый — тёплый, розово-рыжий, живой, с мягким колеблющимся краем, как у пламени свечи, только без свечи. Он висел в воздухе, чуть покачиваясь, и от него на стены легли тени — её собственная, длинная, с острыми ушами и хвостом.

— О, — сказала Кира. — Вежливость работает.

— Ты удерживаешь его резонансом.

— Пока назову это вежливостью.

Огонёк качнулся, будто кивнул. Кира посмотрела на дрон — и огонёк сорвался с места. Сам. Или не сам: она ничего не приказывала, только посмотрела и подумала: туда. Он пролетел через зал быстрой дугой и ударил дрону в линзу. Вспышка, шипение, дрон дёрнулся, луч ушёл в потолок. Над плечом Киры загорелся второй огонёк. Потом третий.

Она стояла, окружённая тёплым светом, и чувствовала его так же, как чувствовала хвост. Не снаружи — частью себя. Будто у неё всегда были эти огоньки, просто она никогда не поворачивалась в их сторону.

Лисий огонь. Слово пришло само, из ниоткуда, из той же пустоты, откуда тело доставало прыжки. Кира не знала, откуда его знает. Это пугало больше, чем дрон.

Дрон ещё дважды заходил на неё лучом. Оба раза медленно, с длинным предупреждающим гулом, и оба раза Кира уходила — вбок, перекатом, — а огоньки отвечали. На третий раз она подошла вплотную, отвела манипулятор Когтем, как в круглом зале, и ударила. Дрон опустился на пол и затих.

Стук за перегородкой на миг прекратился. Потом начался снова. Тук. Пауза. Тук.

* * *

— Теперь сократи расстояние, — сказал голос.

Кира стояла на краю провала. Белая полоса, которую голос подсветил вначале, вела по карнизу вдоль стены — длинный обход, медленный, но надёжный. А прямо перед ней, напротив, на другой стороне, была площадка у перегородки. Близко. Шагов пять. Только между ними — пустота.

— Там нет пола, — сказала Кира.

— Шов не требует пола.

— Я требую.

Голос не стал спорить. Он просто ждал — с той бесконечной гладкой терпеливостью, от которой у Киры чесались уши под пластинами.

Она посмотрела в провал. Внизу было темно. Не так, как под мостиком в первой галерее, где виднелась площадка. Здесь дна не было видно вовсе.