Читать книгу: «Психология выбора»

Книга подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект № 12-36-01050

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект № 15-06-06034

© Д.А. Леонтьев, Е.Ю. Овчинникова, Е.И. Рассказова, А.Х. Фам, 2015

© Издательство «Смысл», 2015

Введение

Мы не всегда выбираем то, что мы хотим, но всегда делаем то, что мы выбираем. Проблема выбора интересовала меня давно, и первым небезуспешным попыткам подступиться к этой проблеме уже четверть века, если считать от первого пилотажного эксперимента, представленного в разделе 3.1. На протяжении этого периода развитие теоретической концепции и ее экспериментальные обоснования шли параллельно и весьма неравномерно, поэтому разделить их – непростая задача. В главе 2 мы попытались максимально обобщенно представить теоретическую концепцию, служащую основой проведенной работы, что с одной стороны несколько искусственно, а с другой – необходимо. В каком-то смысле любая теория вынужденно представляет в виде единого среза то, что нарабатывалось за годы, неоднократно видоизменяясь на этом пути.

В конце 1980-х гг. ко мне обратилась студентка Нелли Пилипко, желавшая писать курсовую по теме выбора, к которой не было готовых подходов. В ходе планирования ее исследования был заново придуман метод анализа аргументации (лишь намного позже я наткнулся на цитированное в начале раздела 3.1 письмо Б. Франклина), ставший одновременно и исследовательским, и формирующим. Тогда же возникла идея о том, что выбор представляет собой внутреннюю деятельность, а также была выработана классификация трех видов выбора. Успешно проведенные констатирующие и развивающие эксперименты показали, во-первых, что по количеству и качеству аргументов можно судить о степени полноценности и зрелости выбора, во-вторых, что выстраивание единого пространства аргументации представляет собой если не главную, то весьма важную сторону деятельности выбора и, в-третьих, что навыкам этой деятельности можно успешно обучать. Дипломная работа на жизненном, даже животрепещущем материале выбора тем курсовых работ студентами III курса получилась очень интересной и через некоторое время была опубликована в ведущем журнале. Несколько лет спустя эти идеи получили развитие в столь же оригинальном дипломном исследовании Е.В. Шелобановой на материале профориентационного выбора школьников (см. раздел 7.2). В нем непосредственным предметом анализа и объектом формирующих воздействий стала работа по конструированию возможных будущих как последствий того или иного выбора. В этих двух исследованиях, которые были опубликованы и привлекли внимание коллег, были заложены главные идеи, касающиеся понимания выбора как деятельности. Вместе с тем сложность и «штучность» исследований в этой области долгое время не позволяли развернуть исследования широким фронтом.

Только в последнее десятилетие, когда сформировалась целая группа заинтересованных в этой проблематике молодых ученых, а сама проблема выбора нашла место в концепции личностного потенциала, удалось придать этим исследованиям новый импульс. В диссертационном исследовании Е.Ю. Мандриковой (2006) удалось, развивая метод анализа аргументации, экспериментально валидизировать теоретическую идею С. Мадди о существовании двух стратегий выбора – выбора неизменности и выбора неизвестности (раздел 4.2). Идея стратегий получила дальнейшее развитие и апробацию на разном материале в исследованиях Е.И. Рассказовой (разделы 4.3, 4.4). Помимо этого эмпирические результаты отчетливо указали на существование двух дискретных типов выбора, один из которых (личностный, или автономный, выбор) полностью соответствует теоретической модели внутренней деятельности, а второй (спонтанный, или безличный, выбор) представляет собой его редуцированный, неполноценный вариант. В этом же исследовании возник замысел методики для оценки субъективного качества выбора, которая в последующие год-два была доведена до рабочего варианта (Леонтьев, Мандрикова, Фам, 2007; см. раздел 3.2, в который включены последние данные по структурному моделированию, полученные при участии Е.Н. Осина). Эта методика способствовала окончательному оформлению ключевой идеи о том, что то, как субъект выбирает, важнее, чем то, что он выбирает. В свою очередь, из этой идеи родилось положение о субъективном конструировании выбора. Благодаря этой методике в дипломной работе А.Х. Фам было проведено исследование, где два упомянутых типа выбора выделились весьма отчетливо, и одновременно было получено немало данных о личностных переменных, коррелирующих с одним и с другим типом выбора (см. раздел 5.3).

Тогда же стало оформляться представление о готовности к выбору – специфической личностной компетенции, опирающейся на определенные характеристики личности. Эта идея получила проверку и апробацию в исследовании прикладной ориентации, посвященном вопросам внедрения профилирования образования в старших классах школы. Оно было выполнено при поддержке Федеральной целевой программы развития образования в 2008 г. с участием Г.В. Иванченко, Е.Ю. Мандриковой и Е.И. Рассказовой (см. раздел 7.1). Параллельно Г.В. Иванченко при участии Е.Н. Осина было выполнено исследование профессионального самоопределения выпускников вузов (раздел 7.3).

Последние по времени из описанных в книге исследований составили содержание диссертационного исследования А.Х. Фам (2015; см. главу 6). Они были основаны на идее сравнения разных по своему масштабу, или уровню, ситуаций выбора, которые мы условно обозначили как «судьбоносный» и «повседневный» выбор (в ряде случаев выделялся также промежуточный вариант). Как мы и ожидали, «судьбоносные» выборы отличались по своим характеристикам от «повседневных». В частности, они оказались почти не связаны с устойчивыми личностными переменными, что хорошо согласуется с представлениями о выборе в экзистенциальной философии и психологии. Были выполнены также несколько исследований Н.В. Рассказовой, развивавших и углублявших более ранние исследования (разделы 4.3, 4.4, 5.1, 5.2).

Процессы выбора заняли существенное место в концепции личностного потенциала (Леонтьев Д.А., 2006б, 2011б, в), ставшей своеобразным развитием «модели Рубикона» Х. Хекхаузена, Ю. Куля и П. Голвитцера. В концепции личностного потенциала, который понимается как потенциал саморегуляции, то есть системная организация личности, отвечающая за успешную саморегуляцию в различных сферах жизнедеятельности, выделяются три пересекающихся, но не совпадающих подсистемы: потенциал достижения, потенциал самоопределения и потенциал сохранения. Потенциал самоопределения характеризует способность личности успешно ориентироваться в промежутке между достижением одной цели (или отказом от нее) и постановкой новой цели. По сути, именно готовность к выбору оказывается интегральной характеристикой этой подсистемы личностного потенциала.

Заметная часть этих исследований была сведена вместе в большой статье авторов данной книги (Леонтьев, Мандрикова, Рассказова, Фам, 2011). Данная книга, по сути, представляет собой ее сильно расширенную (в 10 раз) версию. Она охватывает длительный период, хотя основное ее содержание описывает исследования самых последних лет. Задача ее – опираясь на имеющиеся теоретические подходы к проблеме выбора и экспериментальные исследования в этой области, построить теоретическую модель, способную интегрировать и дифференцировать различные разновидности выбора, как простые, так и сложные, как рациональные, так и иррациональные (квинтэссенция этой модели содержится в статьях: Леонтьев, 2014а, б), а также эмпирически апробировать эту модель, раскрыв ее возможности. Книгу стоит рассматривать как промежуточный, но, конечно же, не окончательный итог. Она представляет разрозненные до этой поры исследования как новый целостный, теоретически, методически и эмпирически обоснованный подход к проблеме выбора, главные плоды которого, думается, еще впереди.

Разделить вклад соавторов можно лишь условно, поскольку все содержание книги являлось продуктом регулярных обсуждений в общем идейно-концептуальном поле. Д.А. Леонтьев был автором или соавтором всех глав и разделов, за исключением 3.3, 4.3, 4.4, 5.1, 5.2; Е.Ю. Овчинникова (Мандрикова) участвовала в написании главы 1, разделов 3.2, 4.2, 7.1; Е.И. Рассказова была автором или соавтором разделов 2.3, 4.3, 4.4, 5.1, 5.2, 7.1; А.Х. Фам – главы 1, разделов 3.2, 3.3, 5.3, главы 6. Круг авторов не ограничивается четырьмя фамилиями, стоящими на обложке; кроме них, соавторами отдельных разделов книги выступили Г.В. Иванченко (7.1.1, 7.3), Е.Н. Осин (3.2.3, 6.2, 7.3), Н.В. Пилипко (3.1), Е.В. Шелобанова (7.2).

Я благодарен не только соавторам этого многолетнего проекта, но и многочисленным студентам разных лет, труды которых, не всегда приводя к отчетливым результатам, поддерживали то движение, которое привело к написанию данной книги. И хотя она является не первым продуктом нашего сформировавшегося за последние 10–12 лет научного коллектива, но первым масштабным итоговым трудом созданной в 2014 г. на его основе Международной лаборатории позитивной психологии личности и мотивации НИУ ВШЭ. К этой книге в той или иной степени причастны все сотрудники лаборатории, которым авторы выражают искреннюю благодарность.

Проблема выбора становится особенно актуальной в трудные времена, времена нестабильности и непредсказуемости. Книги вряд ли в этих случаях могут помочь, однако мы не перестаем учиться выбирать и призываем быть внимательными к тому, что и как мы выбираем в нашей жизни.

Д.А. Леонтьев

Глава 1
Подходы к пониманию и исследованию выбора в психологии и науках о человеке

В психологии и философии проблема выбора в последнее время становится все более и более актуальной, хотя исследования на эту тему пока лишены системности, ключевые понятия не устоялись, а ключевые определения продолжают обсуждаться.

Психологические работы, посвященные непосредственно проблеме выбора, довольно немногочисленны, особенно если сравнивать с количеством работ по принятию решения. Большинство работ по принятию решения базируются на имплицитном допущении, что это то же, что и выбор, только терминологически это более строгое, корректное, научно операционализируемое понятие (например: Корнилова, 2003), в то время как слово «выбор» нагружено философскими и обыденными коннотациями.

Практически единственной общепризнанной характеристикой выбора, на которую указывают разные авторы, является то, что он выступает средством разрешения неопределенности (например: Наумова, 1988). Один из ведущих социологов современности Н. Луман, опирающийся на понятие принятия решения, считает упрощение, редукцию сложности характерной чертой, а неопределенность будущего единственной инвариантой процессов принятия решения (Луман, 1994; Luhmann, 2004, S. 31, 45). Совершение выбора приводит к сокращению пространства альтернатив до одной реализуемой, к уменьшению степеней свободы. Неопределенность же означает, что в точке выбора действия не предопределены однозначно. То же, что мы обычно считаем единственным, само собой разумеющимся и безальтернативным способом действия, крайне редко является таковым на самом деле.

В остальном же наблюдаются существенные расхождения в самих базовых пониманиях и определениях выбора. Можно выделить следующие основные направления в подходах к проблеме выбора:

• выбор как сущностное свойство человека (в контексте философской антропологии);

• выбор как осознанное нравственное самоопределение в пространстве этических дилемм (в контексте этики);

• выбор как принятие рационального решения (в контексте когнитивной психологии);

• выбор как проявление личностных особенностей, мотивации и уровня развития (в контексте философской антропологии и психологии личности);

• выбор как экзистенциальный акт, смысл которого заключается не столько в принятом решении, сколько в самом процессе выбора и позиции, занимаемой субъектом в этом процессе (в контексте экзистенциальной философии и психологии).

Наряду с этими направлениями отдельное внимание в обзоре мы уделим многомерным моделям выбора, охватывающим многие аспекты этого явления и предполагающим его эмпирическую операционализацию.

1.1. Философско-этические представления о выборе

Изучение проблемы выбора в психологии восходит корнями к древнегреческим мыслителям, христианским идеологам и философам более позднего времени, рассматривавшим выбор преимущественно в контексте свободы воли, а также разрешения человеком нравственных конфликтов и моральных дилемм.

1.1.1. Понимание выбора в философии

Постановку проблемы выбора можно найти уже у Аристотеля (384–322 гг. до н. э.). По его мнению, выбор «самым тесным образом связан с добродетелью и еще в большей мере, чем поступки, позволяет судить о нравах» (Аристотель, 1984, с. 99). При этом он относит свои суждения только к сознательному выбору (pro heneron haireton), подчеркивая, что это понятие уже, чем понятие произвольного, относит выбор к тому, что «зависит от нас», и критикует взгляды тех, кто связывает выбор с влечением, желанием или индивидуальным мнением. «Влечение противоположно сознательному выбору <…> Влечение связано с удовольствием и страданием, а сознательный выбор ни к тому, ни к другому отношения не имеет» (там же, с. 100).

Интересно разведение у Аристотеля выбора и мнения: «Каковы мы, зависит от того, благо или зло мы выбираем, а не от того, какие у нас мнения» (там же). Тем самым выбор отчетливо связывается у него в «Никомаховой этике» с практическим поведенческим воплощением, однако предстает как сложно опосредованный, а не импульсивный процесс. «Делают наилучший выбор и составляют наилучшее мнение, по-видимому, не одни и те же люди, но некоторые довольно хорошо составляют мнение, однако из-за порочности избирают не то, что должно» (там же, с. 101).

Аристотель подробно останавливается на связи между выбором и принятием решения. Предположив эту связь, он развивает мысль далее, замечая, что решения мы принимаем только по поводу того, что зависит от нас. «Решения бывают о том, что происходит, как правило, определенным образом, но чей исход не ясен и в чем заключена неопределенность» (там же, с. 102). Показывая, что решения относятся не к целям, а к средствам, Аристотель в завершение анализа определяет сознательный выбор как «способное принимать решения стремление к зависящему от нас» (там же, с. 103). Понятие решения у Аристотеля практически синонимично понятию выбора и противопоставляется понятию мнения; характерно, что в современной когнитивной парадигме принятие решения оказывается ближе к понятию мнения; в его определение уже не входит связь с личной причинностью и с деятельной реализацией, подчеркивавшаяся Аристотелем. Неразрывную связь, выражаясь современным языком, когнитивной и экзистенциальной сторон выбора Аристотель формулирует так: «Как без рассудительности, так и без добродетели сознательный выбор не будет правильным, ибо вторая создает цель, а первая позволяет совершать поступки, ведущие к цели» (там же, с. 190).

В «Евдемовой этике» Аристотель высказывает похожие мысли несколько иными словами. Важно, в частности, его утверждение о том, что «выбор не бывает истинным и ложным, так же как и мнение о вещах, которые мы должны осуществить, когда мы раздумываем, должно ли делать или не делать что-либо» (Аристотель, 2005, с. 65).

Таким образом, Аристотель недвусмысленно связывает выбор с сознательностью и рассудительностью, но подчиняет когнитивную составляющую этико-мотивационной; именно с этой последней, а не с формированием мнения, он соотносит «качество» выбора. Принятие решения у Аристотеля практически совпадает с выбором, в отличие от мнения. Наконец, Аристотель последовательно связывает выбор с активной деятельной способностью к совершению поступка и с контролем над действием, то есть с тем, что сегодня называется «субъектность» (см.: Леонтьев Д.А., 2010). Сознательный выбор – это «мнение совместно со стремлением, когда после обсуждения они объединяются в поступке» (Аристотель, 2005, с. 69).

Он придавал большое значение условиям и цели поступка, отмечая: «Если цель – это предмет желания, а средства к цели – предмет принимаемого решения и сознательного выбора, то поступки, связанные со средствами, будут сознательно избранными и произвольными» (Аристотель, 1984, с. 104). По мнению Аристотеля, источник поступков находится в самом человеке (за исключением тех случаев, когда они совершаются подневольно либо по неведению); следовательно, от него же зависит, совершать их или нет. Отличие сознательного выбора от влечения (яростного порыва) заключается в его «воздержанности», отсутствии связи с удовольствием и страданием. В отличие от желания, сознательному выбору подлежит лишь то, что человек считает от себя зависящим (а не вечное, не изменчивое и не случайное). Сознательный выбор всегда касается того, о чем человек имеет представление как о благе, но он может быть как порочным, так и добродетельным, и в последнем случае его хвалят за верность (в отличие от мнения, которое хвалят за истинность).

На протяжении последующих двух тысячелетий проблема выбора ушла из сферы философского анализа, и даже к обсуждению общих вопросов свободы воли философы вернулись лишь в XVIXVII столетиях. Проблему собственно выбора затрагивал И. Кант (Кант, 1965), который пытался найти точки соприкосновения детерминированности человеческого поведения, с одной стороны, и возможности свободного выбора им своих поступков, с другой. Позднее последователь И. Канта философ В. Виндельбандт (Виндельбандт, 1905) рассматривал несколько оснований выбора: случайные или постоянные мотивы, когниции и реальные чувства или воображения и «представляемые чувства». По его мнению, выбор можно рассматривать как свободный акт, только если он опирается на постоянные мотивы, отражающие сущностные характеристики конкретного человека, а не на ситуативные, случайные мотивы.

Первый детальный анализ проблемы выбора в науках о человеке в Новое время был сделан более полутора столетий тому назад Сереном Кьеркегором в одной из его главных книг «Или – или», которая на русском языке издавалась под названием «Наслаждение и долг» (Киркегор, 1994). За прошедшее с тех пор время о выборе было написано очень мало того, что можно поставить рядом с этим глубоким и блестящим анализом. Характерно, что в нем на передний план выступает внерациональный характер выбора, его несводимость к процессам оценки и взвешивания альтернатив. Кьеркегор задает экзистенциальный ракурс подхода к проблеме выбора не как к отдельному психическому акту или рациональному решению, а как к ситуации, в которую оказывается неминуемо вовлечена личность в целом. Выбор или уход от него имеют последствия для всей жизни человека и для его Я, существенно выходящие за рамки того порой частного вопроса, который является предметом решения. «Выбор сам по себе имеет решающее значение для внутреннего содержания личности: делая выбор, она вся наполняется выбранным, если же она не выбирает, то чахнет и гибнет» (там же, с. 234). Смысл выбора, таким образом, оказывается заметно шире самой ситуации выбора; он не только в сути ответа на вопрос, в принимаемом по конкретному поводу решении, но и в том, как именно личность включается в нахождение ответа, каким путем этот ответ получен.

«Выбираемое находится в самой тесной связи с выбирающим, – говорит далее Кьеркегор, – и в то самое время, когда перед человеком стоит жизненная дилемма: или – или, самая жизнь продолжает ведь увлекать его по своему течению, так что чем более он будет медлить с решением вопроса о выборе, тем труднее и сложнее становится этот последний, несмотря на неустанную деятельность мышления, посредством которого человек надеется яснее и определеннее разграничить понятия, разделенные “или – или” <…> Внутреннее движение личности не оставляет времени на эксперименты мысли» (там же, с. 235). Здесь Кьеркегор подчеркивает, что мы решаем проблему выбора не как интеллектуальную задачу, мы вовлечены в поток, который несет нас по своим законам, и именно выбор является залогом возможности сойти с этой траектории. И если человек «забудет принять в расчет обычный ход жизни, то наступит наконец минута, когда более и речи быть не может о выборе, не потому, что последний сделан, а потому, что пропущен момент для него, иначе говоря – за человека выбрала сама жизнь, и он потерял себя самого, свое “я”» (там же).

Кьеркегор подчеркивает динамичность выбора. Минута выбора очень важна, говорит он, потому что «в следующую минуту я буду уже не так свободен выбирать, поскольку успею уже пережить кое-что, и это-то пережитое затормозит мне обратный путь к точке выбора. Если кто думает, что можно хоть на мгновение отрешиться от своей личности или возможно действительно приостановить жизнедеятельность личности, тот жестоко ошибается. Личность склоняется в ту или другую сторону еще раньше, чем выбор совершился фактически, и если человек откладывает его, выбор этот делается сам собою, помимо воли и сознания человека, под влиянием темных сил человеческой природы» (там же, с. 236). В другой своей работе «Страх и трепет» (Кьеркегор, 1993) С. Кьеркегор отмечал, что каждое решение, принимаемое человеком, может вести его в будущее или удерживать в прошлом; таким образом, человек свободен в выборе направления своего выбора.

Кьеркегор различает два вида выбора, которые он связывает с двумя описанными им типами личности: эстетическим и этическим. В первом случае это непосредственный выбор на основе вкусов и предпочтений в духе пословицы «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше». Сам выбор обусловлен особенностями сравниваемых альтернатив, и потому сравнительно предсказуем, и вместе с тем ситуативен, и легко может смениться другим. «Так, если молодая девушка следует выбору сердца, то, как бы ни был прекрасен этот выбор, его нельзя назвать истинным выбором: он совершается непосредственно» (там же, с. 239). В этическом выборе сам акт выбора, его качество имеет решающее значение: важно не столько то, что выбирается, сколько то, как. В нем «личность проявляет всю свою силу и укрепляет свою индивидуальность, и, в случае неправильного выбора, эта же самая энергия поможет ей прийти к осознанию своей ошибки» (там же). Человеку свойственно ошибаться, мы ошибаемся и исправляем наши ошибки. Но исправить наши ошибки мы можем только в том случае, если мы признаем ответственность за наш выбор.

Само состояние подлинного (этического) выбора является благотворным для человека вне зависимости от того, что именно выбрано. «Эту минуту можно сравнить с торжественной минутой посвящения оруженосца в рыцари – душа человека как бы получает удар свыше, облагораживается и делается достойной вечности. И удар этот не изменяет человека, не превращает его в другое существо, но лишь пробуждает и конденсирует его сознание, и этим заставляет человека стать самим собой» (Киркегор, 1994, с. 252). Человек становится сам собой, осознавая себя как выбирающего. Через пробуждение сознания в акте выбора он пробуждается, «собирает себя» (Мамардашвили, 1997). Таким образом, для Кьеркегора выбор – это не техническая операция, служащая решению ситуативной задачи, а то, что обладает высочайшей ценностью само по себе. «Решись только на выбор, и ты сам увидишь, – говорит Кьеркегор, – что это единственное средство сделать жизнь действительно прекрасной, единственное средство спасти себя и свою душу, обрести весь мир и пользоваться его благами без злоупотребления» (Киркегор, 1994, с. 253). Речь, конечно, идет именно об этическом выборе, основание которого в свободном решении личности, но не о непосредственном, эстетическом выборе. «Непосредственность, как цепь, привязывала человека ко всему земному, теперь же дух стремится уяснить себя самого и извлечь человеческую личность из этой зависимости, чтобы она могла сознать себя в своем вечном значении» (там же, с. 266).

Разрыв этой зависимости Кьеркегор прямо связывает с принятием ответственности за себя и выбором себя самого, который перерождает человека. «Выбор сделан, и человек обрел себя самого, овладел самим собою, то есть стал свободной сознательной личностью, которой и открывается абсолютное различие – или познание – добра и зла. Пока человек не выбрал себя самого, различие это скрыто от него» (там же, с. 305–306). Эстетик, по Кьеркегору, сам себя не выбирает: «Пока человек живет исключительно эстетической жизнью, вся его личность – плод случайности» (там же, с. 339), а его жизненной задачей становится «культивирование своей случайной индивидуальности во всей ее парадоксальности и неправильности» (там же, с. 340). Жизненной же задачей этика «становится он сам: он стремится к облагороживанию, урегулированию, образованию, всестороннему развитию своего “я”, иначе говоря – к равновесию и гармонии души, являющейся плодом личного самоусовершенствования. Жизненной целью такого человека становится также он сам, его собственное “я”, но не произвольное или случайное, а определенное, обусловливаемое его собственным выбором, сделавшим его жизненной задачей – его самого во всей его конкретности» (там же, с. 341).

Интересную трактовку этой мысли предлагает Ш. Иенгар, констатируя, что мы находим себя в эволюции процесса выбора, а не просто его результатов (Iyengar, 2010, p. 110). «Можно сказать, что мы стремимся прийти в состояние гомеостаза с помощью петли обратной связи между идентичностью и выбором: Если я таков, то я должен выбрать это; если я выбираю это, то я, по-видимому, таков» (Ibid., p. 109). Т.В. Корнилова с соавторами также в согласии с этим констатируют, что в актах выбора человек ориентируется не только на предвосхищения исходов в развитии ситуации, но и на то, кем он станет в результате своего выбора (Корнилова, Чумакова, Корнилов, Новикова, 2010, с. 12), однако подробнее эту мысль не развивают.

В художественной литературе и кино предложено немало убедительных иллюстраций того, как сделанный в критической ситуации выбор трансформирует личность в целом. В их числе «Фауст» И. Гете, «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского, фильм В. Аллена «Мечты Кассандры».

Французский философ-интуитивист А. Бергсон рассматривал выбор как проявление свободы воли человека, личностный, волевой поступок, совершаемый в плоскости сознания, но детерминируемый тем, что лежит вне этой плоскости: «Подлинная ситуация выбора, в которой сошлись несколько жизненно существенных альтернатив, принципиально неподвластна рассудочному вычислению и вообще принципиально неразрешима в той самой горизонтальной плоскости жизни, где она возникла и проявилась. Для осуществления выбора необходим переход сознания в другое измерение, в другую – вертикальную – плоскость» (Бергсон, 1992, с. 303). Согласно Бергсону, осознание своего намерения и последствий поступка меняет саму личность, в результате чего альтернативы, из которых приходится выбирать субъекту, являются по определению неравноправными из-за движения сознания вперед по временной оси. По А. Бергсону, выбор, воплощающий в себе акт принятия решения, личностный поступок и свободу воли, обусловлен всем предшествующим жизненным путем личности и личностным развитием. Совершение личностного, свободного выбора становится возможным лишь благодаря тому, что его предопределяет весь предшествующий выбору жизненный путь человека, накопленный им в процессе развития опыт.

Ключевое место понятие выбора занимает в работах экзистенциальных философов XIX–XX вв., рассматривающих этот феномен в аспекте свободы – детерминированности человеческих поступков, риска, неопределенности и ответственности личности за собственную жизнь. Несмотря на неоднородность этого направления и зачастую противоречивость позиций разных авторов, можно выделить общий вектор рассмотрения проблемы выбора: отсутствие предзаданности природы человека («существование предшествует сущности»); формирование человеком самого себя и трагичность, необратимость этого процесса.

В трудах К.Т. Ясперса проблема выбора выступает одновременно как философская проблема, вопрос веры и одна из ключевых проблем психотерапии. Согласно его учению, для осуществления подлинного выбора (выбора в себе «образа божьего») необходимо обратиться к религиозной или философской вере. Полемизируя со сторонниками психоанализа, автор подчеркивал роль свободного, экзистенциального выбора пришедшего на психотерапию человека: «При всех советах пациенту, стремлении помочь ему взглянуть на его реальную ситуацию, на его личностный мир и на самого себя, важнейшим остается решительное Да или Нет пациента» (цит. по: Руткевич, 1997, с. 29); задача психотерапевта – лишь подвести пациента в процессе общения к мысли о необходимости такого выбора.

М. Хайдеггер определял выбор как универсальную структуру фактичного экзистирования, осуществляемого в условиях неопределенности, в открытой и многомерной перспективе понимания собственной фактичности и проектирования собственного будущего. Фундаментальным выбором вот-бытия, к которому, в конечном итоге, сводится всякий бытийный акт, является выбор человека между возможностями быть подлинно и неподлинно, между «самостью» и «безликостью» (Хайдеггер, 1993). Согласно Хайдеггеру, со-существование с Другим является неотчуждаемым моментом индивидуации вот-бытия, поскольку внутреннее напряжение фундаментального выбора вот-бытия осуществляется в форме «внешнего» конфликта его самобытия и его неподлинной «подчиненности», конфликта собственных и чужеродных бытийных возможностей (Борисов, 1997).

По Ж.-П. Сартру (1989, 2004), человек – это «существо, которое устремлено к будущему и сознает, что оно проецирует себя в будущее» (Сартр, 1989, с. 323), а личностный выбор – это творение себя, воплощение в жизнь проекта самого себя, который переживается субъективно как преодоление внешних препятствий через обретение «смысла в выборе» (Сартр, 2004, с. 498). С каждым выбором человек выбирает не только себя, но и человека вообще, признавая за тем или иным выбором ценность. При этом накопление выборов образует так называемый фундаментальный проект (Сартр, 2004), задающий общую направленность целей в жизни. Фундаментальный экзистенциальный выбор человека – это выбор своего жизненного проекта, выбор себя, сопряженный с проявлением экзистенциальной ответственности (ответственности за человечество в целом), принятием неопределенности и переживанием тревоги: «Если я услышу голос, то только мне решать, является ли он гласом ангела» (Сартр, 1989, с. 325).

Поскольку предзаданность существования человека отсутствует, человек «осужден быть свободным», осужден всякий раз «изобретать человека»: нет ограничений, но нет и оправданий. Будучи свободным, человек осуществляя проект самого себя, совершает множество выборов и представляет собой «совокупность своих поступков» (там же, с. 333), не имея оправданий и внешних опор. Единственное, что человек не властен делать, так это избежать выбора: «Выбор возможен в одном направлении, но невозможно не выбирать <…> даже в том случае, если ничего не выбираю, тем самым я все-таки выбираю» (там же, с. 338). Согласно Сартру, каждая человеческая жизнь представляет собой цепочку различных «маленьких жизней», отрезков бытия, связанных определенными экзистенциальными решениями – «узлами». Мир не имеет смысла и Я не имеет цели, но через акт сознания и выбора Я, занятие позиции человек может придать миру значение и ценность: «Выбрать себя так или иначе означает одновременно утверждать ценность того, что мы выбираем» (там же).

Н.А. Бердяев рассматривал проблему выбора в контексте свободы и веры. Согласно автору, свобода – это «не выбор между поставленным передо мной добром и злом, а мое созидание добра и зла. Само состояние выбора может давать человеку чувство угнетенности, нерешительности, даже несвободы. Освобождение наступает, когда выбор сделан и когда я иду творческим путем» (Бердяев, 1990, с. 53). Веру Бердяев определял как акт свободы, свободного избрания; отличие знания от веры он видел в том, что знание принудительно и гарантировано, безопасно, оно не оставляет свободы выбора и не нуждается в ней (Бердяев, эл. ресурс, гл. 6).

В трудах Н. Аббаньяно выбор предстает как решение человека быть или не быть в соответствии со своей изначальной проблематичностью. Человек может выбрать позицию по отношению к жизни и миру: быть или не быть свободным; выявлять инструментальную полезность вещей и направлять свою чувственность на внешние цели или возвратиться к природе; выбрать между расслабленностью, нечувствительностью к призыву и, напротив, вовлеченностью, принятием собственного предназначения и верностью ему. Выбор для Аббаньяно – это всегда экзистенциальный акт, включающий в себя неопределенность и риск; соединение будущей ситуации и прошлого в решении настоящего. Временный аспект выбора заключается в том, что каждое конкретное решение никогда не может быть решением, принятым раз и навсегда: оно должно обновляться; человеку нужно решиться на судьбу в силу конечности своего существования, прикрепиться к Бытию, которое находится за пределами этой временности. Ценностный смысл выбора содержится в том, что мы решаем для себя то, что нам важно решать; выбор же, не поддерживаемый верой в ценность выбираемого, невозможен, поскольку является отказом от выбора. Философ выделяет две составляющие в субстанции бытия человека: «субстанцию в себе» (чистую изначальную проблематичность, в которой выбор отсутствует, но которая влечет и подталкивает человека к решению задачи в мире) и субстанцию человека, которая обнаруживается через выбор решения, позиции. Структура экзистенции – это призыв к решению, движение, но не само решение. Решение решать не имеет оттенка предопределенности и находится в руках человека – «человека выбирающего» (Аббаньяно, 1996).

Понятие выбора также находит свое отражение в трудах М. де Унамуно, рассматривающего его как способ достижения духовного бессмертия в ситуации конечности человека и бесконечности мира (см.: Зыкова, 1997), М. Бубера, говорящего о существовании экзистенциальной дилеммы, возможности выбора человеком одного из модусов бытия – «Я-Ты» или «Я-Оно» (см.: Гуревич, 1992; Лифинцева, 1997; Бубер, 1999), и А. Камю, указывающего на стоящий перед человеком выбор между универсумом священного и универсумом бунта (Камю, 1999).

Взгляды крупнейших экзистенциальных философов на проблему выбора легли в основу современных экзистенциальнопсихологических концепций и внесли значительный вклад в понимание механизмов выбора, его индивидуально-личностных предпосылок и феноменологических аспектов.

1.1.2. Этические представления о моральном выборе

Согласно определению, в ситуации морального выбора «человек, проявляя свою автономию, самоопределяется в отношении системы ценностей (идеала, принципов) и способов их реализации в линии поведения или отдельных поступках» (Словарь по этике, 1989, с. 48). В самом общем виде, моральным выбор можно назвать в том случае, если существуют реальные альтернативы разрешения ситуации, выбор является свободным (то есть не подверженным внешним влияниям), ответственным, осознанным, а ситуация выбора трактуется как этически неоднозначная (Белкина, 2003) и сопряженная с сопоставлением личностных ценностей (Чигринова, 2010). В ситуации морального выбора человек берет на себя ответственность (моральную) не только за выбор направления, соотносимого с нравственными убеждениями, но и за реализацию выбора и за его последствия.

Достаточно очевидно, что далеко не каждая ситуация выбора приобретает характер морального выбора и предполагает моральную ответственность, так как «далеко не все наши действия и поступки подлежат моральной или правовой оценке, но лишь те, которые так или иначе затрагивают интересы другого (или других)» (Введение в биоэтику, 1998, с. 28). Здесь снова следует упомянуть «категорический императив» И. Канта (Кант, 1965, с. 499), перекликающийся с современными представлениями о ситуациях морального выбора.

Проблема морального выбора активно разрабатывается в рамках этики (Стребков, 1972; Николаичев, 1974; Бакштановский, 1983; Гусейнов, 2002; и др.) преимущественно в аспекте моральных поступков и выбора ориентиров для разрешения этических дилемм. Данная проблема затрагивается рядом авторов в контексте исследования морального и этического развития детей (Kohlberg, 1969; Субботский, 1975, 1983; Якобсон, 1983; и др.), совести и ее соотношения с другими механизмами регуляции морального поведения (Снайдер, Снайдер, Снайдер, 1994; Лефевр, 2003а; Циновская, 2004; Лэнгле, 2004, 2005), роли эмоций в разрешении этических дилемм (Haidt, 2001; Greene, Morelli, Lowenberg et al., 2003), понимания правды (Знаков, 1993а, б) и обмана (Ariely, 2008), разрешения нравственных конфликтов личности (Колпакова, 1999), а также применительно к конкретным этическим проблемам: эвтаназии (Белкина, 2003; Знаков, 2005), суицида (Тихоненко, 1992; Леонтьев Д.А., 2008), силового принуждения в деятельности силовых ведомств и спецслужб (Колотуша, 2008), помещения умирающих в хоспис (Greipp, 1996).

Тем не менее, несмотря на безусловную важность изучения морально-нравственного аспекта выбора, эмпирические исследования в этой области довольно немногочисленны, а теоретические подходы, как правило, трудны для операционализации.

Моральный выбор (или выбор конкретного поступка как реализация моральной ориентации) детально рассматривается отечественным исследователем Б.О. Николаичевым (1974), выделяющим два уровня нравственного выбора по степени его конкретности. Николаичев различает выбор общих моральных ориентаций (выбор «стратегии» поведения) и выбор конкретных поступков на их основе (выбор «тактики» поведения), называя их «теоретическим» и «практическим» моральным сознанием соответственно. Таким образом, на первый план выходит проблема выбора средств для достижения моральной цели, что, согласно автору, происходит по двум основным критериям: по соответствию средств цели а) в нравственном и б) в операциональном отношении. Одним из ключевых понятий в данной теории является понятие «моральной ответственности», означающее, что, помимо правильного выбора моральных ориентаций, важен учет возможных последствий своих поступков, причем «под объективной возможностью предвидеть результаты действий следует иметь в виду не только фактические возможности субъекта, но и потенциально-должные» (там же, с. 54).

В.И. Бакштановский понимает моральный выбор как «ключевой акт нравственной деятельности» (Бакштановский, 1983, с. 16), определяя условием для его реализации осознание двух «рубиконов» морального выбора: ценностного (выбор цели) и операционного (выбор средств). Он характеризует моральный выбор как целеустремленный и целесообразный акт. По его мнению, ситуация морального выбора возникает «при необходимости предпочтения варианта поступка во всех его составляющих» (там же, с. 38). При этом он рассматривает структуру поступка в русле деятельностной его трактовки. Субъектом морального выбора, согласно Бакшта-новскому, является субъект ответственности и активности, что схоже со взглядами Д.А. Леонтьева (2005) относительно свободного выбора и самодетерминации.

Ю.А. Шрейдер положил понятие ситуации морального выбора в основу своего курса по этике (наряду с этической системой и этическими принципами). По его мнению, моральный выбор проявляется в том, что «человеку приходится решать, не противоречат ли какие-то притягательные для него ценности каким-то не вполне осознаваемым интересам сохранения и развития собственной личности» (Шрейдер, 1998, с. 16–17). Автор дает следующие характеристики ситуации морального выбора:

• внутреннее ощущение, что поступить следует вопреки тому, как хочется;

• дискомфортное состояние, требующее усилий воли;

• отсутствие опоры на ситуативные обстоятельства и мнение окружающих;

• отказ от собственных притязаний ради сохранения морального достоинства;

• неотложность и непланируемость ситуации морального выбора (там же, с. 18–19).

Он говорил о том, что «моральный выбор – это не планирование отдаленного будущего и не теоретическая прикидка того, как следует поступить в некоторых возможных обстоятельствах» (там же, с. 19). В ситуации морального выбора «субъект оказывается вынужденным определить свои предпочтения между альтернативными действиями в условиях, когда наиболее привлекательные для него альтернативы вступают в противоречие с абсолютным благом» (там же, с. 26). По Ю.А. Шрейдеру, поступок является действием, которое человек совершает в результате сознательного предпочтения одной из возможностей, ему предоставляющихся, то есть поступок является итогом выбора, где ориентиром выступает благо как некоторая ценность. Считая разум и свободную волю предпосылками морального выбора, Ю.А. Шрейдер наделяет человека ответственностью за свой поступок.

С.В. Борисов (2004) выделяет следующие характеристики морального выбора: жертвование полезным и приятным, усилия воли и разума, определяющее значение внутреннего мира в противовес внешнему общественному мнению. Он также указывает, что эти характеристики применимы к моральному выбору как в глобальных ситуациях нравственного конфликта, так и в повседневных ситуациях выбора, в которых человек руководствуется внутренними нравственными критериями.

Оригинальную и крайне эвристичную модель свободного выбора, перекликающуюся с экзистенциальными взглядами С. Кьеркегора, предложил В.А. Лефевр в своей известной работе «Алгебра совести», первоначально вышедшей в 1982 г. (Лефевр, 2003а). Эта модель получила развитие в его более поздних работах (Лефевр, 2003б). Предметом анализа здесь выступает свободный выбор, который субъект может делать при определенных условиях. В качестве одной из априорных предпосылок своего подхода Лефевр формулирует принцип, очень близкий выводам С. Кьеркегора, а именно: «Живое существо стремится генерировать такую линию поведения, при которой устанавливается и сохраняется отношение подобия между ним и его моделью себя» (Лефевр, 2003а, с. 29). Этот принцип, который Лефевр называет принципом саморефлексии, он прямо противопоставляет более общепринятому принципу рациональности, предполагающему, что субъект стремится вести себя так, чтобы получить как можно больше или потерять как можно меньше ценного для него продукта. Введение принципа саморефлексии помогает понять некоторые ситуации нравственного вызова, про которые говорят как про ситуации, в которых нет выбора. Действительно, только одна альтернатива в таких ситуациях позволяет субъекту сохранить свой образ себя, самоуважение или даже повысить его, в то время как возможное альтернативное поведение приведет к его утрате, что неизмеримо в понятиях утилитарной рациональности – просто субъект станет после этого другим человеком, пройдет своеобразную «негативную инициацию», пусть даже получит в результате этого много утилитарных благ.

Модель Лефевра включает еще несколько допущений. Во-первых, рассматривается выбор между двумя полярными альтернативами, олицетворяющими для субъекта добро и зло. Во-вторых, субъекту приписываются потенциально неограниченные интенции (возможные намерения что-то совершить), которые не всегда воплощаются в реальном действии. Определенные условия опосредуют трансформацию части интенций в практическую готовность совершить соответствующее действие. В-третьих, субъект способен к осознанию.

Эти условия Лефевр описывает на языке булевой алгебры с помощью формулы A₁ = f(a₁,a₂,W) (там же, с. 189).

Переменная A₁ отражает готовность субъекта выбрать добро или зло. Переменная a₁ представляет настоящее и принимает значение 1, если мир склоняет субъекта к позитивному выбору, и 0, если к негативному. Переменная а₂ представляет прошлое – обобщенный опыт, говорящий субъекту, что мир был для него позитивен (1) или негативен (0). Переменная W представляет будущее – веру субъекта в то, что мир будет позитивен (1) или негативен (0).

В более позднем варианте модели свободного выбора В.А. Лефевр дает несколько иную трактовку той же формулы: X₁ = f(x1, x₂, x₃) (Лефевр, 2003б, с. 167).

Трактовка переменных X₁ и x₁ существенно не отличается от трактовки переменных A₁ и a₁ в первой версии формулы. Переменная x₂ трактуется как представления субъекта о характере давления мира: считает ли он, что мир толкает его к добру (1) или к злу (0). Наконец, переменная x₃ описывает интенцию субъекта, его добрые или злые намерения, которые, как известно, далеко не всегда воплощаются в соответствующие им поступки. Лефевр предполагает, что существует хотя бы один вариант значений переменных x₁ и x_2, при котором X₁ = x₃, то есть любая интенция субъекта автоматически превращается в его готовность. Уравнения булевой алгебры позволяют найти такое решение: это условие выполняется при x₁ = 0 и x₂ = 0; то есть если мир склоняет субъекта выбирать негативный полюс и субъект знает об этом, тогда его выбор будет свободным. Парадоксальным образом свобода выбора может реализовываться таким образом лишь в условиях осознанного противостояния негативному давлению мира; позитивное давление мира не оставляет пространства для свободного выбора. В более ранней и несколько менее строгой формулировке Лефевр выражает это так: «Мир способен заставить любого человека не поддаться искушению. Однако если мир сам есть источник искушения, человек может противостоять ему лишь при условии, что самая мысль, что он поддается искушению, ужасает его» (Лефевр, 2003а, с. 3). Дальнейший анализ показывает логическую несовместимость свободы выбора с утилитарной полезностью (Лефевр, 2003б, с. 182). Логические формулы В.А. Лефевра ставят серьезные вопросы перед психологическими исследованиями, показывая ограниченность когнитивных моделей выбора и приводя к пониманию принципиально неадаптивной, надутилитарной природы человеческой субъектности, которая нигде не проявляется так, как в выборе. «Открывающаяся индивиду перспектива неизведанного должна содержать в себе вызов, отвечая на который индивид производит (или как мы предпочли говорить выше – полагает) себя как субъект. Мы, таким образом, приходим к принципу активной неадаптивности. Защищая себя как субъект, индивид стремится предрешить непредрешенное – действует наперекор обстоятельствам, на свой страх и риск ставя перед собой цель выявить свое скрытое под спудом других побуждений качество субъектности как таковой – быть причиной себя (“causa sui”)» (Петровский, 2010, с. 501).

Строгий подход В. Лефевра на языке математической логики показывает не только то, что свободный выбор возможен, но и то, что он возможен лишь при определенных условиях, причем эти условия определяются не оптимизацией принятия решения, а соотношением силовых линий, исходящих из интенций субъекта и из влияний на него окружающих обстоятельств. Таким образом, решающими для определения возможности самодетерминируемого выбора являются не когнитивные контексты, а экзистенциальные.

1.2. Теоретические подходы к выбору в психологии

1.2.1. Выбор как принятие рационального решения

Довольно часто в качестве синонима понятия выбора используется понятие «принятие решения» (ПР). При этом нет ясности в том, является ли принятие решения частным процессом в структуре выбора, или, напротив, выбор есть частный процесс в структуре решения, или же это вообще одно и то же, рассматриваемое под разными углами зрения.

Г.М. Шварц определяет ПР как «сознательный процесс, предполагающий предварительное четкое осознание цели, структурирование исходной проблемной ситуации, проработку различных вариантов выбора наилучшей альтернативы и использование определенных для этого методов» (Шварц Г.М., 1997, с. 37).

По определению Т.В. Корниловой, ПР – это «реализация субъектом интеллектуально-личностных усилий, посредством которых происходит снижение уровня неопределенности ситуации» (Корнилова, 2003, с. 6). Собственно о выборе же как ПР, согласно автору, «следует говорить в тех случаях, когда человек сохраняет достаточную степень произвольности не только в оценивании альтернатив (или множественных исходов), но и в самоопределении, в том числе и относительно своих личностных ценностей» (Корнилова, Чумакова, Корнилов, Новикова, 2010, с. 12).

К исследованиям данного вида выбора относятся различные непсихологические и психологические – преимущественно западные – теории принятия решений второй половины XX в. Проблематика выбора как ПР (см.: Козелецкий, 1979; Ларичев, 1979) касается сознательного предпочтения одной альтернативы из некоторого ограниченного набора возможных направлений действий.

Основные отличия непсихологических (или нормативных) теорий ПР от психологических заключаются в использовании представлений о субъекте как о некоем «лице, принимающем решения» (ЛПР), «решающей системе», реализующей нормативные стратегии (Корнилова, 2003). К данному типу теорий относятся формализованные модели ПР в когнитивной психологии (в частности, немецкого психолога Д. Дернера (1997), также переинтерпретация Г. Гигеренцером «теории проспектов» А. Тверского и Д. Канемана), в психофизических подходах, теории игр, теории экономического поведения (в том числе теория Дж. фон Неймана и О. Моргенштерна, основанная на модели ожидаемой полезности Д. Бернулли и П. Лапласа), теории статистических решений, а также подходы, развивающиеся в русле исследований искусственного интеллекта (так называемые системы поддержки ПР). Поскольку активность субъекта, индивидуально-личностные, мотивационные детерминанты принятия решений в исследованиях данного типа выносятся за скобки, процессуальным характеристикам выбора (его смысловой нагруженности, эмоциональному отношению к нему личности, степени самостоятельности, добросовестности его совершения и т. д.) не придается самостоятельного значения.

К психологическим теориям принятия решений следует отнести подход Ю. Козелецкого, классифицирующего ПР по типу решаемых субъектом задач, исследование видов принятия управленческих решений (В.В. Дружинин, Д.С. Конторов, А.В. Карпов) и групповых решений (Х.А. Саймон, Дж. Мейстер, УДж. Кор), исследование способности человека к решению задач и принятию решения Г.Н. Солнцевой (1985), а также ряд психологических теорий, рассматривающих принятие решений не как самостоятельное явление, но в контексте регуляции других психологических процессов (например: Paterson, Neufeld, 1995). Здесь можно выделить психофизиологическую модель Е.Н. Соколова, теорию регуляции поведенческого акта по П.К. Анохину, исследования нарушений ПР при различных локальных поражениях мозга А.Р. Лурией и Е.Д. Хомской, подход У Джеймса, рассматривавшего проблему выбора как проблему селективности сознания, а также подходы К. Левина, Дж. Аткинсона, Э. Толмена и ряда других исследователей необихевиористского и когнитивного направлений. Исследованием принятия решений в контексте психологии установок занимался Д.Н. Узнадзе. В рамках проблемы целеобразования вопросов интеллектуального опосредствования выбора и принятия решений касался О.К. Тихомиров (1977). Он выделил девять механизмов целеобразования и считал принятие решений результатом процесса формирования окончательной цели. Общим для этих теорий является то, что, собственно, и позволяет назвать их психологическими: признание важности роли лица, принимающего решения, и его влияния на конструирование критериев, на основании которых ПР совершается, хотя, безусловно, значение мотивационных и индивидуально-личностных детерминант этого процесса в данных теориях понимается различно.

В непсихологических и психологических теориях ПР само принятие решения рассматривается в качестве одной из фаз довольно сложного когнитивного процесса, в качестве условия, определяющего тот или иной исход ситуации в зависимости от степени и оправданности риска. Факт осознания и признания допустимости субъектом других альтернатив дает основание считать этот процесс произвольным. ПР исследуется как один из аспектов мышления; отдельно выделяется область принятия интеллектуальных решений, в которой постулируется требование «соответствия интеллектуального и личностного потенциала человека уровню решаемых им жизненных и профессиональных задач» (Корнилова, 2003, с. 6) и констатируется множественность механизмов ПР.

Современными аналитиками изучаются процессы ПР в области финансов (financial decision-making) (Carr, Steele, 2010). ^циальными психологами и специалистами смежных областей активно исследуется проблематика группового принятия решений (group decision-making, collective decision-making) (см., например: Arrow, 1951; Наппельбаум, Поспелов, 1981; Филиппов, 1981; Rojer, 1999; Hopthrow, Hulbert, 2005; Nijstad, 2008), поведенческого принятия решений (behavioral decision-making) (см., в частности: Sirakaya, Sheppard, McLellan, 1997), ПР в сфере образования и карьеры (career decision-making, teacher decision-making) (Bauch, Goldring, 1996; Brown, 2000; Wei-Cheng, 2001; Germeijs, Verschueren, 2006; Hirschi, Lage, 2007; Paivandy, Bullock, Reardon, Kelly, 2008; Saka, Gati, Kelly, 2008). Проводится значительное количество исследований ПР в области здоровья (patient decision-making, health-care decision-making, shared decision-making) (Whitney, 2003; Wilkins, Lowery, Copeland et al., 2006; Horton-Deutsch, Twigg, Evans, 2007; Botti, Orfali, Iyengar, 2009), а также решений, принимаемых врачами (clinical decisionmaking, medical decision-making) (Dolan, 1989; Brophy, Joseph, Theroux, 1999; Roswarski, Murray, 2006; Fraenkel, McGraw, 2007; McCaf-fery, Irwig, Bossuyt, 2007; Prunty, Sharpe, Butow, Fulcher, 2008; Whitney, Holmes-Rovner, Brody et al., 2008; Solberg, Asche, Sepucha et al., 2010). Некоторые исследователи фокусируют внимание на принятии этических решений (Greipp, 1996).

Теории принятия решений широко применяются в административной сфере, они направлены на оптимизацию и рационализацию управленческой и менеджерской деятельности. Подходы к изучению процессов выбора в русле данного подхода сводятся к неспецифической диагностике познавательных процессов мышления, суждения и планирования. Наряду с понятием «принятие решений» рядом когнитивных психологов используется понятие «решение проблем». Оно относится к психологии решения мыслительных задач и включает в себя выбор в качестве одного из компонентов наряду с практическими приемами активизации творческого поиска и развития мышления, а также методами обучения навыкам постановки и разрешения проблемных ситуаций (Спиридонов, 2006). В частности, Ю. Козелецкий (1979) в книге «Психологическая теория решений», делая обзор и сравнение психологических и непсихологических подходов к принятию решений, описывает два вида встающих перед субъектом задач: открытые задачи (характеризующие мышление в условиях «решения проблем») и закрытые задачи (в ситуации заданности системы альтернатив и неопределенности критериев их сравнения).

По Ю. Козелецкому, деятельность по принятию решений реализуется в четыре этапа: создание субъективного представления о задаче; оценка последствий альтернатив; прогнозирование условий, влияющих на эти последствия; выбор из альтернатив. Причем выбор альтернативы опирается на субъективное представление, которое может быть вероятностным, детерминистическим или эвристическим.

Интересна эволюция взглядов Ю. Козелецкого: от «Психологической теории решений» (1979), с сугубо прагматическим подходом к процессу выбора, к «Человеку многомерному» (1991), где описываются мотивационно и личностно опосредствованные процессы выбора и принятия решений. В последней работе он вводит конструкт «кривая свободы» (там же, с. 177), которая описывает континуум выборов (от недостатка свободы до ее избытка) и позволяет выделить оптимальный уровень свободы для различных людей. Там же он выделяет два типа людей: с «охранительной» и с трансгрессивной ориентацией (там же, с. 181): первые стремятся сохранить status quo, вторые же самотрансцендируются и стремятся к новым достижениям.

В рамках теории принятия решений и теории управления О.И. Ларичев выделяет необходимые структурные элементы процесса ПР:

• проблема, требующая разрешения;

• человек, принимающий решение;

• альтернативы, из которых осуществляется выбор (Ларичев, 1979).

Стоит отметить, что в теориях принятия решений лицом, их принимающим, может быть не только человек, но и система, так как главным оказывается система правил, которые реализуются при принятии решения. Основной функцией выбора как принятия решений в этом случае является оптимизация процесса реализации деятельности по предпочтению одной из альтернатив из набора возможных.

Участники первого советско-американского семинара по проблемам принятия решений (см.: Нормативные и дескриптивные модели…, 1981) предложили рассматривать нормативные и дескриптивные модели ПР. При этом нормативная модель, «функционирование которой в точности соответствует требованиям инструкции, заданной испытуемому, и тем объективным условиям, которые определяются ситуацией» (Крылов, 1981, с. 39–40), признавалась ими далекой от реальных процессов принятия решений, что потребовало рассмотрения описательной, дескриптивной модели ПР.

Одной из классификаций типов принятия решения, опирающейся на особенности ситуации, является классификация В.Н. Дружинина (см.: Проблемы принятия решений, 1976), который выделяет информационные, оперативные и организационные решения в зависимости от специфики задач, которые эти решения и обслуживают. Также существуют классификации типов выбора и принятия решения в зависимости от предметной или профессиональной области (Карпов, 1998).

А. Тверски (Tversky, 1969, 1972а, b; Тверски, Саттат, 1981) предлагает определенную стратегию ПР, при которой строится дерево предпочтений для иерархического принятия решений и невыбранные альтернативы исключаются из рассмотрения, то есть происходит их элиминация. В рамках предложенной А. Тверским и Д. Канеманом (Tversky, Kahneman, 1973; Kahneman, Tversky, 1979; Канеман, Тверски, 2003; Канеман, Словек, Тверски, 2005) когнитивной теории «проспектов» были сконструированы вербальные задачи для эмпирического изучения принятия решений. Данными исследователями на материале вербальных задач изучался механизм вынесения вероятностных решений испытуемыми, степень их уверенности в правильном решении задач различной сложности. Задачи состояли из краткой характеристики какого-либо выдуманного персонажа, описания его возраста, если требовалось, внешности, социального положения, привычек и т. п. Испытуемые должны были выбрать (на основании впечатления о персонаже, составленного при ознакомлении с его характеристикой) один из двух либо трех предложенных на выбор признаков, который, на их взгляд, с большей вероятностью относился к данному герою. Оказалось, что при таком выборе на основе умозаключений действовали так называемые эвристические принципы ПР (в частности, принцип репрезентативности) (см.: Корнилова, 2003). Данная методика является хорошим диагностическим средством для определения критичности как личностного свойства, влияющего на совершение субъектом выбора при заданных альтернативах.

Рассматривая априорные и реальные стратегии ПР с позиций инженерной психологии, В.Ф. Венда под стратегией принятия решений понимает «проявление определенной устойчивой тенденции (регулярности) при выборе способов оценки состояния реального объекта и принятия решения» (Венда, 1981, с. 175).

Некоторые исследователи (Козелецкий, 1979; Канеман, Тверски, 2003; Савина, Ванг, 2003) утверждают, что рациональный, «правильный» (приближающийся к идеалу рационально принятого решения) выбор должен ориентироваться на следующие принципы:

• принцип последовательности (связность, транзитивность и упорядоченность альтернатив, позволяющие оптимально выбирать лучшую из них);

• принцип максимизации (максимизация целевой функции выбираемой альтернативы);

• принцип инвариантности (равноценность альтернатив и их устойчивость во времени).

Несколько иной аспект рациональности рассматривается в теории «ограниченной рациональности» (Simon, 1954; Саймон, 1993). В рамках этого подхода выбор рассматривается как интеллектуально опосредствованный процесс, предполагающий соответствие некоторому мыслительному плану. Таким образом, главным в этом подходе оказывается не столько «оптимальность» стратегии выбора, сколько ее разумность и адекватность психологическим запросам человека.

Рациональность ПР находится в центре внимания В.И. Моросановой и ее научной группы, занимающейся исследованиями саморегуляции (Моросанова, Индина, 2011). Рациональность здесь понимается не как логический анализ и математический просчет альтернатив, а скорее как осознанность и обдуманность выбора (хотя на основании проведенных исследований автор и отмечает, что рациональность как стилевая характеристика саморегуляции при ПР связана с высоким уровнем интеллекта, логичностью и рассудительностью). Рациональность автор определяет как «регуляторную характеристику ПР, проявляющуюся в осознанном сравнении субъектом альтернатив решения с учетом своих целей, в поиске необходимой информации для анализа значимых внешних и внутренних условий ПР, в продуманности способов и средств реализации, в осознанной оценке результатов и последствий принимаемого решения» (там же, с. 64). В.И. Моросанова замечает, что рациональность можно рассматривать не только ситуативно, применительно к конкретному решению, но и в контексте проявлений сложившегося у человека субъектного или регуляторно-личностного качества. Автор подчеркивает, что «свойства рациональности и эмоциональности <.. > являются противоположными характеристиками процесса ПР, определяющими различные стили и способы принятия решений субъектами» (там же, с. 119), замечая при этом, что для отнесения того или иного выбора (и выбирающего) к «рациональному» или «эмоциональному» типу решающее значение имеет именно характер аргументации, используемые в процессе ПР критерии, а не выбранная альтернатива как таковая. Разрабатывая регуляторно-личностную типологию субъектов ПР, автор замечает, что связь между свойствами рациональности и эмоциональности не является односторонней и дихотомической, скорее она представляет собой разноуровневую взаимосвязь. Эмоциональность может быть выраженной при различном уровне сформированности основных регуляторных навыков, хоть в целом развитость системы осознанной саморегуляции у «рациональных» субъектов значительно выше, нежели у «эмоциональных».

В то же время некоторые исследователи (Козелецкий, 1979; Ларичев, 1979) отмечают ряд особенностей принятия решения, создающих некоторые препятствия осуществлению выбора по оптимальному пути. Это такие черты, как уникальность ситуации выбора, наличие совокупности разнородных факторов, сложный характер альтернатив, недостаточная определенность последствий, нехватка информации, наличие ответственного лица, принимающего решения (ЛПР), субъективная оценка вероятности тех или иных исходов и последствий, пристрастность ЛПР в оценке полезности этих исходов и последствий. Важным параметром выбора в ситуации принятия решений являются фактор неопределенности и способность человека справляться с ней, преодолевая ее и отдавая предпочтение одной альтернативе из ряда возможных.

Как видно из приведенного обзора, теории ПР охватывают лишь часть аспектов выбора, практически не касаясь его феноменологии и процессуальных особенностей; индивидуально-личностные характеристики выбирающего субъекта либо вовсе не включаются в анализ, как в ряде непсихологических теорий ПР, либо понимаются очень узко: учитываются исключительно (или преимущественно) интеллектуальные ориентиры личности. В данных теориях выбор выступает как механистический, жестко запрограммированный акт, один из элементов системы принятия решений, имеющий своей целью нахождение оптимального решения задачи на основании известного алгоритма при заданных альтернативах действия. Важным следствием подобного подхода является то, что в теориях ПР усложнение ситуации выбора рассматривается именно в контексте усложнения его операциональной структуры, а не повышения требований, предъявляемых к субъекту выбора как к личности. Различие в позициях авторов можно проиллюстрировать на примере сравнения взглядов О.К. Тихомирова (1984), классифицирующего выбор по опосредствующему психологическому процессу и признающего существование разномодальных процессов, стоящих за выборами, а также важную роль мыслительной активности человека в этом процессе, и автора метаимпликативной модели экзистенциального выбора В.А. Петровского (2002). Тихомиров рассматривает выбор одного из противоречивых требований как этап целеобразования, правда, отмечая при этом, что эти несовместимые цели могут быть различны: «В простейшем случае это могут быть противоречивые указания при выполнении элементарных предметных действий, в более сложных – столкновение различных нравственных принципов» (Тихомиров, 1984, с. 113). Петровский же, описывая экзистенциальный выбор, понимает его как «выбор, осуществляемый “всем существом”, – выбор этот, как правило, нельзя свести к проявлениям активности какой-то одной части личности; перед нами эффект сводного выбора личности как “единомножия субъектов”» (Петровский, 2002, с. 102).

Теории принятия решений неоднократно критиковались за редукционизм, однозначность и предзаданность результата выбора. «Подчиняя действия человека логическому автоматизму, стратегия “принятия решений” отбрасывает невыбранные альтернативы, приводит к сужению их спектра (которое не всегда компенсируется внешним их расширением), следовательно, делает каждый следующий шаг внутренне все более вынужденным, автоматическим, все менее рациональным и успешным в новых условиях» (Наумова, 1983, с. 199). Структура принятия решений не дает представления о психологических механизмах осуществления выбора. Последователи этих теорий сами отмечают, что люди не всегда следуют принципам рационального выбора (Tversky, Kahneman, 1973; Канеман, Тверски, 2003) и что принятие решения зависит не только от оптимальных условий и рационального «взвешивания» альтернатив, но и от социального контекста ситуации (Савина, Ванг, 2003), то есть не существует всеобщих рациональных механизмов принятия решений.

1.2.2. Выбор как проявление личности

Одним из первых к выбору как характеристике (точнее, системе характеристик) личности обратился А.Ф. Лазурский в своем «Очерке науки о характерах», вышедшем в 1909 г. (Лазурский, 1995).

Проблемы воли и выбора у Лазурского занимали важное место во многих его работах, начиная с ранней популярной брошюры о развитии воли и характера у детей. Многие его наблюдения сохраняют свою значимость и сейчас. Общая структура сознательного волевого процесса, по Лазурскому, включает в себя следующие компоненты: «Желания или влечения, более или менее сознательные, которые в случае отсутствия других, противоположных, влечений могут непосредственно вызвать соответствующие действия, появление других, противоположных первому, желаний (или мотивов) и борьба между ними; вытеснение одним каким-нибудь мотивом всех остальных и принятие определенного решения; напряжение волевого усилия, направленное на то, чтобы поддержать раз принятое решение и подавить стремление, ему противоречащее; обсуждение принятого решения, то есть выяснение его деталей и способов его осуществления; наконец, ряд произвольных действий, внешних или внутренних, направленных на выполнение принятого решения» (там же, с. 188). В этом процессе участвуют следующие наклонности: сила или слабость желаний и влечений; наклонность к борьбе мотивов (следует ли человек своим импульсам без борьбы или он взвешивает и принимает решения), быстрота выбора (продолжительность колебаний), способность или неспособность к принятию решений вообще (решительность или нерешительность), устойчивость решений (постоянство или непостоянство), ясность и определенность желаний и решений; степень развития руководящих идей и стремлений (идеологических, религиозных, социальных, этических и т. д.); способность к внутренней (психической) задержке; способность к физической (психомоторной) задержке; способность к положительному волевому усилию; продолжительность волевого усилия (настойчивость); чувство собственной личности (произвольность душевных процессов); степень сопротивляемости внешним влияниям (самостоятельность как противоположность внушаемости); наклонность к обсуждению мотивов (обдуманность поступков). Лазурский дает каждому из этих душевных качеств, относящихся к волевым процессам, подробное описание; эти описания отнюдь не утратили еще своей научной значимости.

На протяжении ХХ в. вопросы выбора регулярно затрагивали разные авторы, занимавшиеся вопросами общей теории личности и ее развития.

А. Маслоу рассматривал жизнь как процесс последовательных выборов, в каждом из которых есть «регрессивный» и «прогрессивный» пути (Маслоу, 1999, с. 52). Первый путь ведет к защите, безопасности, страху, второй же путь ведет к личностному росту и самоактуализации. Эта идея в дальнейшем будет подхвачена С. Мадди в отношении конформистского и индивидуалистского типа развития. А. Маслоу говорил также о разном качестве выбора (там же, с. 15). Для него путь к «хорошему» выбору лежит через этические и ценностные решения, позволяющие человеку жить хорошей, полной, своей собственной жизнью.

В рамках теории личностных конструктов Дж. Келли ввел понятие «продуманный выбор» (Kelly, 1955, p. 64–68), которое объединяло в себе две стратегии предпочтения того или иного полюса конструкта – консервативную и смелую. В первой стратегии выбор полюса конструкта приводит к закреплению уверенности и status quo, а во второй стратегии выбор ведет к расширению понимания.

Рассматривая деятельность выбора, Б.Ф. Поршнев основной функцией выбора считал то, что выбор составляет основу личности. Он отмечал, что «живая конкретная личность нашего времени произвела за время своего индивидуального развития несчетное количество выборов, она как бы несет их в себе, и чем больше их было, тем более она представляется именно личностью» (Поршнев, 1969, с. 345). В основе выбора Поршнев видел не существование двух различных возможностей, а существование как минимум двух взаимоисключающих тенденций, образующих состояние «диспластии», при котором человек как бы раздваивается, то есть существует в пассивно-уравновешенном этими тенденциями состоянии. Выбор же, по его мнению, разрушает это состояние диспластии, позволяя проявиться одной из тенденций.

Проблематика личностного выбора затрагивалась Б.С. Братусем (1981, 1985, 1988) в контексте творчества и смыслострои-тельства. Он отмечал недетерминированный характер выбора, то есть подчеркивал, что каждый выбор человека «не определен самой ситуацией, не является причинно обусловленным (даже если это так кажется самому субъекту). Он есть акт творческий, целетворящий…» (Братусь, 1988, с. 33). Личностный выбор, поступок позволяют личности утвердить себя посредством определения жизненной позиции на основе личностных ценностей.

Говоря о функции личностного выбора в «конструировании миров», А.Г. Асмолов (2001, 2002) выделяет такие его черты, как: «Неопределенность исхода, риск, субъективное ощущение принадлежности совершаемого только самому себе, оценка последствий принятого решения в свете тех мотивов, ради которых живешь, непредсказуемость для самого себя» (Асмолов, 2001, с. 393). Он рассматривал проблему личностного выбора в контексте творческого преобразования ситуации неопределенности и необходимости преодоления внешних и внутренних преград для саморазвития личности.

Ф.Е. Василюк разрабатывает представление о так называемых жизненных мирах (то есть мирах живого существа) и описывает их внешний и внутренний аспекты, отражающие степень легкости/ трудности немедленного и полного удовлетворения возникшей потребности и степень простоты/сложности потребностей существа соответственно (Василюк, 1984, 1997). Эти категории лежат в основе выделения четырех типов жизненных миров: инфантильный (внутренне простой и внешне легкий), реалистический (внутренне простой и внешне трудный), ценностный (внутренне сложный и внешне легкий) и творческий (внутренне сложный и внешне трудный). В условиях односоставности, внутренней простоты жизни, наличия у субъекта одной-единственной потребности (жизненного отношения) или ряда неперекрещивающихся жизненных отношений выбор как предпочтение одной из имеющихся альтернатив в принципе невозможен. В условиях постоянно возникающих внешних затруднений выбор также не может осуществляться на основе лишь принципиального сравнения альтернатив. Настоящий, подлинный выбор, по Василюку, возможен лишь в ценностном мире: поскольку препятствий для выполнения намерений субъекта со стороны внешнего мира не возникает, конфликтующие между собой жизненные отношения сопоставляются сами по себе. Их разветвленная система представляет собой мотивационно-смысловое ядро личности. Основой для выбора служит ценность, надситуативная, устойчивая, общечеловеческая, но при этом персонологичная инстанция, выполняющая смыслообразующую и смыслоразличающую функции и подверженная произвольным изменениям со стороны субъекта. Во внешне легком мире любая актуализировавшаяся у субъекта выбора потребность воплощается мгновенно, окончательно и в полной мере, и в этой необратимости, бесповоротности выражается его трагичность. Этапами ценностного выбора являются отвлечение от трудности мира при одновременном удержании его сложности, актуализация глубинных ценностей, оценка альтернатив, решение и, последний этап, жертва, с необходимостью входящая в состав выбора и связанная с осознанием необратимости и экзистенциальной ценности сделанного выбора (эти этапы одновременно представляют собой шаги психотехнической работы над «чистой культурой выбора», предлагаемой Ф.Е. Василюком, – см. более подробное описание в разделе 3.3.6).

Опираясь на концепцию жизненных миров, Ф.Е Василюк определяет выбор как «действие субъекта, которым он отдает предпочтение одной альтернативе перед другой (другими) на определенном основании» (Василюк, 1997, с. 287). При этом «личностный выбор по сути парадоксален и потому до конца не рационализируем. Он необратим и трагичен» (там же, с. 293). Парадоксальность выбора состоит в том, что приходится сравнивать практически несравнимое; трагичность – в том, что в жертву выбираемому приносится отвержение не менее существенного для человека; необратимость выбора обусловлена естественным течением человеческой жизни. Ф.Е. Василюк предлагает гипотетически обратиться к подлинному выбору, то есть «чистой культуре выбора». «Это лишенный достаточного рационального основания, рискованный, не вытекающий из прошлого и настоящего акт, действие, не имеющее точки опоры» (Василюк, 1984, с. 121–122). Василюк размещает его в «ценностном» (то есть внутренне сложном и внешне легком), по его определению, жизненном мире и предоставляет психотехнику для приближения реального жизненного выбора к подлинному с опорой на предложенную им операциональную структуру выбора. Это, конечно, предельный случай. В реальной ситуации аргументы в пользу той или иной альтернативы всегда присутствуют. «Но выбор тем более приближается к своей сущности, чем меньше человек перекладывает груз ответственности за него на все эти перечисленные “подсказки” или уже готовые решения» (там же, с. 122).

В структуре осуществления личностного выбора как такового Ф.Е. Василюк выделяет следующие компоненты: субъект выбора, альтернативы и основания. Он перечисляет следующие характеристики, или необходимые условия, личностного выбора:

• выбор возможен лишь во внутренне сложном мире;

• альтернативы должны рассматриваться как разные жизненные отношения;

• жизненные отношения должны быть представлены в виде мотивационно-смыслового ядра;

• субъект, осуществляющий выбор, должен быть активен;

• ценность должна быть единственным основанием личностного выбора.

Ф.Е. Василюк предлагает говорить о «качестве выбора» (Василюк, 1997), описывая его условно «плохие» и «хорошие» формы. В первом случае субъект «не совершает волевой личностный акт выбора» (там же, с. 289–290), рассматривает лишь поверхностные альтернативы и видит лишь ситуативные основания для выбора. В случае «хорошего», «качественного» выбора субъект активно относится к выбору, ярче и богаче видит альтернативные смыслы и опирается на более глубокие ценностные основания. Каждый сделанный человеком подлинный выбор отражается на его судьбе, так как «не столько личность делает выбор, сколько выбор делает личность» (там же, с. 298). При воплощении личностного выбора в жизнь требуется «акт мужества и риска принятия на себя ответственности» (там же).

Василюк подчеркивает важное значение разработанной им теории для психотерапевтической, тренинговой и консультативной работы (см. также раздел 3.3.6).

О свободном личностном, или экзистенциальном, выборе в контексте концепции универсализации в рамках мультисубъектной теории личности говорил В.А. Петровский (1992, 1993, 1996, 2002). Им предложен принцип надситуативной активности (Петровский, 1977) и разработана импульсная модель (на основе им же ранее предложенной трансактной модели рефлексивного выбора) экзистенциального выбора личности, которую он рассматривал как «единомножие субъектов» (Петровский, 1992). Экзистенциальный выбор в ситуации неопределенности осуществляется целостной личностью, а не отдельной ее частью. Импульсами в данной модели выступают «запросы» от той или иной субличности (Родитель, Взрослый, Ребенок) в некоторый период времени. Автор выделяет наставительные, разумные и фантазийные импульсы соответственно.

Согласно введенному В.А. Петровским принципу неадаптивности, человек должен взять на себя личную ответственность за осуществление действий с неизвестным исходом и «быть субъектом избрания целей, результат достижения которых непредрешен» (Петровский, 1997, с. 131–132). Выделены четыре момента «самополагания индивида как субъекта возможного выхода за пределы его исходных форм устремленности» (там же, с. 133): непредрешенность исходов предстоящего опыта, влечение к этому опыту, воплощение этого в проявлении активности, рефлексия.

Как и некоторые другие авторы, В.А. Петровский отграничивает личностный (экзистенциальный) выбор от повседневных выборов, наделяя его «свободой, ответственностью, непредрешенностью своих исходов» (2002, с. 95). В ситуации личностного выбора «личность, осуществляющая выбор, полагается на свою интуицию и веру в себя, действует вопреки сложившимся стандартам и убеждениям, исходит из интенций собственного разумного “Я”» (там же, с. 101), выбирает себя в каждой из предлагаемых ей жизнью ситуаций выбора. Для В.А. Петровского именно свободное принятие на себя ответственности лежит в основе становления личности как субъекта активности и «может быть описано как свободный выбор ответственности или как ответственный выбор свободы» (Петровский, 1996, с. 94).

1.2.3. Выбор как экзистенциальное самоопределение

Экзистенциальная традиция понимания выбора отличается большой проработанностью. В ней выбор выступает как свободный и не предопределенный ничем, кроме решения самого субъекта, даже его мотивами и личностными свойствами. Среди виднейших психологов экзистенциального направления, рассматривающих проблему выбора в своих работах, можно назвать Эриха Фромма, Виктора Франкла, Ролло Мэя, Сальваторе Мадди и др. Преемственность от философов-экзистенциалистов (С. Кьеркегор, А. Бергсон, К.Т. Ясперс, М. Хайдеггер, Н. Аббаньяно, Ж.-П. Сартр, М. де Унамуно и др.) отчетливо прослеживается во взглядах авторов на выбор как проявление фундаментальной человеческой свободы и в то же время – мужества, а также реализацию смыслов и ценностей субъекта. Исключительное внимание уделяется активности личности, ее самоопределению и изменению вследствие совершения акта выбора. Отталкиваясь от понимания выбора как процесса, наиболее существенным компонентом которого является экзистенциальный акт принятия на себя ответственности за последствия решения, авторы придают значение тому, насколько рефлексивно, ответственно, обдуманно, осмысленно или, напротив, спонтанно и импульсивно совершается выбор – безотносительно его конкретного результата; происходят ли его принятие, осознание и авторизация.

Под выбором в данных подходах понимается не единичное явление, а скорее совокупность жизненных выборов, составляющих индивидуальную стратегию поведения в ситуациях неопределенности. В результате этого конкретный выбор может уже выступать закономерным следствием принятого жизненного стиля. Воспользовавшись определением Г. Иванченко, подобные жизненные стратегии можно обозначить как «обобщенные способы разрешения жизненных ситуаций и выбора значимых альтернатив» (Иванченко, 2005).

Как проявление свободы рассматривал выбор Э. Фромм (1990, 1992). Он описывал две формы свободы – негативную («свобода от») и позитивную («свобода для»). Последняя для него была главным условием роста и развития личности человека. Будучи «обречен» на выбор, человек в ходе ежедневных выборов разного масштаба решает вопрос о степени своей свободы, либо принимая ее, либо отказываясь от нее. Свобода, в понимании Фромма, является освобождением человеком самого себя в процессе принятия решения, в процессе выбора. По Э. Фромму, результат выбора зависит от степени осмысления и осознания всех аспектов ситуации выбора.

По В. Франклу (1990, 2001), человек свободен в своем выборе, даже если есть объективные ограничения на проявления этой свободы. Человек не может уйти от выбора среди огромного количества предоставляемых ему жизнью возможностей; «…он может только делать вид, будто не имеет свободы выбора и принятия решений» (Франкл, 2001, с. 77). Свобода выбора человека проявляется в возможности его различного отношения к объективным ограничениям (типа влечений, наследственности, социальных ситуаций), что обеспечивается способностью человека к самодистанцированию и самотрансценденции.

И. Ялом (1999, 2001, 2002) характеризовал личностный выбор (хотя он сам пользовался термином «решение») через понятия отречения (от отвергнутых альтернатив), тревоги (через принятие личной ответственности за последствия выбора) и вины (за неосуществленные возможности). Как нам кажется, характеристика отречения достаточно близка осознанию необходимости жертвы, по Ф.Е. Василюку (1997), когда отвергаются не менее значимые альтернативы и эту жертву нужно научиться принимать. Возникновение так называемой экзистенциальной вины перед отвергнутыми альтернативами, неосуществленными возможностями способствует обращению к тем альтернативам, которые были отвергнуты, чтобы реализовать их в других контекстах. Об этом упоминает и Дж. Бьюдженталь (2001). Таким образом, по И. Ялому, личностный выбор совершается через отречение от альтернативных возможностей и сопровождается тревогой как свидетельством личной ответственности и экзистенциальной виной как надеждой на осуществление отвергнутых альтернатив.

На свободу выбора указывает и Р. Мэй (May, 1953, 1967, 1981), определяя ее как способность управлять своим развитием, осуществляя постоянные выборы себя как активного субъекта или как пассивного объекта. Как и у Э. Фромма, свобода выбора у Р. Мэя тесно связана с работой самосознания, осознавания происходящих процессов и внутренней рефлексией. По его мнению, свобода проявляется между стимулом и реакцией в паузе, которая разрывает детерминацию и позволяет сделать сознательный и свободный выбор (May, 1953). С ростом возможностей самосознания возрастает свобода и увеличивается диапазон выбора.

Американский психолог С. Мадди (Maddi, 1970, 1998; Мадди, 2005) исходит из положения о том, что человеку от рождения присущи три вида потребностей: биологические (такие как потребности в питании, безопасности и др.), социальные (потребности в контактах, общении) и психологические – специфичные для человека потребности в символизации, воображении и суждении. Именно последние позволяют человеку совершать выбор, обусловленный не только биологическими или социальными требованиями. С. Мадди рассматривает подлинный выбор как шаг, содержание и направленность которого наделяют жизнь уникальным смыслом (Мадди, 2005), и выделяет две кардинально различающиеся стратегии выбора человека, являющиеся основой его жизненного стиля: выбор прошлого и выбор будущего.

Если человек не видит причин истолковывать свой опыт как новый, он совершает «выбор в пользу прошлого», не меняя при этом привычный способ (или набор способов) действия. Такой выбор приносит с собой чувство вины, связанное с нереализованными возможностями. Если же человек считает, что полученный им опыт требует нового способа действий, он осуществляет «выбор в пользу будущего». Такой выбор, согласно С. Мадди, всегда приносит с собой чувство тревоги, связанное с неопределенностью, в которую вступает человек. Постоянный выбор прошлого, то есть выбор привычных способов реагирования в проблемных жизненных ситуациях, обусловленный стремлением к комфорту и безопасности, через некоторое время приводит к недостатку у человека информации. Однозначность, определенность его отношений с миром, то есть придание им статуса данностей, не способных к изменению, приводит к снижению когнитивной проницательности, скуке, ведет к жизненному застою, ощущению собственного бессилия, а в конечном итоге – к переживанию экзистенциальной вины, связанной с отказом от осуществления новых возможностей, и жалобам на бессмысленность существования. Жизненный стиль человека в этом случае – конформизм; он становится сильно уязвим перед стрессогенными обстоятельствами и подвержен таким экзистенциальным недугам, как авантюризм (нахождение смысла жизни лишь в экстремальных, сопряженных с большим риском занятиях), нигилизм (утверждение антисмысла через тотальное отрицание и цинизм) и, в самом худшем случае, вегетативность (постоянная апатия, безразличие ко всему происходящему).

Выбор будущего, напротив, стимулирует человека, провоцирует процесс постоянного самообновления, экзистенциального развития, расширения своего представления о мире и лучшего понимания своих взаимоотношений с ним и, как следствие, приводит к формированию жизнестойкости, или экзистенциальной отваги. Жизнестойкость – это ядро личности, «верность человека самому себе и опора на собственные силы в тяжелые моменты» (Мадди, 2005), позволяющая уменьшить онтологическую тревогу, возникающую из-за той непредсказуемости, неизвестности, с которой сталкивается человек, выбирая будущее. Жизнестойкость обеспечивается вовлеченностью человека во все, что происходит вокруг, его влиянием (контролем, борьбой со стрессогенными обстоятельствами, включением их в более широкий жизненный контекст) и вызовом, то есть готовностью постоянно учиться на собственном опыте. Следствием выбора будущего являются формирование аутентичного жизненного стиля, индивидуализм, продуктивное взаимодействие человека с другими людьми, подразумевающее взаимную помощь и поддержку, и забота о собственном здоровье.

Мадди сформулировал основные задачи экзистенциальной психотерапии, вытекающие из разработанной им концепции жизнестойкости. В общем виде их можно представить как воспитание индивидуализации в человеке, облегчение для него регулярного выбора будущего и формирование жизнестойкости как важного качества для совладания с онтологической тревогой (см. также раздел 3.3.9).

С концепцией Мадди перекликаются идеи отечественного психолога Н.А. Логиновой, исследующей жизненные выборы человека во временной перспективе его развития. Автор проводит мысль о том, что «связь психологического прошлого с настоящим и будущим выступает в каждом случае жизненного выбора» (Логинова, 2001, с. 94), и подчеркивает опосредствующее влияние структуры индивидуальности и работы сознания (главным образом, интегрального биографического мышления) на жизненный выбор и жизнедеятельность личности в целом. Н.А. Логинова считает жизненный выбор человека недетерминированным и признает за личностью способность к самотрансценденции, указывая, что личность «выходит за пределы собственной сложившейся структуры и совершает творческий акт решения, преодолевая себя» (там же, с. 95). Субъект жизненного выбора совершает его на основе жизненного опыта, учитывая жизненную программу и ориентируясь на жизненные планы, цели и прогнозы. Жизненный выбор рассматривается сквозь призму смыслового и ценностного контекста целой жизни и своим конечным результатом имеет поступок. Н.А. Логинова, рассматривая выбор в контексте, указывает на то, что «жизненное решение имеет свою личностную психологическую цену и, решая жизненную задачу, человек задумывается о ней» (там же, с. 96).

В экзистенциальном анализе А. Лэнгле ключевая роль при совершении выбора отводится процессу воли (Лэнгле, 2008). Фундаментом для воли, или «хотения», с точки зрения А. Лэнгле, являются возможности человека, затронутость некоторой ценностью, совесть и смысл. Решение (внутреннее «да» по отношению к ценности) может быть свободным и целостным лишь тогда, когда в воле присутствуют все четыре компонента: «я могу», «мне нравится», «я имею право» и «я должен»; в противном случае это решение переживается человеком как принуждение. Акт воли натягивает дугу между «запрошенностью» и действием человека в ответ на запрос мира, ситуации. На первом этапе «воления» возникает чувство затронутости ценностью. Затем происходит собственно процесс выбора – взвешивание ценностей (и на рациональном, и на эмоциональном уровне). Далее, появляется решение: осуществляется «прыжок к себе» (С. Кьеркегор), благодаря которому освобождаются силы, в хотение привносится психодинамика; человек устремляется навстречу выбранной ценности, и возникает внутренняя ясность и очевидность, что она будет им реализована. Человек становится энергичным, концентрированным и переживает персональную свободу и чувство облегчения («это хорошо», «это то, что я хочу»). Наконец, последний этап – это действие (решение предоставляется в распоряжение человека, и он чувствует, что готов заплатить цену за свой выбор, за него отвечать). Как подчеркивает Лэнгле, принимаемое в процессе волевого акта решение не является (и не должно восприниматься) как некий идеал; это то, что на данный момент является для человека приемлемым. Воля – это мостик между идеалом персональной глубины и реальным миром; она свидетельствует о том, что человек сейчас такой при некоторых обстоятельствах, и здесь решение принимает его Я.

Задачу облегчения человеку процесса совершения жизненно значимого выбора выполняет «Руководство для поиска смысла» (Лэнгле, 2004), а также такие методы экзистенциально-аналитического консультирования и психотерапии, как метод укрепления воли (Лэнгле, 2008) и метод нахождения персональной позиции (см. также раздел 3.3.10).

Говоря о психотехнике экзистенциального выбора, следует отметить работу М.П. Папуша (2001), в которой он описывает ситуацию экзистенциального выбора (с опорой скорее на позицию гештальтпсихологии и гештальттерапии, чем на экзистенциальную позицию) и его характеристики. По М.П. Папушу, ситуация экзистенциального выбора характеризуется пересечением нескольких разнонаправленных действительностей (в каждой из которых человек имеет соразмерный с ней способ поведения), в пользу одной из которых нужно сделать выбор. Для того чтобы оказаться в ситуации выбора и быть способным его совершить, человек должен «удерживать пересечение этих действительностей». Это положение М.П. Папуша, на наш взгляд, созвучно взглядам Ф.Е. Василюка (1997) о том, что нужно удерживать сложность внутреннего мира для приближения к выбору «чистой культуры». Опираясь на идеи Ф. Перлза и Э. Берна, автор говорит о том, что выбор является виртуальной ситуацией, поддерживаемой личностью, «поверх» субличностей выбирающей себя, поскольку в прочих, «гомогенных» ситуациях те или иные субличности справляются сами. Необходимыми условиями осуществления экзистенциального выбора, по М.П. Папушу, являются самостоятельность (опора на себя и свои внутренние потребности и оценки), спонтанность (своеобразный фокус внимания и интереса), целостность (единство психической деятельности и личностная целостность), очевидность (представленность в поле сознания), удовлетворенность личности своим выбором (аутентичность выбора и принятие ответственности). Нам представляется достаточно спорной такая характеристика, как спонтанность, так как в некоторых случаях за ней может стоять импульсивность и необдуманность в выборе, а не проявление истинности интересов. Если говорить об очевидности выбора, следует отметить, что выбор почти всегда осуществляется в условиях недостатка информации, что и создает ситуацию объективной и субъективной неопределенности, поэтому нам кажется недостаточно правомерной и эта характеристика экзистенциального выбора. Относительно последней характеристики следует отметить, что принятие выбора как «своего» и принятие себя как личности, совершившей этот выбор, далеко не всегда влекут за собой полную удовлетворенность сделанным выбором. В значимых ситуациях нереализованные возможности и отвергнутые альтернативы вносят свой вклад и задают «психологическую цену» выбора, всегда оставляя некоторую «горчинку» и не позволяя быть полностью удовлетворенным эмоционально. Несмотря на наше критическое отношение к выдвинутым характеристикам экзистенциального выбора, нам близко положение М.П. Папуша (как и Ф.Е. Василюка) относительно необходимости удержания различных плоскостей (реальностей, действительностей, миров и т. п.) для совершения истинного самостоятельного выбора (нам это представляется одним из необходимых условий выбора).

Выбор как процесс и результат самоопределения личности рассматривала Т.М. Буякас (2002), отмечая, что человек на пути самоопределения ищет опору внутри себя и принимает ответственность за осознанное и самостоятельное планирование и реализацию перспектив собственного развития и за те выборы, которые он делает в процессе своего развития. На этом пути самоопределения важными условиями свободного выбора являются доверие человека себе, своим потребностям, ценностям и смыслам, способность выходить из причинно-следственной зависимости (самотрансценденции), стремление к реализации всей полноты своего бытия и к получению нового жизненного опыта. Если следовать описанию Т.М. Буякас свободного экзистенциального выбора, то для его осуществления оказываются необходимыми выход за пределы логики и рациональных установок и опора на смыслы через полноту проживания человеком своего эмоционального и личностного опыта.

1.3. Системные модели выбора

1.3.1. Системная модель выбора Н.Ф. Наумовой: выбор как расширение возможностей в процессе целеполагания

Одну из наиболее богатых и разносторонних философских концепций выбора предложила советский философ Н.Ф. Наумова (1983, 1988), системные воззрения которой перекликаются с экзистенциальной традицией. Исследователь рассматривала свободный личностный выбор как способ расширения возможностей человека в процессе целеполагания, то есть создания новых возможностей и новых целей в ситуации, когда старых оказывается недостаточно. Стратегическим, свободным личностным выбором она называет «выбор, происходящий в условиях, которые отвечают двум основным требованиям: обеспечивают внутренние личностные предпосылки для построения новых альтернатив выбора и обеспечивают внутренние личностные предпосылки для осуществления любой выбранной альтернативы» (Наумова, 1988, с. 65). Также она отмечает, что предпосылки и функции свободного выбора в процессе целеполагания имеют социокультурную природу.

Н.Ф. Наумова выделяет следующие стратегии целеполагания:

• стратегия иррефлективного выбора;

• стратегия формирования индивидуальной психологической гибкости;

• стратегия рационализированного выбора в контексте принятия решений;

• стратегия свободного выбора.

Первая стратегия характеризуется спонтанным актом воли, не обращенным к разуму, для которого изначальная неопределенность ситуации является существенной предпосылкой. Вторая стратегия характеризуется адаптацией к внешним и внутренним условиям ситуации. Третья стратегия, по Наумовой, «предполагает отбрасывание невыбранных альтернатив» и характеризует «ситуацию безальтернативного построения жизни» (там же). Четвертая стратегия характеризуется Н.Ф. Наумовой как наиболее оптимальная стратегия в ситуации неопределенности; «необходимой предпосылкой этой стратегии является обеспеченность индивида экзистенциальными элементами (потребностями, ценностями, логиками, ресурсами) для построения альтернатив выбора и готовности к наибольшему числу вариантов событий» (там же).

Описывая особенности стратегии целеполагания как свободного выбора, Н.Ф. Наумова выделяет следующие принципы такого выбора:

• альтернативность;

• антиномичность;

• «случайность», неоптимальность выбора;

• структурирование времени (свободное структурирование и интерпретация объективного и субъективного времени).

Последний принцип подразумевает под собой активное и деятельное отношение ко времени без погружения в его рефлексию и переживание: «Использование индивидом времени как инструмента целеполагания, как предпосылки свободного выбора многообразно» (там же, с. 85).

Эти принципы могут быть связаны, по мнению автора, тремя типами связей, выражающимися тремя способами их описания: через жизненный ресурс, через «ключевой» объект, через жизненную функцию. Типы связей, по Н.Ф. Наумовой, лежат в основе механизмов целеполагания, которое выполняет структурирующую функцию в осуществлении свободного выбора. Согласно ее теоретическим построениям, механизмами структурирования являются разведение целей во времени, экстенсивное и интенсивное целеполагание, изменение степени прерывности-непрерывности временного континуума. Структурированию может подвергаться как все субъективное время, так и его отдельные аспекты: настоящее структурируется посредством передвижения временных границ, а прошлое и будущее структурируются посредством соотнесения конкретных и абстрактных их форм.

Свободный выбор, по Н.Ф. Наумовой, влечет за собой обход или снятие некоторых ограничений, которые могут восприниматься как непреодолимые, выработку внутренней готовности к ним. Это такие ограничения, как:

• детерминация – ограничение прошлым (причины как ограничение);

• телеологичность – ограничение будущим (цель как ограничение);

• необратимость – ограничение настоящим (действие как ограничение);

• непротиворечивость – ограничение логикой;

• иерархичность (приоритеты) – ограничение ресурсом;

• несравнимость – ограничение качеством, качественностью.

Н.Ф. Наумова отмечала связь ограничения будущим с инструментальным характером целеполагания: «Чем больше постановка цели зависит от оценки ее достижимости, от имеющихся возможностей, от наличия и характера средств, тем сильнее это ограничение» (там же, с. 67).

Говоря о переходе на новый уровень существования и возможностей, Н.Ф. Наумова отмечает, что это «прежде всего волевой, а не мотивационный акт». Источником этого перехода является «общая неудовлетворенность, но не как психологический феномен, показатель плохой адаптации индивида, а как более глубокое, экзистенциальное переживание» (там же, с. 77). Важным элементом теории Н.Ф. Наумовой является «активное построение внутренних предпосылок выбора, построение самого целеполагания как гибкой, самостоятельной и управляемой индивидом системы» (там же, с. 43), что пересекается с требованиями активности и ответственности в осуществлении личностного выбора (см., например: Абульханова, 1999; Леонтьев Д.А., 2005).

Необходимым условием реализации выбора как свободного и стратегического акта, по мнению Н.Ф. Наумовой, является равнозначность и равноценность всех альтернатив, отражающих многоаспектность и полиальтернативность человеческого бытия, а также принцип неопределенности, согласно которому «один элемент системы целеполагания всегда остается неопределенным» (Наумова, 1988, с. 74). Она следующим образом формулирует значение принципа неопределенности для процесса целеполагания: «Чем объективно или субъективно определеннее для индивида выступают два элемента целеполагания, тем больше он стремится сохранить неопределенным третий» (там же, с. 75). Подобное сохранение неопределенности оставляет некоторые «лакуны» и позволяет на их месте конструировать новые альтернативы выбора. Но человек не всегда имеет возможность и готовность принимать такую неопределенность.

В связи с этим Н.Ф. Наумова упоминает про ослабление целеполагания, которое вызывается уменьшением жизненного ресурса человека, и про ориентацию его в этой ситуации на прошлое. Под жизненным ресурсом автор понимает энергию, время, природные и социальные преимущества. Нам кажется возможным провести параллели между понятием жизненного ресурса и ресурсом жизнестойкости в концепции С. Мадди (Мадди, 2005).

Выбор даже при определенной степени осознанности, согласно Наумовой, может по содержанию быть «случайным» (например, когда человек не имеет конкретного мотивационного обоснования выбора, или когда не берет в расчет информационную основу выбора, или безосновательно изменяет уровень своих притязаний, тем самым изменяя уровень выбора цели). Для приведения типов выбора к единому основанию автор предлагает «стандартизировать именно ситуации выбора, в которых осуществляется целеполагание» (Наумова, 1988, с. 45).

Подход Н.Ф. Наумовой в принципе содержит богатые возможности для операционализации в практических методах диагностики и психологического воздействия. Безвременная смерть ученого, однако, прервала эту многообещающую линию изучения выбора, оставив ее последователям задачу разработки практических приложений.

1.3.2. Концепция Т.В Корниловой: выбор как проявление интеллектуальноличностной регуляции

Особняком стоит функционально-уровневая модель выбора, предложенная Т.В. Корниловой (2003). Т.В. Корнилова рассматривала «интеллектуально и личностно опосредствованные выборы субъекта в условиях неопределенности» (там же, с. 7). При этом результатом совместного интеллектуального и личностного опосредствования является произвольный выбор как осознанное принятие решения. Она предлагает психологическую концепцию функционально-уровневой регуляции принятия интеллектуальных решений, в которой помимо интеллектуальной регуляции важная роль отводится и таким компонентам личностной регуляции, как активность субъекта в построении образа ситуации выбора и принятие личной ответственности и риска в ситуации неопределенности. Но в то же время все эти компоненты применимы только к тем альтернативам, которые человек может помыслить. Эта концепция построена на основе зарубежных когнитивных теорий и моделей принятия решений и на основе отечественного подхода в психологии мышления (смысловая теория мышления).

Согласно Т.В. Корниловой, «психологический критерий интеллектуальности выбора (его разумность, обдуманность или рациональность) означает именно то, что принятие решения обеспечивается мышлением субъекта» (там же, с. 17). Но интеллектуально опосредствованные решения не связаны напрямую с выбором конкретных действий в реальных ситуациях, поэтому достаточно трудно определить временные рамки ситуации выбора (особенно время его окончания). Под интеллектуальным выбором Т.В. Корнилова понимает «все те выборы из альтернатив, которые осуществляет человек думающий (и имеющий возможность изменять ситуацию своими решениями, а не только подчиняться ей)» (там же, с. 8).

По мнению Т.В. Корниловой, в последнее время отмечается поворот от анализа оптимальных стратегий к смысловым ориентирам, что проявляется «в отказе от заданных правил в пользу причинного анализа оснований своего решения» (там же, с. 206), что еще раз подтверждает уместность использования процедуры аргументации как инструмента изучения смысловых оснований выбора. Т.В. Корнилова считает, что «когда альтернативы заданы, а неопределенность касается оснований (субъективно построенных критериев) выбора, глубины прогноза и последующей оценки качества решений, те структуры и формы мышления, которые обычно выделяются для мыслительной деятельности, максимально свернуты» (там же, с. 92). То есть регуляция осуществляется не только на интеллектуальном уровне, но скорее посредством смысловой и личностной регуляции. Во многих случаях выборы, осуществляющиеся по оптимальному пути и с наибольшей ожидаемой полезностью, могут противоречить морально-нравственным критериям или жизненным устремлениям человека. Соответственно, критерием личностного выбора является «осознанное отстаивание определенных нравственных позиций» (там же, с. 6). Говорить о личностном решении как морально-нравственном акте она предлагает относительно тех выборов, при осуществлении которых «человек смог подняться над требованиями ситуации благодаря акту доопределения собственных ценностных предпочтений, или личностных ценностей» (там же, с. 213). Решающая роль в ситуации морального выбора отводится «личностному усилию», которое выполняет компенсаторные функции, если полная интеллектуальная ориентировка невозможна. Т.В. Корнилова ставит вопрос цены того или иного выбора для собственного Я, а также «авторства» выборов, которые свободно и ответственно совершает личность. В этом вопросе взгляды исследователя отчетливо сближаются со взглядами представителей экзистенциальной традиции. Таким образом, в данной модели когнитивные детерминанты выбора рассматриваются не изолированно от личностных, как это происходит в подавляющем большинстве теорий ПР (см., например: Карпов, 2000), а во взаимодействии и единстве с ними.

Как и многие другие исследователи различных направлений, Т.В. Корнилова считает ситуацию неопределенности неотъемлемым условием принятия решений и рассматривает эту неопределенность с позиций когнитивных моделей принятия решений и психологии мышления. Говоря о ситуации неопределенности, она отмечает, что «не всякий выбор субъекта опосредствован интеллектуальной деятельностью и не для всякой ситуации снижение уровня неопределенности может быть реализовано средствами мышления» (Корнилова, 2003, с. 17). Она отмечает, что снятие неопределенности – более значимая цель принятия решения, чем собственно реализация выбора.

Рассматривая выбор как принятие решения в ситуации неопределенности сквозь призму исчисления будущих рисков, Г.Н. Солнцева (Солнцева, 1985; Солнцева, Корнилова, 1999) и Т.В. Корнилова вводят такой компонент принятия решений, как риск (также см.: Кумбс, 1981; Лустина, 1982). Под риском Солнцева и Корнилова понимают «деятельность, связанную с преодолением неопределенности в ситуации выбора, в процессе которой имеется возможность количественно и качественно оценить вероятность достижения предполагаемого результата или вероятность неудачи, отклонения от цели» (Солнцева, Корнилова, 1999, с. 10). Они описывают ряд стратегий с более или менее сложными математическими и статистическими расчетами возможных рисков. По их мнению, такая система оценки «создает в настоящем безопасность перед угрозой открытого неопределенного будущего» (там же, с. 8).

В качестве единиц психологической регуляции выбора автор называет динамические регулятивные системы (ДРС), противопоставляя их жестким регулятивным кольцам (Корнилова, 2005). Исследователь подчеркивает открытость иерархий процессов регуляции и невозможность выделения конечного числа уровней психологической регуляции интеллектуальных решений. ДРС возникают в процессе решения и отражают взаимодействие когнитивных и личностно-мотивационных компонентов регуляции выбора. Согласно смысловой теории мышления, в регуляции интеллектуальных стратегий ПР значимую роль играют процессы мотивационной и смысловой регуляции, эмоциональные предвосхищения и целевые новообразования (Корнилова, Тихомиров, 1990). В качестве одного из основных компонентов личностной регуляции процессов ПР выступает глубинная мотивация, являющаяся неспецифической по отношению к интеллектуальной деятельности (Корнилова, Каменев, Степаносова, 2001). Ведущим уровнем и компонентом личностной регуляции является рациональность, понимаемая как готовность обдумывать свои решения и действовать при возможно полной ориентировке в ситуации (Корнилова, 2003). Интуиция выделяется как одна из составляющих личностной регуляции вынесения прогнозов при ПР (Корнилова, Степаносова, Григоренко, 2006).

Говоря об интеллектуальной оценке альтернатив с точки зрения их последствий, Т.В. Корнилова отмечает, что «осознанно принимаемое решение с неопределенными последствиями выбора <…> означает тем самым и реализацию определенного рода персональной ответственности» (Корнилова, 2003, с. 87). Для Т.В. Корниловой принятие ответственности за выбор является личностным уровнем регуляции в принятии решений.

В исследованиях Т.В. Корниловой и ее сотрудников используется ряд психодиагностических инструментов – отчасти оригинальных, отчасти адаптированных, – занимающих промежуточное положение между методами диагностики познавательных процессов и диагностики личности и пересекающихся по своей направленности с методами изучения личностного потенциала, о которых пойдет речь ниже. В их числе – методы исследования принятия риска, интуиции, толерантности к неопределенности и др. Для изучения личностного выбора как интеллектуально опосредствованного процесса Т.В. Корнилова (1994) предложила опросник «Личностные факторы принятия решений» (ЛФР-25). Данная психодиагностическая методика предназначена для измерения индивидуальных различий в специфичных шкалах личностной регуляции принятия решений (рациональности и готовности к риску). Опросник был апробирован на отечественных выборках и является проверенным психодиагностическим средством исследования рациональности и рискованности субъекта при совершении интеллектуально опосредствованного выбора. В исследованиях подтвердилась гипотеза, что риск, понимаемый как «готовность к актуализации своего интеллектуального и личностного потенциала при принятии решений в условиях неопределенности» (Корнилова, 2003, с. 174–175), связан с рассуждением, сбором информации и готовностью к принятию решений. Отметим, что вызывает сомнение возможность применения этих методов на выборках школьного возраста, поскольку они направлены преимущественно на диагностику довольно сложных и зрелых регуляторных структур.

В рамках данной модели проведен ряд исследований, раскрывающих связь различных индивидуально-психологических составляющих процессуальной регуляции решений. В частности, показана связь принятия-избегания неопределенности с уровнями нравственного самопознания и эмоциональным интеллектом (Корнилова, Новотоцкая-Власова, 2009). Доказано влияние глубинной (неспецифической) и внутренней (специфической познавательной) мотивации на процессы выдвижения гипотез и прогнозирование при принятии решений (Корнилова, Каменев, Степаносова, 2001), изучена регулятивная роль личностных ценностей на материале группового ПР (Корнилова, Будинайте, 1993). Продолжая линию, начатую Т.В. Корниловой, О.В. Степаносова (2004), помимо интеллектуальных компонентов принятия решений, предлагает рассматривать также интуитивные компоненты, такие как мыслительные предвосхищения, опосредствованные интуитивными процессами. Именно эти процессы позволяют использовать прогнозирование как эффективное средство для преодоления «субъективной неопределенности в ситуации принятия решения» (там же, с. 7).

1.4. Экспериментальные исследования выбора в психологии

Как уже отмечалось выше, несмотря на актуальность проблемы выбора, экспериментальные исследования в этой области на сегодняшний день достаточно разрозненны и немногочисленны. Большая часть эмпирических исследований касается изучения процесса принятия решений; экзистенциальный же, феноменологический ракурс рассмотрения этого феномена характерен скорее для работ философов, а в трудах научных психологов представлен значительно меньше – ввиду трудности его операционализации.

1.4.1. Как возникает способность к моральному выбору

Экспериментальные исследования этого вопроса связаны, прежде всего, с именем Л. Колберга, автора стадиальной теории нравственного развития (Kohlberg, 1969; Kohlberg, Candee, 1984; Анцыферова, 1999). Колберг прослеживает логику многоступенчатого перехода от моральных принципов к нравственным действиям человека и говорит о трудности этого перехода, сопряженного с необходимостью постоянного разрешения конфликтных моральных ситуаций не только на уровне сознания, но и на уровне конкретных действий. В основе его учения лежат принципы развития интеллекта (Ж. Пиаже), перенесенные им на нравственное развитие человека (в том числе положение о том, что уровень морального развития связан с возрастом). Колберг выделяет три уровня морального развития, каждый из которых включает в себя две стадии. Устойчивость поведения, согласно автору, зависит от того, на какой стадии развития находится субъект. На самом онтогенетически раннем уровне, уровне доконвенциональной морали, регуляторами морального поведения личности являются страх наказания и жажда поощрения, моральное сознание еще не сформировано. Человек же, находящийся на уровне конвенциональной морали, осознанно ориентируется в своем поведении на поддержание хороших межличностных отношений, социального порядка; целостная иерархическая система ценностей на этом уровне также еще не сформирована. На этих двух первых уровнях развития морали в качестве основного мотива поведения человека выступают так называемые квазиобязательства, являющиеся внешними по отношению к субъекту (например, требования, ожидания социального окружения или законы права). Интеграция универсальных принципов справедливости, нравственности, то есть осознание необходимости совершения деонтического выбора (выбора того, что должно быть сделано) и принятия личной ответственности за последствия выбора, происходит лишь на последнем, высшем уровне – на уровне постконвенциональной морали, предполагающем согласованность собственной системы ценностей и способность становиться на точку зрения других участников морального конфликта. На этом уровне происходит переход к собственно моральному сознанию, но его достигают далеко не все люди.

При этом Колберг и исследователи его школы отмечают, что само по себе моральное сознание еще не обеспечивает автоматически перехода к моральным по своему содержанию действиям: «Люди, хорошо знающие нормы нравственности и уверенные в необходимости их соблюдения, попадая в нетривиальные обстоятельства, ведут себя не в соответствии с этими нормами и оправдывают аморальное поведение других людей» (Анцыферова, 1999, с. 5). Как отмечает Ф. Мак-Нейли, оправдание собственного бездействия появляется у людей, находящихся на любой из шести стадий морального развития (по Колбергу), несмотря на то, что характер оправдания зависит от уровня сформированности морального сознания личности. Необходимым условием совершения этого перехода, по мнению исследователя, является наличие у человека когнитивноличностных способностей, которые формируются в течение жизни по мере решения все более сложных моральных проблем. Само по себе желание сделать выбор еще не гарантирует действий по его совершению: их предпосылками является наличие у субъекта выбора личностных и деятельностных ресурсов, опыта принятия решений и их осмысления.

Выводы Колберга и его школы были подтверждены экспериментально. Разработав девять дилемм (ситуаций морального выбора, в которых сталкивались правовые и моральные нормы поведения) и предлагая испытуемому выбирать и обосновывать в каждом случае наиболее приемлемый для него вариант решения, Колберг показал, что качество, а также степень самостоятельности и осознанности выбора в конфликтной моральной ситуации, равно как и отношение личности к нему, напрямую зависят от того, на какой стадии морального развития находится человек.

В отечественной психологии изучением морального выбора в контексте понимания правды занимался В.В. Знаков (1993а). Он выделял три типа понимания правды: инструментальный, нравственный и рефлексивный. В.В. Знакову удалось показать, что в основе различного понимания высказываний о моральности поступков других людей лежат личностные особенности и различные «ценностно-смысловые позиции» (там же, с. 32) субъектов. На основе его выводов было проведено эмпирическое исследование понимания ситуации морального выбора на примере отношения к эвтаназии (Шабанова, 2004), в котором показано, что на формирование нравственной сферы человека и на его отношение к ситуации морального выбора влияют такие индивидуально-личностные особенности, как отношение к себе и другим, осмысленность жизни, уровень макиавеллизма и некоторые другие аспекты мировоззрения.

В исследовании И.А. Чигриновой (2010) выявляется связь морального выбора с выраженностью свойств толерантности и интолерантности к неопределенности, макиавеллизма и уровней нравственного самосознания. Опираясь на модель уровней нравственной регуляции Колберга-Гиллиган и концепцию функциональноуровневой регуляции выбора Т.В. Корниловой, автор показывает, что уровни нравственного самосознания опосредствуют влияние макиавеллизма на принятие решения. В исследовании констатируется связь «доличностных», то есть не включающих ориентировку на ценности другого человека, уровней самосознания с интолерантностью к неопределенности, а личностных уровней – с толерантностью к неопределенности.

В фокусе внимания современного исследователя Д. Ариели (Ariely, 2008, ch. 11–12) находятся моральные выборы повседневного уровня (присвоить ли себе гостиничное полотенце или «ничейный» напиток в общем холодильнике, фальсифицировать ли результаты незначимого теста ради получения скромного денежного вознаграждения, выдать ли оплату дружеского ужина за командировочные расходы и т. п.). Исследователь изучает диапазон честности обычных людей, имеющих репутацию добропорядочных, законопослушных граждан и считающих себя таковыми. Согласно данным серии исследований, проведенных на студентах Гарвардской школы бизнеса и Массачусетского технологического института, многие честные люди прибегают к мошенничеству или обману, когда есть такая возможность, но делают это в незначительных пределах, даже когда вероятность быть разоблаченными и пойманными равняется нулю. Как отмечает автор, сам факт размышления на тему моральных норм в момент или незадолго до принятия решения приводит к полному исчезновению нечестности в поведении (студенты, которых просили перечислить десять заповедей перед началом эксперимента, не прибегали к мошенничеству вовсе – вне зависимости от того, сколько заповедей им удалось вспомнить, – в отличие от студентов контрольной группы, которым предлагалось назвать десять прочитанных в старшей школе книг). В ситуациях повседневного морального выбора, стоя перед дилеммой, присвоить ли себе нечто им не принадлежащее (или обмануть ли экспериментатора с целью получения большего вознаграждения), люди более склонны поступать нечестно, если они имеют дело не с наличными деньгами, а с их электронными аналогами, жетонами и предметами. В этом случае количество небезупречных с точки зрения морали действий возрастает более чем в два раза.

1.4.2. Всегда ли возможность выбора позитивна

Подробному исследованию этого вопроса посвящена книга Б. Шварца (2005). Парадокс выбора, о котором говорит название книги, заключается в том, что мы вроде бы выбираем, как лучше, но от этого чувствуем себя хуже. Таков парадокс потребительского общества, его проклятие. Шварц анализирует в своей книге целый ряд новых сфер, в которых нам приходится выбирать, от выбора внешности до выбора того, как любить, кому молиться. Выбор – это то, в чем проявляется наша автономия, наша свобода, поэтому нам очень важно всегда демонстрировать способность выбирать. И выбор служит некоторым доказательством того, что мы действительно являемся самостоятельными и свободными людьми. Никто не отрицает того, что выбор повышает качество нашей жизни, он позволяет нам контролировать нашу судьбу и как-то приближаться к тому, чтобы получать именно то, что мы хотим в этом мире. Выбор является принципиальным свойством и неотъемлемой предпосылкой автономии, которая является абсолютно фундаментальной для психологического благополучия человека. Но дальше он анализирует ситуацию современного общества потребления: отправляясь в ближайший квартальный супермаркет, мы обнаруживаем там 85 разновидностей крекеров, 285 разновидностей сладкого печенья, 165 разновидностей напитков на основе соков, 75 разновидностей макаронных изделий, 85 разновидностей чипсов и 40 видов зубной пасты.

Автор проводит мысль о том, что изобилие вариантов выбора может быть обескураживающим и, вопреки сложившемуся стереотипу, негативно оцениваться потребителями, вынужденными тратить на совершение покупок гораздо больше времени и в результате не получающими эмоционального вознаграждения за приложенные усилия – ввиду уменьшения привлекательности выбранного продукта: «Необходимость делать выбор во все большем числе жизненных аспектов вызывает у нас больше страдания, чем мы осознаем» (Шварц Б., 2005, с. 144; см. также: Козелецкий, 1991, с. 179).

В исследовании Ш. Иенгар и М. Леппера (Iyengar, Lepper, 2000) людям предлагали попробовать образцы разных разновидностей джема, а затем им давали скидку, если они после пробы покупали упаковку джема. В одном случае покупателям предлагалось попробовать на выбор 6 разновидностей джема, а в другом – 24. Оказалось, что стол с 24 образцами джема привлекал больше людей, чем маленький стол с 6 образцами. Однако в среднем покупатели пробовали в обоих случаях равное количество вариантов, а когда дело доходило до покупки, 30 % тех, кому предлагали выбор из 6 вариантов, покупали какой-то из них, по сравнению с 3 % тех, кому предлагалось 24 варианта. Был проведен ряд исследований на материале разных потребительских товаров, которые в целом продемонстрировали одно и то же: при росте количества опций, из которых можно выбирать, увеличивается вообще отказ от какого-либо выбора, люди оказываются все менее склонны хоть что-то из этого реально выбрать. Более того, если они все-таки выбирают, то в целом меньше удовлетворены своим выбором, чем в том случае, когда изначально они имели дело с меньшим числом альтернатив. Объяснения этого парадокса основаны на том, что любой выбор всегда предполагает отказ от чего-то, и чем больше опций нам предложили (а выбираем мы всегда только одну), тем от большего мы отказываемся, тем самым испытывая больше отрицательных эмоций.

Другое важное следствие увеличения количества альтернатив заключается в том, что «изобилие выбора лишает нас возможности самостоятельно решать, насколько важно то или иное из принимаемых решений» (Шварц Б., 2005, с. 98). В качестве путей разрешения данной проблемы – «возрастания ожиданий, осознания упускаемой выгоды, неприятия компромиссных выборов, адаптации, сожаления, самообвинения, тенденции к занятиям социальными сравнениями и максимизации» (там же, с. 263–264) – он называет добровольное ограничение своей свободы выбора, поиск «достаточно хороших» вариантов вместо «наилучших», уменьшение ожидания в отношении результата выбора, отношение к принятому решению как к окончательному и большую самостоятельность при выборе (без ориентации на решение других людей).

Б. Шварцу и С. Любомирски (Schwartz, Ward, Monterosso et al., 2002) удалось выделить две базовых психологических стратегии, которые используют люди при выборе. По сути, речь идет о двух типах личности, различающихся типичным для них способом выбирать. Любой выбор предполагает некоторый сбор информации об имеющихся альтернативах. Представители первого типа, которых Шварц и Любомирски называют максимизаторами, должны обязательно собрать и проработать всю возможную информацию, прежде чем отважатся совершить хоть какой-нибудь выбор. Склонность к максимизации означает стремление выбирать самое лучшее. Поскольку максимизаторам необходима уверенность в том, что каждое принятое решение является наилучшим из всех возможных, люди данного типа нацелены на исследование всех без исключения альтернатив.

Второй тип – оптимизаторы (или «умеренные) – не пытаются собрать всю информацию, а довольствуются некоторой разумной достаточностью. «Умеренные» – это те, кто останавливают свой выбор на том, что достаточно хорошо, и не волнуются по поводу риска упустить что-либо лучшее. Они придерживаются определенных критериев и стандартов при выборе, а потому склонны осуществлять поиск решения до тех пор, пока не найдут нечто соответствующее выработанным ими критериям, после чего поиск заканчивается.

Таким образом, количество имеющихся вариантов оказывает сильное влияние на процесс принятия решений максимизатором и практически не влияет на выбор оптимизатора.

Оптимизаторы оказываются по жизни гораздо счастливее, чем максимизаторы, потому что максимизаторы, по сути, находятся во власти ситуации выбора. Они ее не контролируют, будучи подчинены заранее заданной стратегии. И они в конечном итоге всегда меньше удовлетворены выбором, который они сделали; стратегия максимизации коррелирует с меньшим уровнем субъективного благополучия, по сравнению с оптимизаторами. Исследования Б. Шварца (Ibid.) показали, что люди с высокими показателями максимизации выказывают меньшую удовлетворенность жизнью, являются менее счастливыми, менее оптимистичными и в большей степени морально подавленными, чем люди с низкими показателями тенденции к максимизаторскому поведению. Кроме того, максимизаторы в гораздо большей степени, нежели «умеренные», оказываются подвержены всем формам сожаления (и в особенности – так называемому «раскаянию покупателя»). Следствиями сожаления о каждом принятом решении (поскольку оно может оказаться не самым лучшим из числа возможных) становятся неуверенность и чувство беспомощности, которые сопровождают человека как во время и после, так и в преддверии совершения выбора. Почему? Во-первых, потому, что чем больше отвергнутых опций, тем больше отрицательных эмоций. А во-вторых, сам процесс выбора содержит определенные издержки. Максимизаторы не учитывают те издержки, которые уходят на процесс выбирания как таковой, а оптимизаторы понимают, что сам процесс выбора, его осуществление предполагают расходы и определенную цену, и ставят некоторый приемлемый уровень того времени и тех затрат ресурсов, которые они готовы на этот выбор потратить. Таким образом, оказывается, что ключевая проблема – проблема соотношения значимого и незначимого. Скажем, при покупке зубной пасты преимущества одной разновидности перед другой мизерные, а затраты, сопряженные с сопоставлением разных опций, могут быть вполне ощутимы, и жалко тратить много времени на эти мелочи. «С моей точки зрения, мы обретаем нашу свободу, учась делать правильный выбор в отношении того, что имеет значение, в то же время сбрасывая с себя бремя чрезмерной озабоченности тем, что значения не имеет» (Шварц Б., 2005, с. 16). По сути, здесь вводится смысловое измерение: не всякий выбор является существенным и стоит тех ресурсов, которые мы тратим на то, чтобы его совершить.

Еще одна особенность, которая различает максимизаторов и оптимизаторов, – это чувствительность к социальному сравнению. Согласно исследованиям С. Любомирски, более счастливые люди менее чувствительны к сравнению результатов того, что они делают, с другими людьми. В то время как оптимизаторы в большей мере ориентируются на свои внутренние чувства и критерии и совершенно не реагируют на то, как их выбор будет оценен соседями, максимизаторы при совершении выбора руководствуются тем, чтобы быть не хуже других.

1.4.3. Влияют ли культурные контексты на выбор

Данное допущение находит убедительное подтверждение в экспериментах К. Савани с соавторами (Savani, Markus, Naidu et al., 2010). Авторы предположили, что конкретная культура во многом определяет, насколько люди склонны рассматривать свои и чужие действия как результат сделанного ими или другими выбора, или как что-то естественное и безальтернативное. В частности, опираясь на культурные модели соединенной и разъединенной субъектности Х.Р. Маркус и С. Китаямы (Markus, Kitayama, 2003), в ряде исследований сравнили американских и индийских студентов, обучающихся в США, ожидая, что первые будут чаще видеть выбор в своих и чужих действиях, чем вторые. Действительно, американские студенты гораздо чаще конструировали действия как предмет выбора, причем не имело значения, шла ли речь о своих или чужих действиях, о важных или неважных ситуациях, о прошлых или текущих действиях и о естественном поведении или об искусственно построенном эксперименте. Дополнительным подтверждением влияния культурного контекста служит то, что индийские студенты, дольше прожившие в Соединенных Штатах, были больше склонны видеть в действиях выбор. Это говорит о том, что мы учимся конструированию выбора в определенном культурно-деятельностном контексте. Авторы исследования заключают: «Что считать выбором – это, мы полагаем, зависит от взглядов и действий субъекта» (Savani, Markus, Naidu et al., 2010, p. 397).

Культурные различия, связанные с выбором, четко проявились и в более раннем исследовании Ш. Иенгар и М. Леппера (Iyengar, Lepper, 1999). В серии исследований они сравнили учеников американских школ англо-американского и азиатского происхождения. Участникам исследования давали решать полуигровые интеллектуальные задания в трех вариантах экспериментальных условий: личный выбор (они сами решали, какими именно задачами им заниматься), выбор значимого другого (им сообщали выбор, якобы сделанный в одних случаях их родителями, а в других – товарищами по классу) и выбор чужого (в одних случаях за них выбирал экспериментатор, в других – якобы незнакомые сверстники, ранее участвовавшие в эксперименте). В качестве зависимых переменных использовались внутренняя мотивация (склонность работать над заданием без вознаграждения в последующих сериях), успешность выполнения заданий и общая оценка их привлекательности. Практически для всех видов зависимых переменных экспериментальные условия выбора, навязанного посторонними людьми, давали наихудшие результаты, независимо от культурной принадлежности. В остальном, однако, культурные различия играли большую роль: школьники из англо-американских семей, представляющих культурную модель «разъединенной субъектности», были намного успешнее и проявляли наибольшую внутреннюю мотивацию, решая выбранные ими самими задания, а выбор, сделанный за них даже близкими товарищами или родителями, не отличался для них от выбора, совершенного за них чужими людьми. И наоборот, школьники из семей азиатского происхождения, носителей культурной модели «соединенной субъектности», проявляли большую внутреннюю мотивацию, большую успешность и более позитивное эмоциональное отношение к заданиям, которые выбрали для них значимые другие, по сравнению с выбранными самостоятельно. Авторы считают, что их данные опровергают утверждения Э. Деси и Р. Райана об универсальной значимости потребности в автономии – стремления к самостоятельному выбору. Они подчеркивают, что для представителей разных культур выбор может нести различный смысл. «Мы предполагаем, что представители индивидуалистских культур, обладающие независимыми личностями, имеющие ментальные модели морали, основывающейся на индивидуальных правах, для которых главенствующую роль играют фокальные объекты в перцептивном поле, относятся к произвольно выбирающим (volitional choosers). Этим понятием мы обозначаем индивидов, считающих себя выбирающими, а целью этого выбора – максимальное соответствие своим предпочтениям. В противоположность этому, мы предполагаем, что представители коллективистских культур, обладающие взаимозависимыми личностями, имеющие ментальные модели морали, основывающейся на обязанностях, для которых главенствующую роль в перцептивном поле играет периферия, относятся к выбирающим по обязанности (dutiful choosers). Этим понятием мы обозначаем индивидов, которые воспринимают ситуации выбора как обстоятельства, в которых они должны определить, какая альтернатива социально санкционирована; более того, целью своего выбора они считают определение того, что именно согласуется с социально одобряемыми идеалами» (Iyengar, DeVoe, 2003, p. 145).

Тем не менее, вопрос о том, в какой мере склонность и способность к выбору зависят от культурного контекста, продолжает оставаться дискуссионным. В ответной теоретической статье Р. Райан и Э. Деси упрекают сторонников культурной относительности выбора в неразличении таких, на первый взгляд, близких, но не совпадающих понятий, как автономия, независимость и индивидуализм. Признавая различия в поведении, которое считается в тех или иных культурах типичным, они задаются вопросом: разве, принимая в качестве доминирующего ценностного ориентира решение матери или референтной группы, представители азиатских культур не делают это добровольно, по собственному выбору? Они приводят целый ряд эмпирических данных, полученных в русле теории самодетерминации, из которых следует, что личностная автономия связана с более высокой внутренней мотивацией и психологическим благополучием в разных культурах, в том числе – в тех, которые традиционно относят к коллективистским. Райан и Деси призывают к большей теоретической аккуратности в объяснении (Ryan, Deci, 2006, p. 1578–1579).

В последнее время усиливается осознание того, что противопоставление друг другу индивидуализма и коллективизма неправомерно и неконструктивно. Писатель и публицист Д. Быков вкладывает в уста одному из своих героев, настоятелю монастыря, следующее рассуждение: «Дьявол <…> запустил разделение на две группы, каждая из которых недостаточна. Одни превыше всего ставят ценности одной личности, другие – ценности всего стада, и оба друг без друга ни на что не годятся. Разделение это ложное, как вы, вероятно, понимаете. Христианство пущено было в мир, чтобы его преодолеть. Для того и придуман крест, чтобы вертикаль сопрягалась в нем с горизонталью.» (Быков, 2006, с. 498–499). Более подробный анализ он дает в публицистических «Философических письмах»: «На самом деле уловка дьявола в том и состоит, чтобы противопоставить друг другу вещи взаимообусловленные и друг без друга невозможные <.> Государство, не уважающее личность, – не стоит того, чтобы личность за него жила и умирала. Свобода возможна лишь при условии порядка <.> Но идея креста, синтеза, снятия ложных противопоставлений – не так проста, до нее надо дозревать. А все, исходящее от дьявола, зрелости не требует» (Быков, 2005, с. 170–171).

Вывод о том, что индивидуализм и коллективизм не являются противоположными полюсами одной бинарной шкалы, получает в последнее время и эмпирическую поддержку. Так, новозеландские ученые разработали новый опросник для изучения коллективизма и индивидуализма как двух независимых измерений, причем каждое из них, в свою очередь, неоднородно: индивидуализм подразделяется на личную ответственность, своеобразие и состязательность, а коллективизм – на поиск советов при принятии решений и стремление к межличностной гармонии (Shulruf, Hattie, Dixon, 2007). Недавние кросскультурные исследования с использованием этого опросника (Б. Шулруф, доклад на 14-й Европейской конференции по психологии личности, Тарту, Эстония, июль 2008¹) показали, что эти два измерения действительно независимы друг от друга и что культуры, которым традиционно приписывался коллективизм (например, китайская), характеризуются низкими значениями по обеим шкалам.

Дополнительный свет на вопрос о влиянии социокультурного контекста на конструирование выбора проливают исследования, в которых изучался социокультурный контекст, не сводящийся к этнокультурной принадлежности. В одном из них сравнивались группы американцев с различным социально-экономическим статусом, индикатором которого служил уровень образования (уровень образования в США сильно коррелирует с другими социально-экономическими параметрами): выборка с высшим образованием (степень бакалавра) сравнивалась с выборкой со средним образованием (Snibbe, Markus, 2005). Авторы сравнивали представленность в этих двух группах ориентаций на две культурных модели: одна из них ставит во главу угла внутреннюю цельность, лояльность, гармонию с окружающими, компромисс, терпимость, а другая – индивидуальную уникальность, самоутверждение, творчество, лидерство и т. п. Первая из этих моделей оказалась больше представлена среди менее образованной выборки, а также в текстах песен стиля кантри, который предпочитается этими респондентами; вторая – среди более образованной выборки, а также в текстах песен стиля рок, наиболее популярного у них. Два других исследования обнаружили, что в ситуации малозначимого выбора (ручки или диска) у более образованных испытуемых возникает переоценка выбранного ими объекта, который представляется более привлекательным, а у испытуемых со средним образованием этот эффект не наблюдается. А. Сниббе и Х. Маркус заключают, что на выборе сказывается влияние контекста, который различается у двух сравниваемых групп, и что отношение к выбору у испытуемых со средним образованием более сбалансировано и гибко.

Хотя ситуации выбора, использованные в этом исследовании, были искусственными и малозначимыми и встает большой вопрос об их репрезентативности, выводы из этого исследования перекликаются с другой работой, в которой было показано, что актуализация в экспериментальной ситуации контекста индивидуального выбора (независимая манипулируемая переменная) порождает психологически неблагоприятные эффекты обвинения жертвы и снижения готовности вносить вклад в общее благо (Savani, Stephens, Markus, 2011). Контекст выбора в экспериментальном условии или нейтральный контекст в контрольном условии задавался с помощью техники прайминга: в предварительной серии испытуемым давали задание просмотреть небольшой игровой видеоролик, нажимая определенную клавишу каждый раз, когда персонаж, по их мнению, совершал какой-то выбор (экспериментальное условие). Контрольной группе показывали тот же ролик с инструкцией нажимать клавишу, когда персонаж первый раз прикасался руками к какому-нибудь объекту. В пяти сериях использовались различные зависимые переменные, измерявшиеся в последующем задании. Общие результаты получились вполне однозначными. Актуализация смыслового контекста выбора порождала следующие эффекты: снижение готовности к гражданской активности, снижение поддержки политических и общественных инициатив, направленных на общее благо, рост поддержки политики расширения индивидуальных прав, усиливающееся обвинение жертв в случившихся с ними бедствиях и снижение готовности помочь нуждающимся. Все исследования проводились на американских испытуемых, за исключением последней серии, в которой участвовала также выборка индийцев; в ней снижение сочувствия нуждающимся при актуализации контекста выбора не было обнаружено.

Все же в недавней обобщающей книге один из наиболее глубоких исследователей выбора и его культурной специфики, американский психолог индийского (сикхского) происхождения Ш. Иенгар склоняется к признанию выбора достаточно универсальным и позитивным механизмом, несмотря на признание культурных различий, а также ограничений и нежелательных побочных последствий выбора. «Все мы рождаемся, оснащенные инструментами выбора, и, что не менее важно, мы рождаемся с желанием его совершать. Например, нейроны стриатума реагируют сильнее на вознаграждения, которые люди или животные активно выбирают, чем на такие же пассивно полученные вознаграждения. Как поется в песне, “рыбка хочет плавать, птичка хочет летать”, а мы все хотим выбирать» (Iyengar, 2010, p. 9). Выявленные в описанных выше экспериментах Иенгар и Леппера особенности японских детей, охотнее принимающих выбор матери, чем делающих его самостоятельно, она объясняет тем, что у японских детей отношения с матерью составляют существенную часть их личной идентичности и между решением матери и личными предпочтениями тем самым не может быть конфликта, в отличие от американских детей, которые порой с ужасом воспринимают сообщение экспериментатора, что они должны сделать то, что выбрала за них мать (Ibid., p. 49). То же самое верно, по-видимому, и в отношениях с референтной группой: граница, отделяющая собственное Я от группы, в коллективистских культурах не настолько жестка, как в индивидуалистских, поэтому, когда в коллективистской культуре люди делают выбор, ориентируясь на мнение социума, они считают его личным, свободным, выполненным без давления и принуждения; в индивидуалистской культуре это не так.

Итак, сравнительно-культурные исследования различных ситуаций выбора говорят нам о том, что выбор как разрешение неопределенности в человеческих действиях представляет собой универсальное явление. Культурные контексты, однако, вносят психологическую определенность «по умолчанию» во многие ситуации, которые объективно могут представлять собой развилки, конструируя их как безальтернативные. Те же ситуации, в которых культурный опыт не предусматривает однозначного регулирования, остаются на усмотрение субъекта. Строго говоря, можно метафорически охарактеризовать культуру в ее отношении к поведению как систему таких регулирующих настроек «по умолчанию»: если имеет место такая настройка по отношению к ситуации, не конкурирующая с альтернативными настройками других культурных контекстов (например, этнонациональный и профессионально-образовательный культурные контексты могут задавать противоречивые настройки), то ситуация не воспринимается субъектом как ситуация выбора. Если настроек нет (или же они неоднозначны), ситуация осознается (конструируется) субъектом как ситуация выбора. Интересно, что, как следует из закона фундаментальной ошибки атрибуции (Ross, 1977), люди склонны приписывать другим больше выбора, чем себе, а свое поведение конструировать как более детерминированное. Таким образом, культурный контекст не столько ограничивает возможности выбора, сколько вооружает субъекта ментальными автоматизмами, экономящими регуляторные усилия в социотипических ситуациях. При этом большая однозначность настроек данной культуры в одной области жизни не обязательно соответствует большей однозначности в других областях. Использованная нами метафора настроек по умолчанию подразумевает, что даже в культурно однозначной ситуации изменение этих настроек возможно; оно лишь требует специальной внутренней работы, внутренней деятельности.

1.4.4. Влияют ли особенности ситуации выбора и особенности личности выбирающего на процесс и итог выбора

1. Говоря о характеристиках ситуации выбора, следует отметить, что, хотя ситуация представляет собой нечто «внешнее» по отношению к выбирающему, речь зачастую идет о субъективных параметрах, то есть о преломлении ситуации во внутреннем мире человека: «Ситуация всегда содержит что-то данное, но в ней есть всегда как бы пустые, незаполненные места, через которые “проглядывает” нечто, выходящее за ее пределы и связывающее ее со всем существующим» (Рубинштейн, 1976, с. 359). Среди факторов, усложняющих для человека процесс выбора, можно назвать ограниченность времени (Переверзева, 2008; Шумилин, Горбачев, 2009; Лаврова, 2010); многофакторность ситуации, искажение, запаздывание (Лихачева, 2010), дефицит информации (Моросанова, Индина, 2011) или, напротив, ее избыток – повышенную информационную сложность, в том числе по причине изобилия альтернатив (Переверзева, 2008; Шварц Б., 2005; Диев, 2011), а также нестандартность, нетипичность (Переверзева, 2008), уникальность и невоспроизводимость ситуации, то есть невозможность ее повторения для выполнения адекватных действий (Шумилин, Горбачев, 2009). Среди факторов также можно отметить высокий уровень риска и стрессогенность условий, высокую цену ошибки (что особенно актуально при принятии решений в чрезвычайных ситуациях), внезапность появления, интенсивность и масштабность критической ситуации, требующей немедленного реагирования (Моросанова, Индина, 2011). Д. Дернер (1997), останавливаясь на трудностях, возникающих вследствие решения жизненных задач, называет следующие характеристики ситуации выбора: ее сложность, непрозрачность (заключающуюся в том, что многие признаки ситуации оказываются недоступны тому, кто решает задачу), динамику (выражающуюся в непрерывном развитии проблемной ситуации), сетевидность (сводящуюся к тому, что вмешательство и влияние лишь на один параметр системы приводят к отдаленным и косвенным последствиям в виде изменений других параметров) и неполноту или неверность знаний о данной задаче. А.А. Реан с соавторами (2008), описывая выбор жизненной стратегии человеком, указывают на важность учета требований социальной среды – их силы, степени враждебности и дестабилизирующего влияния, степени ограничения потребности личности. Отдельную область исследований представляет так называемый межвременной выбор – сравнение альтернатив, неодинаково отстоящих во времени. В этих исследованиях описан и исследован феномен временного дисконта – склонность меньше заботиться об отдаленных последствиях, чем о более близких (Frederick, Loewenstein, O’Donoghue, 2003; Liberman, Trope, 2003).

В исследовании, проведенном израильскими психологами (Katz, Assor, 2007) с опорой на теорию самодетерминации Э. Деси и Р. Райана, перечисляются важные условия предоставления выбора ребенку в процессе обучения. Выбор (темы занятия, вида деятельности, формата и последовательности заданий и т. д.) является мотивирующим, когда предлагаемые альтернативы релевантны интересам и целям ученика (поддержка потребности в автономии), не являются слишком многочисленными, трудными для понимания или многокомпонентными (поддержка потребности в компетентности) и не входят в диссонанс с ценностями той культуры, к которой ученик принадлежит (поддержка потребности во взаимосвязи с другими). Если хотя бы одно из этих условий не соблюдается педагогом, предоставляемый ребенку выбор будет лишь демотивировать ученика, не способствуя его психологическому благополучию, вовлеченности в процесс обучения и лучшему усвоению материала.

О влиянии условий окружающей среды говорит и Ю. Козелецкий (1991): в благоприятных условиях иррациональные и ошибочные выборы могут привести к хорошим конечным результатам, а «качественные» выборы, основанные на рациональном анализе данных, – к неуспеху. Таким образом, «хорошие решения могут иногда приводить к плохим результатам» (там же, с. 109). Ряд авторов указывают на зависимость принятия решений от социального контекста ситуации (Савина, Ванг, 2003).

Немаловажную роль при выборе играют формулировка проблемы (Плаус, 1998; Greene, Morelli, Lowenberg et al., 2003), субъективные смещения и искажения при построении умозаключений (Kahneman, Tversky, 1979) и порядок, в котором альтернативы предлагаются субъекту (Ariely, 2008). Это на сегодняшний день широко используется в сфере управления, маркетинга и рекламы, а также при проведении социологических опросов. Так, в частности, согласно ряду экспериментов, при предъявлении трех альтернатив, частично пересекающихся между собой, человек с большей вероятностью выберет среднюю, отвергнув первый и последний варианты (Ibid., p. 3). Израильско-американский психолог Д. Ариели замечает, что при совершении потребительского выбора большое значение имеют не столько желания и ценности самого субъекта, сколько контекст: «Люди редко сравнивают вещи в абсолютных величинах. У нас нет внутреннего измерителя ценности, который говорил бы нам, настолько стоящи те или иные вещи. Скорее, мы фокусируемся на относительных преимуществах одной вещи над другой и оцениваем ее в соответствии с этим» (Ibid., p. 2). Автор также отмечает, что люди предпочитают иметь дело с альтернативами, которые легко сравнивать между собой, и избегают сравнивать разноплановые возможности, которые не могут быть сопоставлены с легкостью (Ibid., p. 8). В последнем случае перед субъектом стоит задача самостоятельного конструирования критериев выбора, а это непросто.

Влияние значимых людей может выступать в качестве фактора, способного как облегчить принятие решения (Николаева, 2010), так и усугубить сложность и многомерность ситуации выбора (в том случае, если мнение авторитета или референтной группы входит в противоречие с желаниями и потребностями выбирающего). При этом если внутренняя работа выбора не проделана субъектом, не происходит соотнесение как самих альтернатив, так и мнения значимых других со своим Я, может иметь место «пустой», спонтанный, вынужденный выбор, выбор без самоопределения (Леонтьев Д.А., 2014а), осознаваемая или неосознанная подмена собственного выбора решением другого (см. конформный тип идентичности у Дж. Марсиа – Marcia, 1993). Стоит отметить, что воздействие на процесс решения может быть оказано и в том случае, если другие люди не принимают деятельное участие в выборе, а просто присутствуют рядом: на первый план при принятии решения может выйти желание подчеркнуть свою индивидуальность либо, напротив, принадлежность к группе (Ariely, 2008, ch. 13).

В связи с этим немаловажное значение для процесса выбора имеет то, должно ли итоговое решение быть озвучено публично (Ibid., p. 235). Согласно Д. Ариели, удовлетворенность собственным выбором часто выше в ситуациях, когда решение принимается приватно: человек больше склонен руководствоваться собственными предпочтениями, а не ориентироваться на то, как его решение будет выглядеть со стороны.

К важным аспектам ситуации выбора относится и то, является ли принимаемое решение коллективным или индивидуальным. Специфика группового ПР активно исследуется рядом отечественных и зарубежных авторов, преимущественно специалистами в области социальной психологии и психологии управленческой деятельности (см., например: Диев, 1998; Плаус, 1998; Rojer, 1999; Hopthrow, Hulbert, 2005; Nijstad, 2008; Зажогина, 2010; Карпов, 1999, 2000, 2011). К основным преимуществам групповых решений по сравнению с индивидуальными относятся их большая рациональность и меньший субъективизм, а также большая эффективность в случае трудно формализуемых задач и проблем, разрешение которых требует богатого опыта (Диев, 1998; Карпов, 2011). При этом принятие решений в группе часто является более время- и энергозатратным и сопряжено с возникновением таких феноменов, как диффузия ответственности (Майерс, 2000), сдвиг риска (Козелецкий, 1991) и огруппление мышления (Janis, 1972). В целом же качество коллективного решения зависит от характера решаемой задачи, состава группы и процедуры ПР (Диев, 2011), поэтому ответ на вопрос о том, что лучше – групповое решение или индивидуальное, – является далеко не однозначным.

2. Останавливаясь на особенностях субъекта, которые могут сказываться на процессе и результате совершаемого выбора, следует выделить несколько аспектов: социально-демографические параметры, жизненный опыт человека, физические, когнитивные особенности и индивидуально-личностные переменные (в том числе – ценности, потребности, установки и желания субъекта). Остановимся на каждом из перечисленных аспектов подробнее.

На восприятие выбора оказывают влияние определенные социально-демографические характеристики. Рядом авторов предпринимаются попытки сравнения особенностей совершения выбора представителями разных социальных групп: например, людьми с различным уровнем образования и социально-экономическим статусом (Snibbe, Markus, 2005), людьми разного пола и возраста (см., например: Fishman, Iyengar, Kamenica, Simonson, 2006; Волокитина, Попова, 2009; Шумакова, 2009; Вержибок, 2010; Знаков, 2010; Муртазина, 2010; Мазур, Валькова, 2011).

В последнее время публикуется все больше междисциплинарных исследований, посвященных изменениям, которые претерпевает процесс принятия решений по мере старения человека: эти изменения касаются как работы памяти и внимания (Mather, Schoeke, 2014), что опосредованно сказывается на эффективности ПР, так и восприимчивости к денежным вознаграждениям за выбор того или иного ответа (Cavanagh, Neville, Cohen et al., 2012) и предпочитаемых стратегий ПР. Так, в частности, показано, что люди старшего возраста склонны использовать более простые стратегии ПР по сравнению с молодыми испытуемыми (Mata, Pachur, Helversen et al., 2012), они реже прибегают к поиску новой информации в ситуации, когда выбор сопряжен с большим риском (Spaniol, Wegier, 2012), но при этом они чаще соглашаются ждать отсроченные по времени награды (Lockenhoff, 2011). Одно из различий между людьми разных возрастных групп касается легкости принятия финансовых решений: испытуемые пожилого возраста более склонны делать выборы в финансовой сфере без длительного обдумывания, в то время как молодые испытуемые чаще оставляют такие решения на потом (Shivapour, Nguyen, Cole, Denburg, 2012).

Большой интерес представляют кросскультурные исследования процесса и результата выбора личности (например: Iyengar, Lepper, 1999; Wei-Cheng, 2001; Chu, Spires, Farn, Sueyoshi, 2005; Ariely, 2008, p. 237–238; Botti, Orfali, Iyengar, 2009). В частности, на характер протекания и итог конкретного выбора оказывает влияние то, является ли ценностью для человека как представителя определенной культуры и исторической эпохи сама возможность выбирать (см.: Katz, Assor, 2007; Левонтина, 2010, с. 29). Культурные и другие контексты, предусматривающие однозначное регулирование в тех или иных социотипических ситуациях выбора, могут быть названы «настройками по умолчанию» (см. раздел 1.4.3).

К числу таких «настроек» также можно отнести опыт разрешения аналогичных ситуаций выбора в прошлом (Ariely, 2008; Николаева, 2010) и жизненный опыт в целом (Исаев, Кормакова, 2008; Уварова, Дубовицкая, 2010). Согласно данным ряда исследований, выбор, сделанный человеком в первой из однотипных ситуаций, во многом предопределяет итоги его последующих выборов, становясь своеобразным «якорем» на длительное время и приводя к формированию привычки поступать определенным образом (Ariely, 2008, ch. 2; Лерер, 2010). Если речь идет о совершении выбора в рамках профессиональной деятельности, то немаловажным внутренним условием ПР становится профессиональный опыт и необходимый уровень подготовки специалиста (Моросанова, Индина, 2011).

Поскольку в основе принятия любого решения лежит сбор информации и анализ имеющихся альтернатив, а реализация решения требует от субъекта определенных усилий, не последнюю роль в процессе выбора играют физические и когнитивные особенности человека. В экстремальных, чрезвычайных ситуациях, требующих немедленного реагирования, эти факторы имеют исключительное значение, поскольку проблемы с концентрацией или переключением внимания, зрительно-моторной координацией и другими нейропсихологическими параметрами могут привести к фатальным ошибкам, отражаясь не только на выборе стратегии достижения результата, но и на качестве деятельности в целом. Роль памяти в процессе принятия решения была показана еще П.К. Анохиным (1974), изучавшим свободное поведение животных, поставленных в условия активного выбора подкрепления. Исследование, проведенное отечественными авторами (Шумилин, Горбачев, 2009) на материале деятельности дзюдоистов, показывает влияние зрительно-пространственной ориентировки, кратковременной памяти, распределения и переключения внимания на процесс принятия решения спортсменами. Изучению связи между особенностями принятия решения и уровнем физической подготовленности учеников начальной школы было посвящено исследование Е.В. Мазуровой (2010). На протекание выбора, скорость и точность принятия решения оказывают влияние и такие ситуативные факторы, как психофизиологическое состояние и эмоциональный фон человека. В частности, как показали М. Юнг-Биман с соавторами, люди, находящиеся в хорошем настроении, гораздо лучше решают сложные задачи, требующие интуиции, нежели те, кто раздражен или расстроен (Jung-Beeman, Bowden, Haberman et al., 2004). Утомление (Galliot, Baumeister, DeWall et al., 2007) или сексуальное возбуждение (Ariely, 2008, ch. 5), напротив, негативно влияют на способность принимать решения. Когнитивные характеристики (в особенности – уровень интеллекта) оказывают ключевое влияние на успешность выбора и в тех случаях, когда выбор сводится к решению мыслительных задач. Интеллектуальный потенциал личности находится в центре внимания теорий ПР (см., например: Карпов, 1999). Как отмечают В.И. Моросанова и Т.А. Индина (2011), исследования внешних и внутренних детерминант интеллектуальных стратегий стали связующим звеном между исследованиями мышления как процессов решения задач и регуляции выборов субъекта как принятия интеллектуальных решений. Отечественный исследователь Е.В. Лахманский выделяет рефлексивно-творческое мышление как один из психологических механизмов ПР в нестандартных ситуациях (Моросанова, Индина, 2011). В одном из недавних исследований, проведенных М.А. Чумаковой (2009), было обнаружено, что более успешные в принятии решений испытуемые характеризуются более высокими показателями практического интеллекта. В.И. Моросанова и Т.А. Индина (2011), изучавшие психологические детерминанты рационального выбора на примере ситуации политического голосования избирателей, подчеркивают, что рациональность как характеристика процесса ПР положительно связана с интеллектуальными ресурсами субъекта.

Работы, посвященные анализу связи особенностей совершения выбора и ПР с определенными индивидуально-личностными переменными, становятся все более востребованными в современной науке, что в немалой степени продиктовано возрастающим интересом к субъекту выбора и способам улучшения качества его решений. Согласно Г.М. Шварцу (1997), свойства личности оказывают наиболее сильное влияние не на итог выбора, а на способ принятия решений, что приводит к формированию индивидуального стиля ПР.

Среди индивидуально-личностных переменных, сопряженных с теми или иными аспектами совершения выбора и ПР, исследователи выделяют социальную креативность (Голованова, 2011) и творческие способности в целом (Исаев, Кормакова, 2008), индивидуальную религиозность (Знаков, 2010), особенности эмоциональной сферы (Сунцова, 2011) и эмоциональный интеллект (Emmerling, Cherniss, 2003; Корнилова, Новотоцкая-Власова, 2009). Также обнаружена взаимосвязь решительности и интуитивности, воображения, рефлексивности и способности к саморегуляции эмоций (Шумилин, Горбачев, 2009).

Ряд работ посвящен изучению связи особенностей совершения морального выбора с макиавеллизмом, определяемым как склонность человека к манипуляции другими в межличностных отношениях. В.В. Знаков (2010), исследуя связь макиавеллизма с пониманием людьми моральной допустимости абортов, обнаружил, что испытуемые с высоким уровнем макиавеллизма считают аборты допустимыми в большем числе ситуаций, чем испытуемые с менее выраженным уровнем этой личностной черты. И.А. Чигринова (2010) показала, что уровни нравственного самосознания опосредствуют влияние макиавеллизма на принятие решения: макиавеллизм является атрибутом «доличностных» уровней нравственного самосознания, предполагающих отношение к другому как средству достижения своих целей. Автор также продемонстрировала, что уровни нравственного самосознания выступают предикторами выбора в моральных дилеммах, связанных с принятием неопределенности, когда предполагается межличностное взаимодействие. «Доличностные» уровни самосознания, не включающие ориентировку на ценности другого человека, связаны с интолерантностью к неопределенности, то есть ее непринятием или избеганием, в то время как личностные уровни – с толерантностью к неопределенности.

В ряду психологических механизмов ПР в нестандартных ситуациях Е.В. Лахманский называет эмоционально-волевую устойчивость, мотивационные составляющие и психологическую саморегуляцию, подчеркивая, что эти качества определяют направленность, динамику и эффективность принимаемого решения (см.: Моросанова, Индина, 2011).

Осознанная саморегуляция как важная индивидуально-психологическая детерминанта рациональности выбора и ПР находится в центре внимания исследований В.И. Моросановой и ее коллег (там же). В исследовании, проведенном на материале политического выбора избирателей, было показано, что развитие системы осознанной саморегуляции опосредствует влияние как когнитивных, так и личностных характеристик субъекта. Авторы описывают комплекс индивидуально-типических, стилевых особенностей саморегуляции «рациональных» и «эмоциональных» испытуемых, указывая, что первые характеризуются более высокой сформированностью системы осознанной саморегуляции и ее основных процессов (планирования целей, программирования действий, моделирования значимых условий деятельности, оценки результатов), а вторые – большей функциональной развитостью свойства регуляторной гибкости при ПР. «Эмоциональные» субъекты отличаются более выраженными показателями экстраверсии, чувствования, импульсивности и готовности к риску, а у «рациональных» испытуемых преобладают развитая логичность, рассудительность и интроверсия (при низкой готовности к риску и высоком уровне интеллекта). В другом исследовании, посвященном анализу механизмов эффективности ПР в чрезвычайных ситуациях, было обнаружено, что такие индивидуально-личностные свойства, как сотрудничество, добросовестность, рациональность и открытость новому опыту (вкупе с осознанной саморегуляцией), характерны для специалистов МЧС, успешно принимающих решения, в то время как менее эффективным специалистам свойственны высокий уровень готовности к риску и нейротизм.

В исследовании О.А. Таротенко (2007), проведенном на старшеклассниках Омска, определяется связь основных эмоционально-волевых свойств с рациональным и рискованным принятием решения в юношеском возрасте. В ходе исследования были обнаружены отрицательные корреляции рациональности ПР с самостоятельностью, выдержкой и инициативой и положительные корреляции – с саморегуляцией и ответственностью (эти данные подтверждаются приведенными выше результатами исследования В.И. Моросановой и Т.А. Индиной). Связь особенностей совершения выбора с ответственностью человека установлена и в исследованиях, посвященных выбору стратегий совладающего поведения (см., например: Алексеева, 2002; Реан, Кудашев, Баранов, 2008). П. Коста и Р. Маккрей отмечают, что ответственность является личностной переменной, играющей важную роль при выборе копинг-стратегии (см.: Реан, Кудашев, Баранов, 2008).

Говоря о роли личностных ресурсов при выборе стратегии поведения в сложных обстоятельствах, следует также упомянуть исследование Д. Навон и Д. Гофера, показавших, что на успешность совладания со стрессом влияют оптимизм, чувство связи с миром, вера в жизненные ценности и понимание человеком своих способностей (см.: Арышева, 2009).

Многие зарубежные и отечественные авторы (в частности: Chubick, Boland, Winterspoon et al., 1999; Wills, Sandy, Yaeger, 2001; Алексеева, 2002; Zimbardo, Boniwell, 2004; Хачатурова, Болотова, 2011) подчеркивают важность временной перспективы в выборе стратегий совладания с трудными и конфликтными ситуациями. Исследователи М.Р. Хачатурова и А.К. Болотова (2011) обнаружили, что ориентация личности на будущее предполагает вариативность совладающего поведения; она значимо коррелирует с выбором адаптивных вариантов когнитивных, эмоциональных и поведенческих стратегий и отрицательно связана с выбором неадаптивных вариантов. В то же время направленность на негативное прошлое приводит к выбору наименее адаптивных копинг-стратегий, а ориентация на фаталистическое настоящее – к невариативности поведения.

В исследовании Н.В. Гришиной (2007), основанном на применении биографических данных, было показано, что использование неконструктивных стратегий преодоления трудностей отрицательно коррелирует с самостоятельностью выборов, совершаемых в жизненно значимых ситуациях. Согласно исследователям, самостоятельность при принятии решений является важнейшей характеристикой жизненных стратегий, то есть устойчивых паттернов поведения в значимых ситуациях. Она положительно связана с такими психологическими особенностями человека, как интернальность, активность, независимость, эмоциональная устойчивость, выдержанность, умение устанавливать коммуникативные связи, общая осмысленность жизни, а также адекватная и устойчивая самооценка.

Сходные результаты были получены в исследовании И.Е. Шумаковой (2009), установившей, что на успешность преодоления жизненных трудностей влияют самооценка, ценностные ориентации и акцентуации характера. Согласно данным исследования, наиболее успешно совершают выбор в сложных ситуациях те, кто имеют адекватную самооценку, стремятся к новизне и глубоким переживаниям, к независимости, автономности и самостоятельности в мышлении и выборе способов действия. Люди, завышающие или занижающие свои возможности, а также предпочитающие стабильность, безопасность, смирение и тяготеющие к соблюдению традиций, преодолевают трудности значительно менее успешно. Также автором были обнаружены некоторые гендерные различия: в частности, женщины, которые умеют пробуждать чувство симпатии к себе, обладают артистическими способностями и используют эти качества при преодолении трудностей, а также стремятся удерживать ситуацию под контролем и мысленно перебирать все возможные варианты действий в поисках наилучшего решения, справляются с жизненными трудностями успешнее по сравнению с мужчинами, обладающими аналогичными характеристиками.

Связь самооценки личности с особенностями совершения выбора и принятия решения отмечается и в ряде других публикаций последних лет. В исследовании Н.А. Лавровой (2010), выполненном на материале игры в шахматы, показано позитивное влияние высокого уровня самооценки на успешность ПР как в условиях дефицита времени, так и при отсутствии каких-либо временных ограничений. В работе Е.В. Четошниковой и Ю.А. Мельниковой (2010) самооценка выступает в качестве одного из факторов, влияющих на успешность решения жизненных задач в процессе самоосуществления человека – наряду с ценностными и эмоциональными предпочтениями личности, ригидностью/флексибильностью и лабильностью мышления. Отдельный интерес представляет исследование Е.П. Муртазиной (2010), посвященное изучению самооценки человека в процессе самостоятельного выбора условий психофизиологического тестирования.

Значимость влияния мотивационно-ценностных образований на процесс и результат выбора не подвергается сомнению (см., в частности: Айламазян, 1990; Леонтьев, Пилипко, 1995; Василюк, 1997; Карабанова, Подольский, Захарова, 2005; Лэнгле, 2008). Тем не менее эмпирические исследования в этой области довольно немногочисленны. Среди них можно назвать исследование регулятивной роли личностных ценностей на материале группового принятия решений (Корнилова, Будинайте, 1993), а также исследование связи параметров глубинной мотивации и особенностей ПР (Чумакова, 2009), в ходе которого было обнаружено, что более успешные в принятии решений испытуемые (ориентированные на снижение неопределенности посредством поиска информации или через принятие конкретного решения) характеризуются более выраженной мотивацией доминирования и коммуникативной компетентностью и более низким чувством вины, а испытуемые, тяготеющие к сохранению неопределенности в ситуации выбора, – мотивацией самопознания и низкой любовью к порядку.

Согласно данным других исследований, люди с большей толерантностью к неопределенности оказываются более успешны при совершении выбора в проблемных ситуациях творческих конструктивных задач (Stoycheva, Lubart, 2001; Корнилова, Чумакова, Корнилов, Новикова, 2010).

Готовность к риску является не только необходимым условием принятия любого решения (Корнилова, 2003), но также той личностной переменной, которая существенным образом связана с качеством совершаемого выбора. Экзистенциальные психологи называют это качество мужеством (см., в частности: Тиллих, 1995; Кьеркегор, 1998) или жизнестойкостью, экзистенциальной отвагой (Мадди, 2005). Важность готовности к риску при принятии управленческих решений подчеркивается многими бизнес-аналитиками (см., в частности: Аргирис, 2006; Хэммонд, Кини, Райффа, 2006б; Этциони, 2006). Неумение действовать в условиях неполноты информации и идти на риск является важным межличностным барьером, мешающим эффективному поиску альтернативных или новаторских решений, гибкости организации и установлению доверительной атмосферы в компании.

Согласно исследователям С.Я. Уваровой и Т.Д. Дубовицкой (2010), умение принимать решения имеет высокую положительную связь с жизнестойкостью, осмысленностью жизни и общительностью и негативную связь – с подозрительностью и напряженностью. Изучая гендерную специфику умения принимать решения на материале старшеклассников, исследователи обнаружили, что юноши, успешные в совершении выбора, отличаются большей эмоциональной стабильностью и склонностью к доминированию, чем юноши с низкими показателями умения принимать решения. Девушки, хорошо принимающие решения, более ориентированы на нормативность поведения и имеют более высокую самооценку, нежели их плохо выбирающие сверстницы.

За последние несколько лет был проведен ряд полевых исследований, посвященных анализу связи ключевых характеристик личностного потенциала (ЛП) с индивидуальными особенностями выбора (см.: Osin, Boniwell, 2010; Леонтьев, Мандрикова, Рассказова, Фам, 2011). Было обнаружено, что такой параметр самодетерминации (Osin, Boniwell, 2010), как восприятие выбора (ощущение себя автором собственных выборов, восприятие жизни как предоставляющей возможности выбора), опосредуется двумя другими параметрами: самовыражением (то есть оценкой своей деятельности, поступков как ценных и субъективно значимых) и аутентичностью (соответствие жизни тому, как человек хотел бы ее видеть). Все три показателя самодетерминации, в свою очередь, связаны с субъективным благополучием (там же). Также было показано (см.: Леонтьев, Мандрикова, Рассказова, Фам, 2011), что такие переменные ЛП, как жизнестойкость, локус каузальности, самодетерминация, толерантность к неопределенности, витальность и самоэффективность, определяют готовность к выбору и отношение к его итогу (хотя их влияние зависит как от выбранной модели исследования, так и от субъективной значимости выбора для испытуемого). Интересно, что эти компоненты личностного потенциала в наибольшей степени связаны с продуманностью, удовлетворенностью процессом и результатом выбора и в гораздо меньшей степени сопряжены с его самостоятельностью. Кроме того, характеристики ЛП оказывают влияние и на цель выбора: в наибольшей степени они опосредствуют выбор новой, непривычной деятельности.

Глава 2
Деятельностно-процессуальная концепция выбора как теоретическая основа исследования

2.1. Несовпадение выбора и принятия решения

Как уже упоминалось выше, большинство работ по принятию решений базируются на имплицитном допущении, что ПР – это то же, что выбор, только терминологически более строгое, крректно операционализируемое понятие (например: Корнилова, 2003), в ото время как слово «выбор» нагружено философскими и обыденными коннотациями.

Современное энциклопедическое издание определяет ПР как «акт оценивания нескольких альтернатив (то есть формирования мнения о них) и выбора одной из них – той, которая с наибольшей вероятностью приведет к достижению одной или нескольких целей. Типичные примеры включают решения, за кого голосовать, что съесть или купить, в какой колледж поступать» (Simonson, 2007). Очевидно, что с точки зрения автора этого определения принятие решения составляет суть выбора; это имплицитное допущение разделяется в большинстве работ по ПР (например: Корнилова, 2003). Позже Т.В. Корнилова вводит важное уточнение: ПР отождествляется с осознанным, осмысленным и свободным выбором, в отличие от вынужденного или механического выбора (Корнилова, Чумакова, Корнилов, Новикова, 2010, с. 11–12). Другими словами, выбор по-прежнему отождествляется с ПР – с оговоркой, что речь идет о произвольном, рефлексивном выборе.

Мы начнем с исследования этого имплицитного допущения. Ключевым для нас вопросом является вопрос, сводим ли выбор одной из альтернатив (с учетом введенных Т.В. Корниловой оговорок) к принятию решения (формированию мнений о них).

Практически во всех исследованиях ПР эти процессы описываются как принципиально рациональные, во всяком случае в их оптимальной форме, и основным подходом к их изучению выступает когнитивная психология. Иррациональность, влияния которой далеко не всегда удается избежать, проявляется в отклонениях процессов ПР от оптимальной траектории. Например, известные исследования Д. Канемана, удостоенные Нобелевской премии (Канеман, Тверски, 2005), были посвящены тому, что наши имплицитные модели сложных вероятностных процессов и закономерностей часто неверны и ведут к ошибочным прогнозам. Мы неверно оцениваем то, какой выбор является для нас оптимальным. Эти процессы моделирования не соответствуют объективной логике самих процессов, однако Канеману и его сотрудникам удалось понять и описать ту логику, по которой они фактически разворачиваются. Это не иррациональная, а скорее инорациональная логика, соотносимая с личностно-смысловой логикой (см.: Леонтьев Д.А., 2007б). Она последовательно строится на определенных основаниях (эвристиках), однако эти основания не совпадают с объективными детерминантами соответствующих процессов, и эвристики оказываются уводящими в сторону от правильного решения. «Сейчас четко установлено что многие из психологических допущений, лежащих в основе теории рационального выбора, нереалистичны и что люди регулярно нарушают принципы рационального выбора» (Schwartz, Ward, Monterosso et al., 2002, p. 1178). Обнаруживается, в частности (вопреки устоявшемуся в исследованиях по ПР имплицитному допущению), что хорошее ПР опирается на произвольные процессы когнитивной переработки – в определенных ситуациях решающую роль играют аффективные процессы (Peters, Slovic, 2000). Рациональная модель оказывается применима в очень ограниченном количестве случаев (см. также: Gigerenzer, 2014, p. 40).

И рациональные, адекватно отражающие объективную структуру ситуации, и ошибочные, иррациональные процессы ПР объединяет то, что речь идет об оперировании ментальными репрезентациями в сознании субъекта (в широком смысле слова), о решении познавательной задачи, конечным звеном которого служит получение правильного или оптимального решения в форме итогового суждения. Выбор же, в отличие от ПР, не сводится к плану ментальных репрезентаций. Это в первую очередь жизненный процесс, происходящий в практической жизнедеятельности субъекта, в его отношениях с миром. Главное для характеристики выбора – то, что он являет собой ответственный акт, который имеет для субъекта жизненные, онтологические, биографические последствия. Если принятие решения происходит в сознании и завершается решением, то выбор происходит в жизни и завершается действием.

По этой причине вызывает много вопросов методический прием использования воображаемых ситуаций, который встречается в психологии достаточно часто (например, на нем строятся классические исследования Л. Колберга по уровням развития морального сознания). Скажем, испытуемому предлагается сделать выбор между двумя кандидатами в органы власти, при этом ему сообщают некоторую информацию о том и о другом кандидате (Моросанова, Индина, 2011). Отличие данной лабораторной ситуации от реальной ситуации голосования на выборах есть, и оно принципиально. В лабораторной ситуации выбор, который делает испытуемый, заведомо «понарошку», то есть он не влечет за собой никаких последствий для его жизни. В ситуации реального голосования выбор имеет последствия, и избиратель решает не интеллектуальную, а жизненную задачу. Конечно, многие избиратели, даже пришедшие к урнам для голосования, не считают, что от их голоса что-то зависит, и просто выполняют определенный ритуал, но есть и другие, воспринимающие ситуацию с полной гражданской ответственностью и вкладывающие себя в свой выбор. Те же, кто совсем не считает, что выбор будет иметь реальные последствия, на выборы просто не идут. Отсюда парадокс: поскольку лабораторная воображаемая ситуация исключает реальные последствия выбора для испытуемого, она моделирует сознание только тех избирателей, которые именно поэтому на выборы не приходят!

Указанное отличие в какой-то мере отражает различия политической культуры в России и в странах развитой демократии. Российский стереотип состоит в том, что надо из кандидатов выбрать самого хорошего человека (принять решение), проголосовать за него и ближайшие четыре года (шесть лет) к этому не возвращаться. Западный избиратель, напротив, гораздо чаще понимает, что недостаточно раз в четыре года прийти на участок и проголосовать: главное в демократических процедурах – не столько сами выборы, сколько постоянно действующие механизмы обратной связи. Если избиратель воспринимает этот выбор как свой личный выбор, имеющий для него реальные последствия, он будет, объединяясь с другими, оказывать давление на избранного с его помощью кандидата, выдвигая ему свои требования и следя за его политическим поведением. Тем самым продолжается участие людей в реализации сделанного ими выбора за пределами принятого решения. Вместе с тем к различиям политической культуры дело, конечно же, не сводится.

Второе отличие выбора от ПР проявляется в проблеме его оптимизации. ПР можно оптимизировать, потому что есть однозначные критерии оптимального. Скажем, в бизнесе в большинстве случаев «работают» жесткие экономические критерии: хорошо, правильно то решение, следствием которого в определенном временном горизонте будет увеличение прибыли и/или минимизация убытков, что и является, по определению, конечным смыслом существования любого бизнеса. Правильное решение объективно правильно, оно будет правильным для любого в данной ситуации. В отличие от ПР выбор часто нельзя оптимизировать потому, что нет четких критериев того, что можно было бы назвать правильным выбором – таким, который в данной ситуации привел бы к объективно более предпочтительным исходам, чем другие выборы. Для разных людей могут быть правильны противоположные решения, потому что у них различаются жизненные контексты, точки отсчета и место в мире.

Перед выбором стоит витязь на распутье: «Налево пойдешь. направо пойдешь. прямо пойдешь.». Как в этой ситуации оптимизировать ПР? Каждый из вариантов оказывается оптимальным в зависимости от того, какие использовать критерии. Можно менять критерии, и тогда оптимальным становится то одно, то другое решение. Когда мы имеем дело с подлинными процессами выбора, вовлекающего личность в ее жизненной ситуации, критерии могут меняться. И одно из важных искусств, входящих в более общее экзистенциальное искусство выбора, – это способность пересматривать критерии, из которых субъект исходит, принимая решение в той или иной ситуации; способность усомниться, действительно ли именно это сейчас самое главное. Часто этот критерий может быть заранее неизвестен: принимая большие жизненные решения, мы считаем, что для нас важнее всего одно, а когда выбор сделан – оказывается, что важнее другое. Интуитивный выбор, который делает витязь на распутье, является во многом проективным, показывая, что на самом деле для него главное. Заранее это было неизвестно и не могло быть известно даже ему самому. Эта ситуация описывается известными словами Ж.-П. Сартра: «Существование предшествует сущности». Нет изначально заданных критериев – той сущности, которая бы заранее определяла, какой выбор будет правильным. Наоборот, в процессе его осуществления субъект и начинает понимать, что для него в жизни является главным. Другой, еще более заостренный пример можно взять из романа У Стайрона «Выбор Софи» и одноименного кинофильма. Мать с двумя детьми в нацистском концлагере оказывается в ситуации, когда ей предлагают выбрать, какой из ее двух детей сейчас пойдет в газовую камеру, а какой останется с ней. Можно ли оптимизировать ПР в этой ситуации? Трудно сказать, каким образом происходят процессы выбора в такой ситуации, но когнитивная оптимизация ПР к этому явно никакого отношения не имеет. И чем более значима ситуация жизненного выбора – тем меньше шансов, что рациональность может в этом помочь.

В Колумбийском университете рассказывают забавную историю о его бывшем преподавателе, пионере в области анализа ПР Ховарде Райффа. Однажды ему предложили должность в Гарвардском университете, что было новой ступенькой в его карьере. Чтобы его удержать, Колумбийский университет предложил утроить его зарплату. Он решил посоветоваться с другом, деканом Колумбийского университета. Удивившись вопросу, тот предложил Райффа использовать его собственную технику, во многом благодаря разработке которой он и получил предложение из Гарварда: разложить ситуацию на компоненты, построить карту взаимоотношений между ними и математически просчитать оптимальный выбор. «Ты не понимаешь! – воскликнул Райффа. – Это серьезное решение!» (Iyengar, 2010, p. 130).

Незаданность критериев во многих ситуациях выбора влечет за собой еще одно следствие: их гибкость, подконтрольность, возможность изменений. В процессе осуществления выбора человек может менять изначальные критерии, влияя тем самым и на остальные аспекты выбора. Дж. Ричлак (Rychlak, 1979, 1981) усматривает сущность свободы воли именно в способности человека модифицировать базисные предпосылки, на которых строится его поведение.

Наконец, еще одно отличие заключается в том, что принятие решения как операциональная структура может быть отчуждено от субъекта: оно может быть делегировано как другому человеку, так и «умной машине» – экспертной системе. Этого нельзя сказать про выбор как жизненный процесс. Выбор в моей жизни могу сделать только я, а делегирование другому права решать за меня важные для моей жизни вопросы является важнейшим экзистенциальным выбором, хоть и не всегда осознается как таковой. Рабство, подчинение решению другого – это всегда личный выбор.

Выбор в реальных жизненных ситуациях часто оказывается сделан не тогда, когда найдено решение, то есть сформировано обоснованное суждение о том, какая из альтернатив будет оптимальнее, а тогда, когда субъект приступил к его реализации. Между этими двумя точками может быть ощутимый разрыв. Вспомним ситуацию Юлия Цезаря с принятием решения, перейти со своим войском маленький ручеек под названием Рубикон и начать гражданскую войну или не перейти. Решение было вроде бы давно принято, но Цезарь колеблется. Чтобы сделать этот шаг, не требуется принимать больше никаких решений, требуется только осуществить экзистенциальный акт – принять на себя ответственность за реализацию этого решения, тронуть поводья и сделать шаг, после которого ситуация становится необратимой, история меняет направление и начинает разворачиваться по своей логике, уйдя из-под контроля того, кто сделал этот шаг. В жизни не только Юлия Цезаря порой встречаются такие ситуации, которые быстро выходят из-под контроля инициатора (Цезарь, по-видимому, это понимал, поэтому и колебался). Таким образом, ключевое отличие выбора от ПР состоит в том, что помимо ПР выбор включает в себя принятие ответственности за реализацию решения, вкладывание себя в его осуществление. Подлинное разрешение неопределенности происходит не в сознании, а в практической деятельности, в момент перехода к действию. Только после перехода Рубикона принятое решение оказывается окончательным, необратимым; до этого оно может быть не раз пересмотрено. Принятое решение переходит в выбор. Оно, однако, может так и не перейти в выбор, если, осознавая правильный способ действий, субъект не находит в себе мужества ему следовать.

Наконец, выбор может оказаться сделанным, минуя сознание, когда принимать решение уже поздно. «Никогда реально мы не находимся в такой ситуации, что жизнь перед нами была бы как река, а мы стояли бы на берегу и наше решение сделать то или другое было подобно тому, как если бы мы решили прыгнуть в воду. Мы всегда уже в воде, мы всегда уже на каком-то шаге, всегда какие-то движения нами уже произведены, и никогда мы не оказываемся в ситуации и не можем в принципе оказаться в ситуации начала чего-то от себя или своего действия, то есть мы фактически в этом смысле никогда не находимся в ситуации выбора. В действительности мы можем выбирать лишь действиями, направленными на то, чтобы установить какие-то сочетания…» (Мамардашвили, 2009, с. 194). По сути, М.К. Мамардашвили говорит о том, что выбор часто оказывается уже сделан без того, чтобы мы осознали его как выбор. Это выбор на основе не принятия решения, а решимости. «Выбор заключается в том, что мы реально делаем, уже делаем; все кажется, что еще выбираем, что мы еще на пороге выбора, а по факту уже выбрали и живем…» (Калитеевская, 2006, с. 146). Но то, что мы обычно считаем единственным, само собой разумеющимся и безальтернативным способом действия, крайне редко является таковым на самом деле. Аналитический взгляд обнаруживает, что альтернативы были, и однозначность и определенность ситуации – это то, как мы ее конструируем в нашем сознании, а не то, какова она объективно.

Таким образом, как мы стремились показать, проблема выбора выходит за пределы собственно процессов планирования, принятия решения, с которых она начиналась в академической психологии. В науке все шире признается, что проблема выбора принципиально неразрешима без выхода на вопросы принятия ответственности, принятия риска и неоднозначных последствий наших действий. Если сохранить понятие рациональности, его необходимо решительно пересмотреть, отмечают Д. Кис и Б Шварц в большой дискуссионной статье под названием «“Дырявая” рациональность». Когнитивные исследования в основном изолированно рассматривали одно конкретное решение и его исход, игнорируя то, как этот процесс связан с жизнью субъекта, то есть, в более привычной терминологии, не учитывая личностный смысл решения: «Измерение должно сосредоточиться на том, как переживаются последствия решения, и на том, как процесс ПР вписывается в жизнь его субъекта в целом» (Keys, Schwarts, 2007, p. 165). Такой более целостный подход эти авторы называют «сущностной» рациональностью, противопоставляя его «формальной» рациональности, на которую опирается подавляющее большинство исследований в этой области.

Таким образом, понятия выбора и принятия решений во многом пересекаются, но их несовпадение проявляется не только в том, что выбор может осуществляться непроизвольно, минуя когнитивную и метакогнитивную ориентировку, но и в том, что возможен разрыв и даже противоречие между формируемым в процессе решения суждением и ответственным действием, через которое (а не через ПР) и происходит окончательное разрешение неопределенности.

2.2. Работа выбора: выбор как внутренняя деятельность

Не требует специальных доказательств, что выбор может осуществляться как на уровне автоматизированных шаблонных операций (и в этом случае он не осознается как выбор), так и на уровне осознаваемых произвольных целенаправленных внутренних действий.

В первом случае снятие неопределенности, определение по отношению к возможным альтернативам может осуществляться непосредственно, непроизвольно и часто неосознанно. Так происходит обычно, если одна из альтернатив явно предпочтительнее других и выбор напрашивается сам собой, без колебаний и сложных процессов переработки информации. Это часто происходит без участия рефлексии, и возникает иллюзия, что выбора не было, а путь, по которому субъекта направляли его регуляторные механизмы, является единственным. Относительность этого пути и наличие выбора обнаруживаются лишь при включении рефлексивного сознания.

Внешне похожим на автоматический бывает и процесс выбора в очень сложных экзистенциальных ситуациях, в которых нет очевидного решения, – в них нравственный или этический выбор может делаться интуитивно, без раздумий, практически мгновенно. Тем не менее такой выбор основан на определенных предпосылках: внутренне выработанных критериях и ценностных основаниях. Они служат результатом многолетней внутренней работы, опыта принятия решений и их осмысления, внутренней деятельности выбора, которая настолько развилась, что приняла во многом автоматизированные, свернутые формы. В психологии такие процессы относят не к непроизвольным, а к «послепроизвольным».

Между этими двумя случаями, когда выбор делается на взгляд извне легко, быстро и без задержки, существует большая группа ситуаций, в которых направление выбора оказывается не столь очевидным и требуется пауза и внутренняя работа, чтобы понять, в какую сторону двигаться. В жизни встречается немало ситуаций, где нет очевидного, однозначного решения, альтернативы вполне сравнимы по своей привлекательности или трудно сопоставимы между собой. Чтобы найти решение этой задачи, необходима сложная внутренняя работа.

Многие из рассмотренных выше подходов к проблеме выбора исходят из того, что выбор – это, за некоторыми исключениями, не одномоментный акт, а развернутый во времени процесс, имеющий сложную структуру. Мы, однако, считаем необходимым сделать следующий шаг и рассмотреть выбор как сложно организованную деятельность, имеющую свою мотивацию и операциональную структуру, обладающую внутренней динамикой, чувствительную к особенностям объекта и регулируемую со стороны субъекта. Речь идет о деятельностном подходе в трактовке А.Н. Леонтьева и его последователей, согласно которому «внутренние» психологические процессы генетически производны от деятельности, изначально протекавшей во внешнем плане, и сохраняют в себе ее структуру, хоть и в свернутом, редуцированном виде.

Понятие внутренней деятельности, или внутренней работы, неоднократно использовалось в психологии для анализа сложных процессов внутренних смысловых трансформаций. Наиболее глубокий концептуальный анализ понятия внутренней деятельности дал Ф.Е. Василюк (1984) в контексте анализа деятельности переживания критических ситуаций; в этом же ряду находятся понятия работы сновидения (З. Фрейд), работы горя (Э. Линдеман), труда восприятия искусства (Л.С. Выготский), работы суицида (Л. Фарбер), деятельности мировоззрения (Д.А. Леонтьев), работы личности (П. Жане; М.Ш. Магомед-Эминов). Нам представляется более чем эвристичным анализ через призму этого понятия также процессов выбора. В частности, анализ выбора как внутренней деятельности предполагает анализ операциональной структуры этой деятельности (системы психологических средств-орудий), а также ее энергетической стороны, поскольку совершение работы подразумевает энергозатраты (хотя к этим двум аспектам проблема деятельности выбора, конечно же, не сводится).

Первым, кто обратился к изучению орудийного опосредствования процессов выбора у человека, был Л.С. Выготский (1983). В своих экспериментах с детьми он создавал ситуацию «буриданова осла», предполагающую положительные и отрицательные альтернативы близкой степени привлекательности, между которыми было нелегко сделать выбор, и в качестве способа прийти к какому-то решению предлагал бросить жребий и поступить по жребию. Жребий – это достаточно распространенный и принятый в человеческой культуре способ разрешения неопределенных ситуаций. Выготский изучал условия, при которых дети были более или менее склонны использовать жребий как средство разрешения неопределенности.

Дети чаще добровольно обращались к жребию при четырех условиях: (1) если сокращались сроки выбора и возникала ситуация временного давления, (2) если увеличивалось число неизвестных элементов ситуации, то есть росла неопределенность, (3) если альтернативы были мало значимы, требуемые действия практически не затрагивали их интересы и (4) если привлекательность альтернатив мало различалась. И наоборот, когда были очевидные различия в привлекательности альтернатив, дети меньше склонны прибегать к жребию – вместо этого у них разворачивается интеллектуальный анализ ситуации. По сути, бросание жребия – это отказ от принятия решения, от сложной познавательной деятельности, которая требуется для того чтобы взвесить всю информацию и прийти к максимально совершенному, полноценному решению. Это способ осуществления выбора без познавательных усилий. Жребий помогает нам не столько оптимизировать принятие решения, сколько его облегчить, минимизировав сопряженные с ним колебания и умственные усилия.

Даже в сложных ситуациях, когда человек принимает решение весьма обдуманно, оно не всегда бывает рациональным. Случается, что человек кидает жребий, а потом поступает противоположно тому, что ему выпало. А.Н. Леонтьев (1993) приводит более сложный пример из биографии Герберта Спенсера, который принимал решение о том, уехать ли ему в Австралию или жениться и остаться в Англии. Он построил процедуру анализа разных соображений за и против, приписывал им баллы, суммировал их и получилось, что надо ехать в Австралию. Он женился и остался в Англии. Налицо разрыв между принятием интеллектуального решения, интеллектуальной оценкой ситуации и реальными действиями. Вместе с тем процедура сработала: выбор был сделан и неопределенность преодолена, хотя выбор был осуществлен и вразрез с принятым рациональным решением.

Другое направление исследований проливает свет на энергетическую составляющую работы выбора. Как утверждает это направление, для совершения выбора требуется и напряжение мускулов в более буквальном, прямом смысле слова, то есть затрата энергетических ресурсов. Это было показано в исследовании, основанном на теории истощения эго Р. Баумайстера. Данная теория предполагает, что у человека в каждый момент времени имеется некоторый ограниченный запас совокупных энергоресурсов, которые расходуются как на физическую деятельность, так и на психологическую работу самоконтроля и саморегуляции. Восстановление же израсходованных ресурсов требует времени. Эта гипотеза получила подтверждение во многих изящных экспериментах, в которых было показано, что непосредственно после решения сложных задач на саморегуляцию у испытуемых снижается интенсивность физических усилий, и наоборот, после физических усилий ухудшается саморегуляция. В частности, эксперименты Р. Баумайстера и др. (Baumeister, Bratslavsky, Muraven, Tice, 1998; см. также: Baumeister, Vohs, Tice, 2007) показали, что экспериментальные условия, требовавшие от участников совершения некоторого выбора, порождали эффекты истощения эго вне зависимости от самого поведения и от отношения к выбираемому. Авторы оговариваются, что возможно двоякое понимание выбора: как пассивного автоматического процесса, который осуществляется без волевого акта или усилия, и как активного внутреннего процесса разрешения конфликта альтернатив. Эффекты истощения порождает только выбор во втором смысле.

С уточнением этого взгляда на выбор с позиций теории самодетерминации выступили А. Моллер, Э. Деси и Р. Райан. Из теории самодетерминации вытекает различие между автономным и контролируемым выбором, имеющим разную мотивационную основу и, в частности, предсказание, что эффект истощения характерен для контролируемого выбора, но не для автономного, который связан с проявлением внутренней свободы и близок по своим характеристикам не к произвольным, а к постпроизвольным процессам. Серия экспериментальных исследований дала возможность подтвердить эту гипотезу и доказать, что не любой выбор истощает эго. «Если человеку предлагают выбор между альтернативами, которые не имеют для него ценности, тривиальны или не затрагивают его, выбор вряд ли вызовет у него оживление и вполне может привести к истощению, даже если на него не оказывается давление, с целью склонить в пользу какой-либо из альтернатив. С другой стороны, ситуация автономного выбора между альтернативами, имеющими ценность для личности, может даже придавать энергию» (Moller, Deci, Ryan, 2006, p. 1034). По-видимому, в данном случае мы имеем дело с постпроизвольным выбором, который, как и шаблонные автоматизированные процессы, не связан с большими энергозатратами; и в том и в другом случае затраты энергии происходили в прошлой истории формирования таких внутренних предпосылок, которые позволяют сравнительно быстро и эффективно совершать текущие достаточно сложные выборы на их основе.

М.К. Мамардашвили (1997) использовал такую метафору, как нравственные мускулы: для того чтобы делать добро, поступать нравственно, надо иметь не только желание поступать нравственно (из этого само по себе ничего не вытекает), но и определенные «нравственные мускулы». Как маленький ребенок при всем желании не может поднять шкаф, потому что у него для этого мускулов не хватает, так и желание делать добро может оказаться неосуществимым из-за дефицита нравственных мускулов. Для выбора тоже нужны определенные психологические мускулы, которые могут превращать процессы делания выбора в постпроизвольные, интуитивные процессы, когда выбор делается мгновенно, но за ним стоит очень глубокое осмысление жизни и большой опыт понимания смысла поступков.

Наиболее точным обозначением этой деятельности служит популярное в последнее время, но еще не приобретшее однозначного значения понятие самоопределения. Самоопределение в нашем понимании тесно связано с выбором, однако если выбор – это локализованный во времени фактически осуществленный акт устранения неопределенности, перехода от множества равновозможных альтернатив к одной, превращение которой в реальность убивает возможность остальных, то самоопределение – это растянутая во времени внутренняя работа, которая может и не иметь (а может иметь) свое завершение в конечном акте выбора. Это сама работа выбора, содержанием которой выступает выявление неравноценности равновозможных альтернатив через соотнесение их со своим Я, своей идентичностью, шкалой «мое – не мое». Объектом этой внутренней работы может быть все, что имеет для человека значимость, актуальную либо потенциальную: профессии и виды занятости, политические лозунги и партии, люди как объекты значимого отношения (например, потенциальные спутники жизни) и т. д. и т. п. Возможны как работа самоопределения без выбора (когда выработанная определенность отношения не находит итогового воплощения в жизненном выборе-поступке), так и выбор без самоопределения (вынужденный, поверхностно мотивированный, спонтанный). Разумеется, к последнему случаю не относится постпроизвольный выбор, осуществляемый мгновенно и интуитивно, но основанный на предшествовавшей работе самоопределения, которая длилась, быть может, многие годы. Если же работа самоопределения разрешается в конкретном выборе, то этот выбор приобретает тем самым надрациональное основание.