Читать книгу: «Эпона»

Пролог

Грубые мужские руки тащили меня в сторону площади, а я даже не пыталась сопротивляться, ведь сопротивление означало бы, что я существую и всё вокруг меня реально. Стоило ли оно того? Уверив себя в обратном, было проще сдерживаться, иначе бы я попросту завопила от ужаса.

Образовавшийся вокруг не без моих усилий вакуум не пропускал ни звука, однако это не мешало мыслям взять верх в битве против юной девушки, чей мир рухнул в одночасье. Да, я уверилась в мысли, что Эпона перестала существовать, как только ищейки Тёмного ворвались в маленькую лачужку на окраине Балдора и схватили её родителей. Это не было похоже на арест. Им не выдвинули обвинения. Каратели грянули под самое утро и, жестоко избив отца и мать на глазах у Эпоны… то есть моих глазах, выволокли их на улицу, где царил лютый мороз.

В памяти сохранилась картинка, регулярно возвращавшаяся во снах, от которой мне никак не удавалось избавиться: зеленоватый отблеск фонарей, отпугивающий дворовых оскалившихся псов, отражался на кроваво-красном месиве, представлявшем собой лицо матери, одетой в одну лишь ночную сорочку. Она плакала, сплёвывая на землю кровь, и дрожала, то ли от холода, то ли от страха, но карателей мало волновали слёзы какой-то кухарки.

Не в первый раз я видела их каменные, ничего не выражающие лица. Неделю назад они, не раздумывая ни секунды, свернули шею мальчику, который выбежал на улицу вслед за своим старшим братом с воплями о помощи. Морли арестовали так же, как и моих родителей, только вот его младшему брату, шестилетнему ребёнку, сложно было понять, почему мольбы о пощаде в данном случае были бы хуже вероятности остаться без брата на попечении старой бабушки, которая с весны прошлого года сильно захворала. Её ноги покрылись чёрными струпьями, а затем и вовсе отказали. Наша соседка Фиона говаривала, что летняя поездка в Торн не была такой уж спокойной, как её представил нам Морли, и теперь их семья была обречена на голодную смерть. Морли был единственным кормильцем, но его недельного жалованья едва хватало на буханку хлеба, а младшего брата по состоянию здоровья не взяли в школу военной подготовки. Их семья была удручена этой новостью, ведь тогда одним голодным ртом стало бы меньше.

Похоже, Морли решился на какую-то авантюру, потому что всем нам довелось наблюдать за тем, как голова парня, шипя и искрясь, медленно растворялась в кипевшей жиже прозрачного цвета. Чародей-зельевар Тёмного в тот день явно переборщил с магическим песком, и настой получился таким крепким, что плоть разъело меньше чем за минуту. Запах при этом стоял такой, что я неделю не могла его ничем перебить. Но разве сравнится это с хрустом, который мы услышали во время ареста Морли? Маленькое тельце Лори упало, а каратель и глазом не повёл. Он сломал его, будто ничего не значащую веточку, сорванную во время игры ребёнком! А ведь мальчик просто схватил за ногу одного из карателей, умоляя не забирать старшего брата…

Вот и я, воссоздав в памяти его образ, застыла, боясь пошевелиться. Передо мной стоял выбор: броситься на помощь и умереть храброй девочкой или остаться лежать в постели, замерев так, чтобы никто меня не заметил, и остаться в живых. Я выбрала второе. Пока моих родителей избивали, никто из карателей не проронил ни слова. Я слышала крики отца и надрывный плач матери. Было ли мне страшно? Очень. Я сжала кулаки так сильно, что потом долго мучилась от судорог, напоминавших о моей слабости и ничтожности.

Не знаю, как долго родители страдали от наносимых ударов. В какой-то момент меня накрыла тень мужчины. Я с ужасом взглянула на него и увидела всё ту же маску безразличия. Он, недолго думая, сбросил с меня простыню и запустил пальцы под рубашку. Я всхлипнула, когда рыжеволосый каратель медленно и до боли сильно сжал мой сосок. На глазах проступили слёзы, но даже тогда я не позволила себе сопротивляться. Я была уверена: стоит себя пожалеть, как мне свернут шею, и я отправлюсь в пустоту вслед за Лори.

Второй рукой каратель засунул грязные пальцы мне в рот, и я почувствовала привкус солоноватой крови. Была ли это кровь матери или отца – я не знала. Сильный спазм вынудил меня издать неопределённый звук, который, по-видимому, доставил мужчине удовольствие. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но я слышала, как он удовлетворённо выдохнул. Было невероятно сложно подавить приступ тошноты, особенно от осознания того, что я попала в лапы к жестокому и бессердечному существу. Хотелось дать отпор, но этого никак нельзя было допустить, ведь выбраться из капкана без разрешения охотника невозможно.

Мама неоднократно говорила со мной об изнасиловании, чтобы морально подготовить единственную дочь к возможным неприятностям, с которыми частенько сталкивались молодые девушки в Балдоре. Однако она никогда не упоминала о том, что в моём рту будут шарить руки мужчины, только что избившего её саму.

Нахально помяв девичью грудь, каратель начал опускаться ниже. Мне хотелось кричать, брыкаться, но мозг, словно в отчаянной попытке обезопасить хозяйку от реальности, отключился. Я просто продолжала смотреть в его карие глаза, пытаясь расслабиться. Мама учила, что, если всё сложится удачно, так можно выжить.

Одно дело слушать, другое – находиться под грузным телом мужчины, которому чуждо сострадание. Он сжал моё бедро так, что я едва не задохнулась. Слёзы покатились по щекам. Я не могла дышать. Внутри меня всё горело. Тело затрясло так, что мужчине пришлось освободить рот и несколько раз ударить меня кулаком в живот. Он и не подозревал, как я была этому рада! Такая смена позиции помогла мне сделать спасительный вдох. Волна отступила, и я вынырнула на поверхность, чтобы наполнить лёгкие кислородом.

В тот момент дверь хлопнула, и в нашу лачугу вошла женщина. Я сразу узнала в ней Надю Ровен. Главнокомандующая второй армией Севера весь последний год провела во дворце Тёмного, покинув неспокойные границы Дориэндуна. Придворные прачки, с которыми я работала, шептались, что Надя получила серьёзную травму, прикрыв на поле боя простого воина, чем вызвала гнев своего Владыки. Такое нерациональное использование сил значило позор и лишение всех полученных ранее наград и званий. Как бы там ни было, Надя Ровен осталась при дворе и занималась особыми, секретными делами, которые ей поручал сам Тёмный, наш Владыка и король Дориэндуна.

Никогда бы не подумала, что в то предрассветное утро я буду рада вновь лицезреть золотой парадный кафтан Нади с меховой отделкой по краю. Я смогла переключиться с глаз карателя на её прекрасные тёмные волосы и богатое обмундирование. Как и мой насильник.

Он спрыгнул с кровати, будто ничего не произошло, и отдал честь женщине. Они перекинулись парой слов и вышли на улицу. Надя Ровен даже не взглянула в мою сторону, меня же это никак не огорчило. Сначала я не могла поверить в то, что осталась жива, затем – в то, что каратель не успел завершить начатое. Я сползла с кровати и, пошатываясь, еле переставляя по полу онемевшие ноги, подошла к окну. Там-то я и увидела в последний раз своих родителей. А потом мой ужин, смешавшись с их кровью и грязью земли Балдора, вылетел наружу. Я опустилась на колени, вся в поту и собственной рвоте. Живот пульсировал от ударов карателя, тело потрясывало, а в голове проносились страшные мысли: «За что? Почему именно мы? Что мы натворили? В чём провинились?»

Спустя пару часов я всё же сумела привести себя в подобающий вид, но, если б меня попросили подробно описать сборы, я бы не смогла вспомнить ни одной детали. Время пролетело так быстро, а мир по-прежнему был пустым и тревожным. Впрочем, в нужный час я уже была одета, умыта и причёсана и, сидя на стуле, ожидала сопроводителей. Все родственники должны были в обязательном порядке присутствовать на площади Роз, чтобы помнить о том, что за любым действием против короны следует наказание. За ними всегда приезжали сопроводители в длинных тёмных плащах и увозили прямиком к месту казни. При этом выделялись места в первом ряду, на роскошных стульях с мягкой обивкой, сидя на которых родственники обвиняемых могли в полной мере ощутить всю доброту и снисходительность Тёмного.

Разумеется, я не ошиблась. Сопроводители бесцеремонно подхватили меня за подмышки и впихнули в карету. Я всё ещё не могла вымолвить ни слова и лишь испуганно таращилась на своих незваных гостей. Один из них повернулся ко мне и задал вопрос. Я не расслышала. Сопроводитель крикнул громче, но, не добившись от меня никакой реакции, оставил в покое.

Пока мы ехали, я задумалась о том, что буду делать после казни родителей. Денег у нас было немного, но их хватало на более-менее сносное существование. Отец получал жалованье за работу в королевских конюшнях, а мать – за работу кухаркой. Наша семья не считалась бедной, мы жили в квартале Балдор, где испокон веков ютились семьи придворных слуг. Моя мама прислуживала самой королеве Ардане, когда та ещё была жива, а после её смерти была перенаправлена в кухарки. Новой супругой наш Владыка не обзавёлся, потому весь штат служанок оказался без надобности. У маленькой принцессы Эльзы были свои няньки, так что моей маме даже в какой-то степени повезло. Если многие остались без работы, то ей удалось сохранить место во дворце, хоть и трудиться приходилось теперь у раскалённой печи.

Отец почему-то всегда злился, когда речь заходила об этом «чудесном стечении обстоятельств». Первое время после смены работы мамы он оставлял меня на ночь в маленькой и тёмной уличной уборной, где я сидела, поджав коленки к груди, пытаясь изо всех сил не поддаться страху. Все прекрасно знали о том, что кроется в темноте, какие монстры населяют Гиблые земли. Иногда они проникали за городские стены, тогда утром чистильщики вывозили растерзанные тела к Яме. Несмотря на то, что Балдор находился близко к дворцу, это не мешало детской фантазии додумывать то, что могло бы произойти в самом невероятном случае.

Самый же невероятный случай застиг меня в мои четырнадцать лет, когда никакой фантазии не было и в помине. За те годы я очень изменилась. Из резвой и наивной маленькой девочки превратилась в тихую и умудрённую жизнью девушку. Мало что могло меня удивить, мало что могло задеть. Воспитание у всех было одинаковым – научить детей, что жизнь жестока и опасна, что милосердия не будет, всегда стоит готовиться к худшему. И, безусловно, необходимо беспрекословно подчиняться короне и восхвалять своего Владыку. Он один наш король и защитник. Мы принадлежим ему, а значит, должны быть благодарны за кров, еду, работу и свободу выбора своей участи. Не стоило, однако, забывать, что любой выбор имеет последствия. Порой некоторые решения приводили подданных короны на гильотину. И одно из таких решений принадлежало моим родителям.

Я понятия не имела, в чём они провинились. В последнее время я много работала, целый день пропадала в королевской прачечной, приходила за полночь и вставала с первыми криками петухов. Перекинуться парой слов с мамой мне удавалось лишь на каждый восьмой день месяца, когда нам положен был отдых. И то, частенько она принимала решение остаться ночевать во дворце, и мы виделись реже, чем могли бы. К тому же кухарки работали меньше, чем прачки, потому нам и не удавалось никак застать друг друга бодрствующими. Когда же это происходило, мы уделяли время не пустой болтовне, а работе по дому.

Мама отдала меня в прачки, едва мне исполнилось двенадцать. Тогда я лишь подавала грязное бельё и много наблюдала за работой девочек постарше. Энн, наша старшая прачка, постоянно твердила: «Будешь слушаться, авось и дам тебе занятие поважнее». Мне и дали. Каждый раз, как я стирала шёлковое бельё, мне казалось, что я прикасаюсь к придворной даме или знатному богатому господину. Я! Маленькая незаметная мышка, чьё имя никто из них никогда не узнает! Мышка, которая помогала им выглядеть привлекательнее. Такая работа открыла мне ещё шире дверь во взрослый сокровенный мир. Энн никогда не стеснялась рассказывать о том, откуда берутся те или иные пятна. Свою же болтовню она подкрепляла сплетнями и мельчайшими подробностями, за которые ей могло влететь не только от мам маленьких девочек, но и главных героев её любовных рассказов.

Однажды, когда я только принялась за новую работу, Энн подсунула мне гору мужских кальсон, чем вызвала румянец на бледных щеках. Женщина сказала мне: «Ну и чего ты раскраснелась, аки помидор, будто мужика голого увидала?!» Я и выдала, что первое в голову стукнуло: «Но, мэм, зря вы поручили мне эту работу! Это ведь могут быть кальсоны нашего Владыки!»

Энн тогда долго вспоминала мои слова, не уставая повторять их всем прачкам, которые попадались ей на пути. Я поняла, что сморозила глупость, когда узнала о высоком положении Лиззи Вайндорф и Джосс Пуш. Несмотря на то, что обе женщины были гораздо младше Энн, именно они получали больше всего ринов за свою службу у монарших особ. Их замкнутый образ жизни и полное отсутствие интереса к сплетням вознаграждались не только денежным путём. У каждой имелся свой дом в Файнбруке, где жили далеко не бедные люди, а чаще всего – приближённые к королевскому двору. Многие пытались выведать у них хоть что-то интересное, но женщины молчали и лишь изредка отдавали распоряжения в обход Энн, которую, несомненно, это злило. Как Энн ни пыталась завязать с Лиззи и Джосс дружбу, у неё ничего не получалось. Женщины, взяв себе в подчинение несколько других прачек, таких же суровых и молчаливых, редко заходили к нам, окончательно пресекая любую возможность для сближения. Так что да, никто бы не поручил такую работу двенадцатилетней дурёхе! Вот уже два года как я продолжала выполнять свои обязанности, но тот случай нет-нет да и всплывал в каком-нибудь разговоре, чем вызывал во мне приступы дикого смущения.

Карета остановилась, все воспоминания моментально исчезли, растворяясь в ожидавшей меня жестокой реальности. Я и сама не поняла, почему ослушалась приказа выйти вслед за сопроводителями. Один из них нетерпеливо цокнул языком, но мне так и не удалось побороть в себе странное оцепенение.

Внезапно все подавляемые чувства разом настигли меня, заставляя припомнить события последних часов. Вновь увидела я лицо матери, вновь ощутила холод и отчаяние, вновь рыжий мерзавец пытался меня изнасиловать, и вновь я лишалась способности дышать. Ладошки вспотели, сердце бешено заколотилось, и я почувствовала, как живот нещадно скрутило. Мне стало очень плохо, но времени на восстановление у меня не было.

Сопроводители применили силу, и спустя мгновение я уже стояла на площади Роз. Такое название было данью уважения к находившейся на возвышении усыпальнице правителей Дориэндуна. Никому, кроме Тёмного, королевы-матери и паре слуг, не позволено было преступать порог этого священного места. Мама говорила, что всё внутреннее помещение было украшено белыми розами, любимыми цветами династии, красиво вплетёнными в фамильный герб их дома. Так это или нет – никто наверняка не знал, но белая усыпальница возвышалась над местом казни с гильотиной по самому центру. Тёмный считал, это покажет его подданным, что даже после смерти правители будут смотреть на тех, кто их предал. Сверху вниз. Так, как и должно быть.

Меня усадили на стул, не обращая внимания на затуманенный взор и трясущееся тело. На площади собралось много зевак. Народ стоял в полнейшей тишине, боясь нарушить главное правило церемонии казни – «Молчи, ибо следующим будешь». Любая казнь начиналась с молчания в память об ушедших правителях Дориэндуна, затем зачитывался приговор, а следом – сама казнь, в присутствии палача и чародея-зельевара.

Но в этот раз тишину разбавляли звуки, которые я непроизвольно издавала сама из-за охватившей меня паники. Тряска никак не прекращалась, и я то и дело хлюпала носом в тщетных попытках восстановить дыхание. Повернув голову, я встретилась глазами с пожилой старухой. Она смотрела на меня без доли сочувствия, даже с неким злорадством, отчего стало только хуже. Я расплакалась. Не так, как до этого, а по-настоящему. Моё рыдание – единственное, что слышали люди, собравшиеся поглазеть на казнь. Быть может, в этом и был смысл, и я верно отыгрывала свою роль?

Только вот играть и искренне проживать – разные вещи. Мне было больно, я потеряла сразу весь мир. Мой дом, моя семья, моя мама! Мамочка…

– Мамочка! – прокричала я, сквозь слёзы. – Мамочка!

– Кто-нибудь, заткните ей рот! – рявкнул мужской голос у гильотины.

Я моментально скукожилась, закрывая голову руками в ожидании удара, но его не последовало. Осознав, что наказания всё-таки не будет, я закрыла рот руками, не рискуя испытать судьбу во второй раз.

Наконец каратели вывели моих родителей. Увидев маму, такую осунувшуюся, в тонкой, почти прозрачной ночной сорочке, с синюшно-алыми отметинами по всему телу, я вскочила, но меня тут же усадили на место.

Вперёд вышел чародей-зельевар в длинной алой мантии и свитком в руках. Прочистив голос, он начал зачитывать приговор. Я внимательно вслушивалась в каждое слово, но все приговоры, так или иначе, звучали одинаково: «За преступления против короны». Что именно являлось преступлением – знал только Тёмный и люди, проводившие допрос в Гроде.

Отец смотрел прямо перед собой и, когда ему предоставили последнее слово, сказал то, что было принято говорить в подобных ситуациях: «Отдаю жизнь за короля! Да здравствует король!» Тяжёлое лезвие гильотины быстро отделило голову от тела, а прозрачная жижа чародея-зельевара растворила останки человека, который был мне дорог.

Каким бы ни был отец, я его любила. Может, кто-то назвал бы его чёрствым, или жестоким, или плохим, но он подарил мне жизнь. В детстве он часто помогал своей дочке, читал ей сказки, учил конной езде. Всё это было! Я не могла просто взять и вычеркнуть отца из своей истории. Даже после того, как он обижал маму. Он – часть нас самих. Мы – единое целое. Семья.

И вот настала очередь самого близкого мне человека. Я вновь разразилась слезами. Мне не хотелось смотреть, как она умирает. Мне не хотелось видеть её тело, которое увозят в Яму. Не хотелось вдыхать запах разъедаемой плоти. Но разве был иной путь? Кто-то крепко держал мои руки, пока чародей разматывал следующий свиток.

Монотонный голос постепенно убивал во мне всё доброе, что я когда-либо испытывала за свою такую короткую жизнь. А мама… мама смотрела на меня спокойно, будто и не ждала никакой казни. Я мысленно посылала ей тёплые слова, не имея возможности озвучить их, и в какой-то момент она улыбнулась. Вряд ли до неё дошли мои мысли, но я постаралась запечатлеть эту улыбку, этот образ в своей памяти. Мне не хотелось однажды проснуться и осознать, что я совершенно не помню, как выглядела моя мама, даже в последние минуты пребывания в этом мире.

А затем всё повторилось.

«Отдаю жизнь за короля! Да здравствует король!»

Я отвела взгляд. Внизу, около лестницы, ведущей к эшафоту, стоял рыжеволосый каратель. Внутри меня всё похолодело. Это был он. Я не могла ошибиться. Мужчина смеялся и не обращал внимания на происходившее наверху действо. Рядом с ним отпивали из бутылок другие каратели. Все они выглядели опьянёнными и беззаботными. В ту самую секунду я пожалела, что родилась обычным ребёнком, без магических способностей, иначе ни один из них не пережил бы этот день. Рыжеволосый ублюдок вдруг посмотрел на меня. Как только его карие глаза встретились с моими, пыл поутих. Страх настиг меня вновь. «Убежать!» – принуждал внутренний голос, и я была готова последовать его совету. Каратель поднял бокал и игриво подмигнул мне.

Меня зовут Эпона. В день казни родителей мой мир погиб, чтобы возродиться вновь.

I

Оказавшись перед непривычно большим зеркалом в золотой раме, я невольно уставилась на взиравшую на меня оттуда худенькую девушку с широко распахнутыми глазами, чрезмерно выступавшими скулами и не совсем чистыми длинными волосами, отчасти скрытыми чепчиком прислуги. Ольга приказала ждать её в приёмной комнате, но я побоялась садиться на идеально вычищенное кресло. Несмотря на то, что фартук прачки я сдала заметно погрустневшей после новости о моём уходе Энн, платье запылилось при переходе через зал, в котором шла реконструкция, недавно организованная королевой-матерью. Если б я знала, что реконструкция затронет восточное крыло Малого дворца, я бы, само собой, обошла его через купальни.

Прошло четыре месяца после того, как мой мир поделился на «до» и «после». Мне пришлось продать семейный приземистый домик и перебраться в общие комнаты при дворце. Как я и ожидала, там было куда веселее, чем в родных, но опустевших стенах. Мы с соседями вставали рано поутру и сразу отправлялись на работу, вечером же возвращались уставшие. Вот только разговоры не стихали, и почти до рассвета то там, то тут слышны были перешёптывания дворцовых рабочих. Я делила кровать с двумя другими девушками. Мы мало общались, но мне удалось узнать, что они занимались выносом ночных горшков и уборкой в комнатах фрейлин королевы-матери. Вставали соседки раньше меня, и нам, как и раньше с мамой, не удавалось поговорить по душам. Хотя, признаться, ни я, ни они к этому и не стремились. Большинству в общих комнатах было наплевать друг на друга, люди просто сосуществовали, не требуя ничего взамен. Если у кого и зарождалась дружба, то непосредственно наверху, куда все отправлялись с наступлением утра.

В подвальных помещениях Малого дворца пахло сыростью, и многие девушки жаловались на непрекращавшийся насморк. Мне же повезло больше. Как только я пришла, Вики и Стелла засуетились и позвали меня к себе. Ну, я и согласилась. Многие в общих комнатах делили кровати, чтобы не мёрзнуть по ночам. Вики как раз сильно простыла, и ей необходимо было тепло, так что я появилась весьма кстати. С другой стороны, это никак не сблизило нас, и подруг у меня так и не появилось. Сложно выстраивать отношения, когда внутри по-прежнему царит пустота.

После казни родителей я часто думала о себе в третьем лице. Мне не хотелось иметь ничего общего с той девушкой, которую я знала. Та малышка потеряла всё, новая – живёт и трудится во славу своей страны, которая, в свою очередь, стояла на пороге очередной войны.

Ни для кого уже не было секретом, что войска Тёмного пересекли границу нейтрального Залесья и заняли Фарму, небольшой городок, расположившийся во владениях короля Гронгульта. Целыми днями, в прачечной, Энн тщетно пыталась развлечь всех сплетнями об очередных ухажёрах фьёрдессы Виолетты, всё равно все прачки возвращались к переживаниям о грядущем будущем. Я же не вникала в их разговоры. Меня мало что волновало, кроме налогов, на которые у меня едва хватало средств. Дворцового жалованья было недостаточно, чтобы сводить концы с концами, и в итоге мне пришлось принять решение о переезде в общие комнаты, за которые никто платы не требовал. Вырученные за родительский дом деньги я решила потратить на новое платье, ибо моё состояло из сплошных заплаток, оттого Энн постоянно ругалась, что я позорю дворцовых прачек, а также на еду, уплату налогов, лекарства и, наконец, на прошение о переводе на должность служанки. Чтобы его получить, мне пришлось побегать по Зелдору в поисках нужной бумаги, поручителя, архива для подтверждения своей родословной и, в конце концов, заверить все нужные документы в королевском бюро. На самом деле, всему виной была Энн, которая и сама не подозревала, в какую авантюру меня втянула!

Как-то раз, во время обеда, она сообщила о том, что одна из служанок королевы-матери подхватила страшную заразу, и была отправлена в лечебницу Ларсерваля, находившуюся где-то на юге Дориэндуна. А кто туда попадал – редко возвращался обратно. Так что во дворце освободилось место, да ещё какое! Прислуживать самой королеве-матери!

Во дворце все боялись её не меньше Тёмного, а некоторые вздрагивали при одной только мысли о том, что необходимо выполнить по просьбе королевы Меган какую-то работу. Поговаривали, что она всё свободное время проводила в окружении чародеев, но более всего любила общество Прита, чародея-зельевара. Были и те, кто готов был поставить сотню ринов на то, что королева-мать давным-давно обошла в зельеварении своего учителя.

В стенах дворца ходили слухи и о том, что именно королева Меган во время «Кровавого обеда» в Этьене отравила двенадцать послов из Канта. Доказательств тому найдено не было даже комиссией из нейтрального Тэрна. Просто в одночасье двенадцать послов упали замертво. А ведь тогда на троне Дориэндуна сидел король Рэнт, старший брат нынешнего Владыки, предпочитавший мирную внешнюю политику войнам и раздорам. Старая служанка Далия любила повторять всем, кто готов был её слушать, что стала свидетельницей того, как один из послов уж больно настырно ухаживал за вдовой, вот и поплатился!

Я же увидела в освободившемся месте возможность двигаться дальше, получить хорошее жалованье и обеспечить себя приданным. Помимо прочего, королева-мать сразу же выдавала своих служанок замуж. Все в её окружении должны были иметь идеальную репутацию. Те же, кто шёл против Её Величества, оказывались рано или поздно либо в Яме, либо в Ларсервале. Такие единичные случаи очень хорошо запоминались, как и в случае девушки из рассказов Энн, так что королева-мать сразу же постаралась отвлечь всеобщее внимание на реконструкцию Малого дворца. К жаркому солнечному сезону работы должны были завершиться. Но даже не это событие сыграло свою роль в плане королевы Меган. Больше всего визжали служанки от новости о предстоявшем летнем бале! Королевский глашатай в своём объявлении особо подчеркнул, что бал будет организован в отдельном крыле и для прислуги, что не могло не вызвать бурю эмоций у всех парней и девушек, чьи разгорячённые сердца бились в такт музыке под названием «любовь».

У меня же эта новость не вызвала радости. Точнее, мне было всё равно. Единственное, о чём я думала, было получение места служанки королевы Меган. «Она обеспечит Эпону приданным, выдаст замуж, и Эпона сможет жить дальше», – повторяла я про себя. Меня мало заботила личность возможного претендента на роль супруга. «Кто бы он ни был, Эпону это отвлечёт от дурных мыслей».

Под «дурными мыслями» я подразумевала ночные кошмары, которые приходили не только во сне, но и наяву. Моё сердце само выбирало, когда начать биться в бешеном темпе. В лёгких будто заканчивался кислород, конечности холодели, и я не могла сосредоточиться на работе. Такие приступы быстро проходили, но всё равно очень пугали меня. Я списывала их на те самые «дурные мысли», которые лезли в голову от одиночества. «Вот появится супруг, некогда будет думать о всякой ерунде!» – уверяла я себя. Именно поэтому получить место при королеве-матери было для меня так важно.

Энн посоветовала обратиться к целителю в Малом дворце, когда заметила моё недомогание. Плату Престон не брал, все расходы записывались на благотворительный счёт королевы Меган, но я всё равно не была уверена, что это хорошая идея. Девушки бегали к нему по любому случаю: рука ноет, голова болит, глаз дёргает, пятка чешется… И дурак бы понял, что причина кроется в самом целителе. Молодой и симпатичный, одинокие служанки готовы были на всё, лишь бы тот удостоил их своим вниманием! Вот я и боялась, что он примет меня за одну из таких легкомысленных девиц и лишь посмеётся над очередной выдуманной проблемой.

Когда же хворь разыгралась вновь, приступы участились, и меня одолел страх, что это отразится на работе, я решилась прийти к Престону. Пошла я к нему во время обеденного перерыва, приняв решение пропустить приём пищи. Желудок ныл, но в другое время я прийти никак не могла: меня ожидали либо огромные очереди, либо закрытая дверь.

Престон и впрямь оказался таким, каким я его себе и представляла, но вместе с тем я ошиблась насчёт его отношения к пациентам. Он почти не смотрел в глаза, дал возможность высказаться, не смущаясь присутствия мужчины, и только потом озвучил вердикт. По словам придворного целителя, я переживала трудные времена, и проблема крылась в моей голове. Впрочем, именно так я и думала. Он выписал мне лекарства, на которые пришлось потратить часть вырученных с продажи дома денег, и взял обещание поменьше думать о плохом.

Дурные мысли, будь они неладны!

– Эпона? – Ольга, экономка королевы-матери, вошла бесшумно, так что я тут же отпрянула от зеркала. – Её Величество отказала тебе в прошении.

– Отказала? – переспросила я, не веря услышанному. – Но я…

– Всего хорошего!

Я замерла, не в силах уйти. Очередное оцепенение захватило власть над моим телом, в то время как я упорно пыталась переварить услышанное.

– Всего хорошего! – повторила Ольга, возмущённо выгибая бровь.

Спохватившись, я всё же отвесила учтивый поклон и быстрым шагом покинула роскошную приёмную Малого дворца.

Мне отказали. Вероятнее всего, это было связано с предательством родителей. Я дочь предателей. Королева-мать не взяла бы к себе ту, что может запятнать её репутацию. «Глупая, глупая Эпона!», – корила я себя. «На что только надеялась?!»

Пока я быстрым шагом пересекала лестницу, ведущую к выходу для слуг, по пути мне попалась пара-тройка придворных фрейлин, нёсших в руках какую-то безделушку. Несмотря на то, что одеты они были богаче меня и в целом выглядели гораздо ухоженнее какой-то прачки, смех их почти не отличался от смеха моих соседок, разве что тон был издевательским и не предвещал ничего хорошего. Заметив меня, девушки тут же остановились.

– Вот это замухрышка к нам пожаловала!

– Какое платье! Не у Мольера ли часом заказывала?

– Кто её сюда пустил?

– Эх. Она такая жалкая! Может, поделиться с ней кусочком пудинга?

Не выдержав, я свернула в сторону и побежала дальше по коридору. Мне хотелось как можно скорее вернуться к Энн и сообщить ей о своём возвращении. Оставалось надеяться, что женщина не нашла мне замену, иначе меня ждало голодное существование, жизнь нищенки и виселица за попрошайничество.

Спустившись по лестнице, я с ужасом обнаружила, что забыла дорогу обратно. Заблудиться в таком месте значило лишиться головы, и то, при самом лучшем развитии событий. Сердце металось под рёбрами, как пойманная птица. Я лихорадочно перебирала в уме все возможные пути, которые помогли бы мне выбраться из незнакомого места. При этом я продолжала идти, сворачивая то в один, то в другой коридор. Мне казалось, что я спускаюсь всё ниже и ниже. Хоть хватило ума избегать лестниц! На пессимистичные же мысли меня толкала темнота и горящие факелы, свет от которых совершенно не помогал видеть дорогу.